Categoria: Chinese

  • 道德經

    道德經

    Aproximadamente 1.395 palavras.

    Produced by Ching-yi Chen

    老子《道德經》 第一~四十章

    老子道經

    第一章

    道可道,非常道。名可名,非常名。無,名天地之始﹔有,名萬物之母。
    故常無,欲以觀其妙;常有,欲以觀其徼。此兩者,同出而異名,同謂之
    玄。玄之又玄,眾妙之門。

    第二章

    天下皆知美之為美,斯惡矣﹔皆知善之為善,斯不善矣。故有無相生,難
    易相成,長短相形,高下相傾,音聲相和,前後相隨。是以聖人處「無為
    」之事,行「不言」之教。萬物作焉而不辭,生而不有,為而不恃,功成
    而弗居。夫唯弗居,是以不去。

    第三章

    不尚賢,使民不爭﹔不貴難得之貨,使民不為盜﹔不見可欲,使民心不亂
    。是以「聖人」之治,虛其心,實其腹,弱其志,強其骨。常使民無知無
    欲。使夫智者不敢為也。為「無為」,則無不治。

    第四章

    「道」沖,而用之或不盈。淵兮,似萬物之宗﹔挫其銳,解其紛,和其光
    ,同其塵﹔湛兮似或存。吾不知誰之子?象帝之先。

    第五章

    天地不仁,以萬物為芻狗﹔聖人不仁,以百姓為芻狗。天地之間,其猶橐
    蘥乎?虛而不屈,動而愈出。多言數窮,不如守中。

    第六章

    谷神不死,是謂玄牝。玄牝之門,是謂天地根。綿綿若存,用之不勤。

    第七章

    天長地久。天地所以能長且久者,以其不自生,故能長久。是以聖人後其
    身而身先,外其身而身存。非以其無私邪?故能成其私。

    第八章

    上善若水。水善利萬物而不爭。處眾人之所惡,故幾於道。居善地,心善
    淵,與善仁,言善信,政善治,事善能,動善時。夫唯不爭,故無尤。

    第九章

    持而盈之,不如其已﹔揣而銳之,不可長保。金玉滿堂,莫之能守﹔富貴
    而驕,自遺其咎。功遂身退,天之道。

    第十章

    載營魄抱一,能無離乎?專氣致柔,能嬰兒乎?滌除玄覽,能無疵乎?愛
    國治民,能無為乎?天門開闔,能為雌乎?明白四達,能無知乎?生之畜
    之,生而不有,為而不恃,長而不宰,是謂玄德。

    第十一章

    三十輻共一轂,當其無,有車之用。埏埴以為器,當其無,有器之用。鑿
    戶牖以為室,當其無,有室之用。故有之以為利,無之以為用。

    第十二章

    五色令人目盲﹔五音令人耳聾﹔五味令人口爽﹔馳騁畋獵,令人心發狂﹔
    難得之貨,令人行妨。是以聖人為腹不為目,故去彼取此。

    第十三章

    寵辱若驚,貴大患若身。何謂寵辱若驚?寵為下,得之若驚,失之若驚,
    是謂寵辱若驚。何謂貴大患若身?吾所以有大患者,為吾有身,及吾無身
    ,吾有何患?故貴以身為天下,若可寄天下﹔愛以身為天下,若可托天下
    。

    第十四章

    視之不見,名曰「夷」﹔聽之不聞,名曰「希」﹔搏之不得,名曰「微」
    。此三者不可致詰,故混而為一。其上不皦,其下不昧。繩繩不可名,復
    歸於無物。是謂無狀之狀,無物之象,是謂惚恍。迎之不見其首,隨之不
    見其後。執古之道,以御今之有。能知古始,是謂道紀。

    第十五章

    古之善為士者,微妙玄通,深不可識。夫唯不可識,故強為之容:豫兮若
    冬涉川﹔猶兮若畏四鄰﹔儼兮其若客﹔渙兮若冰之釋﹔敦兮其若朴﹔曠兮
    其若谷﹔混兮其若濁。孰能晦以理之徐明?孰能濁以靜之徐清?孰能安以
    動之徐生?保此道者不欲盈。夫唯不盈,故能蔽而新成。

    第十六章

    致虛極,守靜篤,萬物並作,吾以觀復。夫物芸芸,各復歸其根。歸根曰
    靜,靜曰復命。復命曰常,知常曰明。不知常,妄作凶。知常容,容乃公
    。公乃王,王乃天,天乃道,道乃久,沒身不殆。

    第十七章

    太上,下不知有之﹔其次,親而譽之﹔其次,畏之﹔其次,侮之。信不足
    焉,有不信焉。悠兮其貴言。功成事遂,百姓皆謂:「我自然」。

    第十八章

    大道廢,有仁義﹔智慧出,有大偽﹔六親不和,有孝慈﹔國家昏亂,有忠
    臣。

    第十九章

    絕聖棄智,民利百倍﹔絕仁棄義,民復孝慈﹔絕巧棄利,盜賊無有。此三
    者,以為文不足。故令有所屬:見素抱朴,少私寡欲。

    第二十章

    絕學無憂。唯之與阿,相去幾何?善之與惡,相去若何?人之所畏,不可
    不畏。荒兮其未央哉!眾人熙熙,如享太牢,如登春台。我獨泊兮其未兆
    ,如嬰兒之未孩。 兮,若無所歸。眾人皆有餘,而我獨若遺。我愚人
    之心也哉!沌沌兮。俗人昭昭,我獨昏昏。俗人察察,我獨悶悶。澹兮其
    若海,飉兮若無止。眾人皆有以,我獨頑且鄙。我獨異於人,而貴食母。

    第二十一章

    孔德之容,惟道是從。道之為物,惟恍惟惚。惚兮恍兮,其中有象﹔恍兮
    惚兮,其中有物。窈兮冥兮,其中有精﹔其精甚真,其中有信。自今及古
    ,其名不去,以閱眾甫。吾何以知眾甫之狀哉?以此。

    第二十二章

    曲則全,枉則直,窪則盈,敝則新,少則多,多則惑。是以聖人抱一為天
    下式。不自見,故明﹔不自是,故彰﹔不自伐,故有功﹔不自矜,故長。
    夫唯不爭,故天下莫能與之爭。古之所謂「曲則全」者,豈虛言哉!誠全
    而歸之。

    第二十三章

    希言自然。故飄風不終朝,驟雨不終日。孰為此者?天地。天地尚不能久
    ,而況于人乎?故從事于道者,同于道﹔德者,同于德﹔失者,同于失。
    同于道者,道亦樂得之﹔同于德者,德亦樂得之﹔于失者,失亦樂得之。
    信不足焉,有不信焉。

    第二十四章

    企者不立﹔跨者不行﹔自見者不明﹔自是者不彰﹔自伐者無功﹔自矜者不
    長。其在道也,曰:餘食贅形。物或惡之,故有道者不處。

    第二十五章

    有物混成,先天地生。寂兮寥兮,獨立而不改,周行而不殆,可以為天地
    母。吾不知其名,強字之曰道,強為之名曰大。大曰逝,逝曰遠,遠曰反
    。故道大,天大,地大,人亦大。域中有四大,而人居其一焉。人法地,
    地法天,天法道,道法自然。

    第二十六章

    重為輕根,靜為躁君。是以君子終日行不離輜重。雖有榮觀,燕處超然。
    奈何萬乘之主,而以身輕天下?輕則失根,躁則失君。

    第二十七章

    善行,無轍跡,善言,無瑕謫﹔善數,不用籌策﹔善閉,無關楗而不可開
    ,善結,無繩約而不可解。是以聖人常善救人,故無棄人﹔常善救物,故
    無棄物。是謂襲明。故善人者,不善人之師﹔不善人者,善人之資。不貴
    其師,不愛其資,雖智大迷,是謂要妙。

    第二十八章

    知其雄,守其雌,為天下谿。為天下谿,常德不離,復歸于嬰兒。知其白
    ,守其黑,為天下式,常德不忒,復歸于無極。知其榮,守其辱,為天下
    谷。為天下谷,常德乃足,復歸于朴。為天下式。朴散則為器,聖人用之
    ,則為官長,故大制不割。

    第二十九章

    將欲取天下而為之,吾見其不得已。天下神器,不可為也,不可執也。為
    者敗之,執者失之。故物或行或隨,或噓或吹,或強或羸,或載或隳,是
    以聖人去甚,去奢,去泰。

    第三十章

    以道佐人主者,不以兵強天下。其事好還。師之所處,荊棘生焉。大軍之
    后,必有凶年。善者果而已,不敢以取強。果而勿矜,果而勿伐,果而勿
    驕。果而不得已,果而勿強。物壯則老,是謂不道,不道早已。

    第三十一章

    夫佳兵者,不祥之器,物或惡之,故有道者不處。君子居則貴左,用兵則
    貴右。兵者不祥之器,非君子之器,不得已而用之,恬淡為上。勝而不美
    ,而美之者,是樂殺人。夫樂殺人者,則不可得志于天下矣。吉事尚左,
    凶事尚右。偏將軍居左,上將軍居右,言以喪禮處之。殺人之眾,以悲哀
    泣之,戰勝以喪禮處之。

    第三十二章

    道常無名,朴雖小,天下莫能臣。侯王若能守之,萬物將自賓。天地相合
    ,以降甘露,民莫之令而自均。始制有名,名亦既有,夫亦將知止,知止
    可以不殆。譬道之在天下,猶川谷之于江海。

    第三十三章

    知人者智,自知者明。勝人者有力,自勝者強。知足者富。強行者有志。
    不失其所者久。死而不亡者壽。

    第三十四章

    大道氾兮,其可左右。萬物恃之以生而不辭,功成不名有,衣養萬物而不
    為主。常無欲,可名于小﹔萬物歸焉而不為主,可名為大。以其終不自為
    大,故能成其大。

    第三十五章

    執大象,天下往。往而不害,安平太。樂與餌,過客止。道之出口,淡乎
    其無味。視之不足見,聽之不足聞,用之不足既。

    第三十六章

    將欲歙之,必固張之﹔將欲弱之,必固強之﹔將欲廢之,必固興之﹔將欲
    取之,必固與之。是謂微明。柔勝剛,弱勝強。魚不可脫于淵,國之利器
    ,不可以示人。

    第三十七章

    道常無為而無不為。侯王若能守之,萬物將自化。化而欲作,吾將鎮之以
    無名之朴。鎮之以無名之朴,夫亦將不欲。不欲以靜,天下將自正。

    老子德經

    第三十八章

    上德不德,是以有德﹔下德不失德,是以無德。上德無為而無以為﹔下德
    無為而有以為。上仁為之而無以為﹔上義為之而有以為。上禮為之而莫之
    應,則攘臂而扔之。故失道而后德,失德而后仁,失仁而后義,失義而后
    禮。夫禮者,忠信之薄,而亂之首。前識者,道之華,而愚之始。是以大
    丈夫處其厚,不居其薄﹔處其實,不居其華。故去彼取此。

    第三十九章

    昔之得一者:天得一以清﹔地得一以寧﹔神得一以靈﹔谷得一以盈﹔萬物
    得一以生﹔侯王得一以為天下正。其致之也,天無以清,將恐裂﹔地無以
    寧,將恐廢﹔神無以靈,將恐歇﹔谷無以盈,將恐竭﹔萬物無以生,將恐
    滅﹔侯王無以貞,將恐蹶。故貴以賤為本,高以下為基。是以侯王自稱孤
    、寡、不穀。此非以賤為本邪?非乎?故致譽無譽。是故不欲琭琭如玉,
    珞珞如石。

    第四十章

    反者道之動﹔弱者道之用。天下萬物生于有,有生于無。

    第四十一章

    上士聞道,勤而行之﹔中士聞道,若存若亡﹔下士聞道,大笑之。不笑不
    足以為道。故建言有之:明道若昧﹔進道若退﹔夷道若纇﹔上德若谷﹔大
    白若辱﹔廣德若不足﹔建德若偷﹔質真若渝﹔大方無隅﹔大器晚成﹔大音
    希聲﹔大象無形﹔道隱無名。夫唯道,善貸且成。

    第四十二章

    道生一,一生二,二生三,三生萬物。萬物負陰而抱陽,沖氣以為和。人
    之所惡,唯孤、寡、不谷,而王公以為稱。故物或損之而益,或益之而損
    。人之所教,我亦教之。強梁者不得其死,吾將以為教父。

    第四十三章

    天下之至柔,馳騁天下之至堅。無有入無間。吾是以知無為之有益,不言
    之教,無為之益,天下希及之。

    第四十四章

    名與身孰親?身與貨孰多?得與亡孰病?是故甚愛必大費﹔多藏必厚亡。
    故知足不辱,知止不殆,可以長久。

    第四十五章

    大成若缺,其用不弊。大盈若沖,其用不窮。大直若屈,大巧若拙,大辯
    若訥。靜勝躁,寒勝熱。清靜為天下正。

    第四十六章

    天下有道,卻走馬以糞。天下無道,戎馬生于郊。禍莫大于不知足﹔咎莫
    大于欲得。故知足之足,常足矣。

    第四十七章

    不出戶,知天下﹔不窺牖,見天道。其出彌遠,其知彌少。是以聖人不行
    而知,不見而明,不為而成。

    第四十八章

    為學日益,為道日損。損之又損,以至于無為。無為而無不為。取天下常
    以無事,及其有事,不足以取天下。

    第四十九章

    聖人常無心,以百姓心為心。善者,吾善之﹔不善者,吾亦善之﹔德善。
    信者,吾信之﹔不信者,吾亦信之﹔德信。聖人在天下,歙歙焉,為天下
    渾其心,百姓皆注其耳目,聖人皆孩之。

    第五十章

    出生入死。生之徒十有三﹔死之徒十有三。人之生,動之于死地,亦十有
    三。夫何故?以其生生之厚。蓋聞善攝生者,路行不遇兕虎,入軍不被甲
    兵。兕無所投其角,虎無所措其爪,兵無所容其刃。夫何故?以其無死地
    。

    第五十一章

    道生之,德畜之,物形之,勢成之。是以萬物莫不尊道而貴德。道之尊,
    德之貴,夫莫之命而常自然。故道生之,德畜之﹔長之育之﹔成之熟之﹔
    養之覆之。生而不有,為而不恃,長而不宰。是謂玄德。

    第五十二章

    天下有始,以為天下母。既得其母,以知其子,復守其母,沒身不殆。塞
    其兌,閉其門,終身不勤。開其兌,濟其事,終身不救。見小曰明,守柔
    曰強。用其光,復歸其明,無遺身殃﹔是為習常。

    第五十三章

    使我介然有知,行于大道,唯施是畏。大道甚夷,而人好徑。朝甚除,田
    甚蕪,倉甚虛﹔服文采,帶利劍,厭飲食,財貨有餘﹔是為盜夸。非道也
    哉!

    第五十四章

    善建者不拔,善抱者不脫,子孫以祭祀不輟。修之于身,其德乃真﹔修之
    于家,其德乃餘﹔修之于鄉,其德乃長﹔修之于國,其德乃豐﹔修之于天
    下,其德乃普。故以身觀身,以家觀家,以鄉觀鄉,以國觀國,以天下觀
    天下。吾何以知天下然哉?以此。

    第五十五章

    含「德」之厚,比于赤子。毒蟲不螫,猛獸不據,攫鳥不搏。骨弱筋柔而
    握固。未知牝牡之合而朘作,精之至也。終日號而不嗄,和之至也。知和
    曰「常」,知常曰「明」。益生曰「祥」。心使氣曰「強」。物壯則老,
    謂之不道,不道早已。

    第五十六章

    知者不言,言者不知。塞其兌,閉其門,挫其銳,解其紛,和其光,同其
    塵,是謂「玄同」。故不可得而親,不可得而疏﹔不可得而利,不可得而
    害﹔不可得而貴,不可得而賤。故為天下貴。

    第五十七章

    以正治國,以奇用兵,以無事取天下。吾何以知其然哉?以此:天下多忌
    諱,而民彌貧﹔人多利器,國家滋昏﹔人多伎巧,奇物滋起﹔法令滋彰,
    盜賊多有。故聖人云:「我無為,而民自化﹔我好靜,而民自正﹔我無事
    ,而民自富﹔我無欲,而民自朴」。

    第五十八章

    其政悶悶,其民淳淳﹔其政察察,其民缺缺。禍兮,福之所倚,福兮,禍
    之所伏。孰知其極?其無正也。正復為奇,善復為妖。人之迷,其日固久
    。是以聖人方而不割,廉而不劌,直而不肆,光而不耀。

    第五十九章

    治人事天,莫若嗇。夫為嗇,是謂早服﹔早服謂之重積德﹔重積德則無不
    克﹔無不克則莫知其極﹔莫知其極,可以有國﹔有國之母,可以長久﹔是
    謂深根固柢,長生久視之道。

    第六十章

    治大國,若烹小鮮。以道蒞天下,其鬼不神﹔非其鬼不神,其神不傷人﹔
    非其神不傷人,聖人亦不傷人。夫兩不相傷,故德交歸焉。

    第六十一章

    大國者下流,天下之交也,天下之牝。牝常以靜勝牡,以靜為下。故大國
    以下小國,則取小國﹔小國以下大國,則取大國。故或下以取,或下而取
    。大國不過欲兼畜人,小國不過欲入事人。夫兩者各得所欲,大者宜為下
    。

    第六十二章

    道者萬物之奧。善人之寶,不善人之所保。美言可以市尊,美行可以加人
    。人之不善,何棄之有?故立天子,置三公,雖有拱璧以先駟馬,不如坐
    進此道。古之所以貴此道者何?不曰求以得,有罪以免耶?故為天下貴。

    第六十三章

    為無為,事無事,味無味。大小多少,報怨以德。圖難于其易,為大于其
    細。天下難事,必作于易,天下大事,必作于細。是以聖人終不為大,故
    能成其大。夫輕諾必寡信,多易必多難。是以聖人猶難之,故終無難矣。

    第六十四章

    其安易持,其未兆易謀,其脆易泮,其微易散,為之于未有,治之于未亂
    。合抱之木,生于毫末﹔九層之臺,起于累土﹔千里之行,始于足下。為
    者拜之,執者失之,是以聖人無為,故無敗,無執,故無師。民之從事,
    常于几成而敗之﹔慎終如始,則無敗事。是以聖人欲不欲,不貴難得之貨
    ﹔學不學,復眾人之所過。以輔萬物之自然,而不敢為。

    第六十五章

    古之善為道者,非以明民,將以愚之。民之難治,以其智多。故以智治國
    ,國之賊﹔不以智治國,國之福。知此兩者,亦稽式。常知稽式,是謂「
    玄德」,「玄德」深遠﹔與物反矣,然后乃至大順。

    第六十六章

    江海之所以能為百谷王者,以其善下之,故能為百谷王。是以聖人欲上民
    ,必以言下之﹔欲先民,必以身后之。是以聖人處上而民不重,處前而民
    不害。是以天下樂推而不厭。以其不爭,故天下莫能與之爭。

    第六十七章

    天下皆謂我道大,似不肖。夫唯大,故似不肖﹔若肖,久矣其細也夫!我
    有三寶,持而保之。一曰慈,二曰儉,三曰不敢為天下先。慈故能勇﹔儉
    故能廣﹔不敢為天下先,故能成器長。今舍慈且勇﹔舍儉且廣﹔舍后且先
    ﹔死矣!夫慈以戰則勝,以守則固。天將救之,以慈衛之。

    第六十八章

    善為士者不武﹔善戰者不怒﹔善勝敵者不與﹔善用人者為之下。是謂不爭
    之德,是謂用人之力,是謂配天古之極。

    第六十九章

    用兵有言:「吾不敢為主而為客﹔不敢進寸而退尺。」是謂行無行﹔攘無
    臂﹔扔無敵﹔執無兵。禍莫大于輕敵,輕敵几喪吾寶。故抗兵相若,哀者
    勝矣。

    第七十章

    吾言甚易知,甚易行。天下莫能知,莫能行。言有宗,事有君。夫唯無知
    ,是以不我知。知我者希,則我者貴。是以聖人被褐而懷玉。

    第七十一章

    知,不知,上矣﹔不知,知,病也。聖人不病,以其病病。夫唯病病,是
    以不病。

    第七十二章

    民不畏威,則大威至。無狎其所居,無厭其所生。夫唯不厭,是以不厭。
    是以聖人自知不自見﹔自愛不自貴。故去彼取此。

    第七十三章

    勇于敢則殺,勇于不敢則活。此兩者,或利或害。天之所惡,孰知其故?
    是以聖人猶難之。天之道,不爭而善勝,不言而善應,不召而自來,繕然
    而善謀。天網恢恢,疏而不失。

    第七十四章

    民不畏死,奈何以死懼之?若使民常畏死,而為奇者,吾得執而殺之,孰
    敢?常有司殺者殺。夫代司殺者殺,是謂代大匠斲,夫代大匠斲者,希有
    不傷其手矣。

    第七十五章

    民之飢,以其上食稅之多,是以飢。民之難治,以其上之有為,是以難治
    。民之輕死,以其上求生之厚,是以輕死。夫唯無以生為者,是賢于貴生
    。

    第七十六章

    人之生也柔弱,其死也堅強。草木之生也柔脆,其死也枯槁。故堅強者死
    之徒,柔弱者生之徒。是以兵強則滅,木強則折。強大處下,柔弱處上。

    第七十七章

    天之道,其猶張弓歟?高者抑之,下者舉之﹔有餘者損之,不足者補之。
    天之道,損有餘而補不足。人之道,則不然,損不足以奉有餘。孰能有餘
    以奉天下,唯有道者。是以聖人為而不恃,功成而不處,其不欲見賢。

    第七十八章

    天下莫柔弱于水,而攻堅強者,莫之能勝,以其無以易之。弱之勝強,柔
    之勝剛,天下莫不知,莫能行。是以聖人云:「受國之垢,是謂社稷主﹔
    受國不祥,是為天下王。」正言若反。

    第七十九章

    和大怨,必有餘怨﹔報怨以德,安可以為善?是以聖人執左契,而不責于
    人。有德司契,無德司徹。天道無親,常與善人。

    第八十章

    小國寡民。使有什伯之器而不用﹔使民重死而不遠徙。雖有舟輿,無所乘
    之,雖有甲兵,無所陳之。使民復結繩而用之。甘其食,美其服,安其居
    ,樂其俗。鄰國相望,雞犬之聲相聞,民至老死,不相往來。

    第八十一章

    信言不美,美言不信。善者不辯,辯者不善。知者不博,博者不知。聖人
    不積,既以為人己愈有,既以與人己愈多。天之道,利而不害﹔聖人之道
    ,為而不爭。

    Jim Blog https://blog.mabo.cc Jim — Accessible Converter - Em vez de obrigar os usuários a baixar arquivos, ele torna o conteúdo navegável na web. Wed, 14 Oct 2026 05:37:29 +0000 pt-BR hourly 1 https://wordpress.org/?v=7.1.3 https://blog.mabo.cc/wp-content/uploads/2026/10/cropped-logo-32x32.png Jim Blog https://blog.mabo.cc 32 32 257901688 道德經 https://blog.mabo.cc/%e9%81%93%e5%be%b7%e7%b6%93/ https://blog.mabo.cc/%e9%81%93%e5%be%b7%e7%b6%93/#respond Wed, 14 Oct 2026 05:37:29 +0000 https://blog.mabo.cc/%e9%81%93%e5%be%b7%e7%b6%93/

    道德經

    Aproximadamente 1.395 palavras.

    Produced by Ching-yi Chen

    老子《道德經》 第一~四十章

    老子道經

    第一章

    道可道,非常道。名可名,非常名。無,名天地之始﹔有,名萬物之母。
    故常無,欲以觀其妙;常有,欲以觀其徼。此兩者,同出而異名,同謂之
    玄。玄之又玄,眾妙之門。

    第二章

    天下皆知美之為美,斯惡矣﹔皆知善之為善,斯不善矣。故有無相生,難
    易相成,長短相形,高下相傾,音聲相和,前後相隨。是以聖人處「無為
    」之事,行「不言」之教。萬物作焉而不辭,生而不有,為而不恃,功成
    而弗居。夫唯弗居,是以不去。

    第三章

    不尚賢,使民不爭﹔不貴難得之貨,使民不為盜﹔不見可欲,使民心不亂
    。是以「聖人」之治,虛其心,實其腹,弱其志,強其骨。常使民無知無
    欲。使夫智者不敢為也。為「無為」,則無不治。

    第四章

    「道」沖,而用之或不盈。淵兮,似萬物之宗﹔挫其銳,解其紛,和其光
    ,同其塵﹔湛兮似或存。吾不知誰之子?象帝之先。

    第五章

    天地不仁,以萬物為芻狗﹔聖人不仁,以百姓為芻狗。天地之間,其猶橐
    蘥乎?虛而不屈,動而愈出。多言數窮,不如守中。

    第六章

    谷神不死,是謂玄牝。玄牝之門,是謂天地根。綿綿若存,用之不勤。

    第七章

    天長地久。天地所以能長且久者,以其不自生,故能長久。是以聖人後其
    身而身先,外其身而身存。非以其無私邪?故能成其私。

    第八章

    上善若水。水善利萬物而不爭。處眾人之所惡,故幾於道。居善地,心善
    淵,與善仁,言善信,政善治,事善能,動善時。夫唯不爭,故無尤。

    第九章

    持而盈之,不如其已﹔揣而銳之,不可長保。金玉滿堂,莫之能守﹔富貴
    而驕,自遺其咎。功遂身退,天之道。

    第十章

    載營魄抱一,能無離乎?專氣致柔,能嬰兒乎?滌除玄覽,能無疵乎?愛
    國治民,能無為乎?天門開闔,能為雌乎?明白四達,能無知乎?生之畜
    之,生而不有,為而不恃,長而不宰,是謂玄德。

    第十一章

    三十輻共一轂,當其無,有車之用。埏埴以為器,當其無,有器之用。鑿
    戶牖以為室,當其無,有室之用。故有之以為利,無之以為用。

    第十二章

    五色令人目盲﹔五音令人耳聾﹔五味令人口爽﹔馳騁畋獵,令人心發狂﹔
    難得之貨,令人行妨。是以聖人為腹不為目,故去彼取此。

    第十三章

    寵辱若驚,貴大患若身。何謂寵辱若驚?寵為下,得之若驚,失之若驚,
    是謂寵辱若驚。何謂貴大患若身?吾所以有大患者,為吾有身,及吾無身
    ,吾有何患?故貴以身為天下,若可寄天下﹔愛以身為天下,若可托天下
    。

    第十四章

    視之不見,名曰「夷」﹔聽之不聞,名曰「希」﹔搏之不得,名曰「微」
    。此三者不可致詰,故混而為一。其上不皦,其下不昧。繩繩不可名,復
    歸於無物。是謂無狀之狀,無物之象,是謂惚恍。迎之不見其首,隨之不
    見其後。執古之道,以御今之有。能知古始,是謂道紀。

    第十五章

    古之善為士者,微妙玄通,深不可識。夫唯不可識,故強為之容:豫兮若
    冬涉川﹔猶兮若畏四鄰﹔儼兮其若客﹔渙兮若冰之釋﹔敦兮其若朴﹔曠兮
    其若谷﹔混兮其若濁。孰能晦以理之徐明?孰能濁以靜之徐清?孰能安以
    動之徐生?保此道者不欲盈。夫唯不盈,故能蔽而新成。

    第十六章

    致虛極,守靜篤,萬物並作,吾以觀復。夫物芸芸,各復歸其根。歸根曰
    靜,靜曰復命。復命曰常,知常曰明。不知常,妄作凶。知常容,容乃公
    。公乃王,王乃天,天乃道,道乃久,沒身不殆。

    第十七章

    太上,下不知有之﹔其次,親而譽之﹔其次,畏之﹔其次,侮之。信不足
    焉,有不信焉。悠兮其貴言。功成事遂,百姓皆謂:「我自然」。

    第十八章

    大道廢,有仁義﹔智慧出,有大偽﹔六親不和,有孝慈﹔國家昏亂,有忠
    臣。

    第十九章

    絕聖棄智,民利百倍﹔絕仁棄義,民復孝慈﹔絕巧棄利,盜賊無有。此三
    者,以為文不足。故令有所屬:見素抱朴,少私寡欲。

    第二十章

    絕學無憂。唯之與阿,相去幾何?善之與惡,相去若何?人之所畏,不可
    不畏。荒兮其未央哉!眾人熙熙,如享太牢,如登春台。我獨泊兮其未兆
    ,如嬰兒之未孩。 兮,若無所歸。眾人皆有餘,而我獨若遺。我愚人
    之心也哉!沌沌兮。俗人昭昭,我獨昏昏。俗人察察,我獨悶悶。澹兮其
    若海,飉兮若無止。眾人皆有以,我獨頑且鄙。我獨異於人,而貴食母。

    第二十一章

    孔德之容,惟道是從。道之為物,惟恍惟惚。惚兮恍兮,其中有象﹔恍兮
    惚兮,其中有物。窈兮冥兮,其中有精﹔其精甚真,其中有信。自今及古
    ,其名不去,以閱眾甫。吾何以知眾甫之狀哉?以此。

    第二十二章

    曲則全,枉則直,窪則盈,敝則新,少則多,多則惑。是以聖人抱一為天
    下式。不自見,故明﹔不自是,故彰﹔不自伐,故有功﹔不自矜,故長。
    夫唯不爭,故天下莫能與之爭。古之所謂「曲則全」者,豈虛言哉!誠全
    而歸之。

    第二十三章

    希言自然。故飄風不終朝,驟雨不終日。孰為此者?天地。天地尚不能久
    ,而況于人乎?故從事于道者,同于道﹔德者,同于德﹔失者,同于失。
    同于道者,道亦樂得之﹔同于德者,德亦樂得之﹔于失者,失亦樂得之。
    信不足焉,有不信焉。

    第二十四章

    企者不立﹔跨者不行﹔自見者不明﹔自是者不彰﹔自伐者無功﹔自矜者不
    長。其在道也,曰:餘食贅形。物或惡之,故有道者不處。

    第二十五章

    有物混成,先天地生。寂兮寥兮,獨立而不改,周行而不殆,可以為天地
    母。吾不知其名,強字之曰道,強為之名曰大。大曰逝,逝曰遠,遠曰反
    。故道大,天大,地大,人亦大。域中有四大,而人居其一焉。人法地,
    地法天,天法道,道法自然。

    第二十六章

    重為輕根,靜為躁君。是以君子終日行不離輜重。雖有榮觀,燕處超然。
    奈何萬乘之主,而以身輕天下?輕則失根,躁則失君。

    第二十七章

    善行,無轍跡,善言,無瑕謫﹔善數,不用籌策﹔善閉,無關楗而不可開
    ,善結,無繩約而不可解。是以聖人常善救人,故無棄人﹔常善救物,故
    無棄物。是謂襲明。故善人者,不善人之師﹔不善人者,善人之資。不貴
    其師,不愛其資,雖智大迷,是謂要妙。

    第二十八章

    知其雄,守其雌,為天下谿。為天下谿,常德不離,復歸于嬰兒。知其白
    ,守其黑,為天下式,常德不忒,復歸于無極。知其榮,守其辱,為天下
    谷。為天下谷,常德乃足,復歸于朴。為天下式。朴散則為器,聖人用之
    ,則為官長,故大制不割。

    第二十九章

    將欲取天下而為之,吾見其不得已。天下神器,不可為也,不可執也。為
    者敗之,執者失之。故物或行或隨,或噓或吹,或強或羸,或載或隳,是
    以聖人去甚,去奢,去泰。

    第三十章

    以道佐人主者,不以兵強天下。其事好還。師之所處,荊棘生焉。大軍之
    后,必有凶年。善者果而已,不敢以取強。果而勿矜,果而勿伐,果而勿
    驕。果而不得已,果而勿強。物壯則老,是謂不道,不道早已。

    第三十一章

    夫佳兵者,不祥之器,物或惡之,故有道者不處。君子居則貴左,用兵則
    貴右。兵者不祥之器,非君子之器,不得已而用之,恬淡為上。勝而不美
    ,而美之者,是樂殺人。夫樂殺人者,則不可得志于天下矣。吉事尚左,
    凶事尚右。偏將軍居左,上將軍居右,言以喪禮處之。殺人之眾,以悲哀
    泣之,戰勝以喪禮處之。

    第三十二章

    道常無名,朴雖小,天下莫能臣。侯王若能守之,萬物將自賓。天地相合
    ,以降甘露,民莫之令而自均。始制有名,名亦既有,夫亦將知止,知止
    可以不殆。譬道之在天下,猶川谷之于江海。

    第三十三章

    知人者智,自知者明。勝人者有力,自勝者強。知足者富。強行者有志。
    不失其所者久。死而不亡者壽。

    第三十四章

    大道氾兮,其可左右。萬物恃之以生而不辭,功成不名有,衣養萬物而不
    為主。常無欲,可名于小﹔萬物歸焉而不為主,可名為大。以其終不自為
    大,故能成其大。

    第三十五章

    執大象,天下往。往而不害,安平太。樂與餌,過客止。道之出口,淡乎
    其無味。視之不足見,聽之不足聞,用之不足既。

    第三十六章

    將欲歙之,必固張之﹔將欲弱之,必固強之﹔將欲廢之,必固興之﹔將欲
    取之,必固與之。是謂微明。柔勝剛,弱勝強。魚不可脫于淵,國之利器
    ,不可以示人。

    第三十七章

    道常無為而無不為。侯王若能守之,萬物將自化。化而欲作,吾將鎮之以
    無名之朴。鎮之以無名之朴,夫亦將不欲。不欲以靜,天下將自正。

    老子德經

    第三十八章

    上德不德,是以有德﹔下德不失德,是以無德。上德無為而無以為﹔下德
    無為而有以為。上仁為之而無以為﹔上義為之而有以為。上禮為之而莫之
    應,則攘臂而扔之。故失道而后德,失德而后仁,失仁而后義,失義而后
    禮。夫禮者,忠信之薄,而亂之首。前識者,道之華,而愚之始。是以大
    丈夫處其厚,不居其薄﹔處其實,不居其華。故去彼取此。

    第三十九章

    昔之得一者:天得一以清﹔地得一以寧﹔神得一以靈﹔谷得一以盈﹔萬物
    得一以生﹔侯王得一以為天下正。其致之也,天無以清,將恐裂﹔地無以
    寧,將恐廢﹔神無以靈,將恐歇﹔谷無以盈,將恐竭﹔萬物無以生,將恐
    滅﹔侯王無以貞,將恐蹶。故貴以賤為本,高以下為基。是以侯王自稱孤
    、寡、不穀。此非以賤為本邪?非乎?故致譽無譽。是故不欲琭琭如玉,
    珞珞如石。

    第四十章

    反者道之動﹔弱者道之用。天下萬物生于有,有生于無。

    第四十一章

    上士聞道,勤而行之﹔中士聞道,若存若亡﹔下士聞道,大笑之。不笑不
    足以為道。故建言有之:明道若昧﹔進道若退﹔夷道若纇﹔上德若谷﹔大
    白若辱﹔廣德若不足﹔建德若偷﹔質真若渝﹔大方無隅﹔大器晚成﹔大音
    希聲﹔大象無形﹔道隱無名。夫唯道,善貸且成。

    第四十二章

    道生一,一生二,二生三,三生萬物。萬物負陰而抱陽,沖氣以為和。人
    之所惡,唯孤、寡、不谷,而王公以為稱。故物或損之而益,或益之而損
    。人之所教,我亦教之。強梁者不得其死,吾將以為教父。

    第四十三章

    天下之至柔,馳騁天下之至堅。無有入無間。吾是以知無為之有益,不言
    之教,無為之益,天下希及之。

    第四十四章

    名與身孰親?身與貨孰多?得與亡孰病?是故甚愛必大費﹔多藏必厚亡。
    故知足不辱,知止不殆,可以長久。

    第四十五章

    大成若缺,其用不弊。大盈若沖,其用不窮。大直若屈,大巧若拙,大辯
    若訥。靜勝躁,寒勝熱。清靜為天下正。

    第四十六章

    天下有道,卻走馬以糞。天下無道,戎馬生于郊。禍莫大于不知足﹔咎莫
    大于欲得。故知足之足,常足矣。

    第四十七章

    不出戶,知天下﹔不窺牖,見天道。其出彌遠,其知彌少。是以聖人不行
    而知,不見而明,不為而成。

    第四十八章

    為學日益,為道日損。損之又損,以至于無為。無為而無不為。取天下常
    以無事,及其有事,不足以取天下。

    第四十九章

    聖人常無心,以百姓心為心。善者,吾善之﹔不善者,吾亦善之﹔德善。
    信者,吾信之﹔不信者,吾亦信之﹔德信。聖人在天下,歙歙焉,為天下
    渾其心,百姓皆注其耳目,聖人皆孩之。

    第五十章

    出生入死。生之徒十有三﹔死之徒十有三。人之生,動之于死地,亦十有
    三。夫何故?以其生生之厚。蓋聞善攝生者,路行不遇兕虎,入軍不被甲
    兵。兕無所投其角,虎無所措其爪,兵無所容其刃。夫何故?以其無死地
    。

    第五十一章

    道生之,德畜之,物形之,勢成之。是以萬物莫不尊道而貴德。道之尊,
    德之貴,夫莫之命而常自然。故道生之,德畜之﹔長之育之﹔成之熟之﹔
    養之覆之。生而不有,為而不恃,長而不宰。是謂玄德。

    第五十二章

    天下有始,以為天下母。既得其母,以知其子,復守其母,沒身不殆。塞
    其兌,閉其門,終身不勤。開其兌,濟其事,終身不救。見小曰明,守柔
    曰強。用其光,復歸其明,無遺身殃﹔是為習常。

    第五十三章

    使我介然有知,行于大道,唯施是畏。大道甚夷,而人好徑。朝甚除,田
    甚蕪,倉甚虛﹔服文采,帶利劍,厭飲食,財貨有餘﹔是為盜夸。非道也
    哉!

    第五十四章

    善建者不拔,善抱者不脫,子孫以祭祀不輟。修之于身,其德乃真﹔修之
    于家,其德乃餘﹔修之于鄉,其德乃長﹔修之于國,其德乃豐﹔修之于天
    下,其德乃普。故以身觀身,以家觀家,以鄉觀鄉,以國觀國,以天下觀
    天下。吾何以知天下然哉?以此。

    第五十五章

    含「德」之厚,比于赤子。毒蟲不螫,猛獸不據,攫鳥不搏。骨弱筋柔而
    握固。未知牝牡之合而朘作,精之至也。終日號而不嗄,和之至也。知和
    曰「常」,知常曰「明」。益生曰「祥」。心使氣曰「強」。物壯則老,
    謂之不道,不道早已。

    第五十六章

    知者不言,言者不知。塞其兌,閉其門,挫其銳,解其紛,和其光,同其
    塵,是謂「玄同」。故不可得而親,不可得而疏﹔不可得而利,不可得而
    害﹔不可得而貴,不可得而賤。故為天下貴。

    第五十七章

    以正治國,以奇用兵,以無事取天下。吾何以知其然哉?以此:天下多忌
    諱,而民彌貧﹔人多利器,國家滋昏﹔人多伎巧,奇物滋起﹔法令滋彰,
    盜賊多有。故聖人云:「我無為,而民自化﹔我好靜,而民自正﹔我無事
    ,而民自富﹔我無欲,而民自朴」。

    第五十八章

    其政悶悶,其民淳淳﹔其政察察,其民缺缺。禍兮,福之所倚,福兮,禍
    之所伏。孰知其極?其無正也。正復為奇,善復為妖。人之迷,其日固久
    。是以聖人方而不割,廉而不劌,直而不肆,光而不耀。

    第五十九章

    治人事天,莫若嗇。夫為嗇,是謂早服﹔早服謂之重積德﹔重積德則無不
    克﹔無不克則莫知其極﹔莫知其極,可以有國﹔有國之母,可以長久﹔是
    謂深根固柢,長生久視之道。

    第六十章

    治大國,若烹小鮮。以道蒞天下,其鬼不神﹔非其鬼不神,其神不傷人﹔
    非其神不傷人,聖人亦不傷人。夫兩不相傷,故德交歸焉。

    第六十一章

    大國者下流,天下之交也,天下之牝。牝常以靜勝牡,以靜為下。故大國
    以下小國,則取小國﹔小國以下大國,則取大國。故或下以取,或下而取
    。大國不過欲兼畜人,小國不過欲入事人。夫兩者各得所欲,大者宜為下
    。

    第六十二章

    道者萬物之奧。善人之寶,不善人之所保。美言可以市尊,美行可以加人
    。人之不善,何棄之有?故立天子,置三公,雖有拱璧以先駟馬,不如坐
    進此道。古之所以貴此道者何?不曰求以得,有罪以免耶?故為天下貴。

    第六十三章

    為無為,事無事,味無味。大小多少,報怨以德。圖難于其易,為大于其
    細。天下難事,必作于易,天下大事,必作于細。是以聖人終不為大,故
    能成其大。夫輕諾必寡信,多易必多難。是以聖人猶難之,故終無難矣。

    第六十四章

    其安易持,其未兆易謀,其脆易泮,其微易散,為之于未有,治之于未亂
    。合抱之木,生于毫末﹔九層之臺,起于累土﹔千里之行,始于足下。為
    者拜之,執者失之,是以聖人無為,故無敗,無執,故無師。民之從事,
    常于几成而敗之﹔慎終如始,則無敗事。是以聖人欲不欲,不貴難得之貨
    ﹔學不學,復眾人之所過。以輔萬物之自然,而不敢為。

    第六十五章

    古之善為道者,非以明民,將以愚之。民之難治,以其智多。故以智治國
    ,國之賊﹔不以智治國,國之福。知此兩者,亦稽式。常知稽式,是謂「
    玄德」,「玄德」深遠﹔與物反矣,然后乃至大順。

    第六十六章

    江海之所以能為百谷王者,以其善下之,故能為百谷王。是以聖人欲上民
    ,必以言下之﹔欲先民,必以身后之。是以聖人處上而民不重,處前而民
    不害。是以天下樂推而不厭。以其不爭,故天下莫能與之爭。

    第六十七章

    天下皆謂我道大,似不肖。夫唯大,故似不肖﹔若肖,久矣其細也夫!我
    有三寶,持而保之。一曰慈,二曰儉,三曰不敢為天下先。慈故能勇﹔儉
    故能廣﹔不敢為天下先,故能成器長。今舍慈且勇﹔舍儉且廣﹔舍后且先
    ﹔死矣!夫慈以戰則勝,以守則固。天將救之,以慈衛之。

    第六十八章

    善為士者不武﹔善戰者不怒﹔善勝敵者不與﹔善用人者為之下。是謂不爭
    之德,是謂用人之力,是謂配天古之極。

    第六十九章

    用兵有言:「吾不敢為主而為客﹔不敢進寸而退尺。」是謂行無行﹔攘無
    臂﹔扔無敵﹔執無兵。禍莫大于輕敵,輕敵几喪吾寶。故抗兵相若,哀者
    勝矣。

    第七十章

    吾言甚易知,甚易行。天下莫能知,莫能行。言有宗,事有君。夫唯無知
    ,是以不我知。知我者希,則我者貴。是以聖人被褐而懷玉。

    第七十一章

    知,不知,上矣﹔不知,知,病也。聖人不病,以其病病。夫唯病病,是
    以不病。

    第七十二章

    民不畏威,則大威至。無狎其所居,無厭其所生。夫唯不厭,是以不厭。
    是以聖人自知不自見﹔自愛不自貴。故去彼取此。

    第七十三章

    勇于敢則殺,勇于不敢則活。此兩者,或利或害。天之所惡,孰知其故?
    是以聖人猶難之。天之道,不爭而善勝,不言而善應,不召而自來,繕然
    而善謀。天網恢恢,疏而不失。

    第七十四章

    民不畏死,奈何以死懼之?若使民常畏死,而為奇者,吾得執而殺之,孰
    敢?常有司殺者殺。夫代司殺者殺,是謂代大匠斲,夫代大匠斲者,希有
    不傷其手矣。

    第七十五章

    民之飢,以其上食稅之多,是以飢。民之難治,以其上之有為,是以難治
    。民之輕死,以其上求生之厚,是以輕死。夫唯無以生為者,是賢于貴生
    。

    第七十六章

    人之生也柔弱,其死也堅強。草木之生也柔脆,其死也枯槁。故堅強者死
    之徒,柔弱者生之徒。是以兵強則滅,木強則折。強大處下,柔弱處上。

    第七十七章

    天之道,其猶張弓歟?高者抑之,下者舉之﹔有餘者損之,不足者補之。
    天之道,損有餘而補不足。人之道,則不然,損不足以奉有餘。孰能有餘
    以奉天下,唯有道者。是以聖人為而不恃,功成而不處,其不欲見賢。

    第七十八章

    天下莫柔弱于水,而攻堅強者,莫之能勝,以其無以易之。弱之勝強,柔
    之勝剛,天下莫不知,莫能行。是以聖人云:「受國之垢,是謂社稷主﹔
    受國不祥,是為天下王。」正言若反。

    第七十九章

    和大怨,必有餘怨﹔報怨以德,安可以為善?是以聖人執左契,而不責于
    人。有德司契,無德司徹。天道無親,常與善人。

    第八十章

    小國寡民。使有什伯之器而不用﹔使民重死而不遠徙。雖有舟輿,無所乘
    之,雖有甲兵,無所陳之。使民復結繩而用之。甘其食,美其服,安其居
    ,樂其俗。鄰國相望,雞犬之聲相聞,民至老死,不相往來。

    第八十一章

    信言不美,美言不信。善者不辯,辯者不善。知者不博,博者不知。聖人
    不積,既以為人己愈有,既以與人己愈多。天之道,利而不害﹔聖人之道
    ,為而不爭。

    ]]> https://blog.mabo.cc/%e9%81%93%e5%be%b7%e7%b6%93/feed/ 0 1415 說苑 https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91/ https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91/#respond Wed, 14 Oct 2026 05:37:29 +0000 https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91/

    說苑

    Aproximadamente 23.161 palavras.

    Produced by Nicole Lai

    Volume 1-4

    卷一 君道
    晉平公問于師曠曰:“人君之道如何?”對曰:“人君之道清淨無為
    ,務在博愛,趨在任賢;廣開耳目,以察万方;不固溺于流俗,不拘系于
    左右;廓然遠見,踔然獨立;屢省考績,以臨臣下。此人君之操也。”平
    公曰:“善!”
    齊宣王謂尹文曰:“人君之事何如?”尹文對曰:“人君之事,無為
    而能容下。夫事寡易從,法省易因;故民不以政獲罪也。大道容眾,大德
    容下;圣人寡為而天下理矣。書曰:‘睿作圣’。詩人曰:‘岐有夷之行
    ,子孫其保之!’”宣王曰:“善!”
    成王封伯禽為魯公,召而告之曰:“爾知為人上之道乎?凡處尊位者
    必以敬,下順德規諫,必開不諱之門,撙節安靜以借之,諫者勿振以威,
    毋格其言,博采其辭,乃擇可觀。夫有文無武,無以威下,有武無文,民
    畏不親,文武俱行,威德乃成;既成威德,民親以服,清白上通,巧佞下
    塞,諫者得進,忠信乃畜。”伯禽再拜受命而辭。
    陳靈公行僻而言失,泄冶曰:“陳其亡矣!吾驟諫君,君不吾听而愈
    失威儀。夫上之化下,猶風靡草,東風則草靡而西,西風則草靡而東,在
    風所由而草為之靡,是故人君之動不可不慎也。夫樹曲木者惡得直景,人
    君不直其行,不敬其言者,未有能保帝王之號,垂顯令之名者也。易曰:
    ‘夫君子居其室,出其言善,則千里之外應之,況其邇者乎?居其室,出
    其言不善,則千里之外違之,況其邇者乎?言出于身,加于民;行發乎邇
    ,見乎遠。言行君子之樞机,樞机之發,榮辱之主,君子之所以動天地,
    可不慎乎?’天地動而万物變化。詩曰:‘慎爾出話,敬爾威儀,無不柔
    嘉。’此之謂也。今君不是之慎而縱恣焉,不亡必。”靈公聞之,以泄冶
    為妖言而殺之,后果s于征舒。
    魯哀公問于孔子曰:“吾聞君子不博,有之乎?”孔子對曰:“有之
    。”哀公曰:“何為其不博也?”孔子對曰:“為其有二乘。”哀公曰:
    “有二乘則何為不博也?”孔子對曰:“為行惡道也。”哀公懼焉。有間
    曰:“若是乎君子之惡惡道之甚也!”孔子對曰:“惡惡道不能甚,則其
    好善道亦不能甚;好善道不能甚,則百姓之親之也,亦不能甚。”詩云:
    ‘未見君子,憂心慘嗉燃梗慘嗉汝碇梗參倚腦蛩怠!凳敝春蒙頻樂瓷躋踩
    恕哀公曰:“善哉!吾聞君子成人之美,不成人之惡。微孔子,吾焉聞斯
    言也哉?”
    河間獻王曰:“堯存心于天下,加志于窮民,痛万姓之罹罪,憂眾生
    之不遂也。有一民飢,則曰此我飢之也;有一人寒,則曰此我寒之也;一
    民有罪,則曰此我陷之也。仁昭而義立,德博而化廣;故不賞而民勸,不
    罰而民治。先恕而后教,是堯道也。當舜之時,有苗氏不服,其所以不服
    者,大山在其南,殿山在其北;左洞庭之波,右彭蠡之川;因此險也,所
    以不服,禹欲伐之,舜不許,曰:‘諭教猶未竭也,究諭教焉,而有苗氏
    請服,天下聞之,皆非禹之義,而歸舜之德。
    周公踐天子之位布德施惠,遠而逾明,十二牧,方三人,出舉遠方之
    民,有飢寒而不得衣食者,有獄訟而失職者,有賢才而不舉者,以入告乎
    天子,天子于其君之朝也,攝而進之曰:“意朕之政教有不得者与!何其
    所臨之民有飢寒不得衣食者,有獄訟而失職者,有賢才而不舉者?”其君
    歸也,乃召其國大夫,告用天子之言,百姓聞之皆喜曰:“此誠天子也!
    何居之深遠而見我之明也,豈可欺哉!”故牧者所以辟四門,明四目,達
    四聰也,是以近者親之,遠者安之。詩曰:“柔遠能邇,以定我王”,此
    之謂矣。
    河間獻王曰:“禹稱民無食,則我不能使也;功成而不利于人,則我
    不能勸也;故疏河以導之,鑿江通于九派,洒五湖而定東海,民亦勞矣,
    然而不怨者,利歸于民也。”
    禹出見罪人,下車問而泣之,左右曰:“夫罪人不順道,故使然焉,
    君王何為痛之至于此也?”禹曰:“堯舜之人,皆以堯舜之心為心;今寡
    人為君也,百姓各自以其心為心,是以痛之。”書曰:“百姓有罪,在予
    一人。”
    虞人与芮人質其成于文王,入文王之境,則見其人民之讓為士大夫;
    入其國則見其士大夫讓為公卿;二國者相謂曰:“其人民讓為士大夫,其
    士大夫讓為公卿,然則此其君亦讓以天下而不居矣。”二國者,未見文王
    之身,而讓其所爭以為閑田而反。孔子曰:“大哉文王之道乎!其不可加
    矣!不動而變,無為而成,敬慎恭己而虞芮自平。”故書曰:“惟文王之
    敬忌。”此之謂也。
    成王与唐叔虞燕居,剪梧桐葉以為圭,而授唐叔虞曰:“余以此封汝
    。”唐叔虞喜,以告周公,周公以請曰:“天子封虞耶?”成王曰:“余
    一与虞戲也。”周公對曰:“臣聞之,天子無戲言,言則史書之,工誦之
    ,士稱之。”于是遂封唐叔虞于晉,周公旦可謂善說矣,一稱而成王益重
    言,明愛弟之義,有輔王室之固。
    當堯之時,舜為司徒,契為司馬,禹為司空,后稷為田疇,夔為樂正
    ,?為工師,伯夷為秩宗,皋陶為大理,益掌驅禽,堯体力便巧不能為一
    焉,堯為君而九子為臣,其何故也?堯知九職之事,使九子者各受其事,
    皆胜其任以成九功,堯遂成厥功以王天下,是故知人者王道也,知事者臣
    道也,王道知人,臣道知事,毋亂舊法而天下治矣。
    湯問伊尹曰:“三公九卿,二十七大夫,八十一元士,知之有道乎?
    ”伊尹對曰:“昔者堯見人而知,舜任人然后知,禹以成功舉之。夫三君
    之舉賢,皆异道而成功,然尚有失者,況無法度而任己,直意用人,必大
    失矣。故君使臣自貢其能,則万一之不失矣,王者何?以選賢。夫王者得
    賢材以自輔,然后治也,雖有堯舜之明,而股肱不備,則主恩不流,化澤
    不行,故明君在上,慎于擇士,務于求賢,設四佐以自輔,有英俊以治官
    ,尊其爵,重其祿,賢者進以顯榮,罷者退而勞力,是以主無遺憂,下無
    邪慝,百官能治,臣下樂職,恩流群生,潤澤草木,昔者虞舜左禹右皋陶
    ,不下堂而天下治,此使能之效也。”
    武王問太公曰:“舉賢而以危亡者,何也?”太公曰:“舉賢而不用
    ,是有舉賢之名,而不得真賢之實也。”武王曰:“其失安在?”太公望
    曰:“其失在君好用小善而已,不得真賢也。”武王曰:“好用小善者何
    如?”太公曰:“君好听譽而不惡讒也,以非賢為賢,以非善為善,以非
    忠為忠,以非信為信;其君以譽為功,以毀為罪;有功者不賞,有罪者不
    罰;多党者進,少党者退;是以群臣比周而蔽賢,百吏群党而多奸;忠臣
    以誹死于無罪,邪臣以譽賞于無功。其國見于危亡。”武王曰:“善!吾
    今日聞誹譽之情矣。”
    武王問太公曰:“得賢敬士,或不能以為治者,何也?”太公對曰:
    “不能獨斷,以人言斷者殃也。”武王曰:“何為以人言斷?”太公對曰
    :“不能定所去,以人言去;不能定所取,以人言取;不能定所為,以人
    言為;不能定所罰,以人言罰;不能定所賞,以人言賞。賢者不必用,不
    肖者不必退,而士不必敬。”武王曰:“善,其為國何如?”太公對曰:
    “其為人惡聞其情,而喜聞人之情;惡聞其惡,而喜聞人之惡;是以不必
    治也。”武王曰:“善。”
    齊桓公問于宁戚曰:“鉑子今年老矣,為棄寡人而就世也,吾恐法令
    不行,人多失職,百姓疾怨,國多盜賊,吾何如而使奸邪不起,民衣食足
    乎?”宁戚對曰:“要在得賢而任之。”桓公曰:“得賢奈何?”宁戚對
    曰:“開其道路,察而用之,尊其位,重其祿,顯其名,則天下之士騷然
    舉足而至矣。”桓公曰:“既以舉賢士而用之矣,微夫子幸而臨之,則未
    有布衣屈奇之士踵門而求見寡人者。”宁戚對曰:“是君察之不明,舉之
    不顯;而用之疑,官之卑,祿之薄也;且夫國之所以不能士者,有五阻焉
    :主不好士,諂諛在旁,一阻也;言便事者,未嘗見用,二阻也;壅塞掩
    蔽,必因近習,然后見察,三阻也;訊獄詰窮其辭,以法過之,四阻也;
    執事适欲,擅國權命,五阻也。去此五阻,則豪俊并興,賢智求處;五阻
    不去,則上蔽吏民之情,下塞賢士之路;是故明王圣主之治,若夫江海無
    不受,故長為百川之主;明王圣君無不容,故安樂而長久。因此觀之,則
    安主利人者,非獨一士也。”桓公曰:“善,吾將著夫五阻以為戒本也。
    ”
    齊景公問于晏子曰:“寡人欲從夫子而善齊國之政。”對曰:“嬰聞
    之,國具官而后政可善。”景公作色曰:“齊國雖小,則何為不具官乎?
    ”對曰:“此非臣之所复也。昔先君桓公,身体墮懈,辭會不給,則隰朋
    侍;左右多過,刑罰不中,則弦章侍;居處肆縱,左右懾畏,則東郭牙侍
    ;田野不修,人民不安,則宁戚侍;軍吏怠,戎士偷,則王子成父侍;德
    義不中,信行衰微,則鉑子侍;先君能以人之長續其短,以人之厚補其薄
    ;是以辭令窮遠而不逆,兵加于有罪而不頓;是故諸侯朝其德而天子致其
    胙。今君之失多矣,未有一士以聞者也,故曰未具。”景公曰:“善。吾
    聞高繚与夫子游,寡人請見之。”晏子曰:“臣聞為地戰者不能成王,為
    祿仕者不能成政;若高繚与嬰為兄弟久矣,未嘗干嬰之過,補嬰之闕,特
    進仕之臣也,何足以補君。”
    燕昭王問于郭隗曰:“寡人地狹人寡,齊人削取八城,匈奴驅馳樓煩
    之下,以孤之不肖,得承宗廟,恐危社稷,存之有道乎?”郭隗曰:“有
    ,然恐王之不能用也。”昭王避席請聞之,郭隗曰:“帝者之臣,其名,
    臣也,其實,師也;王者之臣,其名,臣也,其實,友也;霸者之臣,其
    名,臣也,其實,賓也;危國之臣,其名,臣也,其實,虜也。今王將東
    面,目指气使以求臣,則 役之材至矣;南面听朝,不失揖讓之禮以求臣
    ,則人臣之材至矣;西面等禮相亢,下之以色,不乘勢以求臣,則朋友之
    材至矣;北面拘指,逡巡而退以求臣,則師傅之材至矣。如此則上可以王
    ,下可以霸,唯王擇焉。”燕王曰:“寡人愿學而無師。”郭隗曰:“王
    誠欲興道,隗請為天下之士開路。”于是燕王常置郭隗上坐南面,居三年
    ,蘇子聞之,從周歸燕;鄒衍聞之,從齊歸燕;樂毅聞之,從趙歸燕;屈
    景聞之,從楚歸燕。四子畢至,果以弱燕收鴐蘢辣蝐桷央姓街垂玻菜勻徽
    擼菜淖又戳病曰:“濟濟多士,文王以宁。”此之謂也。
    楚庄王既服鄭伯,敗晉師,將軍子重,三言而不當,庄王歸,過申侯
    之邑,申侯進飯,日中而王不食,申侯請罪,庄王喟然嘆曰:“吾聞之,
    其君賢者也,而又有師者王;其君中君也,而又有師者霸;其君下君也,
    而群臣又莫若君者亡。今我,下君也,而群臣又莫若不谷恐亡,且世不絕
    圣,國不絕賢;天下有賢而我獨不得,若吾生者,何以食為?”故戰服大
    國義從諸侯,戚然憂恐圣知不在乎身,自惜不肖,思得賢佐,日中忘飯,
    可謂明君矣。
    明主者有三懼,一曰處尊位而恐不聞其過,二曰得意而恐驕,三曰聞
    天下之至言而恐不能行,何以識其然也?越王勾踐与吳人戰,大敗之,兼
    有九夷,當是時也,南面而立,近臣三,遠臣五,令群臣曰聞吾過而不告
    者其罪刑,此處尊位而恐不聞其過者也。昔者晉文公楚人戰,大胜之,燒
    其軍,火三日不滅,文公退而有憂色,侍者曰:“君大胜楚,今有憂色,
    何也?”文公曰:“吾聞能以戰胜而安者,其唯圣人乎!若夫詐胜之徒,
    未嘗不危也,吾是以憂。”此得意而恐驕也。昔齊桓公得鉑仲隰朋,辯其
    言,說其義,正月之朝,令具太牢進之先祖,桓公西面而立,鉑仲隰朋東
    面而立,桓公贊曰:“自吾得听二子之言,吾目加明,耳加聰,不敢獨擅
    ,愿荐之先祖。”此聞天下之至言而恐不能行者也。齊景公出獵,上山見
    虎,下澤見蛇,歸召晏子而問之曰:“今日寡人出獵,上山則見虎,下澤
    則見蛇,殆所謂之不祥也。”晏子曰:“國有三不祥,是不与焉,夫有賢
    而不知,一不祥;知而不用,二不祥;用而不任,三不祥也;所謂不祥乃
    若此者也。今山上見虎,虎之室也,下澤見蛇,蛇之穴也,如虎之室,如
    蛇之穴而見之,曷為不祥也。”
    楚庄王好獵,大夫諫曰:“晉楚敵國也,楚不謀晉,晉必謀楚,今王
    無乃耽于樂乎?”王曰:“吾獵將以求士也,其榛皁刺虎豹者,吾是以知
    其勇也;其攫犀搏兕者,吾是以知其勁有力也;罷田而分所得,吾是以知
    其仁也。因是道也而得三士焉,楚國以安。”故曰:苟有志則無非事者,
    此之謂也。湯之時大旱七年,雒坼川竭,煎沙爛石,于是使人持三足鼎,
    祝山川,教之祝曰:政不節耶?使人疾耶?苞苴行耶?讒夫昌耶?宮室營
    耶?女謁盛耶?何不雨之极也,蓋言未已而天大雨,故天之應人,如影之
    隨形,響之效聲者也。詩云:“上下奠瘞,靡神不宗。”言疾旱也。
    殷太戊時,有桑谷生于庭,昏而生,比旦而拱,史請卜之湯廟,太戊
    從之,卜者曰:“吾聞之,祥者福之先者也,見祥而為不善,則福不生;
    殃者禍之先者也,見殃而能為善,則禍不至。”于是乃早朝而晏退,問疾
    吊喪,三日而桑谷自亡。
    高宗者,武丁也,高而宗之,故號高宗,成湯之后,先王道缺,刑法
    違犯,桑谷俱生乎朝,七日而大拱,武丁召其相而問焉,其相曰:“吾雖
    知之,吾弗得言也。聞諸祖己,桑谷者野草也,而生于朝,意者國亡乎?
    ”武丁恐駭,飭身修行,思先王之政,興滅國,繼絕世;舉逸民,明養老
    。三年之后,蠻夷重譯而朝者七國,此之謂存亡繼絕之主,是以高而尊之
    也。
    宋大水,魯人吊之曰:“天降淫雨,溪谷滿盈,延及君地,以憂執政
    ,使臣敬吊。”宋人應之曰:“寡人不佞,齋戒不謹,邑封不修,使人不
    時,天加以殃,又遺君憂,拜命之辱。”君子聞之曰:“宋國其庶几乎!
    ”問曰:“何謂也?”曰:“昔者夏桀殷紂不任其過,其亡也忽焉;成湯
    文武知任其過,其興也勃焉;夫過而改之,是猶不過。故曰其庶几乎!”
    宋人聞之,夙興夜寐,早朝晏退,吊死問疾,戮力宇內。三年,歲丰政平
    ,向使宋人不聞君子之語,則年谷未丰而國未宁,詩曰:“佛時仔肩,示
    我顯德行。”此之謂也。
    楚昭王有疾,卜之曰:“河為祟。”大夫請用三牲焉。王曰:“止,
    古者先王割地制土,祭不過望;江、漢、睢、漳,楚之望也;禍福之至,
    不是過也。不谷雖不德,河非所獲罪也。”遂不祭焉。仲尼聞之曰:“昭
    王可謂知天道矣,其不失國,宜哉!”
    楚昭王之時,有云如飛鳥,夾日而飛三日,昭王患之,使人乘驛東而
    問諸太史州黎,州黎曰:“將虐于王身,以令尹司馬說焉則可。”令尹司
    馬聞之,宿齋沐浴,將自以身禱之焉。王曰:“止,楚國之有不谷也,由
    身之有匈脅也;其有令尹司馬也,由身之有股肱也。匈脅有疾,轉之股肱
    ,庸為去是人也?”
    邾文公卜徙于繹,史曰:“利于民不利于君。”君曰:“苟利于民,
    寡人之利也,天生民而樹之君,以利之也,民既利矣,孤必与焉!”侍者
    曰:“命可長也,君胡不為?”君曰:“命在牧民,死之短長,時也;民
    苟利矣,吉孰大焉。”遂徙于繹。
    楚庄王見天不見妖,而地不出孽,則禱于山川曰:“天其忘予歟?”
    此能求過于天,必不逆諫矣,安不忘危,故能終而成霸功焉。
    湯曰:“藥食先嘗于卑,然后至于貴;藥言先獻于貴,然后聞于卑。
    ”故藥嘗乎卑,然后至乎貴,教也;藥言獻于貴,然后聞于卑,道也。故
    使人味食然后食者,其得味也多;使人味言然后聞言者,其得言也少。是
    以明王之言,必自他听之,必自他聞之,必自他擇之,必自他取之,必自
    他聚之,必自他藏之,必自他行之;故道以數取之為明,以數行之為章,
    以數施之万物為藏。是故求道者不以目而以心,取道者不以手而以耳。
    楚文王有疾,告大夫曰:“鉑饒犯我以義,違我以禮,与處不安,不
    見不思,然吾有得焉,必以吾時爵之;申侯伯,吾所欲者,勸我為之;吾
    所樂者,先我行之。与處、則安,不見、則思,然吾有喪焉,必以吾時遺
    之。”大夫許諾,乃爵鉑饒以大夫,贈申侯伯而行之。
    申侯伯將之鄭,王曰:“必戒之矣,而為人也不仁,而欲得人之政,毋以
    之魯、衛、宋、鄭。”不听,遂之鄭,三年而得鄭國之政,五月而鄭人殺
    之。
    趙簡子与欒激游,將沈于河,曰:“吾嘗好聲色矣,而欒激致之;吾
    嘗好宮室台榭矣,而欒激為之;吾嘗好良馬善御矣,而欒激求之。今吾好
    士六年矣,而欒激未嘗進一人,是進吾過而黜吾善也。”
    或謂趙簡子曰:“君何不更乎?”簡子曰:“諾。”左右曰:“君未
    有過,何更?”君曰:“吾謂是諾,未必有過也,吾將求以來諫者也,今
    我卻之,是卻諫者,諫者必止,我過無日矣。”
    韓武子田,獸已聚矣,田車合矣,傳來告曰:“晉公薨。”武子謂欒
    怀子曰:“子亦知君好田獵也,獸已聚矣,田車合矣,吾可以卒獵而后吊
    乎?”怀子對曰:“范氏之亡也,多輔而少拂,今臣于君,輔也;?于君
    ,拂也,君胡不問于?也?”武子曰:“盈而欲拂我乎?而拂我矣,何必?
    哉?”遂輟田。
    師經鼓琴,魏文侯起舞,賦曰:“使我言而無見違。”師經援琴而撞
    文侯不中,中旒潰之,文侯謂左右曰:“為人臣而撞其君,其罪如何?”
    左右曰:“罪當烹。”提師經下堂一等。師經曰:“臣可一言而死乎?”
    文侯曰:“可。”師經曰:“昔堯舜之為君也,唯恐言而人不違;桀紂之
    為君也,唯恐言而人違之。臣撞桀紂,非撞吾君也。”文侯曰:“釋之!
    是寡人之過也,懸琴于城門以為寡人符,不補旒以為寡人戒。”
    齊景公游于蔞,聞晏子卒,公乘輿素服,驛而驅之,自以為遲,下車
    而趨,知不若車之速,則又乘,比至于國者四下而趨,行哭而往矣,至伏
    尸而號曰:“子大夫日夜責寡人,不遺尺寸,寡人猶且淫u而不收,怨罪
    重積于百姓。今天降禍于齊國,不加寡人而加夫子,齊國之社稷危矣,百
    姓將誰告矣?”
    晏子沒十有七年,景公飲諸大夫酒,公射出質,堂上唱善,若出一口
    ,公作色太息,播弓矢。弦章入,公曰:“章,自吾失晏子,于今十有七
    年,未嘗聞吾過不善,今射出質而唱善者,若出一口。”弦章對曰:“此
    諸臣之不肖也,知不足知君之善,勇不足以犯君之顏色。然而有一焉,臣
    聞之:君好之,則臣服之;君嗜之,則臣食之。夫尺蠖食黃,則其身黃,
    食蒼則其身蒼;君其猶有陷人言乎?”公曰:“善!今日之言,章為君,
    我為臣。”是時海人入魚,公以五十乘賜弦章歸,魚乘塞涂,撫其御之手
    ,曰:“曩之唱善者,皆欲若魚者也。”昔者晏子辭賞以正君,故過失不
    掩,今諸臣諂諛以干利,故出質而唱善如出一口,今所輔于君,未見眾而
    受若魚,是反晏子之義而順諂諛之欲也,固辭魚不受。君子曰:弦章之廉
    ,乃晏子之遺訓也。夫天之生人也,蓋非以為君也;天之立君也,蓋非以
    為位也。夫為人君行其私欲而不顧其人,是不承天意忘其位之所以宜事也
    ,如此者,春秋不予能君而夷狄之,鄭伯惡一人而兼棄其師,故有夷狄不
    君之辭,人主不以此自省,惟既以失實,心奚因知之,故曰:有國者不可
    以不學春秋,此之謂也。
    齊人s其君,魯襄公援戈而起曰:“孰臣而敢殺其君乎?”師懼曰:
    “夫齊君治之不能,任之不肖,縱一人之欲以虐万夫之性,非所以立君也
    。其身死自取之也;今君不愛万夫之命而傷一人之死,奚其過也。其臣已
    無道矣,其君亦不足惜也。”
    孔子曰:“文王似元年,武王似春王,周公似正月,文王以王季為友
    ,以太任為母,以太姒為妃,以武王周公為子,以泰顛閎夭為臣,其本美
    矣。武王正其身以正其國,正其國以正天下,伐無道,刑有罪,一動天下
    正,其事正矣。春致其時,万物皆及生,君致其道,万人皆及治,周公戴
    己而天下順之,其誠至矣。”
    尊君卑臣者,以勢使之也。夫勢失則權傾,故天子失道,則諸侯尊矣
    ;諸侯失政,則大夫起矣;大夫失官,則庶人興矣。由是觀之,上不失而
    下得者,未嘗有也。
    孔子曰:夏道不亡,商德不作;商德不亡,周德不作;周德不亡,春
    秋不作;春秋作而后君子知周道亡也。故上下相虧也,猶水火之相滅也,
    人君不可不察而大盛其臣下,此私門盛而公家毀也,人君不察焉,則國家
    危殆矣。鉑子曰:權不兩錯,政不二門。故曰:脛大于股者難以步,指大
    于臂者難以把,本小末大,不能相使也。
    司城子罕相宋,謂宋君曰:“國家之危定,百姓之治亂,在君行之賞
    罰

    卷二 臣術

    人臣之術,順從而复命,無所敢專,義不苟合,位不苟尊;必有益于
    國,必有補于君;故其身尊而子孫保之。故人臣之行有六正六邪,行六正
    則榮,犯六邪則辱,夫榮辱者,禍福之門也。何謂六正六邪?六正者:一
    曰萌芽未動,形兆未見,昭然獨見存亡之几,得失之要,預禁乎不然之前
    ,使主超然立乎顯榮之處,天下稱孝焉,如此者圣臣也。二曰虛心白意,
    進善信道,勉主以体誼,諭主以長策,將順其美,匡救其惡,功成事立,
    歸善于君,不敢獨伐其勞,如此者良臣也。三曰卑身賤体,夙興夜寐,進
    賢不解,數稱于往古之德行事以厲主意,庶几有益,以安國家社稷宗廟,
    如此者忠臣也。四曰明察幽,見成敗早,防而救之,引而复之,塞其間,
    絕其源,轉禍以為福,使君終以無憂,如此者智臣也。五曰守文奉法,任
    官職事,辭祿讓賜,不受贈遺,衣服端齊,飲食節儉,如此者貞臣也。六
    曰國家昏亂,所為不道,然而敢犯主之顏面,言君之過失,不辭其誅,身
    死國安,不悔所行,如此者直臣也,是為六正也。六邪者:一曰安官貪祿
    ,營于私家,不務公事,怀其智,藏其能,主飢于論,渴于策,猶不肯盡
    節,容容乎与世沈浮上下,左右觀望,如此者具臣也。二曰主所言皆曰善
    ,主所為皆曰可,隱而求主之所好即進之,以快主耳目,偷合苟容与主為
    樂,不顧其后害,如此者諛臣也。三曰中實頗險,外容貌小謹,巧言令色
    ,又心嫉賢,所欲進則明其美而隱其惡,所欲退則明其過而匿其美,使主
    妄行過任,賞罰不當,號令不行,如此者奸臣也。四曰智足以飾非,辯足
    以行說,反言易辭而成文章,內离骨肉之親,外妒亂朝廷,如此者讒臣也
    。五曰專權擅勢,持招國事以為輕重于私門,成党以富其家,又复增加威
    勢,擅矯主命以自顯貴,如此者賊臣也。六曰諂言以邪,墜主不義,朋党
    比周,以蔽主明,入則辯言好辭,出則更复异其言語,使白黑無別,是非
    無間,伺侯可推,而因附然,使主惡布于境內,聞于四鄰,如此者亡國之
    臣也,是謂六邪。賢臣處六正之道,不行六邪之術,故上安而下治,生則
    見樂,死則見思,此人臣之術也。
    湯問伊尹曰:“三公九卿大夫列士,其相去何如?”伊尹對曰:“三
    公者,知通于大道,應變而不窮,辯于万物之情,通于天道者也;其言足
    以調陰陽,正四時,節風雨,如是者舉以為三公,故三公之事,常在于道
    也。九卿者,不失四時通于溝渠,修堤防,樹五谷,通于地理者也;能通
    不能通,能利不能利,如此者舉以為九卿,故九卿之事,常在于德也。大
    夫者,出入与民同眾,取去与民同利,通于人事,行猶舉繩,不傷于言,
    言之于世,不害于身,通于關梁,實于府庫,如是者舉以為大夫,故大夫
    之事常在于仁也。列士者,知義而不失其心,事功而不獨專其賞,忠政強
    諫而無有奸詐,去私立公而言有法度,如是者舉以為列士,故列士之事,
    常在于義也。故道德仁義定而天下正,凡此四者明王臣而不臣。”湯曰:
    “何謂臣而不臣?”伊尹對曰:“君之所不名臣者四:諸父、臣而不名,
    諸兄、臣而不名,先生之臣、臣而不名,盛德之士、臣而不名,是謂大順
    。”
    湯問伊尹曰:“古者所以立三公、九卿、大夫、列士者,何也?”伊
    尹對曰:“三公者,所以參五事也;九卿者,所以參三公也;大夫者,所
    以參九卿也;列士者,所以參大夫也。故參而有參,是謂事宗;事宗不失
    ,外內若一。”
    子貢問孔子曰:“今之人臣孰為賢?”孔子曰:“吾未識也,往者齊
    有鮑叔,鄭有子皮,賢者也。”子貢曰:“然則齊無鉑仲,鄭無子產乎?
    ”子曰:“賜,汝徒知其一,不知其二,汝聞進賢為賢耶?用力為賢耶?
    ”子貢曰:“進賢為賢?”子曰:“然,吾聞鮑叔之進鉑仲也,聞子皮之
    進子產也,未聞鉑仲子產有所進也。”魏文侯且置相,召李克而問焉,曰
    :“寡人將置相,置于季成子与翟触,我孰置而可?”李克曰:“臣聞之
    ,賤不謀貴,外不謀內,疏不謀親,臣者疏賤,不敢聞命。”文侯曰:“
    此國事也,愿与先生臨事而勿辭。”李克曰:“君不察故也,可知矣,貴
    視其所舉,富視其所与,貧視其所不取,窮視其所不為,由此觀之,可知
    矣。”文侯曰:“先生出矣,寡人之相定矣。”李克出,過翟黃,翟黃問
    曰:“吾聞君問相于先生,未知果孰為相?”李克曰:“季成子為相。”
    翟黃作色不說曰:“触失望于先生。”李克曰:“子何遽失望于我,我于
    子之君也,豈与我比周而求大官哉?君問相于我,臣對曰:‘君不察故也
    ,貴視其所舉,富視其所与,貧視其所不取,窮視其所不為,由此觀之可
    知也。’君曰:‘出矣,寡人之相定矣。’以是知季臣子為相。”翟黃不
    說曰:“触何遽不為相乎?西河之守,触所任也;計事內史,触所任也;
    王欲攻中山,吾進樂羊;無使治之臣,吾進先生;無使傅其子,吾進屈侯
    附。触何負于季成子?”李克曰:“不如季成子,季成子食采千鐘,什九
    居外一居中;是以東得卜子夏,田子方,段干木,彼其所舉人主之師也,
    子之所舉,人臣之才也。”翟黃方然而慚曰:“触失對于先生,請自修,
    然后學。”言未卒,而左右言季成子立為相矣,于是翟黃默然變色內慚,
    不敢出,三月也。
    楚令尹死,景公遇成公干曰:“令尹將焉歸?”成公干曰:“殆于屈
    春乎!”景公怒曰:“國人以為歸于我。”成公干曰:“子資少,屈春資
    多,子義獲天下之至憂,而以為友;鳴鶴与芻狗,其知甚少,而子玩之。
    鴟夷子皮日侍于屈春,損頗為友,二人者之智,足以為令尹,不敢專其智
    而委之屈春,故曰:政其歸于屈春乎!”
    田子方渡西河,造翟黃,翟黃乘軒車,載華蓋黃金之勒,約鎮簟席,
    如此者其駟八十乘,子方望之以為人君也,道狹下抵車而待之,翟黃至而
    睹其子方也,下車而趨,自投下風,曰:“触”,田子方曰:“子与!吾
    向者望子疑以為人君也,子至而人臣也,將何以至此乎?”翟黃對曰:“
    此皆君之所以賜臣也,積三十歲故至于此,時以間暇祖之曠野,正逢先生
    。”子方曰:“何子賜車滏之厚也?”翟黃對曰:“昔者西河無守,臣進
    吳起;而西河之外,宁鄴無令,臣進西門豹;而魏無趙患,酸棗無令,臣
    進北門可;而魏無齊憂,魏欲攻中山,臣進樂羊而中山拔;魏無使治之臣
    ,臣進李克而魏國大治。是以進此五大夫者,爵祿倍以故至于此。”子方
    曰:“可,子勉之矣,魏國之相不去子而之他矣。”翟黃對曰:“君母弟
    有公孫季成者,進子夏而君師之,進段干木而君友之,進先生而君敬之,
    彼其所進,師也,友也,所敬者也,臣之所進者,皆守職守祿之臣也,何
    以至魏國相乎?”子方曰:“吾聞身賢者賢也,能進賢者亦賢也,子之五
    舉者盡賢,子勉之矣,子終其次也。”
    齊威王游于瑤台,成侯卿來奏事,從車羅綺甚眾,王望之謂左右曰:
    “來者何為者也?”左右曰:“成侯卿也。”王曰:“國至貧也,何出之
    盛也?”左右曰:“与人者有以責之也,受人者有以易之也。”王試問其
    說,成侯卿至,上謁曰:“忌也。”王不應。又曰:“忌也。”王不應。
    又曰:“忌也。”王曰:“國至貧也,何出之盛也?”成侯卿曰:“赦其
    死罪,使臣得言其說。”王曰:“諾”。對曰:“忌舉田居子為西河而秦
    梁弱,忌舉田解子為南城,而楚人抱羅綺而朝,忌舉黔涿子為冥州,而燕
    人給牲,趙人給盛,忌舉田种首子為即墨,而于齊足究,忌舉北郭刁勃子
    為大士,而九族益親,民益富,舉此數良人者,王枕而臥耳,何患國之貧
    哉?”
    秦穆公使賈人載鹽,征諸賈人,賈人買百里奚以五翼羊之皮,使將車
    之秦,秦穆公觀鹽,見百里奚牛肥,曰:“任重道遠以險,而牛何以肥也
    ?”對曰:“臣飲食以時,使之不以暴;有險,先后之以身,是以肥也。
    ”穆公知其君子也,令有司其沐浴為衣冠与坐,公大悅,异日与公孫支論
    政,公孫支大不宁曰:“君耳目聰明,思慮審察,君其得圣人乎!”公曰
    :“然,吾悅夫奚之言,彼類圣人也。”公孫支遂歸取鷫以賀曰:“君得
    社稷之圣臣,敢賀社稷之福。”公不辭,再拜而受,明日,公孫支乃致上
    卿以讓百里奚曰:“秦國處僻,民陋以愚無知,危亡之本也,臣自知不足
    以處其上,請以讓之。”公不許,公孫支曰:“君不用賓相而得社稷之圣
    臣,君之祿也;臣見賢而讓之,臣之祿也。今君既得其祿矣,而使臣失祿
    可乎?請終致之!”公不許。公孫支曰:“臣不肖而處上位是君失倫也,
    不肖失倫,臣之過,進賢而退不肖,君之明也,今臣處位,廢君之德而逆
    臣之行也,臣將逃。”公乃受之。故百里奚為上卿以制之,公孫支為次卿
    以佐之也。
    趙簡主從晉陽之邯鄲,中路而止,引車吏進問何為止,簡主曰:“董
    安于在后。”吏曰:“此三軍之事也,君奈何以一人留三軍也?”簡主曰
    :“諾。”驅之百步又止,吏將進諫,董安于适至,簡主曰:“秦道之与
    晉國交者,吾忘令人塞之。”董安于曰:“此安于之所為后也。”簡主曰
    :“官之寶璧吾忘令人載之。”對曰:“此安于之所為后也。”簡主可謂
    內省外知人矣哉!故身佚國安,御史大夫周昌曰:“人主誠能如趙簡主,
    朝不危矣。”
    晏子侍于景公,朝寒請進熱食,對曰:“嬰非君之廚養臣也,敢辭。
    ”公曰:“請進服裘。”對曰:“嬰非田澤之臣也,敢辭。”公曰:“然
    ,夫子于寡人奚為者也?”對曰:“社稷之臣也。”公曰:“何謂社稷之
    臣?”對曰:“社稷之臣,能立社稷,辨上下之宜,使得其理;制百官之
    序,使得其宜;作為辭令,可分布于四方。”自是之后,君不以禮不見晏
    子也。
    齊侯問于晏子曰:“忠臣之事其君何若?”對曰:“有難不死,出亡
    不送。”君曰:“裂地而封之,疏爵而貴之;吾有難不死,出亡不送,可
    謂忠乎?”對曰:“言而見用,終身無難,臣何死焉;謀而見從,終身不
    亡,臣何送焉。若言不見用,有難而死之,是妄死也;諫而不見從,出亡
    而送,是詐為也。故忠臣者能納善于君而不能与君陷難者也。”
    晏子朝,乘敝車,駕駑馬,景公見之曰:“嘻!夫子之祿寡耶!何乘
    不任之甚也!”晏子對曰:“賴君之賜,得以壽三族及國交游皆得生焉,
    臣得暖衣飽食,敝車駑馬,以奉其身,于臣足矣。”晏子出,公使梁丘据
    遺之輅車乘馬,三返不受,公不悅,趣召晏子,晏子至,公曰:“夫子不
    受,寡人亦不乘。”晏子對曰:“君使臣臨百官之吏,節其衣服飲食之養
    ,以先齊國之人,然猶恐其侈靡而不顧其行也;今輅車乘馬,君乘之上,
    臣亦乘之下,民之無義,侈其衣食而不顧其行者,臣無以禁之。”遂讓不
    受也。
    景公飲酒,陳桓子侍,望見晏子而复于公曰:“請浮晏子。”公曰:
    “何故也?”對曰:“晏子衣緇布之衣,糜鹿之裘,棧軫之車,而駕駑馬
    以朝,是隱君之賜也。”公曰:“諾。”酌者奉觴而進之曰:“君命浮子
    。”晏子曰:“何故也?”陳桓子曰:“君賜之卿位以尊其身,寵之百万
    以富其家,群臣之爵,莫尊于子,祿莫厚于子;今子衣布衣之衣,糜鹿之
    裘,棧軫之車而駕駑馬以朝,則是隱君之賜也,故浮子。”晏子避席曰:
    “請飲而后辭乎?其辭而后飲乎?”公曰:“辭然后飲。”晏子曰:“君
    賜卿位以顯其身,嬰不敢為顯受也,為行君令也;寵之百万以富其家,嬰
    不敢為富受也,為通君賜也;臣聞古之賢臣有受厚賜而不顧其國族,則過
    之;臨事守職不胜其任,則過之;君之內隸,臣之父兄,若有离散在于野
    鄙者,此臣之罪也;君之外隸,臣之所職,若有播亡在四方者,此臣之罪
    也;兵革不完,戰車不修,此臣之罪也。若夫敝車駑馬以朝主者,非臣之
    罪也,且臣以君之賜,臣父之党無不乘車者,母之党無不足以衣食者,妻
    之党無凍餒者,國之簡士待臣而后舉火者數百家,如此為隱君之賜乎?彰
    君之賜乎?”公曰:“善,為我浮桓子也。”
    晏子方食,君之使者至,分食而食之,晏子不飽,使者返言之景公,
    景公曰:“嘻,夫子之家若是其貧也,寡人不知也,是寡人之過也。”令
    吏致千家之縣一于晏子,晏子再拜而辭,曰:“嬰之家不貧,以君之賜,
    澤覆三族,延及交游,以振百姓,君之賜也厚矣,嬰之家不貧也!嬰聞之
    ,厚取之君而厚施之人,代君為君也,忠臣不為也;厚取之君而藏之,是
    筐隕存也,仁人不為也;厚取之君而無所施之,身死而財遷,智者不為也
    。嬰也聞為人臣,進不事上以為忠,退不克下以為廉,八升之布,一豆之
    食,足矣。”使者三返,遂辭不受也。
    陳成子謂鴟夷子皮曰:“何与常也?”對曰:“君死吾不死,君亡吾
    不亡。”陳成子曰:“然子何以与常?”對曰:“未死去死,未亡去亡,
    其有何死亡矣!從命利君謂之順,從命病君謂之諛,逆命利君謂之忠,逆
    命病君謂之亂,君有過不諫諍,將危國殞社稷也,有能盡言于君,用則留
    之,不用則去之,謂之諫;用則可生,不用則死,謂之諍;有能比和同力
    ,率群下相与強矯君,君雖不安,不能不听,遂解國之大患,除國之大害
    ,成于尊君安國謂之輔;有能亢君之命,反君之事,竊君之重以安國之危
    ,除主之辱攻伐足以成國之大利,謂之弼。故諫諍輔弼之人,社稷之臣也
    ,明君之所尊禮,而君以為己賊;故明君之所賞,君之所殺也。明君好問
    ,君好獨,明君上賢使能而享其功;君畏賢妒能而減其業,罰其忠,而賞
    其賊,夫是之謂至,桀紂之所以亡也。詩云:‘曾是莫听,大命以傾’此
    之謂也。”
    簡子有臣尹綽、赦厥。簡子曰:“厥愛我,諫我必不于眾人中;綽也
    不愛我,諫我必于眾人中。”尹綽曰:“厥也愛君之丑而不愛君之過也,
    臣愛君之過而不愛君之丑。”孔子曰:“君子哉!尹綽,面訾不譽也。”
    高繚仕于晏子,晏子逐之,左右諫曰:“高繚之事夫子,三年曾無以
    爵位,而逐之,其義可乎?”晏子曰:“嬰仄陋之人也,四維之然后能直
    ,今此子事吾三年,未嘗弼吾過,是以逐之也。”
    子貢問孔子曰:“賜為人下,而未知所以為人下之道也?”孔子曰:
    “為人下者,其猶土乎!种之則五谷生焉,掘之則甘泉出焉,草木植焉,
    禽獸育焉,生人立焉,死人入焉,多其功而不言,為人下者,其猶土乎!
    ”
    孫卿曰:“少使長,賤事貴,不肖事賢,此天下之通義也。有人貴而
    不能為人上,賤而羞為人下,此奸人之心也,身不离奸心,而行不离奸道
    ,然而求見譽于眾,不亦難乎?”
    公叔文子問于史叟曰:“武子胜事趙簡子久矣,其寵不解,奚也?”
    史叟曰:“武子胜,博聞多能而位賤,君親而近之,致敏以裁甓柚矗蒼蜆
    拊股保踩胗憊遙渤不見其寵,君賜之祿,知足而辭,故能久也。”
    泰誓曰:“附下而罔上者死,附上而罔下者刑;与聞國政而無益于民
    者退,在上位而不能進賢者逐。”此所以勸善而黜惡也。故傳曰:“傷善
    者國之殘也,蔽善者國之讒也,棰罪者國之賊也。”
    王制曰:“假于鬼神時日卜筮以疑于眾者殺也。”子路為蒲令,備水
    災,与民春修溝瀆,為人煩苦,故予人一簞食,一壺漿,孔子聞之,使子
    貢复之,子路忿然不悅,往見夫子曰:“由也以暴雨將至,恐有水災,故
    与人修溝瀆以備之,而民多匱于食,故与人一簞食一壺漿,而夫子使賜止
    之,何也?夫子止由之行仁也,夫子以仁教而禁其行仁也,由也不受。”
    子曰:“爾以民為餓,何不告于君,發倉廩以給食之;而以爾私饋之,是
    汝不明君之惠,見汝之德義也,速已則可矣,否則爾之受罪不久矣。”子
    路心服而退也。

    卷三 建本

    孔子曰:“君子務本,本立而道生。”夫本不正者末必倚,始不盛者
    終必衰。詩云:“原隰既平,泉流既清”。本立而道生,春秋之義;有正
    春者無亂秋,有正君者無危國,易曰:“建其本而万物理,失之毫厘,差
    以千里”。是故君子貴建本而重立始。
    魏武侯問元年于吳子,吳子對曰:“言國君必慎始也。”“慎始奈何
    ?”曰:“正之”,“正之奈何?”曰:“明智,智不明,何以見正,多
    聞而擇焉,所以明智也。是故古者君始听治,大夫而一言,士而一見,庶
    人有謁必達,公族請問必語,四方至者勿距,可謂不壅蔽矣;分祿必及,
    用刑必中,君心必仁,思君之利,除民之害,可謂不失民眾矣;君身必正
    ,近臣必選,大夫不兼官,執民柄者不在一族,可謂不權勢矣。此皆春秋
    之意,而元年之本也。”
    孔子曰:行身有六本,本立焉,然后為君子立体有義矣,而孝為本;
    處喪有禮矣,而哀為本;戰陣有隊矣,而勇為本;政治有理矣,而能為本
    ;居國有禮矣,而嗣為本;生才有時矣,而力為本。置本不固,無務丰末
    ;親戚不悅,無務外交;事無終始,無務多業;聞記不言,無務多談;比
    近不說,無務修遠。是以反本修邇,君子之道也。天之所生,地之所養,
    莫貴乎人人之道,莫大乎父子之親,君臣之義;父道圣,子道仁,君道義
    ,臣道忠。賢父之于子也,慈惠以生之,教誨以成之,養其誼,藏其偽,
    時其節,慎其施;子年七歲以上,父為之擇明師,選良友,勿使見惡,少
    漸之以善,使之早化。故賢子之事親,發言陳辭,應對不悖乎耳;趣走進
    退,容貌不悖乎目;卑体賤身,不悖乎心。君子之事親以積德,子者親之
    本也,無所推而不從命,推而不從命者,惟害親者也,故親之所安子皆供
    之。賢臣之事君也,受官之日,以主為父,以國為家,以士人為兄弟;故
    苟有可以安國家,利人民者不避其難,不憚其勞,以成其義;故其君亦有
    助之以遂其德。夫君臣之与百姓,轉相為本,如循環無端,夫子亦云,人
    之行莫大于孝;孝行成于內而嘉號布于外,是謂建之于本而榮華自茂矣。
    君以臣為本,臣以君為本;父以子為本,子以父為本,棄其本,榮華槁矣
    。
    子路曰:負重道遠者,不擇地而休;家貧親老者,不擇祿而仕。昔者
    由事二親之時,常食藜藿之實而為親負米百里之外,親沒之后,南游于楚
    ,從車百乘,積粟万鐘,累茵而坐,列鼎而食,愿食藜藿負米之時不可复
    得也;枯魚銜索,几何不蠹,二親之壽,忽如過隙,草木欲長,霜露不使
    ,賢者欲養,二親不待,故曰:家貧親老不擇祿而仕也。
    伯禽与康叔封朝于成王,見周公三見而三笞,康叔有駭色,謂伯禽曰
    :“有商子者,賢人也,与子見之。”康叔封与伯禽見商子曰:“某某也
    ,日吾二子者朝乎成王,見周公三見而三笞,其說何也?”商子曰:“二
    子盍相与觀乎南山之陽有木焉,名曰橋。”二子者往觀乎南山之陽,見橋
    竦焉實而仰,反以告乎商子,商子曰:“橋者父道也。”商子曰:“二子
    盍相与觀乎南山之陰,有木焉,名曰梓。”二子者往觀乎南山之陰,見梓
    勃焉實而俯,反以告商子,商子曰:“梓者、子道也。”二子者明日見乎
    周公,入門而趨,登堂而跪,周公拂其首,勞而食之曰:“安見君子?”
    二子對曰:“見商子。”周公曰:“君子哉!商子也。”
    曾子芸瓜而誤斬其根,曾皙怒,援大杖擊之,曾子仆地;有頃蘇,蹶
    然而起,進曰:“曩者參得罪于大人,大人用力教參,得無疾乎!”退屏
    鼓琴而歌,欲令曾皙听其歌聲,令知其平也。孔子聞之,告門人曰:“參
    來勿內也!”曾子自以無罪,使人謝孔子,孔子曰:“汝聞瞽叟有子名曰
    舜,舜之事父也,索而使之,未嘗不在側,求而殺之,未嘗可得;小棰則
    待,大棰則走,以逃暴怒也。今子委身以待暴怒,立体而不去,殺身以陷
    父,不義不孝,孰是大乎?汝非天子之民邪?殺天子之民罪奚如?”以曾
    子之材,又居孔子之門,有罪不自知處義,難乎!
    伯俞有過,其母笞之泣,其母曰:“他日笞子未嘗見泣,今泣何也?
    ”對曰:“他日俞得罪笞嘗痛,今母力不能使痛,是以泣。”故曰父母怒
    之,不作于意,不見于色,深受其罪,使可哀怜,上也;父母怒之,不作
    于意,不見其色,其次也;父母怒之,作于意,見于色,下也。
    成人有德,小子有造,大學之教也;時禁于其未發之曰預,因其可之
    曰時,相觀于善之曰磨,學不陵節而施之曰馴。發然后禁,則I格而不胜
    ;時過然后學,則勤苦而難成;雜施而不遜,則坏亂而不治;獨學而無友
    ,則孤陋而寡聞。故曰有昭辟雍,有賢泮宮,田里周行,濟濟鏘鏘,而相
    從執質,有族以文。
    周召公年十九,見正而冠,冠則可以為方伯諸侯矣。人之幼稚童蒙之
    時,非求師正本,無以立身全性。夫幼者必愚,愚者妄行;愚者妄行,不
    能保身,孟子曰:人皆知以食愈飢,莫知以學愈愚,故善材之幼者必勤于
    學問以修其性。今人誠能砥礪其材,自誠其神明,睹物之應,信道之要,
    觀始卒之端,覽無外之境,逍遙乎無方之內,彷徉乎塵埃之外,卓然獨立
    ,超然絕世,此上圣之所游神也。然晚世之人,莫能閑居心思,鼓琴讀書
    ,追觀上古,友賢大夫;學問講辯日以自虞,疏遠世事分明利害,籌策得
    失,以觀禍福,設義立度,以為法式;窮追本末,究事之情,死有遺業,
    生有榮名;此皆人材之所能建也,然莫能為者,偷慢懈墮,多暇日之故也
    ,是以失本而無名。夫學者,崇名立身之本也,儀狀齊等而飾貌者好,質
    性同倫而學問者智;是故砥礪琢磨非金也,而可以利金;詩書壁立,非也
    ,而可以厲心。夫問訊之士,日夜興起,厲中益知,以分別理,是故處身
    則全,立身不殆,士苟欲深明博察,以垂榮名,而不好問訊之道,則是伐
    智本而塞智原也,何以立軀也?騏驥雖疾,不遇伯樂,不致千里;干將雖
    利,非人力不能自斷焉;烏號之弓雖良,不得排檠,不能自任;人才雖高
    ,不務學問,不能致圣。水積成川,則蛟龍生焉;土積成山,則豫樟生焉
    ;學積成圣,則富貴尊顯至焉。千金之裘,非一狐之皮;台廟之榱,非一
    木之枝;先王之法,非一士之智也。故曰:訊問者智之本,思慮者智之道
    也。中庸曰:“好問近乎智,力行近乎仁,知恥近乎勇。”積小之能大者
    ,其惟仲尼乎!學者所以反情治性盡才者也,親賢學問,所以長德也;論
    交合友,所以相致也。詩云:“如切如磋,如琢如磨”,此之謂也。
    今夫辟地殖谷,以養生送死,銳金石,雜草藥以攻疾,各知构室屋以
    避暑雨,累台榭以避潤濕,入知親其親,出知尊其君,內有男女之別,外
    有朋友之際,此圣人之德教,儒者受之傳之,以教誨于后世。今夫晚世之
    惡人,反非儒者曰:何以儒為?如此人者,是非本也,譬猶食谷衣絲,而
    非耕織者也;載于船車,服而安之,而非主匠者也;食于釜甑,須以生活
    ,而非陶冶者也;此言違于情而行蒙于心者也。如此人者,骨肉不親也,
    秀士不友也,此三代之棄民也,人君之所不赦也。故詩云:“投畀豺虎,
    豺虎不食,投畀有北,有北不受,投畀有昊。”此之謂也。
    孟子曰:人知糞其田,莫知糞其心;糞田莫過利曲得粟,糞心易行而
    得其所欲。何謂糞心?博學多聞;何謂易行?一性止淫也。
    子思曰:學所以益才也,礪所以致刃也,吾嘗幽處而深思,不若學之
    速;吾嘗而望,不若登高之博見。故順風而呼,聲不加疾而聞者眾;登丘
    而招,臂不加長而見者遠。故魚乘于水,鳥乘于風,草木乘于時。
    孔子曰:可以与人終日而不倦者,其惟學乎!其身体不足觀也,其勇
    力不足憚也,其先祖不足稱也,其族姓不足道也;然而可以聞四方而昭于
    諸侯者,其惟學乎!詩曰:“不僭不亡,率由舊章”,夫學之謂也。
    孔子曰:鯉,君子不可以不學,見人不可以不飾;不飾則無根,無根
    則失理;失理則不忠,不忠則失禮,失禮則不立。夫遠而有光者,飾也;
    近而逾明者,學也。譬之如污池,水潦注焉,菅蒲生之,從上觀之,知其
    非源也。
    公扈子曰:有國者不可以不學,春秋,生而尊者驕,生而富者傲,生
    而富貴,又無鑒而自得者鮮矣。春秋,國之鑒也,春秋之中,s君三十六
    ,亡國五十二,諸侯奔走不得保社稷者甚眾,未有不先見而后從之者也。
    晉平公問于師曠曰:“吾年七十欲學,恐已暮矣。”師曠曰:“何不
    炳燭乎?”平公曰:“安有為人臣而戲其君乎?”師曠曰:“盲臣安敢戲
    其君乎?臣聞之,少而好學,如日出之陽;壯而好學,如日中之光;老而
    好學,如炳燭之明。炳燭之明,孰与昧行乎?”平公曰:“善哉!”
    河間獻王曰:“湯稱學圣王之道者,譬如日焉;靜居獨思,譬如火焉
    。夫舍學圣王之道,若舍日之光,何乃獨思火之明也;可以見小耳,未可
    用大知,惟學問可以廣明德慧也。”
    梁丘据謂晏子曰:“吾至死不及夫子矣。”晏子曰:“嬰聞之,為者
    常成,行者常至;嬰非有异于人也,常為而不置,常行而不休者,故難及
    也。”
    宁越,中牟鄙人也,苦耕之勞,謂其友曰:“何為而可以免此苦也?
    ”友曰:“莫如學,學二十年則可以達矣。”宁越曰:“請十五歲,人將
    休,吾將不休;人將臥,吾不敢臥。”十五歲學而周威公師之。夫走者之
    速也,而過二里止;步者之遲也,而百里不止。今宁越之材而久不止,其
    為諸侯師,豈不宜哉!
    孔子謂子路曰:“汝何好?”子路曰:“好長劍。”孔子曰:“非此
    之問也,請以汝之所能,加之以學,豈可及哉!”子路曰:“學亦有益乎
    ?”孔子曰:“夫人君無諫臣則失政;士無教交,則失德;狂馬不釋其策
    ,操弓不返于檠;木受繩則直,人受諫則圣;受學重問,孰不順成;毀仁
    惡士,且近于刑。君子不可以不學。”子路曰:“南山有竹,弗揉自直,
    斬而射之,通于犀革,又何學為乎?”孔子曰:“括而羽之,鏃而砥礪之
    ,其入不益深乎?”子路拜曰:“敬受教哉!”
    子路問于孔子曰:“請釋古之學而行由之意,可乎?”孔子曰:“不
    可,昔者東夷慕諸夏之義,有女,其夫死,為之內私婿,終身不嫁,不嫁
    則不嫁矣,然非貞節之義也;蒼梧之弟,娶妻而美好,請与兄易,忠則忠
    矣,然非禮也。今子欲釋古之學而行子之意,庸知子用非為是,用是為非
    乎!不順其初,雖欲悔之,難哉!”
    丰牆磽下未必崩也,流行潦至,坏必先矣;樹本淺,根垓不深,未必
    橛也,飄風起,暴雨至,拔必先矣。君子居于是國,不崇仁義,不尊賢臣
    ,未必亡也;然一旦有非常之變,車馳人走,指而禍至,乃始干喉劍慚鎏
    於荊彩稈商炱渚戎矗膊灰嗄押靠鬃釉唬骸安慎其前,而悔其后,雖悔無及
    矣。”詩曰:“啜其泣矣,何嗟及矣”?言不先正本而成憂于末也。
    虞君問盆成子曰:“今工者久而巧,色者老而衰;今人不及壯之時,
    益積心技之術,以備將衰之色,色者必盡乎老之前,知謀無以异乎幼之時
    。可好之色,彬彬乎且盡,洋洋乎安托無能之軀哉!故有技者不累身而未
    嘗滅,而色不得以常茂。”
    齊桓公問管仲曰:“王者何貴?”曰:“貴天。”桓公仰而視天,管
    仲曰:“所謂天者,非謂蒼蒼莽莽之天也;君人者以百姓為天,百姓与之
    則安,輔之則強,非之則危,背之則亡。”詩云:“人而無良,相怨一方
    ”。民怨其上,不遂亡者,未之有也。
    河間獻王曰:“管子稱倉廩實,知禮節;衣食足,知榮辱。”夫谷者
    ,國家所以昌熾,士女所以姣好,禮義所以行,而人心所以安也。尚書五
    福以富為始,子貢問為政,孔子曰:富之,既富乃教之也,此治國之本也
    。
    文公見咎季,其廟傅于西牆,公曰:“孰處而西?”對曰:“君之老
    臣也。”公曰:“西益而宅。”對曰:“臣之忠,不如老臣之力,其牆坏
    而不筑。”公曰:“何不筑?”對曰:“一日不稼,百日不食。”公出而
    告之仆,仆首于軫曰:“呂刑云:‘一人有慶,兆民賴之。’君之明,群
    臣之福也,乃令于國曰:毋淫宮室,以妨人宅,板筑以時,無奪農功。”
    楚恭王多寵子,而世子之位不定。屈建曰:“楚必多亂。夫一兔走于
    街,万人追之;一人得之,万人不复走。分未定,則一兔走,使万人扰;
    分已定,則雖貪夫知止。今楚多寵子而嫡位無主,亂自是生矣。夫世子者
    ,國之基也,而百姓之望也;國既無基,又使百姓失望,絕其本矣。本絕
    則撓亂,猶兔走也。”恭王聞之,立康王為太子,其后猶有令尹圍,公子
    棄疾之亂也。
    晉襄公薨,嗣君少,趙宣子相,謂大夫曰:“立少君,懼多難,請立
    雍;雍長,出在秦,秦大,足以為援。”賈季曰:“不若公子樂,樂有寵
    于國,先君愛而仕之翟,翟是以為援。”穆嬴抱太子以呼于庭曰:“先君
    奚罪,其嗣亦奚罪,舍嫡嗣不立而外求君子。”出朝抱以見宣子曰:“惡
    難也,故欲立長君,長君立而少君壯,難乃至矣。”宣子患之,遂立太
    子也。
    趙簡子以襄子為后,董安于曰:“無恤不才,今以為后,何也?”簡
    子曰:“是其人能為社稷忍辱。”异日,智伯与襄子飲,而灌襄子之首,
    大夫請殺之,襄子曰:“先君之立我也,曰能為社稷忍辱,豈曰能刺人哉
    !”處十月,智伯圍襄子于晉陽,襄子疏隊而擊之,大敗智伯,漆其首以
    為酒器。

    卷四 立節

    士君子之有勇而果于行者,不以立節行誼,而以妄死非名,豈不痛哉
    !士有殺身以成仁,触害以立義,倚于節理而不議死地;故能身死名流于
    來世,非有勇斷,孰能行之?子路曰:“不能勤苦,不能恬貧窮,不能輕
    死亡;而曰我能行義,吾不信也。”昔者申包胥立于秦庭,七日七夜喪不
    絕聲,遂以存楚,不能勤苦,安能行此!曾子布衣袍未得完,糟糠之食,
    藜藿之羹未得飽,義不合則辭上卿,不恬貧窮,安能行此!比干將死而諫
    逾忠,伯夷叔齊餓死于首陽山而志逾彰,不輕死亡,安能行此!故夫士欲
    立義行道,毋論難易而后能行之;立身著名,無顧利害而后能成之。詩曰
    :“彼其之子,碩大且篤。”非良篤修激之君子,其誰能行之哉?王子比
    干殺身以作其忠,伯夷叔齊殺身以成其廉,此三子者,皆天下之通士也,
    豈不愛其身哉?以為夫義之不立,名之不著是士之恥也,故殺身以遂其行
    。因此觀之,卑賤貧窮,非士之恥也。夫士之所恥者,天下舉忠而士不与
    焉,舉信而士不与焉,舉廉而士不与焉;三者在乎身,名傳于后世,与日
    月并而不息,雖無道之世不能污焉。然則非好死而惡生也,非惡富貴而樂
    貧賤也,由其道,遵其理,尊貴及己,士不辭也。孔子曰:“富而可求,
    雖執鞭之士,吾亦為之;富而不可求,從吾所好。”大圣之操也。詩云:
    “我心匪石,不可轉也,我心匪席,不可卷也。”言不失己也;能不失己
    ,然后可与濟難矣,此士君子之所以越眾也。
    楚伐陳,陳西門燔,因使其降民修之,孔子過之,不軾,子路曰:“
    禮過三人則下車,過二人則軾;今陳修門者人數眾矣,夫子何為不軾?”
    孔子曰:“丘聞之,國亡而不知,不智;知而不爭,不忠;忠而不死,不
    廉;今陳修門者不行一于此,丘故不為軾也。”
    孔子見齊景公,景公致廩丘以為養,孔子辭不受,出謂弟子曰:“吾
    聞君子當功以受祿,今說景公,景公未之行而賜我廩丘,其不知丘亦甚矣
    !”遂辭而行。曾子衣弊衣以耕,魯君使人往致邑焉,曰:“請以此修衣
    。”曾子不受,反复往,又不受,使者曰:“先生非求于人,人則獻之,
    奚為不受?”曾子曰:“臣聞之,受人者畏人,予人者驕人;縱子有賜我
    驕也,我能勿畏乎?”終不受。孔子聞之曰:“參之言,足以全其節也。
    ”子思居于衛,?袍無表,二旬而九食,田子方聞之,使人遺狐白之裘,
    恐其不受,謂之曰:“吾假人,遂忘之;吾与人也,如棄之。”子思辭而
    不受,子方曰:“我有子無,何故不受?”子思曰:“急聞之,妄与不如
    棄物于溝壑,急雖貧也,不忍以身為溝壑,是以不敢當也。”
    宋襄公茲父為桓公太子,桓公有后妻子,曰公子目夷,公愛之,茲父
    為公愛之也。欲立之,請于公曰:“請使目夷立,臣為之相以佐之。”公
    曰:“何故也?”對曰:“臣之舅在衛,愛臣,若終立則不可以往,絕跡
    于衛,是背母也。且臣自知不足以處目夷之上。”公不許,強以請公,公
    許之,將立公子目夷,目夷辭曰:“兄立而弟在下,是其義也;今弟立而
    兄在下,不義也;不義而使目夷為之,目夷將逃。”乃逃之衛,茲父從之
    。三年,桓公有疾,使人召茲父,若不來,是使我以憂死也,茲父乃反,
    公复立之以為太子,然后目夷歸也。
    晉驪姬譖太子申生于獻公,獻公將殺之,公子重耳謂申生曰:“為此
    者非子之罪也,子不進辭,辭之必免于罪。”申生曰:“不可,我辭之,
    驪姬必有罪矣,吾君老矣,微驪姬寢不安席,食不甘味,如何使吾君以恨
    終哉!”重耳曰:“不辭則不若速去矣。”申生曰:“不可,去而免于此
    ,是惡吾君也;夫彰父之過而取美諸侯,孰肯納之?入困于宗,出困于逃
    ,是重吾惡也。吾聞之,忠不暴君,智不重惡,勇不逃死,如是者,吾以
    身當之。”遂伏劍死。君子聞之曰:“天命矣夫世子!”詩曰:“萋兮斐
    兮,成是貝錦。彼譖人者,亦已太甚!”
    晉獻公之時,有士焉,曰狐突,傅太子申生,公立驪姬為夫人,而國
    多憂,狐突稱疾不出。六年,獻公以譖誅太子,太子將死,使人謂狐突曰
    :“吾君老矣,國家多難,傅一出以輔吾君,申生受賜以死不恨。”再拜
    稽首而死。狐突乃复事獻公,三年,獻公卒,狐突辭于諸大夫曰:“突受
    太子之詔,今事終矣,与其久生亂世也,不若死而報太子。”乃歸自殺。
    楚平王使奮揚殺太子建,未至而遣之,太子奔宋,王召奮揚,使城父
    人執之以至,王曰:“言出于予口,入于爾耳,誰告建也?”對曰:臣告
    之,王初命臣曰:“事建如事余,臣不佞,不能貳也;奉初以還,故遣之
    ,已而悔之,亦無及也。”王曰:“而敢來,何也?”對曰:“使而失命
    ,召而不來,是重過也,逃無所入。”王乃赦之。
    晉靈公暴,趙宣子驟諫,靈公患之,使稦之彌賊之;稦之彌晨往,則
    寢門辟矣,宣子盛服將朝,尚早,坐而假寢,之彌退,嘆而言曰:“不忘
    恭敬,民之主也。賊民之主,不忠;棄君之命,不信。有一于此,不如死
    也。”遂触槐而死。
    齊人有子蘭子者,事白公胜,胜將為難,乃告子蘭子曰:“吾將舉大
    事于國,愿与子共之。”子蘭子曰:“我事子而与子殺君,是助子之不義
    也;畏患而去子,是遁子于難也。故不与子殺君以成吾義,契領于庭,以
    遂吾行。”
    楚有士申鳴者,在家而養其父,孝聞于楚國,王欲授之相,申鳴辭不
    受,其父曰:“王欲相汝,汝何不受乎?”申鳴對曰:“舍父之孝子而為
    王之忠臣,何也?”其父曰:“使有祿于國,立義于庭,汝樂吾無憂矣,
    吾欲汝之相也。”申鳴曰:“諾。”遂入朝,楚王因授之相。居三年,白
    公為亂,殺司馬子期,申鳴將往死之,父止之曰:“棄父而死,其可乎?
    ”申鳴曰:“聞夫仕者身歸于君而祿歸于親,今既去子事君,得無死其難
    乎?”遂辭而往,因以兵圍之。白公謂石乞曰:“申鳴者,天下之勇士也
    ,今以兵圍我,吾為之奈何?”石乞曰:“申鳴者,天下之孝子也,往劫
    其父以兵,申鳴聞之必來,因与之語。”白公曰:“善。”則往取其父,
    持之以兵,告申鳴曰:“子与吾,吾与子分楚國;子不与吾,子父則死矣
    。”申鳴流涕而應之曰:“始吾父之孝子也,今吾君之忠臣也;吾聞之也
    ,食其食者死其事,受其祿者畢其能;今吾已不得為父之孝子矣,乃君之
    忠臣也,吾何得以全身!”援桴鼓之,遂殺白公,其父亦死,王賞之金百
    斤,申鳴曰:“食君之食,避君之難,非忠臣也;定君之國,殺臣之父,
    非孝子也。名不可兩立,行不可兩全也,如是而生,何面目立于天下。”
    遂自殺也。
    齊庄公且伐莒,為車五乘之賓,而杞梁華舟獨不与焉,故歸而不食,
    其母曰:“汝生而無義,死而無名,則雖非五乘,孰不汝笑也?汝生而有
    義,死而有名,則五乘之賓盡汝下也。”趣食乃行,杞梁華舟同車侍于庄
    公而行至莒,莒人逆之,杞梁華舟下斗,獲甲首三百,庄公止之曰:“子
    止,与子同齊國。”杞梁華舟曰:“君為五乘之賓,而舟梁不与焉,是少
    吾勇也;臨敵涉難,止我以利,是污吾行也;深入多殺者,臣之事也,齊
    國之利,非吾所知也。”遂進斗,坏軍陷陣,三軍弗敢當,至莒城下,莒
    人以炭置地,二人立有間,不能入。隰侯重為右曰:“吾聞古之士,犯患
    涉難者,其去遂于物也,來,吾菖子。”隰侯重仗J伏炭,二子乘而入,
    顧而哭之,華舟后息。杞梁曰:“汝無勇乎?何哭之久也?”華舟曰:“
    吾豈無勇哉,是其勇与我同也,而先吾死,是以哀之。”莒人曰:“子毋
    死,与子同莒國。”杞梁華舟曰:“去國歸敵,非忠臣也;去長受賜,非
    正行也;且雞鳴而期,日中而忘之,非信也。深入多殺者,臣之事也,莒
    國之利非吾所知也。”遂進斗,殺二十七人而死。其妻聞之而哭,城為之
    禲A而隅為之崩。此非所以起也。
    越甲至齊,雍門子狄請死之,齊王曰:“鼓鐸之聲未聞,矢石未交,
    長兵未接,子何務死之?為人臣之禮邪?”雍門子狄對曰:“臣聞之,昔
    者王田于囿,左轂鳴、車右請死之,而王曰:‘子何為死?’車右對曰:
    ‘為其鳴吾君也。’王曰:‘左轂鳴者工師之罪也,子何事之有焉?’車
    右曰:‘臣不見工師之乘而見其鳴吾君也。’遂刎頸而死,知有之乎?”
    齊王曰:“有之。”雍門子狄曰:“今越甲至,其鳴吾君也,豈左轂之下
    哉?車右可以死左轂,而臣獨不可以死越甲也?”遂刎頸而死。是日越人
    引甲而退七十里,曰:“齊王有臣,鈞如雍門子狄,擬使越社稷不血食。
    ”遂引甲而歸,齊王葬雍門子狄以上卿之禮。
    楚人將与吳人戰,楚兵寡而吳兵眾,楚將軍子囊曰:“我擊此國必敗
    ,辱君虧地,忠臣不忍為也。”不复于君,黜兵而退,至于國郊,使人复
    于君曰:“臣請死!”君曰:“子大夫之遁也,以為利也,而今誠利,子
    大夫毋死!”子囊曰:“遁者無罪,則后世之為君臣者,皆入不利之名而
    效臣遁,若是則楚國終為天下弱矣,臣請死。”退而伏劍。君曰:“誠
    如此,請成子大夫之義。”乃為桐棺三寸,加斧質其上,以于國。
    宋康公攻阿,屠單父,成公趙曰:“始吾不自知,以為在千乘則万乘
    不敢伐,在万乘則天下不敢圖。今趙在阿而宋屠單父,則是趙無以自立也
    。且往誅宋!”趙遂入宋,三月不得見。或曰:“何不因鄰國之使而見之
    。”成公趙曰:“不可,吾因鄰國之使而刺之,則使后世之使不信,荷節
    之信不用,皆曰趙使之然也,不可!”或曰:“何不因群臣道徒處之士而
    刺之。”成公趙曰:“不可,吾因群臣道徒處之士而刺之,則后世之臣不
    見信,辯士不見顧,皆曰趙使之然也。不可!吾聞古之士怒則思理,危不
    忘義,必將正行以求之耳。”期年,宋康公病死,成公趙曰:“廉士不辱
    名,信士不惰行,今吾在阿,宋屠單父,是辱名也;事誅宋王,期年不得
    ,是惰行也。吾若是而生,何面目而見天下之士。”遂立槁于彭山之上。
    佛鵝用中牟之縣畔,設祿邑炊鼎曰:“与我者受邑,不与我者其烹。
    ”中牟之士皆与之。城北余子田基獨后至,?衣將入鼎曰:“基聞之,義
    者軒冕在前,非義弗受;斧鉞于后,義死不避。”遂?衣將入鼎,佛鵝播
    而之趙,簡子屠中牟,得而取之,論有功者,用田基為始,田基曰:“吾
    聞廉士不恥人,如此而受中牟之功,則中牟之士終身慚矣。”襁負其母,
    南徙于楚,楚王高其義待以司馬。
    齊崔杼s庄公,邢蒯理使晉而反,其仆曰:“崔杼s庄公,子將奚如
    ?”邢蒯理曰:“驅之,將入死而報君。”其仆曰:“君之無道也,四鄰
    諸侯莫不聞也,以夫子而死之不亦難乎?”邢蒯理曰:“善能言也,然亦
    晚矣,子早言我,我能諫之,諫不听我能去,今既不諫又不去;吾聞食其
    祿者死其事,吾既食亂君之祿矣,又安得治君而死之?”遂驅車入死。其
    仆曰:“人有亂君,人猶死之;我有治長,可毋死乎?”乃結轡自刎于車
    上。君子聞之曰:“邢蒯理可謂守節死義矣;死者人之所難也,仆夫之死
    也,雖未能合義,然亦有志之意矣,詩云:‘夙夜匪懈,以事一人,’邢
    生之謂也。孟子曰:‘勇士不忘喪其元,’仆夫之謂也。”
    燕昭王使樂毅伐齊,閔王亡,燕之初入齊也,聞蓋邑人王b賢,令于
    三軍曰:“環蓋三十里毋入。”以b之故,已而使人謂b曰:“齊人多高
    子之義,吾以子為將,封子万家。”
    b 固謝燕人,燕人曰:“子不听,吾引三軍而屠蓋邑。”王曰:“忠臣
    不事二君,貞女不更二夫;齊王不听吾諫,故退而耕于野。國既破亡,吾
    不能存,今又劫之以兵,為君將,是助桀為暴也,与其生而無義,固不如
    烹。”遂懸其軀于樹枝,自奮絕而死,齊亡,大夫聞之曰:“王b布衣義
    猶不背齊向燕,況在位食祿者乎?”乃相聚如莒,求諸公子,立為襄王。
    左儒友于杜伯,皆臣周宣王,宣王將殺杜伯而非其罪也,左儒爭之于
    王,九复之而王弗許也,王曰:“別君而异友,斯汝也。”左儒對曰:“
    臣聞之,君道友逆,則順君以誅友;友道君逆,則率友以違君。”王怒曰
    :“易而言則生,不易而言則死。”左儒對曰:“臣聞古之士不枉義以從
    死,不易言以求生,故臣能明君之過,以死杜伯之無罪。”王殺杜伯,左
    儒死之。
    莒穆公有臣曰朱厲附,事穆公,不見識焉,冬處于山林食杼栗,夏處
    于洲澤食菱藕。穆公以難死,朱厲附將往死之。其友曰:“子事君而不見
    識焉,今君難吾子死之,意者其不可乎!”朱厲附曰:“始我以為君不吾
    知也,今君死而我不死,是果不知我也;吾將死之,以激天下不知其臣者
    。”遂往死之。
    楚庄王獵于云夢,射科雉得之,申公子倍攻而奪之,王將殺之,大夫
    諫曰:“子倍自好也,爭王雉必有說,王姑察之。”不出三月,子倍病而
    死。之戰,楚大胜晉,歸而賞功,申公子倍之弟請賞于王曰:“人之有功
    也,賞于車下。”王曰:“奚謂也?”對曰:“臣之兄讀故記曰:射科雉
    者不出三月必死,臣之兄爭而得之,故夭死也。”王命發乎府而視之,于
    記果有焉,乃厚賞之。也;賞當則賢人勸,罰得則奸人止;賞罰不當,則
    賢人不勸,奸人不止,奸邪比周,欺上蔽主,以爭爵祿,不可不慎也。夫
    賞賜讓与者,人之所好也,君自行之;刑罰殺戮者,人之所惡也,臣請當
    之。”君曰:“善,子主其惡,寡人行其善,吾知不為諸侯笑矣。”于是
    宋君行賞賜而与子罕刑罰,國人知刑戮之威,專在子罕也,大臣親也,百
    姓附之,居期年,子罕逐其君而尊其政,故曰:無弱君無強大夫。老子曰
    :“魚不可脫于淵,國之利器,不可以借人。”此之謂也。

    Volume 5-8

    卷五 貴德

    圣人之于天下百姓也,其猶赤子乎!飢者則食之,寒者則衣之;將之
    養之,育之長之;惟恐其不至于大也。詩曰:“蔽芾甘棠,勿剪勿伐,召
    伯所茇。”傳曰:自陝以東者周公主之,自以西者召公主之。召公述職當
    桑蚕之時,不欲變民事,故不入邑中,舍于甘棠之下而听斷焉,間之人皆
    得其所。是故后世思而歌誄之,善之,故言之;言之不足,故嗟嘆之;嗟
    嘆之不足,故歌詠之。夫詩思然后積,積然后滿,滿然后發,發由其道而
    致其位焉;百姓嘆其美而致其敬,甘棠之不伐也,政教惡乎不行!孔子曰
    :“吾于甘棠,見宗廟之敬也。”甚尊其人,必敬其位,順安万物,古圣
    之道几哉!仁人之德教也,誠惻隱于中,悃于內,不能已于其心;故其治
    天下也,如救溺人,見天下強陵弱,眾暴寡;幼孤羸露,死傷系虜,不忍
    其然,是以孔子歷七十二君,冀道之一行而得施其德,使民生于全育,安
    土,万物熙熙,各樂其終,卒不遇,故睹麟而泣,哀道不行,德澤不洽,
    于是退作春秋,明素王之道,以示后人,恩施其惠,未嘗輟忘,是以百王
    尊之,志士法焉,誦其文章,傳今不絕,德及之也。詩曰:“載馳載驅,
    周爰咨謀。”此之謂也。圣王布德施惠,非求報于百姓也;郊望診嘗,非
    求報于鬼神也。山致其高,云雨起焉;水致其深,蛟龍生焉;君子致其道
    德而福祿歸焉。夫有陰德者必有陽報,有隱行者必有昭名,古者溝防不修
    ,水為人害,禹鑿龍門,辟伊闕,平治水土,使民得陸處;百姓不親,五
    品不遜,契教以君臣之義,父子之親,夫婦之辨,長幼之序;田野不修,
    民食不足,后稷教之,辟地墾草,糞土樹谷,令百姓家給人足;故三后之
    后,無不王者,有陰德也。周室衰,禮義廢,孔子以三代之道,教導于后
    世,繼嗣至今不絕者,有隱行也。周頌曰:“丰年多黍多,亦有高廩,万
    億及秭,為酒為醴,A畀祖妣,以洽百禮,降福孔偕。”禮記曰:“上牲
    損則用下牲,下牲損則祭不備物。”以其舛之為不樂也。故圣人之于天下
    也,譬猶一堂之上也,今有滿堂飲酒者,有一人獨索然向隅而泣,則一堂
    之人皆不樂矣;圣人之于天下也,譬猶一堂之上也,有一人不得其所,則
    孝子不敢以其物荐進。
    魏武侯浮西河而下,中流顧謂吳起曰:“美哉乎!河山之固也,此魏
    國之寶也。”吳起對曰:“在德不在險。昔三苗氏左洞庭,右彭蠡,德義
    不修,而禹滅之;夏桀之居,左河濟,右太華,伊闕在其南,羊腸在其北
    ,修政不仁,湯放之;殷紂之國,左孟門而右太行,常山在其北,太河經
    其南,修政不德,武王伐之。由此觀之,在德不在險。若君不修德,船中
    之人盡敵國也。”武侯曰:“善!”
    武王克殷,召太公而問曰:“將奈其士眾何?”太公對曰:“臣聞愛
    其人者,兼屋上之烏;憎其人者,惡其余胥;咸劉厥敵,使靡有余,何如
    ?”王曰:“不可。”太公出,邵公入,王曰:“為之奈何?”邵公對曰
    :“有罪者殺之,無罪者活之,何如?”王曰:“不可。”邵公出,周公
    入,王曰:“為之奈何?”周公曰:“使各居其宅,田其田,無變舊新,
    唯仁是親,百姓有過,在予一人!”武王曰:“廣大乎,平天下矣。凡所
    貴士君子者,以其仁而有德也!”
    孔子曰:“里仁為美,擇不處仁,焉得智!”夫仁者,必恕然后行,
    行一不義,殺一無罪,雖以得高官大位,仁者不為也。夫大仁者,愛近以
    及遠,及其有所不諧,則虧小仁以就大仁。大仁者,恩及四海;小仁者,
    止于妻子。妻子者,以其知營利,以婦人之恩撫之,飾其內情,雕畫其偽
    ,孰知其非真,雖當時蒙榮,然士君子以為大辱,故共工、蹭兜、符里、
    鄧析,其智非無所識也,然而為圣王所誅者,以無德而苟利也。豎刁、易
    牙,毀体殺子以干利,卒為賊于齊。故人臣不仁,篡s之亂生;人臣而仁
    ,國治主榮;明主察焉,宗廟大宁,夫人臣猶貴仁,況于人主乎!故桀紂
    以不仁失天下,湯武以積德有海土,是以圣王貴德而務行之。孟子曰:“
    推恩足以及四海;不推恩不足以保妻子。古人所以大過人者無他焉,善推
    其所有而已。”
    晏子飲景公酒,令器必新,家老曰:“財不足,請斂于民。”晏子曰
    :“止。夫樂者,上下同之,故天子与天下,諸侯与境內,自大夫以下各
    与其僚,無有獨樂;今上樂其樂,下傷其費,是獨樂者也,不可。”
    齊桓公北伐山戎氏,其道過燕,燕君逆而出境,桓公問管仲曰:“諸
    侯相逆固出境乎?”管仲曰:“非天子不出境。”桓公曰:“然則燕君畏
    而失禮也,寡人不道而使燕君失禮,乃割燕君所至之地以与燕君。”諸侯
    聞之,皆朝于齊。詩云:“靖恭爾位,好是正直,神之听之,介爾景福。
    ”此之謂也。
    景公探爵,弱故反之,晏子聞之,不待請而入見,景公汗出惕然,晏
    子曰:“君胡為者也?”景公曰:“我采爵,弱故反之。”晏子逡巡北面
    再拜而賀之:“吾君有圣王之道矣。”景公曰:“寡人入探爵,弱故反之
    ,其當圣王之道者何也?”晏子對曰:“君探爵,弱故反之,是長幼也;
    吾君仁愛,禽獸之加焉,而況于人乎?此圣王之道也。”
    景公睹嬰儿有乞于途者,公曰:“是無歸夫?”晏子對曰:“君存何
    為無歸,使養之,可立而以聞。”
    景公游于壽宮,睹長年負薪而有飢色,公悲之,喟然嘆曰:“令吏養
    之。”晏子曰:“臣聞之,樂賢而哀不肖,守國之本也;今君愛老而恩無
    不逮,治國之本也。”公笑有喜色。晏子曰:“圣王見賢以樂賢,見不肖
    以哀不肖;今請求老弱之不養,鰥寡之不室者,論而供秩焉。”景公曰:
    “諾。”于是老弱有養,鰥寡有室。
    桓公之平陵,見家人有年老而自養者,公問其故,對曰:“吾有子九
    人,家貧無以妻之,吾使佣而未返也。”桓公取外御者五人妻之,管仲入
    見曰:“公之施惠不亦小矣。”公曰:“何也?”對曰:“公待所見而施
    惠焉,則齊國之有妻者少矣。”公曰:“若何?”管仲曰:“令國丈夫三
    十而室,女子十五而嫁。”
    孝宣皇帝初即位,守廷尉吏路溫舒上書,言尚德緩刑,其詞曰:“陛
    下初即至尊,与天合符,宜改前世之失,正始受之統,滌煩文,除民疾,
    存亡繼絕,以應天德,天下幸甚。臣聞往者秦有十失,其一尚存,治獄吏
    是也;昔秦之時,滅文學,好武勇,賤仁義之士,貴治獄之吏,正言謂之
    誹謗,謁過謂之妖言,故盛服先生,不用于世,忠良切言,皆郁于胸,譽
    諛之聲,日滿于耳,虛美熏心,實禍蔽塞,此乃秦之所以亡天下也。方今
    海內賴陛下厚恩,無金革之危,飢寒之患,父子夫婦戮力安家,天下幸甚
    ;然太平之未洽者,獄亂之也。夫獄天下之命,死者不可生,斷者不可屬
    ,書曰:‘与其殺不辜,宁失不經。今治獄吏則不然,上下相驅,以刻為
    明,深者獲公名,平者多后患;故治獄吏皆欲人死,非憎人也,自安之道
    ,在人之死,是以死人之血,流离于市;被刑之徒,比肩而立,大辟之計
    ,歲以万數,此圣人所以傷太平之未洽。凡以是也。人情安則樂生,痛則
    思死,捶楚之下,何求而不得;故囚人不胜痛,則飾誣詞以示之,吏治者
    利其然,則指道以明之,上奏恐卻,則鍛煉而周內之,蓋奏當之成,雖皋
    陶听之,猶以為死有余罪,何則?成煉之者眾而文致之罪明也。是以獄吏
    專為深刻,殘賊而無理,偷為一切,不顧國患,此世之大賊也,故俗語云
    :‘畫地作獄,議不可入;刻本為吏,期不可對。’此皆疾吏之風,悲痛
    之辭也。故天下之患,莫深于獄,敗法亂政,离親塞道,莫甚乎治獄之吏
    ,此臣所謂一尚存也。臣聞鳥之卵不毀,而后鳳凰集;誹謗之罪不誅,而
    后良言進,故傳曰:‘山藪藏矣,川澤納污。’國君含垢,天之道也。臣
    昧死上聞,愿陛下察誹謗,听切言,開天下之口,廣箴諫之路,改亡秦之
    一失,遵文武之嘉德,省法制,寬刑罰,以廢煩獄;則太平之風可与于世
    ,福履和樂,与天地無极,天下幸甚。”書奏,皇帝善之,后卒于臨淮太
    守。
    晉平公春筑台,叔向曰:“不可。古者圣王貴德而務施,緩刑辟而趨
    民時;今春筑台,是奪民時也。夫德不施,則民不歸;刑不緩,則百姓愁
    。使不歸之民,役愁怨之百姓,而又奪其時,是重竭也;夫牧百姓,養育
    之而重竭之,豈所以安命安存,而稱為人君于后世哉!”平公曰:“善!
    ”乃罷台役。
    趙簡子春筑台于邯鄲,天雨而不息,謂左右曰:“可無趨种乎?”尹
    鐸對曰:“公事急,厝种而懸之台;夫雖欲趨种,不能得也。”簡子惕然
    ,乃釋台罷役曰:“我以台為急,不如民之急也,民以不為台,故知吾之
    愛也。”
    中行獻子將伐鄭,范文子曰:“不可。得志于鄭,諸侯讎我,憂必滋
    長。”卻至又曰:“得鄭是兼國也,兼國則王,王者固多憂乎?”文子曰
    :“王者盛其德而遠人歸,故無憂;今我寡德而有王者之功,故多憂。今
    子見無土而欲富者樂乎哉?”
    季康子謂子游曰:“仁者愛人乎?”子游曰:“然。”“人亦愛之乎
    ?”子游曰:“然。”康子曰:“鄭子產死,鄭人丈夫舍勇佩,婦人舍珠
    珥,夫婦巷哭,三月不聞竽琴之聲。仲尼之死,吾不閑魯國之愛夫子奚也
    ?”子游曰:“譬子產之与夫子,其猶浸水之与天雨乎?浸水所及則生,
    不及則死,斯民之生也必以時雨,既以生,莫愛其賜,故曰:譬子產之与
    夫子也,猶浸水之与天雨乎?”
    中行穆子圍鼓,鼓人有以城反者,不許,軍吏曰:“師徒不勤,可得
    城,奚故不受?”曰:“有以吾城反者,吾所甚惡也;人以城來,我獨奚
    好焉?賞所甚惡,有失賞也,若所好何?不賞,是失信也,奚以示民?”
    鼓人又請降,使人視之,其民尚有食也,不听,鼓人告食盡力竭而后取之
    ,克鼓而反,不戮一人。
    孔子之楚,有漁者獻魚甚強,孔子不受,獻魚者曰:“天暑遠市賣之
    不售,思欲棄之,不若獻之君子。”孔子再拜受,使弟子掃除將祭之,弟
    子曰:“夫人將棄之,今吾子將祭之,何也?”孔子曰:“吾聞之,務施
    而不腐余財者,圣人也,今受圣人之賜,可無祭乎?”
    鄭伐宋,宋人將与戰,華元殺羊食士,其御羊斟不与焉,及戰,曰:
    “疇昔之羊羹,子為政;今日之事,我為政。”与華元馳入鄭師,宋人敗
    績。
    楚王問庄辛曰:“君子之行奈何?”庄辛對曰:“居不為垣牆,人莫
    能毀傷;行不從周衛,人莫能暴君。此君子之行也。”楚王复問君子之富
    奈何?對曰:“君子之富,假貸人不德也,不責也;其食飲人不使也,不
    役也;親戚愛之,眾人喜之,不肖者事之;皆欲其壽樂而不傷于患。此君
    子之富也。”楚王曰善。
    丞相西平侯于定國者,東海下邳人也,其父號曰于公,為縣獄吏決曹
    掾;決獄平法,未嘗有所冤,郡中离文法者,于公所決,皆不敢隱情,東
    海郡中為于公生立祠,命曰于公祠。東海有孝婦,無子,少寡,養其姑甚
    謹,其姑欲嫁之,終不肯,其姑告鄰之人曰:“孝婦養我甚謹,我哀其無
    子,守寡日久,我老累丁壯奈何?”其后母自經死,母女告吏曰:“孝婦
    殺我母。”吏捕孝婦,孝婦辭不殺姑,吏欲毒治,孝婦自誣服,具獄以上
    府,于公以為養姑十年之孝聞,此不殺姑也,太守不听,數爭不能得,于
    是于公辭疾去吏,太守竟殺孝婦。郡中枯旱三年,后太守至,卜求其故,
    于公曰:“孝婦不當死,前太守強殺之,咎當在此。”于是殺牛祭孝婦冢
    ,太守以下自至焉,天立大雨,歲丰熟,郡中以此益敬重于公。于公筑治
    廬舍,謂匠人曰:“為我高門,我治獄未嘗有所冤,我后世必有封者,令
    容高蓋駟馬車。”及子封為西平侯。
    孟簡子相梁潰燦凶鋃咂耄補苤儆扯手叢唬骸拔嶙酉嗔瘴樂詞保裁畔率
    拐嘸負人矣?”孟簡子曰:“門下使者有三千余人。”管仲曰:“今与几
    何人來?”對曰:“臣与三人俱。”仲曰:“是何也?”對曰:“其一人
    父死無以葬,我為葬之;一人母死無以葬,亦為葬之;一人兄有獄,我為
    出之。是以得三人來。”管仲上車曰:“嗟茲乎!我窮必矣,吾不能以春
    風風人;吾不能以夏雨雨人,吾窮必矣。”
    凡人之性,莫不欲善其德,然而不能為善德者,利敗之也;故君子羞
    言利名,言利名尚羞之,況居而求利者也。
    周天子使家父毛伯求金于諸侯,春秋譏之;故天子好利則諸侯貪,諸
    侯貪則大夫鄙,大夫鄙則庶人盜,上之變下,猶風之靡草也,故為人君者
    明貴德而賤利以道下,下之為惡,尚不可止;今隱公貪利而身自漁,濟上
    而行八佾,以此化于國人,國人安得不解于義,解于義而縱其欲,則災害
    起而臣下僻矣,故其元年始書螟,言災將起,國家將亂云爾。
    孫卿曰:“夫斗者忘其身者也,忘其親者也,忘其君者也;行須臾之
    怒,而斗終身之禍,然乃為之,是忘其身也;家室离散,親戚被戮,然乃
    為之,是忘其親也;君上之所致惡,刑法上所大禁也,然乃犯之,是忘其
    君也。今禽獸猶知近父母,不忘其親也;人而忘其身,內忘其親,上忘其
    君,是不若禽獸之仁也。凡斗者皆自以為是而以他人為非,己誠是也,人
    誠非也,則是己君子而彼小人也;夫以君子而与小人相賊害,是人之所謂
    以狐亡補犬羊,身涂其炭,豈不過甚矣哉!以為智乎,則愚莫大焉;以為
    利乎,則害莫大焉;以為榮乎,則辱莫大焉;人之有斗何哉?比之狂惑疾
    病乎,則不可面目人也,而好惡多同,人之斗誠愚惑夫道者也。詩云:‘
    式號式呼,俾晝作夜’,言斗行也。”
    子路持劍,孔子問曰:“由,安用此乎?”子路曰:“善,古者固以
    善之;不善,古者固以自衛。”孔子曰:“君子以忠為質,以仁為衛,不
    出環堵之內,而聞千里之外;不善以忠化寇,暴以仁圍,何必持劍乎?”
    子路曰:“由也請攝齊以事先生矣。”
    樂羊為魏將,以攻中山,其子在中山,中山縣其子示樂羊,樂羊不為
    衰志,攻之愈急,中山因烹其子而遺之,樂羊食之盡一杯,中山見其誠也
    ,不忍与之戰,果下之,遂為魏文侯開地,文侯賞其功而疑其心。孟孫獵
    得?,使秦西巴持歸,其母隨而鳴,秦西巴不忍,縱而与之,孟孫怒逐秦
    西巴,居一年召以為太子侍,左右曰:“夫秦巴有罪于君,今以為太子傅
    ,何也?”孟孫曰:“夫以一而不忍,又將能忍吾子乎?故曰:‘巧詐不
    如拙誠’,樂羊以有功而見疑,秦西巴以有罪而益信;由仁与不仁也。”
    智伯還自衛,三卿燕于藍台,智襄子戲韓康子而侮段規,智果聞之諫
    曰:“主弗備難,難必至。”曰:“難將由我,我不為難,誰敢興之。”
    對曰:“异于是,夫氏有車轅之難,趙有孟姬之讒,欒有叔祁之訴,范中
    行有函冶之難,皆主之所知也。夏書有之曰:‘一人三失,怨豈在明,不
    見是圖。’周書有之曰:‘怨不在大,亦不在小。’夫君子能勤小物,故
    無大患;今主一謀而人君、相,又弗備,曰不敢興難,毋乃不可乎?嘻!
    不可不懼,蚋蟻蜂蠆皆能害人,況君相乎?”不听,自是五年而有晉陽之
    難,段規反而殺智伯于師,遂滅智氏。
    智襄子為室美,士茁夕焉,智伯曰:“室美矣夫!”對曰:“美則美
    矣,抑臣亦有懼也。”智伯曰:“何懼?”對曰:“臣以秉筆事君,記有
    之曰:高山浚源,不生草木,松柏之地,其土不肥,今土木胜,人臣懼其
    不安人也。”室成三年而智氏亡。

    卷六 复恩

    孔子曰:“德不孤,必有鄰。”夫施德者貴不德,受恩者尚必報;是
    故臣勞勤以為君而不求其賞,君持施以牧下而無所德,故易曰:“勞而不
    怨,有功而不德,厚之至也。”君臣相与以市道接,君縣祿以待之,臣竭
    力以報之;逮臣有不測之功,則主加之以重賞,如主有超异之恩,則臣必
    死以复之。孔子曰:北方有獸,其名曰洟,前足鼠,后足兔,是獸也,甚
    矣其愛蛩蛩巨虛也,食得甘草,必嚙以遺蛩蛩巨虛,蛩蛩巨虛見人將來,
    必負洟以走,洟非性之愛蛩蛩巨虛也,為其假足之故也,二獸者亦非性之
    愛洟也,為其得甘草而遺之故也。夫禽獸昆虫猶知比假而相有報也,況于
    士君子之欲与名利于天下者乎!夫臣不复君之恩而苟營其私門,禍之源也
    ;君不能報臣之功而憚刑賞者,亦亂之基也。夫禍亂之原基,由不報恩生
    矣。
    趙襄子見圍于晉陽,罷圍,賞有功之臣五人,高赫無功而受上賞,五
    人皆怒,張孟談謂襄子曰:“晉陽之中,赫無大功,今与之上賞,何也?
    ”襄子曰:“吾在拘厄之中,不失臣主之禮唯赫也。子雖有功皆驕,寡人
    与赫上賞,不亦可乎?”仲尼聞之曰:“趙襄子可謂善賞士乎!賞一人而
    天下之人臣,莫敢失君臣之禮矣。”
    晉文公亡時,陶叔狐從,文公反國,行三賞而不及陶叔狐,陶叔狐見
    咎犯曰:“吾從君而亡十有三年,顏色黎黑,手足胼胝,今君反國行三賞
    而不及我也,意者君忘我与!我有大故与!子試為我言之君。”咎犯言之
    文公,文公曰:“嘻,我豈忘是子哉!夫高明至賢,德行全誠,耽我以道
    ,說我以仁,暴浣我行,昭明我名,使我為成人者,吾以為上賞;防我以
    禮,諫我以誼,蕃援我使我不得為非,數引我而請于賢人之門,吾以為次
    賞;夫勇壯強御,難在前則居前,難在后則居后,免我于患難之中者,吾
    又以為之次。且子獨不聞乎?死人者,不如存人之身;亡人者,不如存人
    之國;三行賞之后,而勞苦之士次之,夫勞苦之士,是子固為首矣,豈敢
    忘子哉!”周內史叔輿聞之曰:“文公其霸乎!昔圣王先德而后力,文公
    其當之矣,詩云:‘率履不越’,此之謂也。”晉文公入國,至于河,令
    棄籩豆茵席,顏色黎黑,手足胼胝者在后,咎犯聞之,中夜而哭,文公曰
    :“吾亡也十有九年矣,今將反國,夫子不喜而哭,何也?其不欲吾反國
    乎?”對曰:“籩豆茵席,所以官者也,而棄之;顏色黎黑,手足胼胝,
    所以執勞苦,而皆后之;臣聞國君蔽士,無所取忠臣;大夫蔽游,無所取
    忠友;今至于國,臣在所蔽之中矣,不胜其哀,故哭也。”文公曰:“禍
    福利害不与咎氏同之者,有如白水!”祝之,刀沈璧而盟。介子推曰:“
    獻公之子九人,唯君在耳,天未絕晉,必將有主,主晉祀者非君而何?唯
    二三子者以為己力,不亦誣乎?”文公即位,賞不及推,推母曰:“盍亦
    求之?”推曰:“尤而效之,罪又甚焉。且出怨言,不食其食。”其母曰
    :“亦使知之。”推曰:“言,身之文也;身將隱,安用文?”其母曰:
    “能如是,与若俱隱。”至死不复見推,從者怜之,乃懸書宮門曰:“有
    龍矯矯,頃失其所,五蛇從之,周遍天下,龍飢無食,一蛇割股,龍反其
    淵,安其壤土,四蛇入穴,皆有處所,一蛇無穴,號于中野。”文公出見
    書曰:“嗟此介子推也。吾方憂王室未圖其功。”使人召之則亡,遂求其
    所在,聞其入綿上山中。于是文公表綿上山中而封之,以為介推田,號曰
    介山。
    晉文公出亡,周流天下,舟之僑去虞而從焉,文公反國,擇可爵而爵
    之,擇可祿而祿之,舟之僑獨不与焉,文公酌諸大夫酒,酒酣,文公曰:
    “二三子盍為寡人賦乎?”舟之僑曰:“君子為賦,小人請陳其辭,辭曰
    :有龍矯矯,頃失其所;一蛇從之,周流天下,龍反其淵,安宁其處,一
    蛇耆干,獨不得其所。”文公瞿然曰:“子欲爵耶?請待旦日之期;子欲
    祿邪?請今命廩人。”舟之僑曰:“請而得其賞,廉者不受也;言盡而名
    至,仁者不為也。今天油然作云,沛然下雨,則曲草興起,莫之能御。今
    為一人言施一人,猶為一塊土下雨也,土亦不生之矣。”遂歷階而去。文
    公求之不得,終身誦甫田之詩。
    邴吉有陰德于孝宣皇帝微時,孝宣皇帝即位,眾莫知,吉亦不言,吉
    從大將軍長史轉遷至御史大夫,宣帝聞之,將封之,會吉病甚,將使人加
    紳而封之,及其生也,太子太傅夏侯胜曰:“此未死也,臣聞之,有陰德
    者必饗其樂以及其子孫;今此未獲其樂而病甚,非具死病也。”后病果愈
    ,封為博陽侯,終饗其樂。
    魏文侯攻中山,樂羊將,已得中山,還反報文侯,有喜功之色,文侯
    命主書曰:“群臣賓客所獻書操以進。”主書者舉兩篋以進,令將軍視之
    ,盡難中山之事也,將軍還走北面而再拜曰:“中山之舉也,非臣之力,
    君之功也。”
    平原君既歸趙,楚使春申君將兵救趙,魏信陵君亦矯奪晉鄙軍往救趙
    ,未至,秦急圍邯鄲,邯鄲急且降,平原君患之,邯鄲傳舍吏子李談謂平
    原君曰:“君不憂趙亡乎?”平原君曰:“趙亡即胜虜,何為不憂?”李
    談曰:“邯鄲之民,炊骨易子而食之,可謂至困;而君之后宮數百,婦妾
    荷綺瞠,廚余粱肉;士民兵盡,或剡木為矛戟;而君之器物鐘磬自恣,若
    使秦破趙,君安得有此?使趙而全,君何患無有?君誠能令夫人以下,編
    于士卒間,分工而作之,家所有盡散以饗食士,方其危苦時易為惠耳。”
    于是平原君如其計,而勇敢之士三千人皆出死,因從李談赴秦軍,秦軍為
    卻三十里,亦會楚魏救至,秦軍遂罷。李談死,封其父為孝侯。
    秦繆公嘗出,而亡其駿馬,自往求之,見人已殺其馬,方共食其肉,
    繆公謂曰:“是吾駿馬也。”諸人皆懼而起,繆公曰:“吾聞食駿馬肉,
    不飲酒者殺人。”即以次飲之酒,殺馬者皆慚而去。居三年,晉攻秦繆公
    ,圍之,往時食馬肉者,相謂曰:“可以出死報食馬得酒之恩矣。”遂潰
    圍。繆公卒得以解難,胜晉獲惠公以歸,此德出而福反也。
    楚庄王賜群臣酒,日暮酒酣,燈燭滅,乃有人引美人之衣者,美人援
    絕其冠纓,告王曰:“今者燭滅,有引妾衣者,妾援得其冠纓持之,趣火
    來上,視絕纓者。”王曰:“賜人酒,使醉失禮,奈何欲顯婦人之節而辱
    士乎?”乃命左右曰:“今日与寡人飲,不絕冠纓者不歡。”群臣百有余
    人皆絕去其冠纓而上火,卒盡歡而罷。居三年,晉与楚戰,有一臣常在前
    ,五合五奮,首卻敵,卒得胜之,庄王怪而問曰:“寡人德薄,又未嘗异
    子,子何故出死不疑如是?”對曰:“臣當死,往者醉失禮,王隱忍不加
    誅也;臣終不敢以蔭蔽之德而不顯報王也,常愿肝腦涂地,用頸血湔敵久
    矣,臣乃夜絕纓者。”遂敗晉軍,楚得以強,此有陰德者必有陽報也。
    趙宣孟將上之絳,見翳桑下有臥餓人不能動,宣孟止車為之下,餐自
    含而癜之,餓人再咽而能食,宣孟問:“爾何為飢若此?”對曰:“臣居
    于絳,歸而糧絕,羞行乞而憎自致,以故至若此。”宣孟与之壺餐,脯二
    壞,再拜頓首受之,不敢食,問其故對曰:“向者食之而美,臣有老母,
    將以貢之。”宣孟曰:“子斯食之,吾更与汝。”乃复為之簞食,以脯二
    束与錢百。去之絳,居三年,晉靈公欲殺宣孟,置伏士于房中,召宣孟而
    飲之酒,宣孟知之,中飲而出,靈公命房中士疾追殺之,一人追疾,既及
    宣孟,向宣孟之面曰:“今固是君邪!請為君反,死。”宣孟曰:“子名
    為誰?”及是且對曰:“何以名為?臣是夫桑下之餓人也。”遂斗,而死
    ,宣孟得以活,此所謂德惠也。故惠君子,君子得其福;惠小人,小人盡
    其力;夫德一人活其身,而況置惠于万人乎?故曰德無細,怨無小,豈可
    無樹德而除怨,務利于人哉!利施者福報,怨往者禍來,形于內者應于外
    ,不可不慎也,此書之所謂德無小者也。詩云:“赳赳武夫,公侯干城。
    濟濟多士,文王以宁。”人君胡可不務愛士乎!
    孝景時,吳楚反,袁盎以太常使吳,吳王欲使將不肯,欲殺之,使一
    都尉以五百人圍守盎;盎為吳相時,從史与盎侍儿私通,盎知之不泄,遇
    之如故人,有告從史,從史懼亡歸,盎自追,遂以侍儿賄之,复為從史。
    及盎使吳見圍守,從史适為守盎校司馬,夜引盎起曰:“君可以去矣,吳
    王期旦日斬君。”盎不信,曰:“公何為者也?”司馬曰:“臣故為君從
    史盜侍儿者也。”盎乃敬對曰:“公見親,吾不足以累。”司馬曰:君去
    ,臣亦且亡避,吾親君,何患!”乃以刀決帳,率徒卒道出,令皆去,盎
    遂歸報。
    智伯与趙襄子戰于晉陽下而死,智伯之臣豫讓者怒,以其精气能使襄
    主動心,乃漆身變形,吞炭更聲,襄主將出,豫讓偽為死人,處于梁下,
    駟馬惊不進,襄主動心,使使視梁下得豫讓,襄主重其義不殺也。又盜,
    為抵罪,被刑人赭衣,入繕宮,襄主動心,則曰必豫讓也,襄主執而問之
    曰:“子始事中行君,智伯殺中行君,子不能死,還反事之;今吾殺智伯
    ,乃漆身為癘,吞炭為啞,欲殺寡人,何与先行异也?”豫讓曰:“中行
    君眾人畜臣,臣亦眾人事之;智伯朝士待臣,臣亦朝士為之用。”襄子曰
    :“非義也?子壯士也!”乃自置車庫中,水漿毋入口者三,日以禮豫讓
    ,讓自知,遂自殺也。
    晉逐欒盈之族,命其家臣有敢從者死,其臣曰:“辛俞從之。”吏得
    而將殺之,君曰:“命汝無得從,敢從何也?”辛俞對曰:“臣聞三世仕
    于家者君之,二世者主之;事君以死,事主以勤,為之賜之多也。今臣三
    世于欒氏,受其賜多矣,臣敢畏死而忘三世之恩哉?”晉君釋之。
    留侯張良之大父開地相韓昭侯、宣惠王、襄哀王。父平相厘王、悼惠
    王。悼惠王二十三年平卒,二十歲秦滅韓,良年少未宦事韓。韓破,浪家
    童三百人,弟死不葬,良悉以家財求刺客刺秦王,為韓報仇,以大父、父
    ,五世相韓故,遂學禮淮陽,東見滄海君,得力士為鐵椎,重百二十斤,
    秦皇帝東游,良与客狙擊秦皇帝于博浪沙,誤中副車,秦皇帝大怒,大索
    天下,求購甚急,良更易姓名,深亡匿,后卒隨漢報秦
    鮑叔死,管仲舉上衽而哭之,泣下如雨,從者曰:“非君父子也,此
    亦有說乎?”管仲曰:“非夫子所知也,吾嘗与鮑子負販于南陽,吾三辱
    于市,鮑子不以我為怯,知我之欲有所明也;鮑子嘗与我有所說王者,而
    三不見听,鮑子不以我為不肖,知我之不遇明君也;鮑子嘗与我臨財分貨
    ,吾自取多者三,鮑子不以我為貪,知我之不足于財也。生我者父母,知
    我者鮑子也。士為知己者死,而況為之哀乎!”
    晉趙盾舉韓厥,晉君以為中軍尉;趙盾死,子朔嗣為卿。至景公三年
    ,趙朔為晉將,朔取成公姊為夫人,大夫屠岸賈,欲誅趙氏,初趙盾在夢
    見叔帶持龜要而哭甚悲,已而笑拊手且歌,盾卜之占,垂絕而后好,趙史
    援占曰:此甚惡非君之身,及君之子,然亦君之咎也。至子趙朔,世益衰
    ,屠岸賈者,始有寵于靈公,及至于晉景公,而賈為司寇,將作難,乃治
    靈公之賊以至,趙盾遍告諸將曰:“趙穿s靈公,盾雖不知猶為首賊,臣
    殺君,子孫在朝,何以懲罪,請誅之!”韓厥曰:“靈公遇賊,趙盾在外
    ,吾先君以為無罪,故不誅;今諸君將誅其后,是非先君之意而后妄誅;
    妄誅謂之亂臣,有大事而君不聞,是無君也。”屠岸賈不听,厥告趙朔趨
    亡,趙朔不肯,曰:“子必不絕趙祀,朔死且不恨。”韓厥許諾,稱疾不
    出,賈不請而擅与諸將攻趙氏于下宮,殺趙朔、趙括。趙嬰齊,皆滅其族
    ;朔妻成公姊有遺腹,走公宮匿,后生男乳,朔客程嬰持亡匿山中,居十
    五年,晉景公疾,卜之曰:“大業之后不遂者為祟。”景公疾問韓厥,韓
    厥知趙孤在,乃曰:“大業之后,在晉絕祀者,其趙氏乎!夫自中行衍皆
    嬴姓也,中衍人面鳥喙,降佐殷帝太戊及周天子,皆有明德,下及幽厲無
    道,而叔帶去周适晉,事先君文侯,至于成公,世有立功,未嘗有絕祀;
    今及吾君獨滅之,趙宗國人哀之,故見龜策,唯君圖之。”景公問曰:“
    趙尚有后子孫乎?”韓厥具以實對,于是景公乃与韓厥謀立趙孤儿,召而
    匿之宮中,諸將入問疾,景公因韓厥之眾,以脅諸將而見趙孤,孤名曰武
    ,諸將不得已乃曰:“昔下官之難屠岸賈為之,矯以君令,防椓韙然孰敢
    作難,微君之疾,群臣固且請立趙后,今君有令,群臣之愿也。”是召趙
    武、程嬰遍拜諸將軍,將軍遂返与程嬰趙武攻屠岸賈,滅其族,复与趙武
    田邑如故。故人安可以無恩,夫有恩于此故复于彼;非程嬰則趙孤不全,
    非韓厥則趙后不复。韓厥可謂不忘恩矣。
    北郭騷踵見晏子曰:“竊悅先生之義,愿乞所以養母者。”晏子使人
    分倉粟府金而遺之,辭金而受粟。有間,晏子見疑于景公,出奔,北郭子
    召其友而告之曰:“吾悅晏子之義而嘗乞所以養母者。吾聞之曰:養其親
    者,身更其難;今晏子見疑,吾將以身白之。”遂造公庭求复者曰:“晏
    子天下之賢者也,今去齊國,齊國必侵矣,方必見國之侵也,不若先死請
    絕頸以白晏子。”逡巡而退,因自殺也。公聞之大駭,乘馳而自追晏子,
    及之國郊,請而反之,晏子不得已而反之,聞北郭子之以死白己也,太息
    而嘆曰:“嬰不肖,罪過固其所也,而士以身明之,哀哉!”
    吳赤市使于智氏,假道于衛,宁文子具三百制,將以送之,大夫豹曰
    :“吳雖大國也,不坏交假之道,則亦敬矣,又何禮焉!”宁文子不听,
    遂致之吳赤市。至于智氏,既得事,將歸吳,智伯命造舟為梁,吳赤市曰
    :“吾聞之,天子濟于水,造舟為梁,諸侯維舟為梁,大夫方舟。方舟,
    臣之職也,且敬太甚必有故。”使人視之,視則用兵在后矣,將亦襲衛。
    吳赤市曰:“衛假吾道而厚贈我,我見難而不告,是与為謀也。”稱疾而
    留,使人告衛,衛人警戒,智伯聞之,乃止。
    楚魏會于晉陽,將以伐齊,齊王患之,使人召淳于髡曰:“楚魏謀欲
    齊。愿先生与寡人共憂之。”淳于髡大笑而不應,王后問之,又复大笑而
    不應,三問而不應,王怫然作色曰:“先生以寡人國為戲乎?”淳于髡對
    曰:“臣不敢以王國為戲也,臣笑臣鄰之祠田也,以奩飯与一鮒魚。其祝
    曰:下田蔥捉樴`勸儷擔殘顏咭撕獺夾淥造粽呱俁笳多。”王曰善,賜之
    千金,革車百乘,立為上卿。
    陽虎得罪于衛,北見簡子曰:“自今以來,不复樹人矣。”簡子曰:
    “何哉?”陽虎對曰:“夫堂上之人,臣所樹者過半矣;朝廷之吏,臣所
    立者亦過半矣;邊境之士,臣所立者亦過半矣。今夫堂上之人,親 臣于
    君;朝廷之吏,親危臣于眾;邊境之士,親劫臣于兵。”簡子曰:“唯賢
    者為能報恩,不肖者不能。夫樹桃李者,夏得休息,秋得食焉。樹蒺藜者
    ,夏不得休息,秋得其刺焉。今子之所樹者,蒺藜也,自今以來,擇人而
    樹,毋已樹而擇之。”
    魏文侯与田子方語,有兩僮子衣青白衣,而侍于君前,子方曰:“此
    君之寵子乎!”文侯曰:“非也,其父死于戰,此其幼孤也,寡人收之。
    ”子方曰:“臣以君之賊心為足矣,今滋甚,君之寵此子也,又且以誰之
    父殺之乎?”文侯愍然曰:“寡人受令矣。”自是以后,兵革不用。
    吳起為魏將,攻中山,軍人有病疽者,吳子自吮其膿,其母泣之,旁
    人曰:“將軍于而子如是,尚何為泣?”對曰:“吳子吮此子父之創而殺
    之于注水之戰,戰不旋。

    卷七 政理

    政有三品:王者之政化之,霸者之政威之,強者之政脅之,夫此三者
    各有所施,而化之為貴矣。夫化之不變而后威之,威之不變而后脅之,脅
    之不變而后刑之;夫至于刑者,則非王者之所得已也。是以圣王先德教而
    后刑罰,立榮恥而明防禁;崇禮義之節以示之,賤貨利之弊以變之;修近
    理內政橛机之禮,壹妃匹之際;則莫不慕義禮之榮,而惡貪亂之恥。其所
    由致之者,化使然也。
    季孫問于孔子曰:“如殺無道,以就有道,何如?”孔子曰:“子為
    政,焉用殺,子欲善而民善矣。君子之德,風也;小人之德,草也;草上
    之風必偃。”言明其化而已矣,治國有二机,刑德是也;王者尚其德而布
    其刑,霸者刑德并湊,強國先其刑而后德。夫刑德者,化之所由興也。德
    者,養善而進闕者也;刑者,懲惡而禁后者也;故德化之崇者至于賞,刑
    罰之甚者至于誅;夫誅賞者,所以別賢不肖,而列有功与無功也。故誅賞
    不可以繆,誅賞繆則善惡亂矣。夫有功而不賞,則善不勸,有過而不誅,
    則惡不懼,善不勸而能以行化乎天下者,未嘗聞也。書曰:‘畢協賞罰’
    ,此之謂也。
    水濁則魚困,令苛則民亂,城峭則必崩,岸竦則必禲C故夫治國,譬
    若張琴,大弦急則小弦絕矣,故曰急轡御者非千里御也。有聲之聲,不過
    百里,無聲之聲,延及四海;故祿過其功者損,名過其實者削,情行合而
    民副之,禍福不虛至矣。詩云:“何其處也,必有与也;何其久也,必有
    以也。”此之謂也。
    公叔文子為楚令尹三年,民無敢入朝,公叔子見曰:“嚴矣。”文子
    曰:“朝廷之嚴也,宁云妨國家之治哉?”公叔子曰:“嚴則下喑,下喑
    則上聾,聾喑不能相通,何國之治也?順針縷者成帷幕,合升斗者實倉廩
    ,菕桍山澈幻髦髡哂興恍校參闖所不受也。”
    衛靈公謂孔子曰:“有語寡人為國家者,謹之于廟堂之上而國家治矣
    ,其可乎?”孔子曰:“可。愛人者,則人愛之;惡人者,則人惡之;知
    得之己者,亦知得之人;所謂不出于環堵之室而知天下者,知反之己者也
    。”
    子貢問治民于孔子,孔子曰:“懍懍焉如以腐索御奔馬。”子貢曰:
    “何其畏也!”孔子曰:“夫通達之國皆人也,以道導之,則吾畜也;不
    以道導之,則吾讎也,若何而毋畏?”
    齊桓公謂管仲曰:“吾欲舉事于國,昭然如日月,無愚夫愚婦皆曰善
    ,可乎?”仲曰:“可。然非圣人之道。”桓公曰:“何也?”對曰:“
    夫短綆不可以汲深井,知鮮不可以与圣人言,慧士可与辨物,智士可与辨
    無方,圣人可与辨神明;夫圣人之所為,非眾人之所及也。民知十己,則
    尚与之爭,曰不如吾也,百己則疵其過,千己則誰而不信。是故民不可稍
    而掌也,可晼烈玻徊豢殺幣玻部慎舛亂玻恢誆豢苫狄玻部刪俁疽病衛靈公
    問于史曰:“政孰為務?”對曰:“大理為務,听獄不中,死者不可生也
    ,斷者不可屬也,故曰:大理為務。”少焉,子路見公,公以史言告之,
    子路曰:“司馬為務,兩國有難,兩軍相當,司馬執孕兄矗慘歡凡坏保菜
    勒呤慘隕比宋胺且玻泊似湮殺人亦眾矣,故曰:司馬為務。”少焉,子貢
    入見,公以二子言告之,子貢曰:“不識哉!昔禹与有扈氏戰,三陳而不
    服,禹于是修教一年而有扈氏請服,故曰:去民之所事,奚獄之所听?兵
    革之不陳,奚鼓之所鳴?故曰:教為務也。”
    齊桓公出獵,逐鹿而走入山谷之中,見一老公而問之曰:“是為何谷
    ?”對曰:“為愚公之谷。”桓公曰:“何故?”對曰:“以臣名之。”
    桓公曰:“今視公之儀狀,非愚人也,何為以公名?”對曰:“臣請陳之
    ,臣故畜牛生子而大,賣之而買駒,少年曰:‘牛不能生馬。’遂持駒去
    。傍鄰聞之,以臣為愚,故名此谷為愚公之谷。”桓公曰:“公誠愚矣,
    夫何為而与之?”桓公遂歸。明日朝,以告管仲,管仲正衿再拜曰:“此
    夷吾之愚也,使堯在上,咎繇為理,安有取人之駒者乎?若有見暴如是叟
    者,又必不与也,公知獄訟之不正,故与之耳,請退而修政。”孔子曰:
    “弟子記之,桓公,霸君也;管仲,賢佐也;猶有以智為愚者也,況不及
    桓公管仲者也。”
    魯有父子訟者,康子曰:“殺之!”孔子曰:“未可殺也。夫民不知
    子父訟之不善者久矣,是則上過也;上有道,是人亡矣。”康子曰:“夫
    治民以孝為本,今殺一人以戮不孝,不亦可乎?”孔子曰:“不孝而誅之
    ,是虐殺不辜也。三軍大敗,不可誅也;獄訟不治,不可刑也;上陳之教
    而先服之,則百姓從風矣,躬行不從而后俟之以刑,則民知罪矣;夫一仞
    之牆,民不能菖,百仞之山,童子升而游焉,陵遲故也!今是仁義之陵遲
    久矣,能謂民弗菖乎?詩曰:‘俾民不迷!’昔者君子導其百姓不使迷,
    是以威厲而不至,刑錯而用。”于是訟者聞之,乃請無訟。
    魯哀公問政于孔子,對曰:“政有使民富且壽。”哀公曰:“何謂也
    ?”孔子曰:“薄賦斂則民富,無事則遠罪,遠罪則民壽。”公曰:“若
    是則寡人貧矣。”孔子曰:“詩云:‘凱悌君子,民之父母’,未見其子
    富而父母貧者也。”
    文王問于呂望曰:“為天下若何?”對曰:“王國富民,霸國富士;
    僅存之國,富大夫;亡道之國,富倉府;是謂上溢而下漏。”文王曰:“
    善!”對曰:“宿善不祥。是日也,發其倉府,以賑鰥、寡、孤、獨。”
    武王問于太公曰:“治國之道若何?”太公對曰:“治國之道,愛民
    而已。”曰:“愛民若何?”曰:“利之而勿害,成之勿敗,生之勿殺,
    与之勿奪,樂之勿苦,喜之勿怒,此治國之道,使民之誼也,愛之而已矣
    。民失其所務,則害之也;農失其時,則敗之也;有罪者重其罰,則殺之
    也;重賦斂者,則奪之也;多徭役以罷民力,則苦之也;勞而扰之,則怒
    之也。故善為國者遇民,如父母之愛子,兄之愛弟,聞其飢寒為之哀,見
    其勞苦為之悲。”
    武王問于太公曰:“賢君治國何如?”對曰:“賢君之治國,其政平
    ,其吏不苛,其賦斂節,其自奉薄,不以私善害公法,賞賜不加于無功,
    刑罰不施于無罪,不因喜以賞,不因怒以誅,害民者有罪,進賢舉過者有
    賞,后宮不荒,女謁不听,上無淫慝,下不陰害,不幸宮室以費財,不多
    觀游台池以罷民,不雕文刻鏤以逞耳目,宮無腐蠹之藏,國無流餓之民,
    此賢君之治國也。”武王曰:“善哉!”
    武王問于太公曰:“為國而數更法令者何也?”太公曰:“為國而數
    更法令者,不法法,以其所善為法者也;故令出而亂,亂則更為法,是以
    其法令數更也。”
    成王問政于尹逸曰:“吾何德之行而民親其上?”對曰:“使之以時
    而敬順之,忠而愛之,布令信而不食言。”王曰:“其度安至?”對曰:
    “如臨深淵,如履薄冰。”王曰:“懼哉!”對曰:“天地之間,四海之
    內,善之則畜之,不善則讎也;夏、殷之臣,反讎桀、紂而臣湯、武,夙
    沙之民,自攻其主而歸神農氏。此君之所明知也,若何其無懼也?”
    仲尼見梁君,梁君問仲尼曰:“吾欲長有國,吾欲列都之得,吾欲使
    民安不惑,吾欲使士竭其力,吾欲使日月當時,吾欲使圣人自來,吾欲使
    官府治,為之奈何?”仲尼對曰:“千乘之君,万乘之主,問于丘者多矣
    ,未嘗有如主君問丘之術也,然而盡可得也。丘聞之,兩君相親,則長有
    國;君惠臣忠,則列都之得;毋殺不辜,毋釋罪人,則民不惑;益士祿賞
    ,則竭其力;尊天敬鬼,則日月當時;善為刑罰,則圣人自來;尚賢使能
    ,則官治。”梁君曰:“豈有不然哉!”
    子貢曰:“葉公問政于夫子,夫子曰:‘政在附近來遠’,魯哀公問
    政于夫子,夫子曰:‘政在于諭臣’。齊景公問政于夫子,夫子曰:‘政
    在于節用’。三君問政于夫子,夫子應之不同,然則政有异乎?”孔子曰
    :“夫荊之地廣而都狹,民有离志焉,故曰在于附近而來遠。哀公有臣三
    人,內比周公以惑其君,外障諸侯賓客以蔽其明,故曰政在諭臣。齊景公
    奢于台榭,淫于苑囿,五官之樂不解,一旦而賜人百乘之家者三,故曰政
    在于節用,此三者政也,詩不云乎:‘亂离斯瘼,爰其适歸’,此傷离散
    以為亂者也,匪其止共,惟王之邛,此傷奸臣蔽主以為亂者也,‘相亂蔑
    資,魯莫惠我師’,此傷奢侈不節以為亂者也,察此三者之所欲,政其同
    乎哉!”
    公儀休相魯,魯君死,左右請閉門,公儀休曰:“止!池淵吾不稅,
    蒙山吾不賦,苛令吾不布,吾已閉心矣!何閉于門哉?”
    子產相鄭,簡公謂子產曰:“內政毋出,外政毋入。夫衣裘之不美,
    車馬之不飾,子女之不洁,寡人之丑也;國家之不治,封疆之不正,夫子
    之丑也。”子產相鄭,終簡公之身,內無國中之亂,外無諸侯之患也;子
    產之從政也,擇能而使之:馮簡子善斷事,子太叔善決而文,公孫揮知四
    國之為而辨于其大夫之族姓,變而立至,又善為辭令,裨諶善謀,于野則
    獲,于邑則否,有事乃載裨諶与之适野,使謀可否,而告馮簡子斷之,使
    公孫揮為之辭令,成乃受子太叔行之,以應對賓客,是以鮮有敗事也。
    董安于治晉陽,問政于蹇老,蹇老曰:“曰忠、曰信、曰敢。”董安
    于曰:“安忠乎?”曰:“忠于主。”曰:“安信乎?”曰:“信于令。
    ”曰:“安敢乎?”曰:“敢于不善人。”董安于曰:“此三者足矣。”
    魏文侯使西門豹往治于鄴,告之曰:“必全功成名布義。”豹曰:“
    敢問全功成名布義為之奈何?”文侯曰:“子往矣!是無邑不有賢豪辨博
    者也,無邑不有好揚人之惡,蔽人之善者也。往必問豪賢者,因而親之;
    其辨博者,因而師之;問其好揚人之惡,蔽人之善者,因而察之,不可以
    特聞從事。夫耳聞之不如目見之,目見之不如足踐之,踐之不如手辨之;
    人始入官,如入晦室,久而愈明,明乃治,治乃行。”
    宓子賤治單父,彈鳴琴,身不下堂而單父治。巫馬期亦治單父,以星
    出,以星入,日夜不出,以身親之,而單父亦治。巫馬期問其故于宓子賤
    ,宓子賤曰:“我之謂任人,子之謂任力;任力者固勞,任人者固佚。”
    人曰宓子賤,則君子矣,佚四肢,全耳目,平心气而百官治,任其數而已
    矣。巫馬期則不然,弊性事情,勞煩教詔,雖治猶未至也。
    孔子謂宓子賤曰:“子治單父而眾說,語丘所以為之者。”曰:“不
    齊父其父,子其子,恤諸孤而哀喪紀。”孔子曰:“善小節也小民附矣,
    猶未足也。”曰:“不齊也,所父事者三人,所兄事者五人,所友者十一
    人,”孔子曰:“父事三人,可以教孝矣;兄事五人,可以教弟矣;友十
    一人,可以教學矣。中節也,中民附矣,猶未足也。”曰:“此地民有賢
    于不齊者五人,不齊事之,皆教不齊所以治之術。”孔子曰:“欲其大者
    ,乃于此在。昔者堯、舜清微其身,以听觀天下,務來賢人,夫舉賢者,
    百福之宗也,而神明之主也,不齊之所治者小也,不齊所治者大,其与堯
    、舜繼矣。”
    宓子賤為單父宰,辭于夫子,夫子曰:“毋迎而距也,毋望而許也;
    許之則失守,距之則閉塞。譬如高山深淵,仰之不可极,度之不可測也。
    ”子賤曰:“善,敢不承命乎!”宓子賤為單父宰,過于陽晝曰:“子亦
    有以送仆乎?”陽晝曰:“吾少也賤,不知治民之術,有釣道二焉,請以
    送子。”子賤曰:“釣道奈何?”陽晝曰:“夫綸錯餌,迎而吸之者也,
    陽橋也,其為魚薄而不美;若存若亡,若食若不食者,魴也,其為魚也博
    而厚味。”宓子賤曰:“善。”于是未至單父,冠蓋迎之者交接于道,子
    賤曰:“車驅之,車驅之。”夫陽晝之所謂陽橋者至矣,于是至單父請其
    耆老尊賢者而与之共治單父。
    孔子弟子有孔蔑者,与宓子賤皆仕,孔子往過孔蔑,問之曰:“自子
    之仕者,何得、何亡?”孔蔑曰:“自吾仕者未有所得,而有所亡者三,
    曰:王事若襲,學焉得習,以是學不得明也,所亡者一也。奉祿少鬻,鬻
    不足及親戚,親戚益疏矣,所亡者二也。公事多急,不得吊死視病,是以
    朋友益疏矣,所亡者三也。”孔子不說,而复往見子賤曰:“自子之仕,
    何得、何亡也?”子賤曰:“自吾之仕,未有所亡而所得者三:始誦之文
    ,今履而行之,是學日益明也,所得者一也。奉祿雖少鬻,鬻得及親戚,
    是以親戚益親也,所得者二也。公事雖急,夜勤,吊死視病,是以朋友益
    親也,所得者三也。”孔子謂子賤曰:“君子哉若人!君子哉若人!魯無
    君子也,斯焉取斯?”
    晏子治東阿三年,景公召而數之曰:“吾以子為可,而使子治東阿,
    今子治而亂,子退而自察也,寡人將加大誅于子。”晏子對曰:“臣請改
    道易行而治東阿,三年不治,臣請死之。”景公許之。于是明年上計,景
    公迎而賀之曰:“甚善矣!子之治東阿也。”晏子對曰:“前臣之治東阿
    也,屬托行,貨賂至,并會賦斂,倉庫少內,便事左右,陂池之魚,入于
    權家。當此之時,飢者過半矣,君乃反迎而賀臣,愚不能复治東阿,愿乞
    骸骨,避賢者之路,再拜便辟。”景公乃下席而謝之曰:“子強复治東阿
    ;東阿者,子之東阿也,寡人無复与焉。”
    子路治蒲,見于孔子曰:“由愿受教。”孔子曰:“蒲多壯士,又難
    治也。然吾語汝,以敬,可以攝勇;寬以正,可以容眾;恭以洁,可以親
    上。”
    子貢為信陽令,辭孔子而行,孔子曰:“力之順之,因子之時,無奪
    無伐,無暴無盜。”子貢曰:“賜少日事君子,君子固有盜者邪!”孔子
    曰:“夫以不肖伐賢,是謂奪也;以賢伐不肖,是謂伐也;緩其令,急其
    誅,是謂暴也;取人善以自為己,是謂盜也。君子之盜,豈必當財幣乎?
    吾聞之曰:知為吏者奉法利民,不知為吏者,枉法以侵民,此皆怨之所由
    生也。臨官莫如平,臨財莫如廉,廉平之守,不可攻也。匿人之善者,是
    謂蔽賢也;揚人之惡者,是謂小人也;不內相教而外相謗者,是謂不足親
    也。言人之善者,有所得而無所傷也;言人之惡者,無所得而有所傷也。
    故君子慎言語矣,毋先己而后人,擇言出之,令口如耳。”
    楊朱見梁王,言治天下如運諸掌然,梁王曰:“先生有一妻一妾不能
    治,三畝之園不能芸,言治天下如運諸手掌何以?”楊朱曰:“臣有之,
    君不見夫羊乎,百羊而群,使五尺童子荷杖而隨之,欲東而東,欲西而西
    ;君且使堯牽一羊,舜荷杖而隨之,則亂之始也。臣聞之,夫吞舟之魚不
    游淵,鴻鵠高飛不就污池,何則?其志极遠也。黃鐘大呂,不可從繁奏之
    舞,何則?其音疏也。將治大者不治小,成大功者不小苛,此之謂也。”
    景差相鄭,鄭人有冬涉水者,出而脛寒,后景差過之,下陪乘而載之
    ,覆以上衽,晉叔向聞之曰:“景子為人國相,豈不固哉!吾聞良吏居之
    三月而溝渠修,十月而津梁成,六畜且不濡足,而況人乎?”
    魏文侯問李克曰:“為國如何?”對曰:“臣聞為國之道,食有勞而
    祿有功,使有能而賞必行,罰必當。”文侯曰:“吾嘗罰皆當而民不与,
    何也?”對曰:“國其有淫民乎?臣聞之曰:奪淫民之祿以來四方之士;
    其父有功而祿,其子無功而食之,出則乘車馬衣美裘以為榮華,入則修竽
    琴、鐘石之聲而安其子女之樂,以亂鄉曲之教,如此者奪其祿以來四方之
    士,此之謂奪淫民也。”
    齊桓公問管仲曰:“國何患?”管仲對曰:“患失社鼠。”桓公曰:
    “何謂也?”管仲對曰:“夫社束木而涂之,鼠因往托焉,熏之則恐燒其
    木,灌之則恐敗其涂,此鼠所以不可得殺者,以社故也。夫國亦有社鼠,
    人主左右是也;內則蔽善惡于君上,外則賣權重于百姓,不誅之則為亂,
    誅之則為人主所察,据腹而有之,此亦國之社鼠也。人有酤酒者,為器
    甚洁清,置表甚長而酒酸不售,問之里人其故,里人云:‘公之狗猛,人
    挈器而入,且酤公酒,狗迎而噬之,此酒所以酸不售之故也。’夫國亦有
    猛狗,用事者也;有道術之士,欲明万乘之主,而用事者迎而?之,此亦
    國之猛狗也。左右為社鼠,用事者為猛狗,則道術之士不得用矣,此治國
    之所患也。”
    齊侯問于晏子曰:“為政何患?”對曰:“患善惡之不分。”公曰:
    “何以察之?”對曰:“審擇左右,左右善,則百僚各得其所宜而善惡分
    。”孔子聞之曰:“此言也信矣,善言進,則不善無由入矣;不進善言,
    則善無由入矣。”
    复槁之君朝齊,桓公問治民焉,复槁之君不對,而循口操衿抑心,桓
    公曰:“与民共甘苦飢寒乎?”“夫以我為圣人也,故不用言而諭。”因
    禮之千金。晉文公時,翟人有封狐、文豹之皮者,文公喟然嘆曰:“封狐
    文豹何罪哉?以其皮為罪也。”大夫欒枝曰:“地廣而不平,財聚而不散
    ,獨非狐豹之罪乎?”文公曰:“善哉!說之。”欒枝曰:“地廣而不平
    ,人將平之;財聚而不散,人將爭之。”于是列地以分民,散財以賑貧。
    晉文侯問政于舅犯,舅犯對曰:“分熟不如分腥,分腥不如分地;割
    以分民而益其爵祿,是以上得地而民知富,上失地而民知貧,古之所謂致
    師而戰者,其此之謂也。”
    晉侯問于士文伯曰:“三月朔,日有蝕之,寡人學桑彩彼劍骸幢巳斬
    矗燦諍尾臧者,何也?”對曰:“不善政之謂也;國無政不用善,則自取
    謫于日月之災,故不可不慎也。政有三而已:一曰因民,二曰擇人,三曰
    從時。”
    延陵季子游于晉,入其境曰:“嘻,暴哉國乎!”入其都曰:“嘻,
    力屈哉,國乎!”立其朝曰:“嘻,亂哉國乎!”從者曰:“夫子之入境
    未久也,何其名之不疑也?”延陵季子曰:“然,吾入其境田畝荒穢而不
    休,雜增崇高,吾是以知其國之暴也。吾入其都,新室惡而故室美,新牆
    卑而故牆高,吾是以知其民力之屈也。吾立其朝,君能視而不下問,其臣
    善伐而不上諫,吾是以知其國之亂也。齊之所以不如魯者,太公之賢不如
    伯禽,伯禽与太公俱受封,而各之國三年,太公來朝,周公問曰:“何治
    之疾也?”對曰:“尊賢,先疏后親,先義后仁也。”此霸者之跡也。周
    公曰:“太公之澤及五世。”五年伯禽來朝,周公問曰:“何治之難?”
    對曰:“親親者,先內后外,先仁后義也。”此王者之跡也。周公曰:“
    魯之澤及十世。”故魯有王跡者,仁厚也;齊有霸跡者,武政也;齊之所
    以不如魯也,太公之賢不如伯禽也。
    景公好婦人而丈夫飾者,國人盡服之,公使吏禁之曰:“女子而男子
    飾者,裂其衣,斷其帶。”裂衣斷帶相望而不止,晏子見,公曰:“寡人
    使吏禁女子而男子飾者,裂其衣,斷其帶,相望而不止者,何也?”對曰
    :“君使服之于內而禁之于外,猶懸牛首于門而求買馬肉也;公胡不使內
    勿服,則外莫敢為也。”公曰:“善!”使內勿服,不旋月而國莫之服也
    。
    齊人甚好轂擊相犯以為樂,禁之不止,晏子患之,乃為新車良馬出与
    人相犯也,曰:“轂擊者不祥,臣其察祀不順,居處不敬乎?”下車棄而
    去之,然后國人乃不為。故曰:“禁之以制,而身不先行也,民不肯止,
    故化其心莫若教也。”
    魯國之法,魯人有贖臣妾于諸侯者,取金于府;子貢贖人于諸侯而還
    其金,孔子聞之:“賜失之矣,圣人之舉事也,可以移風易俗,而教導可
    施于百姓,非獨适其身之行也。今魯國富者寡而貧者眾,贖而受金則為不
    廉;不受則后莫复贖,自今以來,魯人不复贖矣。”孔子可謂通于化矣。
    故老子曰:“見小曰明。”
    孔子見季康子,康子未說,孔子又見之,宰予曰:“吾聞之夫子曰:
    ‘王公不聘不動。’今吾子之見司寇也少數矣。”孔子曰:“魯國以眾相
    陵,以兵相暴之日久矣,而有司不治,聘我者孰大乎?”于是魯人聞之曰
    :“圣人將治,何以不先自為刑罰乎?”自是之后,國無爭者。孔子謂弟
    子曰:“違山十里,蟪蛄之聲猶尚存耳,政事無如膺之矣。”古之魯俗,
    涂里之間,羅門之羅,收門之魚,獨得于禮,是以孔子善之夫涂里之間,
    富家為貧者出;羅門之羅,有親者取多,無親者取少;收門之漁,有親者
    取巨,無親者取小。
    春秋曰:四民均則王道興而百姓宁;所謂四民者,士、農、工、商也
    。婚姻之道廢,則男女之道悖,而淫之路興矣。

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91/feed/ 0 1414
    說苑, Volume 17-20 https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-17-20/ https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-17-20/#respond Wed, 14 Oct 2026 05:37:29 +0000 https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-17-20/

    說苑, Volume 17-20

    Aproximadamente 5.566 palavras.

    Produced by Nicole Lai

    卷十七 雜言

    賢人君子者,通乎盛衰之時,明乎成敗之端,察乎治亂之紀,審乎人
    情。知所去就,故雖窮不處亡國之勢,雖貧不受污君之祿;是以太公七十
    而不自達,孫叔敖三去相而不自悔;何則?不強合非其人也。太公一合于
    周而侯七百歲,孫叔敖一合于楚而封十世;大夫种存亡越而霸,句踐賜死
    于前;李斯積功于秦,而卒被五刑。盡忠憂君,危身安國,其功一也;或
    以封侯而不絕,或以賜死而被刑;所慕所由异也。故箕子去國而佯狂,范
    蠡去越而易名,智過去君弟而更姓,皆見遠識微,而仁能去富勢,以避萌
    生之禍者也。夫暴亂之君,孰能离縶以役其身,而与于患乎哉?故賢者非
    畏死避害而已也,為殺身無益而明主之暴也。比干死紂而不能正其行,子
    胥死吳而不能存其國;二子者強諫而死,适足明主之暴耳,未始有益如秋
    毫之端也。是以賢人閉其智,塞其能,待得其人然后合;故言無不听,行
    無見疑,君臣兩与,終身無患。今非得其時,又無其人,直私意不能已,
    閔世之亂,憂主之危;以無貲之身,涉蔽塞之路;經乎讒人之前,造無量
    之主,犯不測之罪;傷其天性,豈不惑哉?故文信侯、李斯,天下所謂賢
    也,為國計揣微射隱,所謂無過策也;戰胜攻取,所謂無強敵也。積功甚
    大,勢利甚高。賢人不用,讒人用事,自知不用,其仁不能去;制敵積功
    ,不失秋毫;避患去害,不見丘山。積其所欲,以至其所惡,豈不為勢利
    惑哉?詩云:“人知其一,莫知其它。”此之謂也。
    子石登吳山而四望,喟然而嘆息曰:“嗚呼悲哉!世有明于事情,不
    合于人心者;有合于人心,不明于事情者。”弟子問曰:“何謂也?”子
    石曰:“昔者吳王夫差不听伍子胥,盡忠极諫,抉目而辜;太宰彼秭茫餐
    島瞎度藎慘運撤蠆鈧粗徑狻軀由蟶斫澈懸越旗。昔者費仲、惡來革、長鼻
    決耳,崇侯虎順紂之心,欲以合于意,武王伐紂、四子身死牧之野,頭足
    异所,比干盡忠剖心而死。今欲明事情,恐有抉目剖心之禍,欲合人心,
    恐有頭足异所之患。由是觀之,君子道狹耳。誠不逢其明主,狹道之中,
    又將危險閉塞,無可從出者。”
    祁射子見秦惠王,惠王說之,于是唐姑讒之,复見,惠王怀怒以待之
    。非其說异也,所听者易也。故以征為羽,非弦之罪也;以甘為苦,限味
    之過也。
    彌子瑕愛于衛君,衛國之法:竊駕君車罪刖。彌子瑕之母疾,人聞,
    夜往告之。彌子瑕擅駕君車而出,君聞之,賢之曰:“孝哉!為母之故犯
    刖罪哉!”君游果園,彌子瑕食桃而甘,不盡而奉君,君曰:“愛我而忘
    其口味。”及彌子瑕色衰而愛弛,得罪于君,君曰:“是故嘗矯吾車,又
    嘗食我以余桃。”故子瑕之行未必變初也,前見賢后獲罪者,愛憎之生變
    也。
    舜耕之時不能利其鄰人,及為天子,天下戴之。故君子窮則善其身,
    達則利于天下。
    孔子曰:“自季孫之賜我千鐘而友益親,自南宮項叔之乘我車也,而
    道加行。故道有時而后重,有勢而后行,微夫二子之賜,丘之道几于廢也
    。”
    太公田不足以償种,漁不足以償网,治天下有余智。文公种米,曾子
    架羊,孫叔敖相楚,三年不知軛在衡后,務大者固忘小。智伯廚人亡炙而
    知之,韓魏反而不知;邯鄲、子陽園人亡桃而知之,其亡也不知。務小者
    亦忘大也。”
    淳于髡謂孟子曰:“先名實者,為人者也;后名實者,自為者也。夫
    子在三卿之中,名實未加上下而去之,仁者固如此乎?”孟子曰:“居下
    位,不以賢事不肖者,伯夷也;五就湯,五就桀者,伊尹也;不惡污君,
    不辭小官者,柳下惠也。三子者不同道,其趣一也。一者何也?曰仁也。
    君子亦仁而已,何必同?”曰:“魯穆公之時,公儀子為政,子思、子庚
    為臣,魯之削也滋甚。若是乎賢者之無益于國也。”曰:“虞不用百里奚
    而亡,秦穆公用之而霸,故不用賢則亡,削何可得也。”曰:“昔者王豹
    處于淇,而河西善謳;綿駒處于高唐,而齊右善歌。華舟杞梁之妻,善哭
    其夫而變國俗。有諸內必形于外;為其事,無其功,髡未睹也。是故無賢
    者也,有則髡必識之矣。”曰:“孔子為魯司寇而不用,從祭肉不至,不
    脫冕而行;其不善者以為為肉也,其善者以為為禮也。乃孔子欲以微罪行
    ,不欲為苟去,故君子之所為,眾人固不得識也。”
    梁相死,惠子欲之梁,渡河而遽墮水中,船人救之。船人曰:“子欲
    何之而遽也?”曰:“梁無相,吾欲往相之。”船人曰:“子居船W之間
    而困,無我則子死矣,子何能相梁乎?”惠子曰:“子居艘楫之間則吾不
    如子;至于安國家,全社稷,子之比我,蒙蒙如未視之狗耳。”
    西閭過東渡河中流而溺,船人接而出之,問曰:“今者子欲安之?”
    西閭過曰:“欲東說諸侯王。”船人掩口而笑曰:“子渡河中流而溺,不
    能自救,安能說諸侯乎?”西閭過曰:“無以子之所能相為傷也。子獨不
    聞和氏之璧乎?价重千金,然以之間紡,曾不如瓦磚;隨侯之珠,國寶也
    ,然用之彈,曾不如泥丸;騏驥旝,倚衡負軛而趨,一日千里,此至疾也
    ,然使捕鼠,曾不如百錢之狸;干二蔗崱,物不知,刃离金斬羽契鐵斧,
    此至利也,然以之補履,曾不如兩錢之錐。今子持楫乘扁舟,處廣水之中
    ,當陽侯之波,而臨淵流,适子之所能耳。若誠与子東說諸侯王,見一國
    之王,子之蒙蒙,無异夫未視之狗耳。”
    甘戊使于齊,渡大河。船人曰:“河水間耳,君不能自渡,能為王者
    之說乎?”甘戊曰:“不然,汝不知也。物各有短長,謹愿敦厚,可事主
    不施用兵;騏驥、旝,足及千里,置之宮室,使之捕鼠,曾不如小狸;干
    將為利,名聞天下,匠以治木,不如斤斧。今持楫而上下隨流,吾不如子
    ;說千乘之君,万乘之主,子亦不如戊矣。”
    今夫世异則事變,事變則時移,時移則俗易;是以君子先相其土地,
    而裁其器,觀其俗,而和其風,總眾議而定其教。愚人有學遠射者,參矢
    而發,已射五步之內,又复參矢而發;世以易矣,不更其儀,譬如愚人之
    學遠射。目察秋毫之末者,視不能見太山;耳听清濁之調者,不聞雷霆之
    。何也?唯其意有所移也。百人操,不可為固結;千人謗獄,不可為直辭
    ,万人比非,不可為顯士。
    麋鹿成群,虎豹避之;飛鳥成列,鷹鷲不擊;眾人成聚,圣人不犯。
    騰蛇游于霧露,乘于風雨而行,非千里不止;然則暮托宿于讌之穴,所然
    者,何也?用心不一也。夫蚯蚓內無筋骨之強,外無爪牙之;然下飲黃泉
    ,上墾土。所以然者,何也?用心一也。聰者耳聞,明者目見,聰明形則
    仁愛者,廉恥分矣。故非其道而行之,雖勞不至;非其有而求之,雖強不
    得;智者不為非其事,廉者不求非其有;是以遠容而名章也。詩云:“不
    忮不求,何用不臧。”此之謂也。
    楚昭王召孔子,將使執政而封以書社七百。子西謂楚王曰:“王之臣
    用兵有如子路者乎?使諸侯有如宰予者乎?長官五官有如子貢者乎?昔文
    王處酆、武王處鎬之間百乘之地,伐上殺主立為天子,世皆曰圣。王今以
    孔子之賢而有書社七百里之地,而三子佐之,非楚之利也。”楚王遂止。
    夫善惡之難分也,圣人獨見疑,而況于賢者乎!是以賢圣罕合,諂諛常興
    也。故有千歲之亂而無百歲之治,孔子之見疑,豈不痛哉!
    魯哀公問于孔子曰:“有智者壽乎?”孔子曰:“然。人有三死而非
    命也者,人自取之。夫寢處不時,飲食不節,佚勞過度者,疾共殺之;居
    下位而上忤其君,嗜欲無厭,而求不止者,刑共殺之;以少犯眾,弱以侮
    強,忿怒不量力者,兵共殺之。此三者,非命也,人自取之。詩云:‘人
    而無儀,不死何為?’此之謂也。”
    孔子遭難陳、蔡之境,絕糧,弟子皆有飢色,孔子歌兩柱之間。子路
    入見曰:“夫子之歌,禮乎?”孔子不應,曲終而曰:“由,君子好樂為
    無驕也,小人好樂為無懾也,其誰知之?子不我知而從我者乎?”子路不
    悅,援干而舞,三終而出。及至七日,孔子修樂不休,子路慍見曰:“夫
    子之修樂,時乎?”孔子不應,樂終而曰:“由,昔者齊桓霸心生于莒,
    句踐霸心生于會稽,晉文霸心生于驪氏,故居不幽,則思不遠,身不約則
    智不廣,庸知而不遇之。”于是興,明日免于厄。子貢執轡曰:“二三子
    從夫子而遇此難也,其不可忘也!”
    孔子曰:“惡是何也?語不云乎?三折肱而成良醫。夫陳、蔡之間,丘之
    幸也。二三子從丘者皆幸人也。吾聞人君不困不成王,列士不困不成行。
    昔者湯困于呂,文王困于縿里,秦穆公困于牖咐誄祝簿浼諢嶧步睦阪曄稀
    蚶次暗潰泊雍粗醇芭擔才抵及寒也,唯賢者獨知而難言之也。易曰:‘困
    亨貞,大人吉,無咎。有言不信。’圣人所与人難言信也。”
    孔子困于陳、蔡之間,居環堵之內,席三經之席,七日不食,藜羹不
    糝,弟子皆有飢色,讀詩書治禮不休。子路進諫曰:“凡人為善者天報以
    福,為不善者天報以禍。今先生積德行,為善久矣。意者尚有遺行乎?奚
    居隱也!”孔子曰:“由,來,汝不知。坐,吾語汝。子以夫知者為無不
    知乎?則王子比干何為剖心而死?以諫者為必听耶?伍子胥何為抉目于吳
    東門?子以廉者為必用乎?伯夷、叔齊何為餓死于首陽山之下?子以忠者
    為必用乎?則鮑庄何為而肉枯?荊公子高終身不顯,鮑焦抱木而立枯,介
    子推登山焚死。故夫君子博學深謀不遇時者眾矣,豈獨丘哉!賢不肖者才
    也,為不為者人也,遇不遇者時也,死生者命也;有其才不遇其時,雖才
    不用,苟遇其時,何難之有!故舜耕歷山而逃于河畔,立為天子則其遇堯
    也。傅說負壤土、釋板筑,而立佐天子,則其遇武丁也。伊尹,有莘氏媵
    臣也,負鼎俎調五味而佐天子,則其遇成湯也。呂望行年五十賣食于棘津
    ,行年七十屠牛朝歌,行年九十為天子師,則其遇文王也。管夷吾束縛膠
    目,居檻車中,自車中起為仲父,則其遇齊桓公也。百里奚自賣取五羊皮
    ,伯氏牧羊以為卿大夫,則其遇秦穆公也。沈尹名聞天下,以為令尹,而
    讓孫叔敖,則其遇楚庄王也。伍子胥前多功,后戮死,非其智益衰也,前
    遇闔廬,后遇夫差也。夫驥厄罷鹽車,非無驥狀也,夫世莫能知也;使驥
    得王良、造父,驥無千里之足乎?芝蘭生深林,非為無人而不香。故學者
    非為通也,為窮而不困也,憂而不衰也,此知禍福之始而心不惑也,圣人
    之深念獨知獨見。舜亦賢圣矣,南面治天下,唯其遇堯也;使舜居桀紂之
    世,能自免于刑戮固可也,又何官得治乎?夫桀殺關龍逄而紂殺王子比干
    ,當是時,豈關龍逄無知,而比干無惠哉?此桀紂無道之世然也。故君子
    疾學修身端行,以須其時也。”
    孔子之宋,匡簡子將殺陽虎,孔子似之。甲士以圍孔子之舍,子路怒
    ,奮戟將下斗。孔子止之,曰:“何仁義之不免俗也?夫詩、書之不習,
    禮、樂之不修也,是丘之過也。若似陽虎,則非丘之罪也,命也夫。由,
    歌予和汝。”子路歌,孔子和之,三終而甲罷。
    孔子曰:“不觀于高岸,何以知顛墜之患;不臨深淵,何以知沒溺之
    患;不觀于海上,何以知風波之患。失之者其不在此乎?士慎三者,無累
    于人。”
    曾子曰:“響不辭聲,鑒不辭形,君子正一而万物皆成。夫行非為影
    也,而影隨之;呼非為響也,而響和之。故君子功先成而名隨之。”
    子夏問仲尼曰:“顏淵之為人也,何若?”曰:“回之信,賢于丘也
    。”曰:“子貢之為人也,何若?”曰:“賜之敏,賢于丘也。”曰:“
    子路之為人也,何若?”曰:“由之勇,賢于丘也。”曰:“子張之為人
    也,何若?”曰:“師之庄,賢于丘也。”于是子夏避席而問曰:“然則
    四者何為事先生?”曰:“坐,吾語汝。回能信而不能反,賜能敏而不能
    屈,由能勇而不能怯,師能庄而鄏。兼此四子者,丘不為也。夫所謂至圣
    之士,必見進退之利,屈伸之用者也。”
    東郭子惠問于子貢曰:“夫子之門何其雜也?”子貢曰:“夫隱括之
    旁多枉木,良醫之門多疾人,砥礪之旁多頑鈍。夫子修道以俟天下,來者
    不止,是以雜也。詩云:‘苑彼柳斯,鳴蜩;有y者淵,莞葦淠淠。’言
    大者之旁,無所不容。”
    昔者南瑕子過程太子,太子為烹鯢魚。南瑕子曰:“吾聞君子不食鯢
    魚。”程太子曰:“乃君子否?子何事焉?”南瑕子曰:“吾聞君子上比
    所以廣德也,下比所以狹行也,于惡自退之原也。詩云:‘高山仰止,景
    行行止。’吾豈敢自以為君子哉?志向而已。孔子曰:‘見賢思齊焉,見
    不賢而內自省。’”
    孔子觀于呂梁,懸水四十仞,環流九十里,魚鱉不能過,黿鼉不敢居
    ;有一丈夫,方將涉之。孔子使人并崖而止之曰:“此懸水四十仞,圜流
    九十里,魚鱉不敢過,黿鼉不敢居,意者難可濟也!”丈夫不以錯意,遂
    渡而出。孔子問:“子巧乎?且有道術乎?所以能入而出者何也?”丈夫
    曰:“始吾入,先以忠信,吾之出也,又從以忠信;忠信錯吾軀于波流,
    而吾不敢用私。吾所以能入而复出也。”孔子謂弟子曰:“水而尚可以忠
    信,義久而身親之,況于人乎?”
    子路盛服而見孔子。孔子曰:“由,是涀涀者何也?昔者江水出于岷
    山;其始也,大足以濫觴,及至江之津也,不方舟,不避風,不可渡也,
    非唯下流眾川之多乎?今若衣服甚盛,顏色充盛,天下誰肯加若者哉?”
    子路趨而出,改服而入,蓋自如也。孔子曰:“由,記之,吾語若:于言
    者,華也,奮于行者,伐也。夫色智而有能者,小人也。故君子知之為知
    之,不知為不知,言之要也;能之為能,不能為不能,行之至也。言要則
    知,行要則仁;既知且仁,夫有何加矣哉?由,詩曰:‘湯降不遲,圣教
    日躋’。此之謂也。”
    子路問孔子曰:“君子亦有憂乎?”孔子曰:“無也。君子之修其行
    未得,則樂其意;既已得,又樂其知。是以有終生之樂,無一日之憂。小
    人則不然,其未之得則憂不得,既已得之又恐失之。是以有終身之憂,無
    一日之樂也。”
    孔子見榮啟期,衣鹿皮裘,鼓瑟而歌。孔子問曰:“先生何樂也?”
    對曰:“吾樂甚多。天生万物唯人為貴,吾既已得為人,是一樂也。人以
    男為貴,吾既已得為男,是二樂也。人生不免襁褓,吾年已九十五,是三
    樂也。夫貧者士之常也,死者民之終也,處常待終,當何憂乎?”
    曾子曰:“吾聞夫子之三言,未之能行也。夫子見人之一善而忘其百
    非,是夫子之易事也。夫子見人有善若已有之,是夫子之不爭也。聞善必
    躬親行之,然后道之,是夫子之能勞也。夫子之能勞也,夫子之不爭也,
    夫子之易事也,吾學夫子之三言而未能行。”
    孔子說:“回,若有君子之道四:強于行己,弱于受諫,怵于待祿,
    慎于持身。”
    仲尼曰:“史有君子之道三:不仕而敬上,不祀而敬鬼,直能曲于人
    。”
    孔子曰:“丘死之后,商也日益,賜也日損;商也好与賢己者處,賜
    也好說不如己者。”
    孔子將行,無蓋。弟子曰:“子夏有蓋,可以行。”孔子曰:“商之
    為人也,甚短于財。吾聞与人交者,推其長者,違其短者,故能久長矣。
    ”
    子路行,辭于仲尼曰:“敢問新交取親若何?言寡可行若何?長為善
    士而無犯若何?”仲尼曰:“新交取親,其忠乎!言寡可行,其信乎!長
    為善士而無犯,其禮乎!”
    子路將行,辭于仲尼,曰:“贈汝以車乎?以言乎?”子路曰:“請
    以言!”仲尼曰:“不強不遠,不勞無功,不忠無親,不信無复,不恭無
    禮。慎此五者,可以長久矣。”
    曾子從孔子于齊,齊景公以下卿禮聘曾子,曾子固辭,將行,晏子送
    之,曰:“吾聞君子贈人以財,不若以言。今夫蘭本三年,湛之以鹿醢,
    既成則易以匹馬,非蘭本美也。愿子詳其所湛。既得所湛,亦求所湛。吾
    聞君子居必擇處,所以求士也;游必擇士,所以修道也。吾聞反常移性者
    欲也,故不可不慎也。”
    孔子曰:“中人之情,有余則侈,不足則儉,無禁則淫,無度則失,
    縱欲則敗。飲食有量,衣服有節,宮室有度,畜聚有數,車器有限,以防
    亂之源也。故夫度量不可不明也,善言不可不听也。”
    孔子曰:“巧而好度必工,勇而好同必胜,知而好謀必成;愚者反是
    ,夫處重擅寵,專事妒賢,愚者之情也。志驕傲而輕舊怨,是以尊位則必
    危,任重則必崩,擅寵則必辱。”
    孔子曰:“鞭扑之子,不從父之教;刑戮之民,不從君之政,言疾之
    難行。故君子不急斷,不意使,以為亂源。”
    孔子曰:“終日言不遺己之憂,終日行不遺己之患,唯智者有之。故
    恐懼所以除患也,恭敬所以越難也;終身為之,一言敗之,可不慎乎!”
    孔子曰:“以富貴為人下者,何人不与?以富貴敬愛人者,何人不親
    ?眾言不逆,可謂知言矣,眾向之,可謂知時矣。”
    孔子曰:“夫富而能富人者,欲貧而不可得也;貴而能貴人者,欲賤
    而不可得也;達而能達人者,欲窮而不可得也。”
    仲尼曰:“非其地而樹之,不生也,非其人而語之,弗听也;得其人
    ,如聚沙而雨之,非其人,如聚聾而鼓之。”
    孔子曰:“船非水不可行,水入船中,則其沒也,故曰:君子不可不
    嚴也,小人不可不閉也!”
    孔子曰:“依賢固不困,依富固不窮,馬趼斬而复行者何,以輔足眾
    也。”
    孔子曰:“不知其子,視其所友;不知其君,視其所使。”又曰:“
    与善人居,如入蘭芷之室,久而不聞其香,則与之化矣;与惡人居,如入
    鮑魚之肆,久而不聞其臭,亦与之化矣。故曰:丹之所藏者赤,烏之所藏
    者黑。君子慎所藏。”
    子貢問曰:“君子見大水必觀焉,何也?”孔子曰:“夫水者,君子
    比德焉。遍予而無私,似德;所及者生,似仁;其流卑下句倨,皆循其理
    ,似義;淺者流行,深者不測,似智;其赴百仞之谷不疑,似勇;綿弱而
    微達,似察;受惡不讓,似包蒙;不清以入,鮮洁以出,似善化;至量必
    平,似正;盈不求概,似度;其万折必東,似意。是以君子見大水觀焉爾
    也。”
    “夫智者何以樂水也?”曰:“泉源潰潰,不釋晝夜,其似力者;循
    理而行,不遺小間,其似持平者;動而之下,其似有禮者;赴千仞之壑而
    不疑,其似勇者;障防而清,其似知命者;不清以入,鮮洁以出,其似善
    化者;眾人取平品類以正,万物得之則生,失之則死,其似有德者;淑淑
    淵淵,深不可測,其似圣者。通潤天地之間,國家以成,是知之所以樂水
    也。詩云:‘思樂泮水,薄采其茆;魯侯戾止,在泮飲酒。’樂水之謂也
    。”“夫仁者何以樂山也?”曰:“夫山,万民之所觀仰。草木生焉,眾
    木立焉,飛禽萃焉,走獸休焉,寶藏殖焉,奇夫息焉,育群物而不倦焉,
    四方并取而不限焉。出云風通气于天地之間,國家以成,是仁者所以樂山
    也。詩曰:‘太山岩岩,魯侯是瞻。’樂山之謂矣。”
    玉有六美,君子貴之:望之溫潤,近之栗理,聲近徐而聞遠,折而不
    撓,闕而不荏,廉而不劌,有瑕必示之于外,是以貴之。望之溫潤者,君
    子比德焉,近于栗理者,君子比智焉;聲近徐而聞遠者,君子比義焉;折
    而不撓,闕而不荏者,君子比勇焉;廉而不劌者,君子比仁焉;有瑕必見
    于外者,君子比情焉。
    道吾問之夫子:“多所知,無所知,其身孰善者乎?”對曰:“無知
    者,死人屬也;雖不死,累人者必眾甚矣。然多所知者好,其用心也多;
    所知者出于利人即善矣,出于害人即不善也。”道吾曰:“善哉!”
    越石父曰:“不肖人,自賢也;愚者,自多也;佞人者,皆莫能相其
    心口以出之,又謂人勿言也。譬之猶渴而穿井,臨難而后鑄兵,雖疾從而
    不及也。”
    夫臨財忘貧,臨生忘死,可以遠罪矣。夫君子愛口,孔雀愛羽,虎豹
    愛爪,此皆所以治身法也。上交者不失其祿,下交者不离于患,是以君子
    擇人以交,農人擇田而田。君子樹人,農夫樹田;田者擇种而种之,丰年
    必得粟;士擇人而樹之,丰時必得祿矣。
    天下失道,而后仁義生焉,國家不治,而后孝子生焉,民爭不分,而
    后慈惠生焉,道逆時反,而后權謀生焉。凡善之生也,皆學之所由。一室
    之中,必有主道焉,父母之謂也;故君正則百姓治,父母正則子孫孝慈。
    是以孔子家儿不知罵,曾子家儿不知怒;所以然者,生而善教也。夫仁者
    好合人,不仁者好离人,故君子居人間則治,小人居人間則亂;君子欲和
    人,譬猶水火不相能然也,而鼎在其間,水火不亂,乃和百味。是以君子
    不可不慎擇人在其間!
    齊景公問晏子曰:“寡人自坐地,二三子皆坐地;吾子獨搴草而坐之
    ,何也?”晏子對曰:“嬰聞之:唯喪与獄坐于地。今不敢以喪獄之事侍
    于君矣。”
    齊高廷問于孔子曰:“廷、不曠山,不直地,衣蓑提執精气,以問事
    君之道,愿夫子告之。”孔子曰:“貞以干之,敬以輔之,待人無倦,見
    君子則舉之,見小人則退之;去爾惡心而忠与之,敏其行,修其禮,千里
    之外親如兄弟;若行不敏,禮不合,對門不通矣。”

    卷十八 辨物

    顏淵問于仲尼曰:“成人之行何若?”子曰:“成人之行達乎情性之
    理,通乎物類之變,知幽明之故,睹游气之源,若此而可謂成人。既知天
    道,行躬以仁義,飭身以禮樂。夫仁義禮樂成人之行也,窮神知化德之盛
    也。”
    易曰:“仰以觀于天文,俯以察于地理”,是故知幽明之故。夫天文
    地理、人情之效存于心,則圣智之府。是故古者圣王既臨天下,必變四時
    ,定律歷,考天文,揆時變,登靈台以望气氛,故堯曰:“咨爾舜,天之
    歷數在爾躬,允執其中,四海困窮。”書曰:“在璇璣玉衡,以齊七政。
    ”璇璣謂此辰勾陳樞星也。以其魁杓之所指二十八宿為吉凶禍福;天文列
    舍盈縮之占,各以類為驗。夫占變之道,二而已矣。二者陰陽之數也,故
    易曰:“一陰一陽之謂道,道也者,物之動莫不由道也。”是故發于一,
    成于二,備于三,周于四,行于五;是故玄象著明,莫大于日月;察變之
    動,莫著于五星。天之五星運气于五行,其初猶發于陰陽,而化极万一千
    五百二十。所謂二十八星者:東方曰角亢氐房心尾箕,北方曰斗牛須女虛
    危營室東壁,西方曰奎婁胃昂畢觜參,南方曰東井輿鬼柳七星張翼軫。所
    謂宿者,日月五星之所宿也。其在宿運外內者,以宮名別,其根皆發于地
    而華形于天。所謂五星者,一曰歲星、二曰熒惑、三曰鎮星、四曰太白、
    五曰辰星。僨瑰繰茫熊紀魘福豺坑戎雌歟步暈逍盈縮之所生也。五星之
    所犯,各以金木水火土為占。春秋冬夏伏見有時,失其常,离其時,則為
    變异,得其時,居其常,是謂吉祥。古者有主四時者:主春者張,昏而中
    ,可以种谷,上告于天子,下布之民;主夏者大火,昏而中,可以种黍菽
    ,上告于天子,下布之民;主秋者虛,昏而中,可以种麥,上告于天子,
    下布之民;主冬者昴,昏而中,可以斬伐田獵蓋藏,上告之天子,下布之
    民。故天子南面視四星之中,知民之緩急,急利不賦籍,不舉力役。書曰
    :“敬授民時。”詩曰:“物其有矣,維其時矣。”物之所以有而不絕者
    ,以其動之時也。
    易曰:“天垂象,見吉凶,圣人則之。”昔者高宗、成王感于螅雉暴
    風之變,修身自改而享丰昌之福也;逮秦皇帝即位,彗星四見,蝗虫蔽天
    ,冬雷夏凍,石隕東郡,大人出臨洮,妖孽并見,熒惑守心,星大角,大
    角以亡;終不能改。二世立,又重其惡;及即位,日月薄蝕,山林淪亡,
    辰星出于四孟,太白經天而行,無云而雷,枉矢夜光,熒惑襲月,孽火燒
    宮,野禽戲庭,都門內崩。天變動于上,群臣昏于朝,百姓亂于下,遂不
    察,是以亡也。
    八荒之內有四海,四海之內有九州,天子處中州而制八方耳。兩河間
    曰冀州,河南曰豫州,河西曰雍州,漢南曰荊州,江南曰揚州,濟南間曰
    兗州,濟東曰徐州,燕曰幽州,齊曰青州。山川污澤,陵陸丘阜,五土之
    宜,圣王就其勢,因其便,不失其性。高者黍,中者稷,下者,蒲葦菅蒯
    之用不乏,麻麥黍梁亦不盡,山林禽獸川澤魚鱉滋殖,王者京師四通而致
    之。
    周幽王二年,西周三川皆震,伯陽父曰:“周將亡矣。夫天地之气,
    不失其序,若過其序,民亂之也。陽伏而不能出,陰迫而不能,于是有地
    震。今三川震,是陽失其所而填陰也;陽溢而壯,陰源必塞,國必亡。夫
    水土演而民用足也,土無所演,民乏財用,不亡何待?昔伊雒竭而夏亡,
    河竭而商亡,今周德如二代之季矣;其川源塞,塞必竭,夫國必依山川,
    山崩川竭,亡之征也。川竭山必崩,若國亡不過十年,數之紀也,天之所
    棄不過紀。”是歲也,三川竭,岐山崩,十一年幽王乃滅,周乃東遷。
    五岳者,何謂也?泰山,東岳也;霍山,南岳也;華山,西岳也;常
    山,北岳也;嵩高山,中岳也。五岳何以視三公?能大布云雨焉,能大斂
    云雨焉;云触石而出,膚寸而合,不崇朝而雨天下,施德博大,故視三公
    也。
    四瀆者,何謂也?江、河、淮、濟也。四瀆何以視諸侯?能蕩滌垢濁
    焉,能通百川于海焉,能出云雨千里焉,為施甚大,故視諸侯也。
    山川何以視子男也?能出物焉,能潤澤物焉,能生云雨;為恩多,然
    品類以百數,故視子男也。書曰:“于六宗,望秋于山川,遍于群神矣”
    齊景公為露寢之台,成而不通焉。柏常騫曰:“為台甚急,台成,君
    何為不通焉?”公曰:“然。梟昔者鳴,其聲無不為也,吾惡之甚,是以
    不通焉。”柏常騫曰:“臣請禳而去之!”公曰:“何具?”對曰:“筑
    新室,為置白茅焉。”公使為室,成,置白茅焉。柏常騫夜用事,明日問
    公曰:“今昔聞梟聲乎?”公曰:“一鳴而不复聞。”使人往視之,梟當
    陛布翼伏地而死。公曰:“子之道若此其明也!亦能益寡人壽乎?”對曰
    :“能。”公曰:“能益几何?”對曰:“天子九、諸侯七、大夫五。”
    公曰:“亦有征兆之見乎?”對曰:“得壽,地且動。”公喜,令百官趣
    具騫之所求。柏常騫出,遭晏子于涂,拜馬前,辭曰:“騫為君禳梟而殺
    之,君謂騫曰:子之道若此其明也,亦能益寡人壽乎?騫曰能。今且大祭
    ,為君請壽,故將往。以聞。”晏子曰:“嘻,亦善矣!能為君請壽也。
    雖然,吾聞之:惟以政与德順乎神,為可以益壽。今徒祭可以益壽乎?然
    則福名有見乎?”對曰:“得壽地將動。”晏子曰:“騫,昔吾見維星絕
    ,樞星散,地其動。汝以是乎?”柏常騫俯有間,仰而對曰:“然。”晏
    子曰:“為之無益,不為無損也。薄賦斂,無費民,且令君知之!”
    夫水旱俱天下陰陽所為也。大旱則雩祭而請雨,大水則鳴鼓而劫社。
    何也?曰:陽者陰之長也,其在鳥則雄為陽,雌為陰,在獸則牡為陽而牝
    為陰;其在民則夫為陽而婦為陰,其在家則父為陽而子為陰,其在國則君
    為陽而臣為陰。故陽貴而陰賤,陽尊而陰卑,天之道也。今大旱者,陽气
    太盛以厭于陰,陰厭陽固,陽其填也,惟填厭之太甚,使陰不能起也,亦
    雩際拜請而已,無敢加也。至于大水及日蝕者,皆陰气太盛而上減陽精,
    以賤乘貴,以卑陵尊,大逆不義,故鳴鼓而懾之,朱絲縈而劫之。由此觀
    之,春秋乃正天下之位,征陰陽之失。蔔逆者不避其難,是亦春秋之不畏
    強御也。故劫嚴社而不為惊靈,出天王而不為不尊上,辭蒯聵之命不為不
    听其父,絕文姜之屬而不為不愛其母,其義之盡耶!其義之盡耶!
    齊大旱之時,景公召群臣問曰:“天不雨久矣,民且有飢色,吾使人
    卜之,崇在高山廣水,寡人欲少賦斂以祠靈山可乎?”群臣莫對。晏子進
    曰:“不可,祠此無益也。夫靈山固以石為身,以草木為發;天久不雨,
    發將焦,身將熱,彼獨不欲雨乎?祠之無益。”景公曰:“不然,吾欲祠
    河伯可乎?”晏子曰:“不可,祠此無益也。夫河伯以水為國,以魚鱉為
    民;天久不雨,水泉將下,百川竭,國將亡,民將滅矣,彼獨不用雨乎?
    祠之何益?”景公曰:“今為之奈何?”晏子曰:“君誠避宮殿暴露,与
    靈山河伯共憂;其幸而雨乎!”于是景公出野,暴露三日,天果大雨,民
    盡得种樹。景公曰:“善哉!晏子之言可無用乎?其惟右德也!”
    夫天地有德,合則生气有精矣;陰陽消息,則變化有時矣。時得而治
    矣,時得而化矣,時失而亂矣;是故人生而不具者五:目無見,不能食,
    能行,不能言,不能施化。故三月達眼而后能見,七月生齒而后能食,期
    年生而後能行,三年合而後能言,十六精通而后能施化。陰窮反陽,陽窮
    反陰,故陰以陽變,陽以陰變。故男八月而生齒,八歲而毀齒,二八十六
    而精小通;女七月而生齒,七歲而毀齒,二七十四而精化小通。不肖者精
    化始至,而生气感動,触情縱欲,故反施亂化。故詩云:“乃如之人,怀
    婚姻也;大無信也,不知命也。”賢者不然,精化填盈后,傷時之不可遇
    也,不見道端,乃陳情欲以。詩曰:“靜女其姝,俟我乎城隅;愛而不見
    ,搔首踟躕。”“瞻彼日月,遙遙我思;道之云遠,曷云能來?”急時之
    辭也,甚焉,故稱日月也。
    度量權衡以黍生之為一分,十分為一寸,十寸為一尺,十尺為一丈。
    十六黍為一豆,六豆為一銖,二十四銖重一兩,十六兩為一斤,三十斤為
    一鈞,四鈞重一石。千二百黍為一龠,十龠為一合,十合為一升,十升為
    一斗,十斗為一石。
    凡六經帝王之所著,莫不致四靈焉;德盛則以為畜,治平則時气至矣
    。故麒麟身、牛尾,圓頂一角,合仁怀義,音中律呂,行步中規,折旋中
    矩,擇土而踐,位平然后處,不群居,不旅行,紛兮其有質文也,幽閑則
    循循如也,動則有儀容。黃帝即位,惟圣恩承天,明道一修,惟仁是行,
    宇內和平,未見鳳凰,維思影像,夙夜晨興,于是乃問天老曰:“鳳儀如
    何?”天老曰:“夫鳳,鴻前麟后,蛇頸魚尾,鶴植鴛鴦,思麗化枯折所
    志,龍文龜身,燕喙雞,駢翼而中注,首戴德,頂揭義,背負仁,心信志
    ,食則有質,飲則有儀,往則有文,來則有嘉。晨鳴曰發明,晝鳴曰保長
    ,飛鳴曰上翔,集鳴曰歸昌。翼挾義,衷抱忠,足履正,尾系武,小聲合
    金,大音合鼓;延頸奮翼,五先備舉,光興八風,气降時雨,此謂鳳像。
    夫惟鳳為能究万物,通天祉,象百狀,達于道。去則有災,見則有福,覽
    九州,觀八极,備文武,正王國,嚴照四方,仁圣皆伏。故得鳳之像一者
    鳳過之,得二者鳳下之,得三者春秋下之,得四者四時下之,得五者終身
    居之。”黃帝曰:“于戲盛哉!”于是乃備黃冕,帶黃紳,齋于中宮,鳳
    乃蔽日而降。黃帝降至東階,西面啟首曰:“皇天降茲,敢不承命?”于
    是鳳乃遂集東囿,食帝竹實,栖帝梧樹,終身不去。詩云:“鳳凰鳴矣,
    于彼高岡;梧桐生矣,于彼朝陽。EE萋萋,雍雍喈喈。”此之謂也。靈
    龜文五色,似玉似金,背陰向陽,上隆象天,下平法地,盤衍象山,四趾
    轉運應四時,文著象二十八宿。蛇頭龍翅,左精象日,右精象月,千歲之
    化,下气上通,能知吉凶存亡之變。宁則信信如也,動則著矣。神龍能為
    高,能為下,能為大,能為小,能為幽,能為明,能為短,能為長。昭乎
    其高也,淵乎其下也,薄乎天光,高乎其著也。一有一亡忽微哉,斐然成
    章,虛無則精以知,動作者靈以化。于戲允哉!君子辟神也,觀彼威儀,
    游燕幽間,有似鳳也。書曰:“鳥獸,鳳凰來儀。”此之謂也。
    成王時有三苗貫桑而生,同為一秀,大几盈車,民得而上之成王,成
    王問周公:“此何也?”周公曰:“三苗同秀為一,意天下其和而為一乎
    ?”后三年則越裳氏重譯而朝,曰:“道路悠遠,山川阻深,恐一使之不
    通,故重三譯而來朝也。”周公曰:“德澤不加,則君子不饗其質;政令
    不施,則君子不臣其人。”譯曰:“吾受命于吾國之黃發久矣,天之無烈
    風淫雨,意中國有圣人耶?有則盍朝之!”然后周公敬受其所以來矣。
    周惠王十五年,有神降于莘。王問于內史過曰:“是何故有之乎?”
    對曰:“有之國將興,其君齋明衷正,精洁惠和,其德足以昭其馨香,其
    惠足以同其民人,神饗而民听,民神無怨,故明神降焉,觀其政德而均布
    福焉。國將亡,其君貪冒淫僻,邪佚荒怠,蕪穢暴虐;其政腥臊,馨香不
    登,其刑矯誣,百姓攜貳,明神不蠲,而民有遠意,民神痛怨,無所依怀
    ,故神亦往焉,觀其苛慝而降之禍。是以或見神而興,亦有以亡。昔夏之
    興也,祝融降于崇山;其亡也,回祿信于亭隧。商之興也,杌次于丕山;
    其亡也,夷羊在牧。之興也,
    N|鳴于岐山;其衰也,杜伯射宣王于鎬。是皆明神之紀者也。”王曰:
    “今是何神耶?”對曰:“昔昭王娶于房曰房后,是有爽德協于丹朱,丹
    朱憑身以儀之,生穆王焉。是監燭周之子孫而福禍之。夫一神不遠徙遷,
    若由是觀之,其丹朱耶?”王曰:“其誰受之?”對曰:“在虢。”王曰
    :“然則何為?”對曰:“臣聞之。道而得神,是謂丰福;淫而得神,是
    謂貪福。今虢少荒,其亡也。”王曰:“吾其奈何?”對曰:“使太宰以
    祝史率狸姓,奉犧牲粢盛玉帛往獻焉,無有祈也。”王曰:“虢其几何?
    ”對曰:“昔堯臨民以五,今其胄見;鬼神之見也,不失其物。若由是觀
    之,不過五年。”王使太宰己父率傅氏及祝,奉犧牲玉觴往獻焉。內史過
    從至虢,虢公亦使祝史請土焉,內史過歸告王曰:“虢必亡矣。不于神,
    而求福焉,神必禍之;不親于民,而求用焉,民必違之。精意以享,也;
    慈保庶民,親也。今虢公動匱百姓以盈,其違离民怒神怨,而求利焉,不
    亦難乎?”十九年,晉取虢也。
    齊桓公北征孤竹,未至卑耳溪中十里,熽然而止,瞠然而視有頃,奉
    矢未敢發也。喟然嘆曰:“事其不濟乎!有人長尺,冠冕大人物具焉,左
    衣走馬前者。”管仲曰:“事必濟,此人知道之神也。走馬前者導也,左
    衣者,前有水也。”從左方渡,行十里果有水,曰遼水。表之,從左方渡
    至踝,從右方渡至膝。已渡,事果濟。桓公拜管仲馬前曰:“仲父之圣至
    如是,寡人得罪久矣。”管仲曰:“夷吾聞之,圣人先知無形,今已有形
    乃知之,是夷吾善承教,非圣也。”
    吳伐越,隳會稽,得骨專車,使使問孔子曰:“骨何者最大?”孔子
    曰:“禹致群臣會稽山,防風氏后至,禹殺而戮之,其骨節專車,此為大
    矣。”使者曰:“誰為神?”孔子曰:“山川之靈,足以紀綱天下者,其
    守為神。社稷為公侯,山川之祀為諸侯,皆屬于王者。”曰:“防風氏何
    守?”孔子曰:“汪芒氏之君守封徽攪蟆瀋裎襖逍眨蒼謨菹為防風氏,商
    為汪芒氏,于周為長狄氏,今謂之大人。”使者曰:“人長几何?”孔子
    曰:“僬僥氏三尺,短之至也;長者不過十,數之极也。”使者曰:“善
    哉!圣人也。”
    仲尼在陳,有隼集于陳侯之廷而死。疙鰼党矢長尺而咫。陳侯使問孔
    子,孔子曰:“隼之來也遠矣,此肅慎氏之矢也。昔武王克商,信道九夷
    百蠻,使各以其方賄來貢,思無忘職業。于是肅慎氏貢炙昐溳長尺而咫
    ,先王欲昭其令德之致,故銘其栝曰:肅慎氏的硅岳痛蠹才漵鶯倍庵畛隆
    滯殘找哉漵瘢艙骨滓玻環直鸚找栽斗街肮保彩刮忘服也。故分陳以肅慎氏
    之矢。”試求之故府,果得焉。
    季桓子穿井得土缶,中有羊,以問孔子,言得狗。孔子曰:“以吾所
    聞,非狗,乃羊也。木之怪夔罔兩,水之怪龍罔象,土之怪羊也,非狗也
    。”桓子曰:“善哉!”
    楚昭王渡江,有物大如斗,直触王舟,止于舟中;昭王大怪之,使聘
    問孔子。孔子曰:“此名萍實。”令剖而食之:“惟霸者能獲之,此吉祥
    也。”其后齊有飛鳥一足來下,止于殿前,舒翅而跳,齊侯大怪之,又使
    聘問孔子。孔子曰:“此名商羊,急告民趣治溝渠,天將大雨。”于是如
    之,天果大雨,諸國皆水,齊獨以安。孔子歸,弟子請問,孔子曰:“异
    時小儿謠曰:楚王渡江得萍實,大如拳,赤如日,剖而食之,美如蜜。此
    楚之應也。儿又有兩兩相牽,屈一足而跳,曰:天將大雨,商羊起舞。今
    齊獲之,亦其應也。夫謠之后,未嘗不有應隨者也,故圣人非獨守道而已
    也,睹物記也,即得其應矣。”
    鄭簡公使公孫成子來聘于晉,平公有疾,韓宣子贊受館客,客問君疾
    。對曰:“君之疾久矣,上下神只,無不遍諭也,而無除。今夢黃熊入于
    寢門,不知人鬼耶?亦厲鬼耶?”子產曰:“君子明,子為政,其何厲之
    有?僑聞之:昔鯀違帝命,殛之于羽山,化為黃熊,以入于羽淵,是為夏
    郊,三代舉之。夫鬼神之所及,非其族類,則紹其同位,是故天子祠上帝
    ,公侯祠百神,自卿以下不過其族。今周室少卑,晉實繼之,其或者未舉
    夏郊也?”宣子以告,祀夏郊,董伯為尸,五日瘳。公見子產賜之莒鼎。
    虢公夢在廟,有神--人面白毛,虎爪執鉞,立在西阿。公懼而走,
    神曰:“無走!帝今日使晉襲于爾門。”公拜頓首。覺,召史次踶忙弘靺
    叭緹囪裕蒼蜉曄找玻蔡捶神也。天事官成。”公使囚之,且使國人賀夢。
    舟之僑告其諸侯曰:“虢不久矣,吾乃今知之。君不度,而嘉大國之襲于
    己也,何瘳?吾聞之曰:大國無道,小國襲焉,曰服;小國傲,大國襲焉
    ,曰誅。民疾君之侈也,是以由于逆命。今嘉其夢,侈必展,是天奪之鑒
    而益其疾也!民疾其態,天又誑之;大國來誅,出令而逆。宗國既卑,諸
    侯遠,外內無親,其誰云救之?吾不忍俟,將行。”以其族适晉,三年虢
    乃亡。
    晉平公筑祁之室,石有言者。平公問于師曠曰:“石何故言?”對曰
    :“石不能言,有神憑焉;不然民听之濫也。臣聞之,作事不時,怨動于
    民,則有非言之物而言。今宮室崇侈,民力屈盡,百姓疾怨,莫安其性,
    石言不亦可乎?”
    晉平公出畋,見乳虎伏而不動,顧謂師曰:“吾聞之也,霸王之主出
    ,則猛獸伏不敢起。今者寡人出,見乳虎伏而不動,此其猛獸乎?”師曠
    曰:“鵲食,食躣,躣食豹,豹食駁,駁食虎;夫駁之狀有似駁馬,今者
    君之出必驂駁馬而出畋乎?”公曰:“然。”師曠曰:“臣聞之,一自誣
    者窮,再自誣者辱,三自誣者死。今夫虎所以不動者,為駁馬也,固非主
    君之德義也,君奈何一自誣乎?”平公异日出朝,有鳥環平公不去,平公
    顧謂師曠曰:“吾聞之也,霸王之主,鳳下之;今者出朝有鳥環寡人,終
    朝不去,是其鳳鳥乎?”師曠曰:“東方有鳥名諫珂,其為鳥也,文身而
    朱足,憎鳥而愛狐。今者吾君必衣狐裘,以出朝乎?”平公曰:“然。”
    師曠曰:“臣已嘗言之矣,一自誣者窮,再自誣者辱,三自誣者死。今鳥
    為狐裘之故。非吾君之德義也,君奈何而再自誣乎?”平公不悅。异日置
    酒祁之台,使郎中馬章布蒺藜于階上,令人召師曠;師曠至,履而上堂。
    平公曰:“安有人臣履而上人主堂者乎?”師曠解履刺足,伏刺膝,仰天
    而嘆,公起引之曰:“今者与叟戲,叟遽憂乎?”對曰:“憂夫肉自生虫
    ,而還自食也;木自生蠹,而還自刻也;人自興妖,而還自賊也。五鼎之
    具不當生藜藿,人主堂廟不當生蒺藜。”平公曰:“今為之奈何?”師曠
    曰:“妖已在前,無可奈何。入來月八日,修百官,立太子,君將死矣。
    ”至來月八日得旦,謂師曠曰:“叟以今日為期,寡人如何?”師曠不樂
    謁歸,歸未几而平公死,乃知師曠神明矣。
    趙簡子問翟封荼曰:“吾聞翟雨谷三日,信乎?”曰:“信。”“又
    聞雨血三日,信乎!”曰:“信。”“又聞馬生牛,牛生馬,信乎?”曰
    :“信。”簡子曰:“大哉,妖亦足以亡國矣!”對曰:“雨谷三日,虻
    風之所飄也;雨血三日,鷙鳥擊于上也;馬生牛,牛生馬,雜牧也,此非
    翟之妖也。”簡子曰:“然則翟之妖奚也?”對曰:“其國數散,其君幼
    弱,其諸卿貨其大夫,比党以求祿爵,其百官肆斷而無告,其政令不竟而
    數化,其士巧貪而有怨,此其妖也。”
    哀公射而中稷,其口疾不肉食,祠稷而問善卜之巫官,巫官變曰:“
    稷負五种,托株而從天下,未至于地而株絕,獵谷之老人張衽以受之,何
    不告祀之?”公從之,而疾去。
    扁鵲過趙王,王太子暴疾而死,鵲造宮門曰:“吾聞國中卒有壤土之
    事,得無有急乎?”中庶子之好方者應之曰:“然,王太子暴疾而死。”
    扁鵲曰:“人言鄭醫秦越人能活太子。”中庶子難之曰:“吾聞上古之為
    醫者曰苗父,苗父之為醫也,以菅為席,以芻為狗,北面而祝,發十言耳
    ,諸扶而來者,舉而來者,皆平复如故。子之方能如此乎?”扁鵲曰:“
    不能。”又曰:“吾聞中古之為醫者曰俞矗燦粗次耙揭玻晶B瑁彩聊埃
    泊蹲九竅而定經絡,死人复為生人,故曰俞弛憭捶僥莧羰嗆俊北餿翟唬骸
    安荒堋!敝惺曰:“子之方如此,譬若以管窺天,以錐利地;所窺者甚大
    ,所見者甚少。鈞若子之方,豈足以變駭童子哉?”扁鵲曰:“不然。物
    故有昧W而中蛟頭,掩目而別白黑者。太子之疾,所謂尸厥者也,以為不
    然,入診之,太子股陰當溫,耳中焦焦如有嘯者聲然者,皆可治也。”中
    庶子入報趙王,趙王跣而趨出門曰:“先生遠辱幸臨寡人,先生幸而有之
    ,則糞土之息,得蒙天履地而長為人矣。先生不有之,則先犬馬填溝壑矣
    。”言未已,涕泣沾襟。扁鵲遂為診之,先造軒光之鱉,八成之湯,砥針
    礪石,取三陽五輸;子容搗,子明吹耳,陽儀反神,子越扶形,子游矯摩
    。太子遂得复生。天下聞之,皆曰:“扁鵲能生死人。”鵲辭曰:“予非
    能生死人也,特使夫當生者活耳,夫死者猶不可藥而生也,悲夫亂君之治
    ,不可藥而息也。詩曰:‘多將儢豢刪紉瞪踔粗創且病!
    孔子晨立堂上,聞哭者聲音甚悲,孔子援琴而鼓之,其音同也。孔子
    出,而弟子有者,問:“誰也?”曰:“回也。”孔子曰:“回何為而”
    回曰:“今者有哭者其音甚悲,非獨哭死,又哭生离者。”孔子曰:“何
    以知之?”回曰:“似完山之鳥。”孔子曰:“何如?”回曰:“完山之
    鳥生四子,羽翼已成乃离四海,哀鳴送之,為是往而不复返也。”孔子使
    人問哭者,哭者曰:“父死家貧,賣子以葬之,將与其別也。”孔子曰:
    “善哉,圣人也!”
    景公畋于梧丘,夜猶蚤,公姑坐睡而夢有五丈夫,北面幸盧,稱無罪
    焉。公覺,召晏子而告其所夢,公曰:“我其嘗殺不辜而誅無罪耶?”晏
    子對曰:“昔者先君靈公畋,五丈夫罟而駭獸,故殺之斷其首而葬之,曰
    五丈夫之丘。其此耶?”公令人掘而求之,則五頭同穴而存焉。公曰:“
    嘻,令吏葬之。”國人不知其夢也,曰:“君憫白骨,而況于生者乎?”
    不遺余力矣,不釋余智矣,故曰,人君之為善易矣。
    子貢問孔子:“死人有知無知也?”孔子曰:“吾欲言死者有知也,
    恐孝子順孫妨生以送死也;欲言無知,恐不孝子孫棄不葬也。賜欲知死人
    有知將無知也?死徐自知之,猶未晚也!”
    王子建出守于城父,与成公干遇于疇中,問曰:“是何也?”成公干
    曰:“疇也。”“疇也者,何也?”曰:“所以為麻也。”“麻也者,何
    也?”曰:“所以為衣也。”成衣干曰:“昔者庄王伐陳,舍于有蕭氏,
    謂路室之人曰:巷其不善乎!何溝之不浚也?庄王猶知巷之不善,溝之不
    浚,今吾子不知疇之為麻,麻之為衣,吾子其不主社稷乎?”王子果不立
    。

    卷十九 修文

    天下有道,則禮樂征伐自天子出。夫功成制禮,治定作樂,禮樂者,
    行化之大者也。孔子曰:“移風易俗,莫善于樂;安上治民,莫善于禮。
    是故圣王修禮文,設庠序,陳鐘鼓,天子辟雍,諸侯泮宮,所以行德化。
    詩云:‘鎬京辟雍,自西自東,自南自北,無思不服。’此之謂也。”
    積恩為愛,積愛為仁,積仁為靈,靈台之所以靈者,積仁也。神靈者
    ,天地之本,而為万物之始也。是故文王始接民以仁,而天下莫不仁焉。
    文,德之至也,德不至則不能文。商者,常也,常者質,質主天;夏者,
    大也,大者,文也,文主地。故王者一商一夏,再而复者也,正色三而复
    者也。味尚甘,聲尚宮,一而复者,故三王術如循環,故夏后氏教以忠,
    而君子忠矣;小人之失野,救野莫如敬,故殷人教以敬,而君子敬矣。小
    人之失鬼,救鬼莫如文,故周人教以文,而君子文矣。小人之失薄,救薄
    莫如忠,故圣人之与圣也,如矩之三雜,規之雜,周則又始,窮則反本也
    。詩曰:“雕琢其章,金玉其相。”言文質美也。
    傳曰:“触情縱欲,謂之禽獸;苟可而行,謂之野人;安故重遷,謂
    之眾庶;辨然通古今之道謂之士;進賢達能,謂之大夫;敬上愛下,謂之
    諸侯;天覆地載,謂之天子。是故士服黼,大夫黻,諸侯火,天子山龍;
    德彌盛者文彌縟,中彌理者文彌章也。”詩曰:“左之左之,君子宜之;
    右之右之,君子有之。”傳曰:“君子者,無所不宜也,是故冕厲戒,立
    于廟堂之上,有司執事無不敬者;斬衰裳,苴杖,立于喪次,賓客吊唁無
    不哀者;被甲攖胄立于桴鼓之間,士卒莫不勇者。故仁者足以怀百姓,勇
    足以安危國,信足以結諸侯,強足以拒患難,威足以率三軍。故曰為左亦
    宜,為右亦宜,為君子無不宜者,此之謂也。”
    齊景公登射,晏子修禮而待。公曰:“選射之禮,寡人厭之矣。吾欲
    得天下勇士,与之圖國。”晏子對曰:“君子無禮,是庶人也;庶人無禮
    ,是禽獸也;夫臣勇多則其君,子力多則s其長,然而不敢者,惟禮之謂
    也。禮者所以御民也,轡者所以御馬也;無禮而能治國家者,嬰未之聞也
    。”景公曰:“善。”乃飭射更席以為上客,終日問禮。
    書曰五事:一曰貌。貌者男子之所以恭敬,婦人之所以姣好也;行步
    中矩,折旋中規,立則磬折,拱則抱鼓,其以入君朝,尊以嚴,其以入宗
    廟,敬以忠,其以入鄉曲,和以順,其以入州里族党之中,和以親。詩曰
    :“溫溫恭人,惟德之基。”孔子曰:“恭近于禮,遠恥辱也。”
    衣服容貌者,所以悅目也;聲音應對者,所以悅耳也;嗜欲好惡者,
    所以悅心也。君子衣服中,容貌得,則民之目悅矣;言語順,應對給,則
    民之耳悅矣;就仁去不仁,則民之心悅矣。三者存乎心,暢乎体,形乎動
    靜,雖不在位,謂之素行。故忠心好善而日新之,獨居樂德,內悅而形。
    詩曰:“何其處也?必有与也;何其久也?必有以也。”惟有以者,惟能
    長生久視,而無累于物也。
    知天道者冠粿,知地道者履軨,能治煩決亂者佩?,能射御者佩疄,
    能正三軍者|笏;衣必荷規而承矩,負繩而准下。故君子衣服中而容貌得
    ,接其服而象其德,故望玉貌而行能,有所定矣。詩曰:“鱟蘭之枝,童
    子佩?。”說行能者也。
    冠者所以別成人也,修德束躬以自申飭,所以檢其邪心,守其正意也
    。君子始冠,必祝成禮,加冠以屬其心,故君子成人,必冠帶以行事,棄
    幼少嬉戲惰慢之心,而胕胕于進德修業之志。是故服不成象,而內心不變
    ,內心修德,外被禮文,所以成顯令之名也。是故皮弁素積,百王不易,
    既以修德,又以正容。孔子曰:“正其衣冠,尊其瞻視,嚴然人望而畏之
    ,不亦威而不猛乎?”
    成王將冠,周公使祝雍祝,王曰:“達而勿多也。”祝雍曰:“使王
    近于民,遠于佞,嗇于時,惠于財,任賢使能。”于此始成之時,祝辭四
    加而后退,公冠自以為主,卿為賓,饗之以三獻之禮。公始加玄端与皮弁
    ,皆必朝服玄冕四加,諸侯、太子、庶子冠公為主,其禮与上同。冠于祖
    廟曰:“令月吉日,加子元服,去爾幼志,順爾成德。”冠禮十九見正而
    冠,古之通禮也。
    夏,公如齊逆女,何以書?親迎禮也。其禮奈何?曰:諸侯以屨二兩
    加琮,大夫庶人以屨二兩加束修二。曰:“某國寡小君,使寡人奉不珍之
    琮,不珍之屨,禮夫人貞女。”夫人曰:“有幽室數辱之產,未諭于傅母
    之教,得承執衣裳之事,敢不敬拜?”拜祝,祝答拜。夫人受琮取一兩,
    屨以履女,正笄衣裳而命之曰:“往矣,善事爾舅姑,以順為宮室,無二
    爾心,無敢回也。”女拜,乃親引其手,授夫乎戶,夫引手出戶;夫行女
    從,拜辭父于堂,拜諸母于大門。夫先升与執轡,女乃升輿,轂三轉,然
    后天下先行。大夫士庶人稱其父曰:“某之父,某之師友,使其執不珍之
    屨,不珍之束修,敢不敬禮某氏貞女。”母曰:“有草茅之產,未習于織
    ?紡績之事,得奉執箕帚之事,敢不敬拜?”
    春秋曰:“壬申,公薨于高寢。”傳曰:“高寢者何?正寢也。曷為
    或言高寢,或言路寢?曰,諸侯正寢三:一曰高寢,二曰左路寢,三曰右
    路寢。高寢者,始封君之寢也。二路寢者,繼体之君寢也。其二何?曰,
    子不居父之寢,故二寢。繼体君世世不可居高祖之寢,故有高寢,名曰高
    也。路寢其立奈何?高寢立中,路寢左右。”春秋曰:“天王入于成周。
    ”傳曰:“成周者何?東周也。然則天子之寢奈何?曰,亦二承明,繼体
    守文之君之寢,曰左右之路寢。謂之承明何?曰承乎明堂之后者也。故天
    子諸侯三寢立而名實正,父子之義章,尊卑之事別,大小之德异矣。”
    天子以鬯為贄,鬯者百草之本也,上暢于天,下暢于地,無所不暢,
    故天子以鬯為贄。諸侯以圭為贄,圭者玉也,薄而不撓,廉而不劌,有瑕
    于中,必見于外,故諸侯以玉為贄。卿以羔為贄,羔者,羊也,羊群而不
    党,故卿以為贄。大夫以鷫為贄,鷫者行列有長幼之禮,故大夫以為贄。
    士以雉為贄,贄可不可指食,籠狎而服之,故士以雉為贄。庶人以為贄,
    者也無它心,故庶人以為贄。贄者,所以質也。
    諸侯三年一貢士,士一适謂之好德,再适謂之尊賢,三适謂之有功。
    有功者,天子一賜以輿服弓矢,再賜以鬯,三賜以虎賁百人,號曰命諸侯
    。命諸侯者,鄰國有臣其君,孽其宗,雖不請乎天子而征之可也,已征而
    歸其地于天子。諸侯貢士,一不适謂之過,再不适謂之傲,三不适謂之誣
    。誣者天子黜之,一黜以爵,再黜以地,三黜而地畢。諸侯有不貢士,謂
    之不率正,不率正者,天子黜之,一黜以爵,再黜以地,三黜而地畢。然
    后天子比年秩官之無文者而黜之,以諸侯之所貢士伐之。詩云:“濟濟多
    士,文王以宁。”此之謂也。
    古者必有命民,命民能敬長怜孤,取舍好讓,居事力者,命于其君。
    命然后得乘飭輿駢馬,未得命者不得乘,乘者皆有罰。故其民雖有余財侈
    物,而無仁義功德者,則無所用其余財侈物;故其民皆興仁義而賤財利,
    賤財利則不爭,不爭則強不凌弱,眾不暴寡。是唐虞所以興象刑,而民莫
    敢犯法,而亂斯止矣。詩云:“告爾民人,謹爾侯度,用戒不虞。”此之
    謂也。
    天子曰巡狩,諸侯曰述職。巡狩者,巡其所守也;述職者,述其所職
    也。春省耕,助不給也;秋省斂,助不足也。天子五年一巡狩,歲二月東
    巡狩,至于東岳,柴而望祀山川,見諸侯,問百年者,命太師陳詩以觀民
    風,命市納賈以觀民之所好惡,志淫好僻者,命典禮,考時月定日,同律
    禮樂制度衣服正之。山川神只有不舉者為不敬,不敬者君黜以爵;宗廟有
    不順者為不孝,不孝者君削其地;有功澤于民者,然后加地。入其境,土
    地辟除,敬老尊賢,則有慶,益其地;入其境,土地荒穢,遺老失賢,掊
    克在位,則有讓,削其地。一不朝者黜其爵,再不朝者黜其地,三不朝者
    以六師移之。歲五月南巡狩,至于南岳,如東巡狩之禮;歲八月西巡狩,
    至于西岳,如南巡狩之禮;歲十一月北巡狩,至于北岳,如西巡狩之禮。
    歸格于祖檷,用特。
    春秋曰:“正月,公狩于郎。”傳曰:“春曰搜,夏曰苗,秋曰服,
    冬曰狩。”苗者奈何?曰苗者毛也,取之不圍澤,不R群,取禽不卵,不
    殺孕重者。春搜者不殺小及孕重者;冬狩皆取之,百姓皆出,不失其馳,
    不抵禽,不詭遇,逐不出防,此苗服搜狩之義也。故苗服搜狩之禮,簡其
    戎事也;故苗者毛取之,搜者搜索之,狩者守留之。夏不田,何也?曰,
    天地陰陽盛長之時,猛獸不攫,鷙鳥不搏,蝮蠆不螫,鳥獸虫蛇且知應天
    ,而況人乎哉?是以古者必有豢牢。其謂之畋何?圣人舉事必返本,五谷
    者,以奉宗廟,養万民也,去禽獸害稼穡者,故以田言之,圣人作名號而
    事義可知也。
    天子諸侯無事則歲三田,一為干豆,二為賓客,三為充君之庖。無事
    而不田,曰不敬,田不以禮,曰暴天物。天子不合圍,諸侯不R群;天子
    殺則下大駑,諸侯殺則下小駑,大夫殺則止佐滏,佐滏止則百姓畋獵。獺
    祭魚,然后漁人入澤梁;鳩化為鷫,然后設糙羅;草木零落,然后入山林
    。昆虫不蟄不以火田,不不卵,不夭,不覆巢;此皆圣人在上,君子在位
    ,能者在職,大德之發者也。是故皋陶為大理乎,民各服得其實;伯夷主
    禮,上下皆讓;為工師,百工致功;益主虞,山澤辟成;棄主稷,百谷時
    茂;契主司徒,百姓親和;龍主賓客,遠人至。十二牧行,而九州莫敢僻
    違;禹陂九澤,通九道,定九州,各以其職來貢,不失厥宜,方五十里至
    于荒服,南撫交趾、大發,西析支渠、搜氐羌,北至山戎、肅慎,東至長
    夷、島夷,四海之內皆戴帝舜之功。于是禹乃興九韶之樂,致异物,鳳凰
    來翔,天下明德也。
    射者必心平体正,持弓矢審固,然后射者能以中。詩云:“大侯既抗
    ,弓矢斯張;射夫既同,獻爾發功。”此之謂也。弧之為言豫也,豫者豫
    吾意也。故古者儿生三日,桑弧蓬矢六射天地四方,天地四方者,男子之
    所有事也,必有意其所有事,然后敢食谷,故曰:“不素飧兮。”此之謂
    也。
    生而相与交通,故曰留賓。自天子至士,各有次,贈死不及柩尸,吊
    生不及悲哀,非禮也。故古者吉行五十里,奔喪百里,贈湹及事之謂時;
    時,禮之大者也。春秋曰:“天王使宰I來歸惠公、仲子之湹。”湹者何
    ?喪事有湹者,蓋以乘馬束帛輿馬曰湹,貨財曰賻,水被曰涋,口實曰玩
    好曰贈。知生者賻湹,知死者贈涋;贈涋所以送死也,賻湹所以佐生也。
    輿馬、束帛、貨財、衣被、玩好,其數奈何?曰,天子乘馬六匹,諸侯四
    匹,大夫三匹,元士二匹,下士一匹;天子束帛五匹、玄三駢二,各五十
    尺,諸侯玄三駢二,各三十尺,大夫玄一駢二,各三十尺,元士玄一駢一
    ,各二丈,下士彩縵各一匹,庶人布帛各一匹;天子之湹,乘馬六匹乘車
    ,諸侯四匹乘輿,大夫曰參輿,元士下士不用輿;天子文繡衣各一襲到地
    ,諸侯覆跗,大夫到踝,士到髀;天子實以珠,諸侯以玉,大夫以璣,以
    貝,庶人以谷實。位尊德厚及親者賻湹i涋厚,貧富亦有差;二三四五之
    數,取之天地而制奇偶,度人情而出節文,謂之有因,禮之大宗也。
    春秋曰:“庚戌天王崩。”傳曰:“天王何以不書葬?天子記崩不記
    葬,必其時也;諸侯記卒記葬,有天子在,不必其時也。”必其時奈何?
    悀七日而殯,七月而葬;諸侯五日而殯,五月而葬;大夫三日而殯,三月
    而葬;士庶人二日而殯,二月而葬。皆何以然?曰,禮不豫凶事,死而后
    治凶服,衣衰飾,修棺槨,作穿窆宅兆,然后喪文成,外親畢至,葬墳集
    ,孝子忠臣之恩厚備盡矣。故天子七月而葬,同軌畢至;諸侯五月而葬,
    同會畢至;大夫三月而葬,同朝畢至;士庶人二月而葬,外姻畢至也。
    延陵季子适齊,于其反也,其長子死于嬴博之間,因葬焉。孔子聞之
    ,曰:“延陵季子吳之習于禮者也。”使子貢往而觀之,其穿,深不至泉
    ;其斂,以時服;既葬,封壙墳掩坎,其高可隱也;既封,左袒右旋,其
    封且號者三。言曰:“骨肉歸复于土,命也。若魂气則無不之也!無不之
    也!”而遂行。孔子曰:“延陵季子于禮其合矣。”
    子生三年,然后免于父母之怀,故制喪三年,所以報父母之恩也。期
    年之喪通乎諸侯,三年之喪通乎天子,禮之經也。子夏三年之喪畢,見于
    孔子,孔子与之琴,使之弦,援琴而弦,胕胕而樂作,而曰:“先生制禮
    不敢不及也。”孔子曰:“君子也。”閔子騫三年之喪畢,見于孔子,孔
    子与之琴,使之弦,援琴而弦,切切而悲作,而曰:“先生制禮不敢過也
    。”孔子曰:“君子也。”子貢問曰:“閔子哀不盡,子曰君子也;子夏
    哀已盡,子曰君子也。賜也惑,敢問何謂?”孔子曰:“閔子哀未盡,能
    斷之以禮,故曰君子也;子夏哀已盡,能引而致之,故曰君子也。夫三年
    之喪,固优者之所屈,劣者之所勉。”
    齊宣王謂田過曰:“吾聞儒者喪親三年,喪君三年;君与父孰重?”
    田過對曰:“殆不如父重。”王忿然怒曰:“然則何為去親而事君?”田
    過對曰:“非君之土地無以處吾親,非君之祿無以養吾親,非君之爵位無
    以尊顯吾親;受之君,致之親,凡事君所以為親也。”宣王邑邑無以應。
    古者有者謂之厲,君一時素服,使有司吊死問疾,憂以巫醫,匍匐以
    救之,湯粥以方之。善者必先乎鰥寡孤獨,及病不能相養,死無以葬埋,
    則葬埋之。有親喪者不呼其門,有齊衰大功,五月不服力役之征,有小功
    之喪者未葬,不服力役之征。其有重尸多死者,急則有聚眾,童子擊鼓苣
    火,入官宮里用之,各擊鼓苣火,逐官宮里。家之主冠立于阼,事畢出乎
    里門,出乎邑門,至野外;此匍匐救厲之道也。師大敗亦然。
    齋者思其居處也,思其笑語也,思其所為也;齋三日,乃見其所為齋
    者。祭之日,將入戶,然若有見乎其容;盤旋出戶,喟然若有聞乎嘆息之
    聲。先人之色,不絕于目;聲音咳唾,不絕于耳;嗜欲好惡,不忘于心;
    是則孝子之齋也。
    春祭曰祠,夏祭曰跌,秋祭曰嘗,冬祭曰A;春荐韭卵,夏荐麥魚;
    秋荐黍豚,冬荐稻鷫。三歲一,五年一診;者,合也;診者,諦也。者大
    合祭于祖廟也,診者諦其德而差优劣也。圣主將祭,必洁齋精思,若親之
    在;方興未登,憧憧,專一想親之容貌彷佛,此孝子之誠也。四方之助祭
    ,空而來者滿而反,虛而至者實而還,皆取法則焉。
    韓褐子濟于河,津人告之曰:“夫人過于此者,未有不快用者也;而
    子不用乎?”韓褐子曰:“天子祭海內之神,諸侯祭封域之內,大夫祭其
    親,士祭其祖檷。褐也,未得事河伯也。”津人申楫舟中水而運,津人曰
    :“向也,役人固已告矣,夫子不听役人之言也;今舟中水而運,甚殆,
    治裝衣而下游乎!”韓子曰:“吾不為人之惡我而改吾志,不為我將死而
    改吾義。”言未已,舟然行。韓褐子曰:“詩云:‘莫莫葛,施于條枚;
    愷悌君子,求福不回。’鬼神且不回,況于人乎?”
    孔子曰:“無体之禮,敬也;無服之喪,憂也;無聲之樂,歡也;不
    言而信,不動而威,不施而仁。志也,鐘鼓之聲怒而擊之則武,憂而擊之
    則悲,喜而擊之則樂;其志變,其聲亦變。其志誠,通乎金石,而況人乎
    ?”
    公孟子高見顓孫子莫曰:“敢問君子之禮何如?”顓孫子莫曰:“去
    爾外厲,与爾內折,色胜而心自取之,去三者而可矣。”公孟不知以告曾
    子,曾子愀然逡巡曰:“大哉言乎!夫外厲者必內折,色胜而心自取之必
    為人役。是故君子德行成而容不知,聞識博而辭不爭,知慮微達而能不愚
    。”
    曾子有疾,孟儀往問之。曾子曰:“鳥之將死,必有悲聲;君子集大
    辟,必有順辭。禮有三儀,知之乎?”對曰:“不識也。”曾子曰:“坐
    ,吾語汝。君子修禮以立志,則貪欲之心不來;君子思禮以蚳迭則怠惰慢
    易之節不至;君子修禮以仁義,則忿爭暴亂之辭遠。若夫置樽俎、列籩豆
    ,此有司之事也,君子雖勿能可也。”
    孔子曰可也簡。簡者,易野也,易野者,無禮文也。孔子見子桑伯子
    ,子桑伯子不衣冠而處,弟子曰:“夫子何為見此人乎?”曰:“其質美
    而無文,吾欲說而文之。”孔子去,子桑伯子門人不說,曰:“何為見孔
    子乎?”曰:“其質美而文繁,吾欲說而去其文。”故曰,文質修者謂之
    君子,有質而無文謂之易野,子桑伯子易野,欲同人道于牛馬,故仲弓曰
    太簡。上無明天子,下無賢方伯,天下為無道,臣s其君,子s其父,力
    能討之,討之可也。當孔子之時,上無明天子也,故言雍也可使南面,南
    面者天子也,雍之所以得稱南面者,問子桑伯子于孔子,孔子曰:“可也
    簡。”仲弓曰:“居敬而行簡以道民,不亦可乎?居簡而行簡,無乃太簡
    乎?”子曰:“雍之言然!”仲弓通于化術,孔子明于王道,而無以加仲
    弓之言。
    孔子至齊郭門之外,遇一嬰儿挈一壺,相与俱行,其視精,其心正,
    其行端,孔子謂御曰:“趣驅之,趣驅之。”韶樂方作,孔子至彼,聞韶
    三月不知肉味。故樂非獨以自樂也,又以樂人;非獨以自正也,又以正人
    矣哉!于此樂者,不圖為樂至于此。黃帝詔伶倫作為音律,伶倫自大夏之
    西,乃之昆侖之陰,取竹于O谷,以生竅厚薄均者,斷兩節間,其長九寸
    而吹之,以為黃鐘之宮,日含少次,制十二管,以昆侖之下,听鳳之鳴,
    以別十二律,其雄鳴為六,雌鳴亦六,以比黃鐘之宮,适合黃鐘之宮,皆
    可生之,而律之本也。故曰黃鐘微而均,鮮全而不傷,其為宮獨尊,象大
    圣之德,可以明至賢之功,故奉而荐之于宗廟,以歌迎功德,世世不忘。
    是故黃鐘生林鐘,林鐘生大呂,大呂生夷則,夷則生太簇,太簇生南呂,
    南呂生夾鐘,夾鐘生無射,無射生姑洗,姑洗生應鐘,應鐘生蕤賓。三分
    所生,益之以一分以上生;三分所生,去其一分以下生。黃鐘、大呂、太
    簇、夾鐘、姑洗、仲呂、蕤賓為上,林鐘、夷則、南呂、無射、應鐘為下
    。大圣至治之世,天地之气,合以生風,日至則日行其風以生十二律,故
    仲冬短至則生黃鐘,季冬生大呂,孟春生太簇,仲春生夾鐘,季春生姑洗
    ,孟夏生仲呂,仲夏生蕤賓,季夏生林鐘,孟秋生夷則,仲秋生南呂,季
    秋生無射,孟冬生應鐘。天地之風气正,十二律至也。
    圣人作為鼓控揭塤飼,比六者德音之音,然后鐘磬竽瑟以和之,然后
    干戚旄狄以舞之;此所以祭先王之廟也,此所以獻酢嘄之酬也,所以官序
    貴賤各得其宜也,此可以示后世有尊卑長幼之序也。
    鐘聲鏗鏗以立號,號以立橫,橫以立武,君子听鐘聲則思武臣。石聲
    磬磬以立辯,辯以致死,君子听磬聲則思死封疆之臣。絲聲哀哀以立廉,
    廉以立志,君子听琴瑟之聲,則思志義之臣。竹聲濫濫以立會,會以聚眾
    ,君子听竽笙簫管之聲,則思畜聚之臣。鼓檕之聲歡歡以立動,動以進眾
    ,君子听鼓檕之聲,則思將帥之臣。君子之听音,非听其鏗鏘而已,彼亦
    有所合之也。
    樂者,圣人之所樂也,而可以善民心,其感人深,其移風易俗,故先
    王著其教焉。夫民有血气心知之性,而無哀樂喜怒之常,應感起物而動,
    然后心術形焉。是故感激憔悴之音作,而民思憂;悸追蔽募蚪謚匆鰨捕窨
    道鄭淮質裘頭芄汴謚匆鰨捕窀找悖渙直勁正庄誠之音作,而民肅敬;寬裕
    肉好順成和動之音作,而民慈愛。流僻邪散狄成滌濫之音作,而民淫亂。
    是故先王本之情性,稽之度數,制之禮義;含生气之和,道五常之行,使
    陽而不散,陰而不密,剛气不怒,柔气不懾;四暢交于中,而發作于外,
    皆安其位,不相奪也。然后立之學等,廣其節奏,省其文彩;以繩德厚,
    律小大之稱,比終始之序,以象事行,使親疏貴賤,長幼男女之理,皆形
    見于樂,故曰樂觀其深矣。土弊則草木不長,水煩則魚鱉不大,气衰則生
    物不遂,世亂則禮慝而樂淫;是故其聲哀而不庄,樂而不安,慢易以犯節
    ,流漫以忘本,廣則容奸,狹則思欲;感滌蕩之气,滅平和之德,是以君
    子賤之也。凡奸聲感人而逆气應之,逆气成象而淫樂興焉;正聲感人而順
    气應之,順气成象而和樂興焉。唱和有應,回邪曲直,各歸其分,而万物
    之理,以類相動也。是故君子反情以和其志,比類以成其行,奸聲亂色,
    不習于听,淫樂慝禮,不接心術,惰慢邪辟之气,不設于身体;使耳目鼻
    口心智百体,皆由順正以行其義,然后發以聲音,文以琴瑟,動以干戚,
    飾以羽旄,從以簫管;奮至德之光,動四气之和,以著万物之理。是故清
    明象天,廣大象地,終始象四時,周旋象風雨;五色成文而不亂,八風從
    律而不奸,百度得數而有常。小大相成,終始相生,唱和清濁,代相為經
    ,故樂行而倫清,耳目聰明,血气和平,移風易俗,天下皆宁,故曰樂者
    樂也。君子樂得其道,小人樂得其欲,以道制欲,則樂而不亂;以欲忘道
    ,則惑而不樂,是故君子反情以和其意,廣樂以成其教,故樂行而民向方
    ,可以觀德矣。德者性之端也,樂者德之華也,金石絲竹,樂之器也。詩
    言其志,歌詠其聲,舞動其容,三者本于心,然后樂器從之;是故情深而
    文明,气盛而化神,和順積中而英華發外,惟樂不可以為偽。樂者,心之
    動也,聲者,樂之象也,文采節奏,聲之飾也。君子之動本,樂其象也,
    后治其飾,是故先鼓以警戒,三步以見方,再始以著往,复亂以飭歸;奮
    疾而不拔,极幽而不隱,獨樂其志,不厭其道,備舉其道,不私其欲。是
    故情見而義立,樂終而德尊,君子以好善,小人以飭過,故曰生民之道,
    樂為大焉。
    樂之可密者,琴最宜焉,君子以其可修德,故近之。凡音之起,由人
    心生也;人心之動,物使之然也;感于物而后動,故形于聲;聲相應故生
    變,變成方故謂之音。比音而樂之,及干戚羽旄謂之樂;樂者音之所由生
    也,其本在人心之感于物。是故其哀心感者,其聲以殺;其樂心感者,其
    聲曰海黃湎殘母姓擼財瀋隕黃澠承母姓擼財瀋騁岳鰨其敬心感者,其聲直
    以廉;其愛心感者,其聲和以調。人之善惡非牲也,感于物而后動,是故
    先王慎所以感之,故禮以定其意,樂以和其性,政以一其行,刑以防其奸
    ;禮樂刑政,其极一也,所以同民心而立治道也。
    凡音,生人心者也,情動于中而形于聲,聲成文謂之音。是故治世之
    音安以樂,其政和;亂世之音怨以怒,其政乖;亡國之音哀以思,其民困
    。聲音之道,与政通矣。宮為君,商為臣,角為民,征為事,羽為物;五
    音亂則無法,無法之音:宮亂則荒,其君驕;商亂則陂,其官坏;角亂則
    憂,其民怨;征亂則哀,其事勤;羽亂則危,其財匱;五者皆亂,代相凌
    謂之慢,如此則國之滅亡無日矣。鄭、衛之音,亂世之音也,比于慢矣;
    桑間、濮上之音,亡國之音也,其政散,其民流,誣上行私而不可止也。
    凡人之有患禍者,生于淫u暴慢,淫u暴慢之本,生于飲酒;故古者
    慎其飲酒之禮,使耳听雅音,目視正儀,足行正容,心論正道。故終日飲
    酒而無過失,近者數日,遠者數月,皆人有德焉以益善,詩云:“既醉以
    酒,既飽以德。”此之謂也。
    凡從外入者,莫深于聲音,變人最极,故圣人因而成之以德曰樂,樂
    者德之風,詩曰:“威儀抑抑,德音秩秩。”謂禮樂也。故君子以禮正外
    ,以樂正內;內須臾离樂,則邪气生矣,外須臾离禮,則慢行起矣;故古
    者天子諸侯听鐘聲,未嘗离于庭,卿大夫听琴瑟,未嘗离于前;所以養正
    心而滅淫气也。樂之動于內,使人易道而好良;樂之動于外,使人溫恭而
    文雅;雅頌之聲動人,而正气應之;和成容好之聲動人,而和气應之;粗
    厲猛賁之聲動人,而怒气應之;鄭衛之聲動人,而淫气應之。是以君子慎
    其所以動人也。
    子路鼓瑟有北鄙之聲,孔聞之曰:“信矣,由之不才也!”冉有侍,
    孔子曰:“求來,爾奚不謂由夫先王之制音也?奏中聲,為中節;流入于
    南,不歸于北。南者生育之鄉,北者殺伐之域;故君子執中以為本,務生
    以為基,故其音溫和而居中,以象生育之气也。憂哀悲痛之感不加乎心,
    暴厲淫荒之動不在乎体,夫然者,乃治存之風,安樂之為也。彼小人則不
    然,執末以論本,務剛以為基,故其音湫厲而微末,以象殺伐之气。和節
    中正之感不加乎心,溫儼恭庄之動不存乎体,夫殺者乃亂亡之風,奔北之
    為也。昔舜造南風之聲,其興也勃焉,至今王公述無不釋;紂為北鄙之聲
    ,其廢也忽焉,至今王公以為笑。彼舜以匹夫,積正合仁,履中行善,而
    卒以興,紂以天子,好慢淫荒,剛厲暴賊,而卒以滅。今由也匹夫之徒,
    布衣之丑也,既無意乎先王之制,而又有亡國之聲,豈能保七尺之身哉?
    ”冉有以告子路,子路曰:“由之罪也!小人不能,耳陷而入于斯。宜矣
    ,夫子之言也!”遂自悔,不食七日而骨立焉,孔子曰:“由之改過矣。
    ”

    卷二十 反質

    孔子卦得賁,喟然仰而嘆息,意不平。子張進,舉手而問曰:“師聞
    賁者吉卦,而嘆之乎?”孔子曰:“賁非正色也,是以嘆之。吾思夫質素
    ,白當正白,黑當正黑。夫質又何也?吾亦聞之,丹漆不文,白玉不雕,
    寶珠不飾,何也?質有余者,不受飾也。”
    信鬼神者失謀,信日者失時,何以知其然?夫賢圣周知,能不時日而
    事利;敬法令,貴功勞,不卜筮而身吉;謹仁義,順道理,不禱祠而福。
    故卜數擇日,洁齋戒,肥犧牲,飾圭璧,精祠祀,而終不能除悖逆之禍,
    以神明有知而事之,乃欲背道妄行而以祠祀求福,神明必違之矣。天子祭
    天地、五岳、四瀆,諸侯祭社稷,大夫祭五祀,士祭門戶,庶人祭其先祖
    。圣王承天心,制禮分也。凡古之卜日者,將以輔道稽疑,示有所先而不
    敢自專也;非欲以顛倒之惡而幸安之全。孔子曰:“非其鬼而祭之,諂也
    。”是以泰山終不享李氏之旅,易稱東鄰殺牛,不如西鄰之跌祭,蓋重禮
    不貴牲也,敬實而不貴華。誠有其德而推之,則安往而不可。是以圣人見
    人之文,必考其質。
    歷山之田者善侵畔,而舜耕焉;雷澤之漁者善爭陂,而舜漁焉;東夷
    之陶器窳,而舜陶焉。故耕漁与陶非舜之事,而舜為之,以救敗也。民之
    性皆不胜其欲,去其實而歸之華,是以苦窳之器,爭斗之患起,爭斗之患
    起,則所以偷也。所以然者何也?由离誠就詐,棄朴而取偽也,追逐其末
    而無所休止。圣人抑其文而抗其質,則天下反矣,詩云:“尸鳩在桑,其
    子七兮;淑人君子,其儀一兮。”傳曰:“尸鳩之所以養七子者,一心也
    ;君子所以理万物者,一儀也。以一儀理物,天心也;五者不离,合而為
    一,謂之天心。在我能因自深結其意于一,故一心可以事百君,百心不可
    以事一君,是故誠不遠也。夫誠者一也,一者質也;君子雖有外文,必不
    离內質矣。”
    衛有五丈夫,俱負缶而入井灌韭,終日一區。鄧析過,下車為教之,
    曰:“為机,重其后,輕其前,命曰橋。終日灌韭,百區不倦。”五丈夫
    曰:“吾師言曰:有机知之巧,必有机知之敗;我非不知也,不欲為也。
    子其往矣,我一心溉之,不知改已!”鄧析去,行數十里,顏色不悅懌,
    自病。弟子曰:“是何人也?而恨我君,請為君殺之。”鄧析曰:“釋之
    ,是所謂真人者也。可令守國。”
    禽滑厘問于墨子曰:“錦繡,將安用之?”墨子曰:“惡,是非吾用
    務也。古有無文者得之矣,夏禹是也。卑小宮室,損薄飲食,土階三等,
    衣裳細布;當此之時,黻無所用,而務在于完堅。殷之盤庚,大其先王之
    室,而改遷于殷,茅茨不剪,采椽不鷚員涮下之視;當此之時,文采之帛
    ,將安所施?夫品庶非有心也,以人主為心,苟上不為,下惡用之?二王
    者以化身先于天下,故化隆于其時,成名于今世也。且夫錦繡,亂君之所
    造也,其本皆興于齊,景公喜奢而忘儉,幸有晏子以儉鐫之,然猶几不能
    胜。夫奢安可窮哉?紂為鹿台糟丘,酒池肉林,宮牆文畫,雕琢刻鏤,錦
    繡被堂,金玉珍瑋,婦女优倡,鐘鼓管弦,流漫不禁,而天下愈竭,故卒
    身死國亡,為天下戮,非惟錦繡之用耶?今當凶年,有欲予子隨侯之珠者
    ,不得賣也,珍寶而以為飾;又欲予子一鐘粟者,得珠者不得粟,得粟者
    不得珠,子將何擇?”禽滑厘曰:“吾取粟耳,可以救窮。”墨子曰:“
    誠然,則惡在事夫奢也?長無用,好末淫,非圣人所急也。故食必常飽,
    然后求美;衣必常暖,然后求麗;居必常安,然后求樂。為可長,行可久
    ,先質而后文,此圣人之務。”禽滑厘曰:“善。”
    秦始皇既兼天下,大侈靡,即位三十五年猶不息,治大馳道,從九原
    抵云陽,塹山堙谷直通之。厭先王宮室之小,乃于丰鎬之間,文武之處,
    營作朝宮,渭南山林苑中作前殿,阿房東西五百步,南北五十丈,上可坐
    万人,下可建五丈旗,周為閣道;自殿直抵南山之岭以為闕,為复道,自
    阿房渡渭水屬咸陽,以象天极,閣道絕漢,抵營室也。又興驪山之役,錮
    三泉之底,關中离宮三百所,關外四百所,皆有鐘盤帷帳,婦女倡优。立
    石闕東海上朐山界中,以為秦東門。于是有方士韓客侯生,齊客盧生,相
    与謀曰:“當今時不可以居,上樂以刑殺為威,天下畏罪;持祿莫敢盡忠
    ,上不聞過而日驕,下懾伏以慢欺而取容,諫者不用而失道滋甚。吾党久
    居,且為所害。”乃相与亡去。始皇聞之大怒,曰:“吾异日厚盧生,尊
    爵而事之,今乃誹謗我,吾聞諸生多為妖言以亂黔首。”乃使御史悉上諸
    生,諸生傳相告,犯法者四百六十余人,皆坑之。盧生不得,而侯生后得
    ,始皇聞之,召而見之,升阿東之台,臨四通之街,將數而車裂之。始皇
    望見侯生,大怒曰:“老虜不良,誹謗而主,乃敢复見我!”侯生至,仰
    台而言曰:“臣聞知死必勇,陛下肯听臣一言乎?”始皇曰:“若欲何言
    ?言之!”侯生曰:“臣聞禹立誹謗之木,欲以知過也。今陛下奢侈失本
    ,淫u趨末,宮室台閣,連屬增累,珠玉重寶,積襲成山,錦繡文采,滿
    府有余,婦女倡优,數巨万人,鐘鼓之樂,流漫無窮,酒食珍味,盤錯于
    前,衣服輕暖,輿馬文飾,所以自奉,麗靡爛熳,不可胜极。黔首匱竭,
    民力單盡,尚不自知,又急誹謗,嚴威克下,下喑上聾,臣等故去。臣等
    不惜臣之身,惜陛下國之亡耳。聞古之明王,食足以飽,衣足以暖,宮室
    足以處,輿馬足以行,故上不見棄于天,下不見棄于黔首。堯茅茨不剪,
    采椽不鷩兩茲齲捕种丈者,俗以其文采之少,而質素之多也。丹朱傲虐好
    慢淫,不修理化,遂以不升。今陛下之淫,万丹朱而十昆吾桀紂,臣恐陛
    下之十亡也,而曾不一存。”始皇默然久之,曰:“汝何不早言?”侯生
    曰:“陛下之意,方乘青云飄搖于文章之觀,自賢自健,上侮五帝,下凌
    三王,棄素朴,就末技,陛下亡征見久矣。臣等恐言之無益也,而自取死
    ,故逃而不敢言。今臣必死,故為陛下陳之,雖不能使陛下不亡,欲使陛
    下自知也。”始皇曰:“吾可以變乎?”侯生曰:“形已成矣,陛下坐而
    待亡耳!若陛下欲更之,能若堯与禹乎?不然無冀。陛下之佐又非也,臣
    恐變之不能存也。”始皇喟然而嘆,遂釋不誅。后三年始皇崩;二世即位
    ,三年而秦亡。
    魏文侯問李克曰:“刑罰之源安生?”李克曰:“生于奸邪淫u之行
    。凡奸邪之心,飢寒而起,淫者,久飢之詭也;雕文刻鏤,害農事者也;
    錦繡纂組,傷女工者也。農事害,則飢之本也;女工傷,則寒之源也。飢
    寒并至而能不為奸邪者,未之有也;男女飾美以相矜而能無淫者,未嘗有
    也。故上不禁技巧,則國貧民侈,國貧窮者為奸邪,而富足者為淫,則驅
    民而為邪也;民以為邪,因之法隨,誅之不赦其罪,則是為民設陷也。刑
    罰之起有原,人主不塞其本,而替其末,傷國之道乎?”文侯曰:“善。
    ”以為法服也。
    秦穆公閑,問由余曰:“古者明王圣帝,得國失國當何以也?”由余
    曰:“臣聞之,當以儉得之,以奢失之。”穆公曰:“愿聞奢儉之節。”
    由余曰:“臣聞堯有天下,飯于土簋,啜于土,其地南至交趾,北至幽都
    ,東西至日所出入,莫不賓服。堯釋天下,舜受之,作為食器,斬木而裁
    之,銷銅鐵,修其刃,猶漆黑之以為器。諸侯侈國之不服者十有三。舜釋
    天下而禹受之,作為祭器,漆其外而朱畫其內,繒帛為茵褥,觴勺有彩,
    為飾彌侈,而國之不服者三十有二。夏后氏以沒,殷周受之,作為大器,
    而建九傲,食器雕琢,觴勺刻鏤,四壁四帷,茵席雕文,此彌侈矣,而國
    之不服者五十有二。君好文章,而服者彌侈,故曰儉其道也。”由余出,
    穆公召內史廖而告之曰:“寡人聞鄰國有圣人,敵國之憂也。今由余圣人
    也,寡人患之。吾將奈何?”內史廖曰:“夫戎辟而遼遠,未聞中國之聲
    也,君其遺之女樂以亂其政,而厚為由余請期,以疏其間,彼君臣有間,
    然后可圖。”君曰:“諾。”乃以女樂三九遺戎王,因為由余請期;戎王
    果具女樂而好之,設酒听樂,終年不遷,馬牛羊半死。由余歸諫,諫不听
    ,遂去,入秦,穆公迎而拜為上卿。問其兵勢与其地利,既已得矣,舉兵
    而伐之,兼國十二,開地千里。穆公奢主,能听賢納諫,故霸西戎,西戎
    淫于樂,誘于利,以亡其國,由离質朴也。
    經侯往适魏太子,左帶羽玉具劍,右帶環佩,左光照右,右光照左;
    坐有頃,太子不視也,又不問也。經侯曰:“魏國亦有寶乎?”太子曰:
    “有。”經侯曰:“其寶何如?”太子曰:“主信臣忠,百姓上戴。此魏
    之寶也。”經侯曰:“吾所問者,非是之謂也。乃問其器而已。”太子曰
    :“有。徒師沼治魏而市無豫賈, 辛治陽而道不拾遺,芒卯在朝而四鄰
    賢士無不相因而見。此三大夫乃魏國之大寶。”于是經侯默然不應,左解
    玉具,右解環佩,委之坐,愆然而起,默然不謝,趨而出,上車驅去。魏
    太子使騎操劍佩逐与經侯,使告經侯曰:“吾無德所寶,不能為珠玉所守
    ;此寒不可衣,飢不可食,無為遺我賊。”于是經侯杜門不出,傳死。
    晉平公為馳逐之車,龍旌象色,挂之以犀象,錯之以羽芝,車成題金
    千鎰,立之于殿下,令群臣得觀焉。田差三過而不一顧,平公作色大怒,
    問田差“爾三過而不一顧,何為也?”田差對曰:“臣聞說天子者以天下
    ,說諸侯者以國,說大夫者以官,說士者以事,說農夫者以食,說婦姑者
    以織。桀以奢亡,紂以淫敗,是以不敢顧也。”平公曰:“善。”乃命左
    右曰:“去車!”
    魏文侯御廩災,文侯素服辟正殿五日,群臣皆素服而吊,公子成父獨
    不吊。文侯复殿,公子成父趨而入賀,曰:“甚大善矣!夫御廩之災也。
    ”文侯作色不悅,曰:“夫御廩者,寡人寶之所藏也,今火災,寡人素服
    辟正殿,群臣皆素服而吊;至于子,大夫而不吊。今已复辟矣,猶入賀何
    為?”公子成父曰:“臣聞之,天子藏于四海之內,諸侯藏于境內,大夫
    藏于其家,士庶人藏于篋櫝。非其所藏者必有天災,必有人患。今幸無人
    患,乃有天災,不亦善乎!”文侯喟然嘆曰:“善!”
    齊桓公謂管仲曰:“吾國甚小,而財用甚少,而群臣衣服輿駕甚汰,
    吾欲禁之,可乎?”管仲曰:“臣聞之,君嘗之,臣食之;君好之,臣服
    之。今君之食也必桂之漿,衣練紫之衣,狐白之裘。此群臣之所奢汰也。
    詩云:‘不躬不親,庶民不信。君欲禁之,胡不自親乎?”桓公曰:“善
    。”于是更制練帛之衣,大白之冠,朝一年而齊國儉也。
    季文子相魯,妾不衣帛,馬不食粟。仲孫它諫曰:“子為魯上卿,妾
    不衣帛,馬不食粟,人其以子為愛,且不華國也。”文子曰:“然乎?吾
    觀國人之父母衣食蔬,吾是以不敢。且吾聞君子以德華國,不聞以妾与馬
    。夫德者得于我,又得于彼,故可行;若淫于奢侈,沈于文章,不能自反
    ,何以守國?”仲孫它慚而退。
    趙簡子乘弊車瘦馬,衣翼羊裘,其宰進諫曰:“車新則安,馬肥則往
    來疾,狐白之裘溫且輕。”簡子曰:“吾非不知也。吾聞之,君子服善則
    益恭,細人服善則益倨;我以自備,恐有細人之心也。傳曰:周公位尊愈
    卑,胜敵愈懼,家富愈儉,故周氏八百余年,此之謂也。”
    魯筑郎囿,季平子欲速成,叔孫昭子曰:“安用其速成也?以虐其民
    ,其可乎?無囿尚可乎,惡聞嬉戲之游,罷其所治之民乎?”
    衛叔孫文子問于王孫夏曰:“吾先君之廟小,吾欲更之,可乎?”對
    曰:“古之君子,以儉為禮;今之君子,以汰易之。夫衛國雖貧,豈無文
    履一奇,以易十稷之繡哉?以為非禮也。”文子乃止。
    晉文公合諸侯而盟曰:“吾聞國之昏,不由聲色,必由奸利好樂,聲
    色者,淫也;貪奸者,惑也,夫淫惑之國,不亡必殘。自今以來,無以美
    妾疑妻,無以聲樂妨政,無以奸公,無以貨利示下。其有之者,是謂伐其
    根素,流于華葉;若此者,有患無憂,有寇勿弭。不如言者盟示之。”于
    是君子聞之曰:“文公其知道乎?其不王者猶無佐也。”
    晏子飲景公酒,日暮,公呼具火,晏子辭曰:“詩曰:‘側牟之俄。
    ’言失德也;‘屢舞漶笛允菀病!醇茸硪躍疲布缺緣隆!怠醇茸磯觶膊芷
    涓!當鮒髦蠢褚病‘醉而不出,是謂伐德。’賓主之罪也。嬰已卜其日,
    未卜其夜。”公曰:“善。”舉酒而祭之,再拜而出,曰:“豈過我哉?
    吾托國于晏子也。以其家貧善寡人,不欲淫侈也,而況与寡人謀國乎?”
    楊王孫病且死,令其子曰:“吾死欲裸葬,以返吾真,必無易吾意。
    ”祁侯聞之,往諫曰:“竊聞王孫令葬必裸而入地,必若所聞,愚以為不
    可。令死人無知則已矣,若死有知也,是戮尸于地下也,將何以見先人?
    愚以為不可!”王孫曰:“吾將以矯世也。夫厚葬誠無益于死者,而世以
    相高,靡財殫幣而腐之于地下,或乃今日入而明日出,此真与暴骸于中野
    何异?且夫死者終生之化,而物之歸者;歸者得至,而化者得變,是物各
    返其真。其真冥冥,視之無形,听之無聲,乃合道之情。夫飾外以夸眾,
    厚葬以矯真,使歸者不得至,化者不得變,是使物各失其然也。且吾聞之
    ,精神者,天之有也,形骸者,地之有也;精神离形而各歸其真,故謂之
    鬼。鬼之為言歸也,其尸塊然獨處,豈有知哉?厚裹之以幣帛,多送之以
    財寶,以奪生者財用。古圣人緣人情,不忍其親,故為之制禮;今則越之
    ,吾是以欲裸葬以矯之也。昔堯之葬者,空木為櫝,葛為緘;其穿地也,
    下不亂泉,上不泄臭。故圣人生易尚,死易葬,不加于無用,不損于無益
    ,謂今費財而厚葬,死者不知,生者不得用,謬哉!可謂重惑矣。”祁侯
    曰:“善。”遂裸葬也。
    魯有儉者,瓦鬲煮食,食之而美,盛之土?之器,以進孔子。孔子受
    之,歡然而悅,如受太牢之饋。弟子曰:“瓦堉,陋器也;煮食,薄膳也
    。而先生何喜如此乎?”孔子曰:“吾聞好諫者思其君,食美者念其親,
    吾非以饌為厚也,以其食美而思我親也。”
    晏子病將死,斷楹內書焉,謂其妻曰:“楹也,語子壯而視之!”及
    壯發書,書之言曰:“布帛不窮,窮不可飾;牛馬不窮,窮不可服;士不
    可窮,窮不可任。窮乎?窮乎?窮也!”
    仲尼問老聃曰:“甚矣!道之于今難行也!吾比執道委質以當世之君
    ,而不我受也。道之于今難行也。”老子曰:“夫說者流于听,言者亂于
    辭,如此二者,則道不可委矣。”
    子貢問子石:“子不學詩乎?”子石曰:“吾暇乎哉?父母求吾孝,
    兄弟求吾悌,朋友求吾信。吾暇乎哉?”子貢曰:“請投吾詩,以學于子
    。”
    公明宣學于曾子,三年不讀書。曾子曰:“宣,而居參之門,三年不
    學,何也?”公明宣曰:“安敢不學?宣見夫子居宮庭,親在,叱 之聲
    未嘗至于犬馬,宣說之,學而未能;宣見夫子之應賓客,恭儉而不懈惰,
    宣說之,學而未能;宣見夫子之居朝廷,嚴臨下而不毀傷,宣說之,學而
    未能。宣說此三者學而未能,宣安敢不學而居夫子之門乎?”曾子避席謝
    之曰:“參不及宣,其學而已。”
    魯人身善織屨,妻善織縞,而徙于越。或謂之曰:“子必窮!”魯人
    曰:“何也?”曰:“屨為履,縞為冠也,而越人徒跣剪發,游不用之國
    ,欲無窮得乎?”

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-17-20/feed/ 0 1413
    說苑, Volume 13-16 https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-13-16/ https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-13-16/#respond Wed, 14 Oct 2026 02:47:52 +0000 https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-13-16/

    說苑, Volume 13-16

    Aproximadamente 4.100 palavras.

    Produced by Nicole Lai

    卷十三 權謀

    圣王之舉事,必先諦之于謀慮,而后考之于蓍龜。白屋之士,皆關其
    謀;芻蕘之役,咸盡其心。故万舉而無遺籌失策。傳曰:“眾人之智,可
    以測天,兼听獨斷,惟在一人。”此大謀之術也。謀有二端:上謀知命,
    其次知事。知命者預見存亡禍福之原,早知盛衰廢興之始,防事之未萌,
    避難于無形,若此人者,居亂世則不害于其身,在乎太平之世則必得天下
    之權;彼知事者亦尚矣,見事而知得失成敗之分,而究其所終极,故無敗
    業廢功。孔子曰:“可与适道,未可与權也。”夫非知命知事者,孰能得
    權謀之術。夫權謀有正有邪;君子之權謀正,小人之權謀邪。夫正者,其
    權謀公,故其為百姓盡心也誠;彼邪者,好私尚利,故其為百姓也詐。夫
    詐則亂,誠則平,是故堯之九臣誠而興于朝,其四臣詐而誅于野。誠者隆
    至后世;詐者當身而滅。知命知事而能于權謀者,必察誠詐之原而以處身
    焉,則是亦權謀之術也。夫知者舉事也,滿則慮溢,平則慮險,安則慮危
    ,曲則慮直。由重其豫,惟恐不及,是以百舉而不陷也。
    楊子曰:“事之可以之貧,可以之富者,其傷行者也;事之可以之生
    ,可以之死者,其傷勇者也。”仆子曰:“楊子智而不知命,故其知多疑
    ,語曰:‘知命者不惑。’晏嬰是也。”
    趙簡子曰:“晉有澤鳴、犢,魯有孔丘,吾殺此三人,則天下可圖也
    。”于是乃召澤鳴、犢,任之以政而殺之。使人聘孔子于魯。孔子至河,
    臨水而觀曰:“美哉水!洋洋乎!丘之不濟于此,命也夫!”子路趨進曰
    :“敢問奚謂也?”孔子曰:“夫澤鳴、犢,晉國之賢大夫也。趙簡子之
    未得志也,与之同聞見,及其得志也,殺之而后從政,故丘聞之:刳胎焚
    夭,則麒麟不至;干澤而漁,蛟龍不游;覆巢毀卵,則鳳凰不翔。丘聞之
    :君子重傷其類者也。”
    孔子与齊景公坐,左右白曰:“周使來言廟燔。”齊景公出問曰:“
    何廟也?”孔子曰:“是厘王廟也。”景公曰:“何以知之?”孔子曰:
    “詩云:‘皇皇上帝,其命不忒。’天之与人,必報有德,禍亦如之。夫
    厘王變文武之制而作玄黃宮室,輿馬奢侈,不可振也。故天殃其廟,是以
    知之。”景公曰:“天何不殃其身而殃其廟乎?”子曰:“天以文王之故
    也。若殃其身,文王之祀,無乃絕乎?故殃其廟以章其過也。”左右入報
    曰:“周厘王廟也。”景公大惊,起拜曰:“善哉!圣人之智,豈不大乎
    !”
    齊桓公与管仲謀伐莒,謀未發而聞于國。桓公怪之,以問管仲。管仲
    曰:“國必有圣人也。”桓公嘆曰:“日之役者,有執柘杵而上視者,意
    其是邪!”乃令复役,無得相代。少焉,東郭垂至。管仲曰:“此必是也
    。”乃令儐者延而進之,分級而立。管仲曰:“子言伐莒者也?”對曰:
    “然。”管仲曰:“我不言伐莒,子何故言伐莒?”對曰:“臣聞君子善
    謀,小人善意,臣竊意之也。”管仲曰:“我不言伐莒,子何以意之?”
    對曰:“臣聞君子有三色:优然喜樂者,鐘鼓之色;愀然清淨者,之色;
    勃然充滿者,此兵革之色也。日者,臣望君之在台上也,勃然充滿,此兵
    革之色也,君吁而不吟,所言者莒也,君舉臂而指所當者莒也。臣竊慮小
    諸侯之未服者,其惟莒乎?臣故言之。”君子曰:“凡耳之聞,以聲也。
    今不聞其聲而以其容与臂,是東郭垂不以耳听而聞也。桓公、管仲雖善謀
    ,不能隱圣人之听于無聲,視于無形,東郭垂有之矣。故桓公乃尊祿而禮
    之。”
    晉太史屠余見晉國之亂,見晉平公之驕而無德義也,以其國法歸周。
    周威公見而問焉,曰:“天下之國,其孰先亡。”對曰:“晉先亡。”威
    公問其說。對曰:“臣不敢直言,示晉公以天妖,日月星辰之行多不當,
    曰:‘是何能然?’示以人事多義,百姓多怨,曰:‘是何傷?’示以鄰
    國不服,賢良不与,曰:‘是何害?’是不知所以存,所以亡。故臣曰:
    ‘晉先亡。’居三年,晉果亡。威公又見屠余而問焉。曰:“孰次之。”
    對曰:“中山次之。”威公問其故。對曰:“天生民,令有辨,有辨,人
    之義也。所以异于禽獸麋鹿也,君臣上下所以立也。中山之俗,以晝為夜
    ,以夜繼日,男女切菘,固無休息,淫昏康樂,歌謳好悲,其主弗知惡,
    此亡國之風也。臣故曰:‘中山次之。’居二年,中山果亡。威公又見屠
    余而問曰:“孰次之。”屠余不對。威公固請。屠余曰:“君次之。”威
    公懼,求國之長者,得疇、田邑而禮之,又得史理、趙巽以為諫臣,去苛
    令三十九物,以告屠余。屠余曰:“其尚終君之身。臣聞國之興也,天遺
    之賢人,与之极諫之;國之亡也,天与之亂人与善諛者。”威公薨,九月
    不得葬。周乃分而為二,故有道者言,不可不重也。
    齊侯問于晏子曰:“當今之時,諸侯孰危?”對曰:“莒其亡乎?”
    公曰:“奚故?”對曰:“地侵于齊,貨竭于晉,是以亡也。”
    智伯從韓、魏之兵以攻趙,圍晉陽之城而溉之,城不沒者三板。疵謂
    智伯曰:“韓、魏之君必反矣。”智伯曰:“何以知之?”對曰:“夫胜
    趙而三分其地,今城未沒者三板,臼灶生,人馬相食,城降有日矣。而韓
    、魏之君無喜志而有憂色,是非反何也?”明日,智伯謂韓、魏之君曰:
    “疵言君之反也。”韓、魏之君曰:“必胜趙而三分其地,今城將胜矣。
    夫二家雖愚,不棄美利而嘉澳巡豢沙芍詞攏財涫瓶杉病譴帽匚罷運稻睬沂
    咕疑二主之心,而解于攻趙也。今君听讒臣之言而离二主之交,為君惜之
    。”智伯出,欲殺疵,疵逃。韓、魏之君果反。
    魯公索氏將祭而亡其牲。孔子聞之,曰:“公索氏比及三年必亡矣。
    ”后一年而亡。弟子問曰:“昔公索氏亡牲,夫子曰:‘比及三年必亡矣
    。’今期年而亡。夫子何以知其將亡也。”孔子曰:“祭之為言索也,索
    也者盡也,乃孝子所以自盡于親也。至祭而亡其牲,則余所亡者多矣。吾
    以此知其將亡矣。”
    蔡侯、宋公、鄭伯朝于晉。蔡侯謂叔向曰:“子亦奚以語我?”對曰
    :“蔡言地計眾,不若宋鄭。其車馬衣裘侈于二國,諸侯其有圖蔡者乎?
    ”處期年,荊伐蔡而殘之。
    白圭之中山,中山王欲留之,固辭而去。又之齊,齊王亦欲留之,又
    辭而去,人問其辭。白圭曰:“二國將亡矣。所學者國有五盡,故莫之必
    忠,則言盡矣;莫之必譽,則名盡矣;莫之必愛,則親盡矣;行者無糧,
    居者無食,則財盡矣;不能用人又不能自用,則功盡矣;國有此五者,毋
    幸,必亡。中山与齊皆當此。若使中山之与齊也,聞五盡而更之,則必不
    亡也,其患在不聞也,雖聞又不信也。然則人主之務,在善听而已矣。”
    下蔡威公閉門而哭,三日三夜,泣盡而繼以血,旁鄰窺牆而問之。曰
    :“子何故而哭,悲若此乎?”對曰:“吾國且亡。”曰:“何以知也?
    ”應之曰:“吾聞病之將死也,不可為良醫;國之將亡也,不可為計謀;
    吾數諫吾君,吾君不用,是以知國之將亡也。”于是窺牆者聞其言,則舉
    宗而去之楚。居數年,楚王果舉兵伐蔡。窺牆者為司馬,將兵而往來,虜
    甚眾。問曰:“得無有昆弟故人乎?”見威公縛在虜中,問曰:“若何以
    至于此?”應曰:“吾何以不至于此?且吾聞之也,言之者行之役也,行
    之者言之主也。汝能行我言,汝為主,我為役,吾亦何以不至于此哉?”
    窺牆者乃言之于楚王,遂解其縛,与俱之楚。故曰:“能言者未必能行,
    能行者未必能言。”
    管仲有疾,桓公往問之,曰:“仲父若棄寡人,豎刁可使從政乎?”
    對曰:“不可。豎刁自刑以求入君,其身之忍,將何有于君。”公曰:“
    然則易牙可乎?”對曰:“易牙解其子以食君,其子之忍,將何有于君,
    若用之必為諸侯笑。”及桓公歿,豎刁易牙乃作難。桓公死六十日,虫出
    于戶而不收。
    石乞侍坐于屈建。屈建曰:“白公其為亂乎?”石乞曰:“是何言也
    ?白公至于室無營所,下士者三人与己相若,臣者五人,所与同衣者千人
    。白公之行若此,何故為亂?”屈建曰:“此建之所謂亂也。以君子行,
    則可于國家行。過禮則國家疑之,且苟不難下其臣,必不難高其君矣。建
    是以知夫子將為亂也。”處十月,白公果為亂。
    韓昭侯造作高門。屈宜咎曰:“昭侯不出此門。”曰:“何也?”曰
    :“不時。吾所謂不時者,非時日也。人固有利不利,昭侯嘗利矣,不作
    高門。往年秦拔宜陽,明年大旱民飢,不以此時恤民之急也,而顧反益奢
    ,此所謂福不重至,禍必重來者也!”高門成,昭侯卒。竟不出此門。
    田子顏自大術至乎平陵城下,見人子問其父,見人父問其子。田子方
    曰:“其以平陵反乎?吾聞行于內,然后施于外。外顏欲使其眾甚矣。”
    后果以平陵叛。
    晉人已胜智氏,歸而繕甲砥兵。楚王恐,召梁公弘曰:“晉人已胜智
    氏矣。歸而繕甲兵,其以我為事乎?”梁公曰:“不患,害其在吳乎?夫
    吳君恤民而同其勞,使其民重上之令,而人輕其死以從上,使如虜之戰,
    臣登山以望之,見其用百姓之信,必也勿已乎?其備之若何?”不听,明
    年,闔廬襲郢。
    楚庄王欲伐陳,使人視之。使者曰:“陳不可伐也。”庄王曰:“何
    故?”對曰:“其城郭高,溝壑深,蓄積多,其國宁也。”王曰:“陳可
    伐也。夫陳,小國也,而蓄積多,蓄積多則賦斂重,賦斂重則民怨上矣。
    城郭高,溝壑深,則民力罷矣。”興兵伐之,遂取陳。
    石益謂孫伯曰:“吳將亡矣!吾子亦知之乎?”孫伯曰:“晚矣,子
    之知之也。吾何為不知?”石益曰:“然則子何不以諫?”孫伯曰:“昔
    桀罪諫者,紂焚圣人,剖王子比干之心。袁氏之婦,絡而失其紀,其妾告
    之,怒棄之。夫亡者,豈斯人知其過哉?”
    孝宣皇帝之時,霍氏奢靡,茂陵徐先生曰:“霍氏必亡。夫在人之右
    而奢,亡之道也。孔子曰:‘奢則不遜。’夫不遜者必侮上,侮上者,逆
    之道也。出人之右,人必害之。今氏秉權,天下之人疾害之者多矣。夫天
    下害之而又以逆道行之,不亡何待?”乃上書言霍氏奢靡,陛下即愛之,
    宜以時抑制,無使至于亡。書三上,輒報:“聞。”其后霍氏果滅。董忠
    等以其功封。人有為徐先生上書者,曰:“臣聞客有過主人者,見灶直,
    傍有積薪。客謂主人曰:‘曲其,遠其積薪,不者將有火患。’主人默然
    不應,居無几何,家果失火。鄉聚里中人哀而救之,火幸息。于是殺牛置
    酒,燔發灼爛者在上行,余各用功次坐,而反不錄言曲者。向使主人听客
    之言,不費牛酒,終無火患。今茂陵徐福數上書言霍氏且有變,宜防絕之
    。向使福說得行,則無裂地出爵之費,而國安平自如。今往事既已,而福
    獨不得与其功,惟陛下察客徙薪曲之策,而使居燔發灼爛之右。”書奏,
    上使人賜徐福帛十匹,拜為郎。
    齊桓公將伐山戎、孤竹,使人請助于魯。魯君進群臣而謀,皆曰:“
    師行數十里,入蠻夷之地,必不反矣。”于是魯許助之而不行。齊已伐山
    戎、孤竹,而欲移兵于魯。管仲曰:“不可。諸侯未親,今又伐遠而還誅
    近鄰,鄰國不親,非霸王之道,君之所得山戎之寶器者,中國之所鮮也,
    不可不進周公之廟乎?”桓公乃分山戎之寶,獻之周公之廟。明年起兵伐
    莒。魯下令丁男悉發,五尺童子皆至。孔子曰:“圣人轉禍為福,報怨以
    德。”此之謂也。
    中行文子出亡至邊,從者曰:“為此嗇夫者君人也,胡不休焉,且待
    后車者。”文子曰:“异日吾好音,此子遺吾琴,吾好佩,又遺吾玉,是
    不非吾過者也,自容于我者也。吾恐其以我求容也,遂不入。”后車入門
    ,文子問嗇夫之所在,執而殺之。仲尼聞之,曰:“中行文子背道失義以
    亡其國,然后得之,猶活其身,道不可遺也,若此。”
    衛靈公涀被以与婦人游,子貢見公。公曰:“衛其亡乎?”對曰:“
    昔者夏桀,殷紂不任其過故亡;成湯、文武知任其過故興,衛奚其亡也?
    ”
    智伯請地于魏宣子,宣子不与。任增曰:“何為不与?”宣子曰:“
    彼無故而請地,吾是以不与。”任增曰:“彼無故而請地者,無故而与之
    ,是重欲無厭也。彼喜,必又請地于諸侯,諸侯不与,必怒而伐之。”宣
    子曰:“善。”遂与地。智伯喜,又請地于趙,趙不与,智伯怒,圍晉陽
    。韓、魏合趙而反智氏,智氏遂滅。
    楚庄王与晉戰,胜之,懼諸侯之畏己也,乃筑為五仞之台,台成而觴
    諸侯,諸侯請約。庄王曰:“我薄德之人也。”諸侯請為觴。乃仰而曰:
    “將將之台,其謀,我言而不當,諸侯伐之。”于是遠者來朝,近者入賓
    。
    吳王夫差破越,又將伐陳。楚大夫皆懼,曰:“昔闔廬能用其眾,故
    破我于柏舉。今聞夫差又甚焉。”子西曰:“二三子,恤不相睦也,無患
    吳矣,昔闔廬食不貳味,處不重席,擇不取費。在國,天有災,親戚乏困
    而供之;在軍,食熟者半而后食。其所嘗者,卒乘必与焉。是以民不罷勞
    ,死知不曠。今夫差,次有台榭陂池焉;宿有妃嬙嬪御焉。一日之行,所
    欲必成,玩好必從,珍异是聚,夫差先自敗己,焉能敗我?”
    越破吳,請師于楚以伐晉。楚王与大夫皆懼,將許之。左史倚相曰:
    “此恐吾攻己,故示我不病。請為長轂千乘,卒三万,与分吳地也。”庄
    王听之,遂取東國。
    陽虎為難于魯,走之齊,請師于魯,齊侯許之。鮑文子曰:“不可也
    。陽虎欲齊師破,齊師破,大臣必多死,于是欲奮其詐謀。夫虎有寵于季
    氏而將殺季孫,以不利魯國而容其求焉。今君富于季氏而大于魯國,茲陽
    虎所欲傾覆也。魯免其疾,而君又收之,毋乃害乎?”齊君乃執之,免而
    奔晉。
    湯欲伐桀。伊尹曰:“請阻乏貢職以觀其動。”桀怒,起九夷之師以
    伐之。伊尹曰:“未可。彼尚猶能起九夷之師,是罪在我也。”湯乃謝罪
    請服,复入貢職。明年,又不供貢職。桀怒,起九夷之師,九夷之師不起
    。伊尹曰:“可矣。”湯乃興師,伐而殘之。遷桀南巢氏焉。
    武王伐紂,過隧斬岸,過水折舟,過谷發梁,過山焚萊,示民無返志
    也。至于有戎之隧,大風折。散宜生諫曰:“此其妖歟?”武王曰:“非
    也。天落兵也。”風霽而乘以大雨,水平地而嗇。散宜生又諫曰:“此其
    妖歟?”武王曰:“非也,天洒兵也。”卜而龜窖蛂松眾稍唬骸按似溲俊
    蔽渫踉唬骸安煥緣混簦怖曰髦冢彩嬤匆選!憊飾王順天地,犯三妖而禽紂
    于牧野,其所獨見者精也。
    晉文公与荊人戰于城濮,君問于咎犯。咎犯對曰:“服義之君,不足
    于信;服戰之君,不足于詐,詐之而已矣。”君問于雍季,雍季對曰:“
    焚林而田,得獸雖多,而明年無复也;干澤而漁,得魚雖多,而明年無复
    也。詐猶可以偷利,而后無報。”遂与荊軍戰,大敗之。及賞,先雍季而
    后咎犯。侍者曰:“城濮之戰,咎犯之謀也!”君曰:“雍季之言,百世
    之謀也;咎犯之言,一時之權也,寡人既行之矣。”
    城濮之戰,文公謂咎犯曰:“吾卜戰而龜妗N身撚窶銣m乘輟縲羌脖
    瞬倨潯參操其標。吾又夢与荊王搏,彼在上,我在下,吾欲無戰,子以為
    何如?”咎犯對曰:“十戰龜絞薔艘病矣乘輳脖吮乘輳脖巳掖又匆病縲羌
    簡靺倨潯參也倨潯輳慘隕彼利,以擊則我利。君夢与荊王搏,彼在上,
    君在下,則君見天而荊王伏其罪也。且吾以宋衛為主,齊秦輔我,我合天
    道,獨以人事固將胜之矣。”文公從之,荊人大敗。
    越飢,句踐懼。四水進諫曰:“夫飢,越之福也,而吳之禍也。夫吳
    國甚富而財有余,其君好名而不思后患。若我卑辭重幣以請糴于吳,吳必
    与我,与我則吳可取也。”越王從之。吳將与之,子胥諫曰:“不可。夫
    吳越接地鄰境,道易通,仇讎敵戰之國也。非吳有越,越必有吳矣,夫齊
    晉不能越三江五湖以亡吳越,不如因而攻之,是吾先王闔廬之所以霸也。
    且夫飢何哉?亦猶淵也,敗伐之事,誰國無有?君若不攻而輸之糴,則利
    去而凶至,財匱而民怨,悔無及也。”吳王曰:“吾聞義兵不服仁人,不
    以餓飢而攻之,雖得十越,吾不為也。”遂与糴,三年,吳亦飢,請糴于
    越,越王不与而攻之,遂破吳。
    趙簡子使成何、涉他与衛靈公盟于澤。靈公未喋盟。成何、涉他停說
    矗靈公怒,欲反趙。王孫商曰:“君欲反趙,不如与百姓同惡之。”公曰
    :“若何?”對曰:“請命臣令于國曰:‘有姑姊妹女者家一人,質于趙
    。’百姓必怨,君因反之矣。”君曰:“善。”乃令之三日,遂征之五日
    ,而令畢國人巷哭。君乃召國大夫而謀曰:“趙為無道,反之可乎?”大
    夫皆曰:“可。”乃出西門,閉東門,越王聞之,縛涉他而斬之,以謝于
    衛,成何走燕。子貢曰:“王孫商可謂善謀矣。憎人而能害之;有患而能
    處之;欲用民而能附之;一舉而三物俱至,可謂善謀矣。”
    楚成王贊諸屬諸侯,使魯君為仆,魯君致大夫而謀曰:“我雖小,亦
    周之建國也。今成王以我為仆,可乎?”大夫皆曰:“不可。”公儀休曰
    :“不可不听楚王,身死國亡,君之臣乃君之有也;為民,君也!”魯君
    遂為仆。
    齊景公以其子妻闔廬,送諸郊。泣曰:壯死不汝見矣。”高夢子曰:
    “齊負海而縣山,縱不能全收天下,誰干我君?愛則勿行!”公曰:“余
    有齊國之固,不能以令諸侯,又不能听,是生亂也。寡人聞之,不能令則
    莫若從,且夫吳若蜂蠆然,不棄毒于人則不靜,余恐棄毒于我也。”遂之
    。
    齊欲妻鄭太子忽,太子忽辭,人問其故,太子曰:“人各有偶,齊大
    ,非吾偶也。詩云:‘自求多福。’在我而已矣。”后戎伐齊,齊請師于
    鄭。鄭太子忽率師而救齊,大敗戎師,齊又欲妻之。太子固辭,人問其故
    。對曰:“無事于齊,吾猶不敢。今以君命救齊之急,受室以歸,人其以
    我為師婚乎?”終辭之。
    孔子問漆雕馬人曰:“子事臧文仲、武仲、孺子容,三大夫者,孰為
    賢?”漆雕馬人對曰:“臧氏家有龜焉,名曰蔡;文仲立三年為一兆焉;
    武仲立三年為二兆焉;孺子容立三年為三兆焉,馬人立之矣。若夫三大夫
    之賢不賢,馬人不識也。”孔子曰:“君子哉!漆雕氏之子,其言人之美
    也,隱而顯;其言人之過也,微而著。故智不能及,明不能見,得無數卜
    乎?”
    安陵纏以顏色美壯,得幸于楚共王。江乙往見安陵纏,曰:“子之先
    人豈有矢石之功于王乎?”曰:“無有。”江乙曰:“子之身豈亦有乎?
    ”曰:“無有。”江乙曰:“子之貴何以至于此乎?”曰:“仆不知所以
    。”江乙曰:“吾聞之,以財事人者,財盡而交疏;以色事人者,華落而
    愛衰。今子之華,有時而落,子何以長幸無解于王乎?”安陵纏曰:“臣
    年少愚陋,愿委智于先生。”江乙曰:“獨從為殉可耳。”安陵纏曰:“
    敬聞命矣!”江乙去。居年,逢安陵纏,謂曰:“前日所諭子者,通于王
    乎?”曰:“未可也。”居年。江乙复見安陵纏曰:“子豈諭王乎?”安
    陵纏曰:“臣未得王之間也。”江乙曰:“子出与王同車,入与王同坐。
    居三年,言未得王之間,子以吾之說未可耳。”不悅而去。其年,共王獵
    江渚之野,野火之起若云垗,虎狼之嗥若雷霆。有狂兕從南方來,正触王
    左驂,王舉旌旄,而使善射者射之,一發,兕死車下,王大喜,拊手而笑
    ,顧謂安陵纏曰:“吾万歲之后,子將誰与斯樂乎?”安陵纏乃逡巡而卻
    ,泣下沾衿,抱王曰:“万歲之后,臣將從為殉,安知樂此者誰?”于是
    共王乃封安陵纏于車下三百戶。故曰:“江乙善謀,安陵纏知時。”太子
    商臣怨令尹子上也。楚攻陳,晉救之。夾水而軍。陽處父知商臣之怨子上
    也,因謂子上曰:“少卻,吾涉而從子。”子上卻。因令晉軍曰:“楚遁
    矣。”使人告商臣曰:“子上受晉賂而去之。”商臣訴之成王,成王遂殺
    之。
    智伯欲襲衛,故遺之乘馬,先之一璧,衛君大悅,酌酒,諸大夫皆喜
    。南文子獨不喜,有憂色。衛君曰:“大國禮寡人,寡人故酌諸大夫酒,
    諸大夫皆喜,而子獨不喜,有憂色者,何也?”南文子曰:“無方之禮,
    無功之賞,禍之先也。我未有往,彼有以來,是以憂也。”于是衛君乃修
    梁津而擬邊城。智伯聞衛兵在境上,乃還。
    智伯欲襲衛,乃佯亡其太子顏,使奔衛。南文子曰:“太子顏之為其
    君子也,甚愛。非有大罪也,而亡之?必有故!然人亡而不受不祥。”使
    吏逆之,曰:“車過五乘,慎勿內也。”智伯聞之,乃止。
    叔向之殺萇弘也,數見萇弘于周。因佯遺書曰:“萇弘謂叔向曰:‘
    子起晉國之兵以攻周,吾廢劉氏而立單氏。’”劉氏請之。君曰:“此萇
    弘也。”乃殺之。
    楚公子午使于秦,秦囚之,其弟獻三百金于叔向,叔向謂平公曰:“
    何不城壺丘?秦楚患壺丘之城。若秦恐而歸公子午,以止吾城也,君乃止
    ,難亦未构,楚必德君。”平公曰:“善。”乃城之。秦恐,遂歸公子午
    使之晉,晉人輟城,楚獻晉賦三百車。
    趙簡子使人以明白之乘六,先以一璧,為遺于衛。衛叔文子曰:“見
    不意,可以生,故此小之所以事大也。今我未以往,而簡子先以來,必有
    故。”于是斬林除圍,聚斂蓄積,而后遣使者。簡子曰:“吾舉也,為不
    可知也。今既已知之矣,乃輟圍衛也。”
    鄭桓公將欲襲鄶,先問鄶之辨智果敢之士,書其名姓,擇鄶之良臣而
    与之,為官爵之名而書之,因為設壇于門外而埋之。舋之以油,若盟狀。
    鄶君以為內難也,盡殺其良臣。桓公因襲之,遂取鄶。
    鄭桓公東會封于鄭,暮舍于宋東之逆旅,逆旅之叟從外來,曰:“客
    將焉之?”曰:“會封于鄭。”逆旅之叟曰:“吾聞之:時難得而易失也
    。今客之寢安,殆非封也。”鄭桓公聞之,援轡自駕,其仆接淅而載之,
    行十日夜而至。厘何与之爭封。故以鄭桓公之賢,微逆旅之叟,几不會封
    也。
    晉文公伐衛,入郭,坐士令食,曰:“今日必得大垣。”公子慮a而
    笑之。文公曰:“奚笑?”對曰:“臣之妻歸,臣送之,反見桑者而助之
    。顧臣之妻則亦有送之者矣。”文公懼,還師而歸,至國,而貉人攻其地
    。

    卷十四 至公

    書曰:“不偏不党,王道蕩蕩。”言至公也。古有行大公者,帝堯是
    也。貴為天子,富有天下,得舜而傳之,不私于其子孫也。去天下若遺于
    天下猶然,況其細于天下乎?非帝堯孰能行之?孔子曰:“巍巍乎!惟天
    為大,惟堯則之。”易曰:“無首,吉。”此蓋人君之至公也。夫以公与
    天下,其德大矣。推之于此,刑之于彼,万姓之所戴,后世之所則也。彼
    人臣之公,治官事則不營私家,在公門則不言貨利,當公法則不阿親戚,
    奉公舉賢則不避仇讎,忠于事君,仁于利下,推之以恕道,行之以不党,
    伊呂是也。故顯名存于今,是之謂公。詩云:“周道如砥,其直如矢,君
    子所履,小人所視。”此之謂也。夫公生明,偏生暗,端愨生達,詐偽生
    塞,誠信生神,夸誕生惑,此六者,君子之所慎也,而禹桀之所以分也。
    詩云:“疾威上帝,其命多僻。”言不公也。
    吳王壽夢有四子,長曰謁,次曰余祭,次曰夷昧,次曰季札,號曰:
    延陵季子。最賢,三兄皆知之。于是王壽夢薨,謁以位讓季子,季子終不
    肯當,謁乃為約曰:“季子賢,使國及季子,則吳可以興。”乃兄弟相繼
    ,飲食必祝曰:“使吾早死,令國及季子。”謁死,余祭立;余祭死,夷
    昧立;夷昧死,次及季子。季子時使行不在。庶兄僚曰:“我亦兄也。”
    乃自立為吳王。季子使還,复事如故。謁子光曰:“以吾父之意,則國當
    歸季子,以繼嗣之法,則我适也,當代之君,僚何為也?”乃使專諸刺僚
    殺之,以位讓季子,季子曰:“爾殺吾君,吾受爾國,則吾与爾為共篡也
    。爾殺吾兄,吾又殺汝,則是昆弟父子相殺無已時也。”卒去之延陵,終
    身不入吳。君子以其不殺為仁,以其不取國為義。夫不以國私身,捐千乘
    而不恨,棄尊位而無忿,可以庶几矣。
    諸侯之義死社稷,大王委國而去,何也?夫圣人不欲強暴侵陵百姓,
    故使諸侯死國守其民。大王有至仁之恩,不忍戰百姓,故事勛育戎氏以犬
    馬珍幣,而伐不止。問其所欲者,土地也。于是屬其群臣耆老,而告之曰
    :“土地者,所以養人也,不以所以養而害其慈也,吾將去之。”遂居岐
    山之下。人負幼扶老從之,如歸父母。三遷而民五倍其初者,皆興仁義趣
    上之事。君子守國安民,非特斗兵罷殺士眾而已。不私其身惟民,足用保
    民,蓋所以去國之義也,是謂至公耳。
    辛櫟見魯穆公曰:“周公不如太公之賢也。”穆公曰:“子何以言之
    ?”辛櫟對曰:“周公擇地而封曲阜;太公擇地而封營丘,爵士等,其地
    不若營丘之美,人民不如營丘之眾。不徒若是,營丘又有天固。”穆公心
    慚,不能應也。辛櫟趨而出。南宮邊子入,穆公具以辛櫟之言語南宮邊子
    。南宮邊子曰:“昔周成王坐居成周也。其命龜曰:‘予一人兼有天下,
    辟就百姓,敢無中土乎?使予有罪,則四方伐之,無難得也。’周公卜居
    曲阜,其命龜曰:‘作邑乎山之陽,賢則茂昌,不賢則速亡。’季孫行父
    之戒其子也,曰:‘吾欲室之俠于兩社之間也。使吾后世有不能事上者,
    使其替之益速。’如是則曰:‘賢則茂昌,不賢則速亡。’安在擇地而封
    哉?或示有天固也。辛櫟之言小人也,子無复道也。”
    秦始皇帝既吞天下,乃召群臣而議曰:“古者五帝禪賢,三王世繼,
    孰是?將為之。”博士七十人未對。鮑白令之對曰:“天下官,則讓賢是
    也;天下家,則世繼是也。故五帝以天下為官,三王以天下為家。”秦始
    皇帝仰天而嘆曰:“吾德出于五帝,吾將官天下,誰可使代我后者。”鮑
    白令之對曰:“陛下行桀紂之道,欲為五帝之禪,非陛下所能行也。”秦
    始皇帝大怒曰:“令之前,若何以言我行桀紂之道也。趣說之,不解則死
    。”令之對曰:“臣請說之,陛下筑台干云,宮殿五里,建千石之鐘,万
    石之,婦女連百,倡优累千,興作驪山宮室至雍,相繼不絕,所以自奉者
    ,殫天下,竭民力,偏駁自私,不能以及人,陛下所謂自營僅存之主也。
    何暇比德五帝,欲官天下哉?”始皇然無以應之,面有慚色。久之,曰:
    “令之之言,乃令眾丑我。”遂罷謀,無禪意也。
    齊景公嘗賞賜及后宮,文繡被台榭,菽粟食鳧鷫。出而見,謂晏子曰
    :“此何為而死?”晏子對曰:“此礑而死。”公曰:“嘻!寡人之無德
    也,何甚矣!”晏子對曰:“君之德著而彰,何為無德也?”景公曰:“
    何謂也?”對曰:“君之德及后宮与台榭,君之玩物,衣以文繡,君之鳧
    鷫,食以菽粟,君之營內自樂,延及后宮之族,何為其無德也?顧臣愿有
    請于君,由君之意,自樂之心,推而与百姓同之,則何之有?君不推此而
    苟營內好私,使財貨偏有所聚,菽粟幣帛腐于矗不槐榧佑儺眨補斃牟恢芎
    豕蒼蜩鈰此亡也。夫士民之所以叛,由偏之也。君如察臣嬰之言,推君之
    盛德,公布之于天下,則湯武可為也,一何足恤哉?”
    楚共王出獵而遺其弓,左右請求之,共王曰:“止,楚人遺弓,楚人
    得之,又何求焉?”仲尼聞之,曰:“惜乎其不大,亦曰:‘人遺弓,人
    得之而已,何必楚也!’”仲尼所謂大公也。
    万章問曰:“孔子于衛主雍睢,于齊主寺人脊環,有諸?”孟子曰:
    “否!不然。好事者為之也。于衛主顏讎由,彌子之妻与子路之妻,兄弟
    也。彌子謂子路曰:‘孔子主我,衛卿可得也。’子路以告。孔子曰:‘
    有命。’孔子進之以禮,退之以義,得之不得曰有命,而主雍睢与寺人脊
    環,是無命也。孔子不說于魯衛,將适宋,遭桓司馬,將要而殺之,微服
    過宋,是孔子嘗甋,主司城貞子,為陳侯周臣。吾聞之,觀近臣以其所為
    之主,觀遠臣以其所主,如孔子主雍睢与寺人脊環,何以為孔子乎?”
    夫子行說七十諸侯無定處,意欲使天下之民各得其所,而道不行。退
    而修春秋,采毫毛之善,貶纖介之惡,人事浹,王道備,精和圣制,上通
    于天而麟至,此天之知夫子也。于是喟然而嘆曰:“天以至明為不可蔽乎
    ?日何為而食也?地以至安為不可危乎?地何為而動?”天地尚有動蔽,
    是故賢圣說于世而不得行其道,故災异并作也。夫子曰:“不怨天,不尤
    人,下學而上達,知琲怢鉹悒!”
    孔子生于亂世,莫之能容也。故言行于君,澤加于民,然后仕。言不
    行于君,澤不加于民則處。孔子怀天覆之心,挾仁圣之德,憫時俗之污泥
    ,傷紀綱之廢坏,服重歷遠,周流應聘,乃俟幸施道以子百姓,而當世諸
    侯莫能任用,是以德積而不肆,大道屈而不伸,海內不蒙其化,群生不被
    其恩,故喟然而嘆曰:“而有用我者,則吾其為東周乎!”故孔子行說,
    非欲私身,運德于一城,將欲舒之于天下,而建之于群生者耳。
    秦晉戰交敵,秦使人謂晉將軍曰:“三軍之士皆未息,明日請复戰。
    ”臾駢曰:“使者目動而言肆,懼我,將遁矣,迫之河,必敗之。”趙盾
    曰:“死傷未收而棄之,不惠也。不待期而迫人于險,無勇也,請待。”
    秦人夜遁。
    子胥將之吳,辭其友申包胥曰:“后三年,楚不亡,吾不見子矣!”
    申包胥曰:“子其勉之!吾未可以助子,助子是伐宗廟也;止子是無以為
    友。雖然,子亡之,我存之,于是乎觀楚一存一亡也。”后三年,吳師伐
    楚,昭王出走,申包胥不受命西見秦伯曰:“吳無道,兵強人眾,將征天
    下,始于楚,寡君出走,居云夢,使下臣告急。”哀公曰:“諾,吾固將
    圖之。”申包胥不罷朝,立于秦庭,晝夜哭,七日七夜不絕聲。哀公曰:
    “有臣如此,可不救乎?”興師救楚,吳人聞之,引兵而還,昭王反,复
    欲封申包胥,申包胥辭曰:“救亡非為名也,功成受賜,是賣勇也。”辭
    不受,遂退隱,終身不見。詩云:“凡民有喪,匍匐救之。”
    楚令尹虞丘子复于庄王曰:“臣聞奉公行法,可以得榮,能淺行薄,
    無望上位,不名仁智,無求顯榮,才之所不著,無當其處。臣為令尹十年
    矣,國不加治,獄訟不息,處士不升,淫禍不討,久踐高位,妨群賢路,
    尸祿素餐,貪欲無,臣之罪當稽于理,臣竊選國俊下里之士孫叔敖,秀羸
    多能,其性無欲,君舉而授之政,則國可使治而士民可使附。”庄王曰:
    “子輔寡人,寡人得以長于中國,令行于絕域,遂霸諸侯,非子如何?”
    虞丘子曰:“久固祿位者,貪也;不進賢達能者,誣也;不讓以位者,不
    廉也;不能三者,不忠也。為人臣不忠,君王又何以為忠?臣愿固辭。”
    庄王從之,賜虞子采地三百,號曰“國老”,以孫叔敖為令尹。少焉,虞
    丘子家干法,孫叔敖執而戮之。虞丘子喜,入見于王曰:“臣言孫叔敖果
    可使持國政,奉國法而不党,施刑戮而不鄿,可謂公平。”庄王曰:“夫
    子之賜也已!”
    趙宣子言韓獻子于晉侯曰:“其為人不党,治眾不亂,臨死不恐。”
    晉侯以為中軍尉。河曲之役,趙宣子之車干行,韓獻子戮其仆,人皆曰:
    “韓獻子必死矣,其主朝升之,而暮戮其仆,誰能待之!”役罷,趙宣子
    觴大夫,爵三行曰:“二三子可以賀我。”二三子曰:“不知所賀。”宣
    子曰:“我言韓厥于君,言之而不當,必受其刑。今吾車失次而戮之仆,
    可謂不党矣。是吾言當也。”二三子再拜稽首曰:“不惟晉國适享之,乃
    唐叔是賴之,敢不再拜稽首乎?”
    晉文公問于咎犯曰:“誰可使為西河守者?”咎犯對曰:“虞子羔可
    也。”公曰:“非汝之讎也?”對曰:“君問可為守者,非問臣之讎也。
    ”羔見咎犯而謝之曰:“幸赦臣之過,荐之于君,得為西河守。”咎犯曰
    :“荐子者公也,怨子者私也,吾不以私事害公事,子其去矣,顧吾射子
    也!”
    楚文王伐鄧,使王子革王子靈共捃菜,二子出采,見老丈人載畚,乞
    焉,不与,搏而奪之。王聞之,令皆拘二子,將殺之。大夫辭曰:“取畚
    信有罪,然殺之非其罪也,君若何殺之?”言卒,丈人造軍而言曰:“鄧
    為無道,故伐之,今君公之子搏而奪吾畚,無道甚于鄧。”呼天而號,君
    聞之,群臣恐,君見之曰:“討有罪而橫奪,非所以禁暴也;恃力虐老,
    非所以教幼也;愛子棄法,非所以保國也;私二子、滅三行,非以從政也
    ,丈人舍之矣。”謝之軍門之外耳。
    楚令尹子文之族有干法者,廷理拘之,聞其令尹之族也而釋之。子文
    召廷理而責之曰:“凡立廷理者將以司犯王令而察触國法也。夫直士持法
    ,柔而不撓;剛而不折。今棄法而背令而釋犯法者,是為理不端,怀心不
    公也。豈吾營私之意也,何廷理之駁于法也!吾在上位以率士民,士民或
    怨,而吾不能免之于法。今吾族犯法甚明,而使廷理因緣吾心而釋之,是
    吾不公之心,明著于國也。執一國之柄而以私聞,与吾生不以義,不若吾
    死也。遂致其族人于廷理曰:“不是刑也,吾將死!”廷理懼,遂刑其族
    人。成王聞之,不及履而至于子文之室曰:“寡人幼少,置理失其人,以
    違夫子之意。”于是黜廷理而尊子文,使及內政。國人聞之,曰:“若令
    尹之公也,吾党何憂乎?”乃相与作歌曰:“子文之族,犯國法程,廷理
    釋之,子文不听,恤顧怨萌,方正公平。”
    楚庄王有茅門者法曰:“群臣大夫諸公子入朝,馬蹄蹂溜者斬其溤而
    戮其御。”太子入朝,馬蹄蹂溜。廷理斬其溤而戮其御。太子大怒,入為
    王泣曰:“為我誅廷理。”王曰:“法者所以敬宗廟,尊社稷,故能立法
    從令尊敬社稷者,社稷之臣也,安可以加誅?夫犯法廢令,不尊敬社稷,
    是臣棄君,下陵上也。臣棄君則主失威,下陵上則上位危,社稷不守,吾
    何以遺子?”太子乃還走避舍,再拜請死。
    楚庄王之時,太子車立于茅門之內,少師慶逐之,太子怒,入謁王曰
    :“少師慶逐臣之車。王曰:“舍之,老君在前而不菖,少君在后而不豫
    ,是國之寶臣也。”
    吳王闔廬為伍子胥興師复讎于楚。子胥諫曰:“諸侯不為匹夫興師,
    且事君猶事父也,虧君之義,复父之讎,臣不為也。”于是止。其后因事
    而后复其父讎也,如子胥可謂不以公事趨私矣。
    孔子為魯司寇,听獄必師斷,敦敦然皆立,然后君子進曰:“某子以
    為何若,某子以為云云。”又曰:“某子以為何若,某子曰云云。”辯矣
    。然后君子几當從某子云云乎,以君子之知,豈必待某子之云云,然后知
    所以斷獄哉?君子之敬讓也,文辭有可与人共之者,君子不獨有也。
    子羔為衛政,刖人之足。衛之君臣亂,子羔走郭門,郭門閉,刖者守
    門,曰:“于彼有缺!”子羔曰:“君子不菖。”曰:“于彼有竇。”子
    羔曰:“君子不遂。”曰:“于此有室。”子羔入,追者罷。子羔將去,
    謂刖者曰:“吾不能虧損主之法令而親刖子之足,吾在難中,此乃子之報
    怨時也,何故逃我?”刖者曰:“斷足固我罪也,無可奈何。君之治臣也
    ,傾側法令,先后臣以法,欲臣之免于法也,臣知之。獄決罪定,臨當論
    刑,君愀然不樂,見于顏色,臣又知之。君豈私臣哉?天生仁人之心,其
    固然也。此臣之所以脫君也。”孔子聞之,曰:“善為吏者樹德,不善為
    吏者樹怨。公行之也,其子羔之謂歟?”

    卷十五 指武

    司馬法曰:“國雖大,好戰必亡;天下雖安,忘戰必危。”易曰:“
    君子以除戎器,戒不虞。”夫兵不可玩,玩則無威;兵不可廢,廢則召寇
    。昔吳王夫差好戰而亡,徐偃王無武亦滅。故明王之制國也,上不玩兵,
    下不廢武。易曰:“存不忘亡,是以身安而國家可保也。”
    秦昭王中朝而嘆曰:“夫楚劍利、倡优拙。夫劍利則士多悍,倡优拙
    則思慮遠也,吾恐楚之謀秦也。”此謂當吉念凶,而存不忘亡也,卒以成
    霸焉。
    王孫厲謂楚文王曰:“徐偃王好行仁義之道,漢東諸侯三十二國盡服
    矣!王若不伐,楚必事徐。”王曰:“若信有道,不可伐也。”對曰:“
    大之伐小,強之伐弱,猶大魚之吞小魚也,若虎之食豚也,惡有其不得理
    ?”文王興師伐徐,殘之。徐偃王將死,曰:“吾賴于文德而不明武備,
    好行仁義之道而不知詐人之心,以至于此。”夫古之王者其有備乎?
    吳起為苑守,行縣适息,問屈宜臼曰:“王不知起不肖,以為苑守,
    先生將何以教之?”屈公不對。居一年,王以為令尹,行縣适息。問屈宜
    臼曰:“起問先生,先生不教。今王不知起不肖,以為令尹,先生試觀起
    為之也!”屈公曰:“子將奈何?”吳起曰:“將均楚國之爵而平其祿,
    損其有余而繼其不足,厲甲兵以時爭于天下。”屈公曰:“吾聞昔善治國
    家者不變故,不易常。今子將均楚國之爵而平其祿,損其有余而繼其不足
    ,是變其故而易其常也。且吾聞兵者凶器也,爭者逆德也。今子陰謀逆德
    ,好用凶器,殆人所棄,逆之至也,淫之事也,行者不利。且子用魯兵不
    宜得志于齊而得志焉;子用魏兵不宜得志于秦而得志焉。吾聞之曰:‘非
    禍人不能成禍。’吾固怪吾主之數逆天道,至今無禍。嘻!且待夫子也。
    ”吳起惕然曰:“尚可更乎?”屈公曰:“不可。”吳起曰:“起之為人
    謀。”屈公曰:“成刑之徒不可更已!子不如敦處而篤行之,楚國無貴于
    舉賢。”
    春秋記國家存亡,以察來世,雖有廣土眾民,堅甲利兵,威猛之將,
    士卒不親附,不可以戰胜取功。晉侯獲于韓;楚子玉得臣敗于城濮;蔡不
    待敵而眾潰。故語曰:“文王不能使不附之民;先軫不能戰不教之卒;造
    父王良不能以弊車不作之馬,趨疾而遠;羿逄蒙不能以枉矢弱弓,射遠中
    微;故強弱成敗之要,在乎附士卒,教習之而已。”
    內治未得,不可以正外,本惠未襲,不可以制末,是以春秋先京師而
    后諸夏,先諸華而后夷狄。及周惠王,以遭亂世,繼先王之体,而強楚稱
    王,諸侯背叛,欲申先王之命,一統天下。不先廣養京師,以及諸夏,諸
    夏以及夷狄,內治未得,忿則不料力,權得失,興兵而征強楚,師大敗,
    撙辱不行,大為天下笑。幸逢齊桓公以得安尊,故內治未得不可以正外,
    本惠未襲,不可以制末。
    將帥受命者,將帥入,軍吏畢入,皆北面再拜稽首受命。天子南面而
    授之鉞,東行,西面而揖之,示弗御也。故受命而出忘其國,即戎忘其家
    ,聞鬧瓷參植皇瀋恚補必死。必死不如樂死,樂死不如甘死,甘死不如義
    死,義死不如視死如歸,此之謂也。故一人必死,十人弗能待也;十人必
    死,百人弗能待也;百人必死,千人不能待也;千人必死,万人弗能待也
    ;万人必死,橫行乎天下,令行禁止,王者之師也。
    田單為齊上將軍,興師十万,將以攻翟,往見魯仲連子。仲連子曰:
    “將軍之攻翟,必不能下矣!”田將軍曰:“單以五里之城,十里之郭,
    复齊之國,何為攻翟不能下?”去上車不与言。決攻翟,三月而不能下,
    齊嬰儿謠之曰:“大冠如箕,長劍拄頤,攻翟不能下,壘于梧丘。”于是
    田將軍恐駭,往見仲連子曰:“先生何以知單之攻翟不能下也?”仲連子
    曰:“夫將軍在即墨之時,坐則織蕢,立則杖鶯為士卒倡曰:‘宗廟亡矣
    ,魂魄喪矣,歸何党矣。’故將有死之心,士卒無生之气。今將軍東有掖
    邑之封,西有淄上之寶,金銀黃帶,馳騁乎淄澠之間,是以樂生而惡死也
    。”田將軍明日結發,徑立矢石之所,乃引鬧矗翟人下之。故將軍者,士
    之心也,士者將之枝体也,心猶与則枝体不用,田將軍之謂乎!
    晉智伯伐鄭,齊田痡洃均A有登蓋必身立焉,車徒有不進者必令助之
    。壘合而后敢處,井灶成而后敢食。智伯曰:“吾聞田皕s得國而愛其民
    ,內同其財,外同其勤勞,治軍若此,其得眾也,不可待也。”乃去之耳
    。
    太公兵法曰:“致慈愛之心,立武威之戰,以畢其眾;練其精銳,砥
    礪其節,以高其气。分為五選,异其旗章,勿使冒亂;堅其行陣,連其什
    伍,以禁淫非。”壘陳之次,車騎之處,勒兵之勢,軍之法令,賞罰之數
    。使士赴火蹈刃,陷陣取將,死不旋踵者,多异于今之將也。
    孝昭皇帝時,北軍監御史為奸,穿北門垣以為賈區。胡建守北軍尉,
    貧無車馬,常步,与走卒起居,所以慰愛走卒甚厚。建欲誅監御史,乃約
    其走卒曰:“我欲与公有所誅,吾言取之則取之;斬之則斬之。”于是當
    選士馬日,護軍諸校列坐堂皇上,監御史亦坐。建從走卒趨至堂下拜謁,
    因上堂,走卒皆上,建跪指監御史曰:“取彼。”走卒前拽下堂。建曰:
    “斬之。”遂斬監御史,護軍及諸校皆愕惊,不知所以。建亦已有成奏在
    其怀。遂上奏以聞,曰:“臣聞軍法立武以威眾,誅惡以禁邪。今北軍監
    御史公穿軍垣以求賈利,買賣以与士市,不立剛武之心,勇猛之意,以率
    先士大夫,尤失理不公。臣聞黃帝理法曰:‘壘壁已具,行不由路,謂之
    奸人,奸人者殺。’臣謹以斬之,昧死以聞。”制曰:“司馬法曰:‘國
    容不入軍,軍容不入國也。’建有何疑焉?”建由是名興,后至渭城令,
    死。至今渭城有其祠也。
    魯石公劍,迫則能應,感則能動,穆無窮,變無形像,复柔委從,如
    影与響,如坋守戶,如輪之逐馬,響之應聲,影之像形也,閶不及,呼不
    及吸,足舉不及集。相离若蟬翼,尚在肱北眉睫之微,曾不可以大息小,
    以小況大。用兵之道,其猶然乎?此善當敵者也。未及夫折衝于未形之前
    者,揖讓乎廟堂之上而施惠乎百万之民,故居則無變動,戰則不血,其湯
    武之兵与!
    孔子北游,東上農山,子路、子貢、顏淵從焉。孔子喟然嘆曰:“登
    高望下,使人心悲,二三子者,各言爾志。丘將听之。”子路曰:“愿得
    白羽若月,赤羽若日,鐘鼓之音上聞乎天,旌旗翩翻,下蟠于地。由且舉
    兵而擊之,必也攘地千里,獨由能耳。使夫二子為從焉!”孔子曰:“勇
    哉士乎!憤憤者乎季”子貢曰:“賜也,愿齊楚合戰于莽洋之野,兩壘相
    當,旌旗相望,塵埃相接,接戰构兵,賜愿著縞衣白冠,陳說白刃之間,
    解兩國之患,獨賜能耳。使夫二子者為我從焉!”孔子曰:“辯哉士乎!
    MM者乎!”顏淵獨不言。孔子曰:“回!來!若獨何不愿乎?”顏淵曰
    :“文武之事,二子已言之,回何敢与焉!”孔子曰:“若鄙,心不与焉
    ,第言之!”顏淵曰:“回聞鮑魚蘭芷不同篋而藏,堯舜桀紂不同國而治
    ,二子之言与回言异。回愿得明王圣主而相之,使城郭不修,溝池不越,
    鍛劍戟以為農器,使天下千歲無戰斗之患,如此則由何憤憤而擊,賜又何
    而使乎?”孔子曰:“美哉,德乎!姚姚者乎!”子路舉手問曰:“愿聞
    夫子之意。”孔子曰:“吾所愿者,顏氏之計,吾愿負衣冠而從顏氏子也
    。”
    魯哀公問于仲尼曰:“吾欲小則守,大則攻,其道若何?”仲尼曰:
    “若朝廷有禮,上下有親,民之眾皆君之畜也,君將誰攻?若朝廷無禮,
    上下無親,民眾皆君之讎也,君將誰与守?”于是廢澤梁之禁,弛關市之
    征,以為民惠也。”
    文王曰:“吾欲用兵,誰可伐?密須氏疑于我,可先往伐。”管叔曰
    :“不可。其君天下之明君也,伐之不義。”太公望曰:“臣聞之先王伐
    枉不伐順;伐險不伐易;伐過不伐不及。”文王曰:“善。”遂伐密須氏
    ,滅之也。
    武王將伐紂。召太公望而問之曰:“吾欲不戰而知胜,不卜而知吉,
    使非其人,為之有道乎?”太公對曰:“有道。王得眾人之心,以圖不道
    ,則不戰而知胜矣;以賢伐不肖,則不卜而知吉矣。彼害之,我利之。雖
    非吾民,可得而使也。”武王曰:“善。”乃召周公而問焉,曰:“天下
    之圖事者,皆以殷為天子,以周為諸侯,以諸侯攻天子,胜之有道乎?”
    周公對曰:“殷信天子,周信諸侯,則無胜之道矣,何可攻乎?”武王忿
    然曰:“汝言有說乎?”周公對曰:“臣聞之,攻禮者為賊,攻義者為殘
    ,失其民制為匹夫,王攻其失民者也,何攻天子乎?”武王曰:“善。”
    乃起眾舉師,与殷戰于牧之野,大敗殷人。上堂見玉,曰:“誰之玉也?
    ”曰:“諸侯之玉。”即取而歸之于諸侯。天下聞之,曰:“武王廉于財
    矣。”入室見女,曰:“誰之女也?”曰:“諸侯之女也。”即取而歸之
    于諸侯。天下聞之,曰:“武王廉于色也。”于是發巨橋之粟,散鹿台之
    財金錢以与士民,黜其戰車而不乘,弛其甲兵而弗用,縱馬華山,放牛桃
    林,示不复用。天下聞者,咸謂武王行義于天下,豈不大哉?
    文王欲伐崇,先宣言曰:“予聞崇侯虎,蔑侮父兄,不敬長老,听獄
    不中,分財不均,百姓力盡,不得衣食,予將來征之,唯為民乃伐崇,令
    毋殺人,毋坏室,毋填井,毋伐樹木,毋動六畜,有不如令者死無赦。”
    崇人聞之,因請降。
    楚庄王伐陳,吳救之,雨十日十夜晴。左史倚相曰:“吳必夜至,甲
    列壘坏,彼必薄我,何不行列鼓出待之。”吳師至楚,見成陳而還。左史
    倚相曰:“追之。”吳行六十里而無功,王罷卒寢。果擊之,大敗吳師。
    齊桓公之時,霖雨十旬。桓公欲伐R陵,其城之值雨也,未合。管仲
    隰朋以卒徒造于門,桓公曰:“徒眾何以為?”管仲對曰:“臣聞之,雨
    則有事。夫陵不能雨,臣請攻之。”公曰:“善!”遂興師伐之。既至,
    大卒間外士在內矣,桓公曰:“其有圣人乎?”乃還旗而去之。
    宋圍曹,不拔。司馬子魚謂君曰:“文王伐崇,崇軍其城,三旬不降
    ,退而修教,复伐之,因壘而降。今君德無乃有所闕乎?胡不退修德,無
    闕而后動。”
    吳王闔廬与荊人戰于柏舉,大胜之,至于郢郊,五敗荊人。闔廬之臣
    五人進諫曰:“夫深入遠報,非王之利也,王其返乎?”五將鍥頭,闔廬
    未之應,五人之頭墜于馬前,闔廬懼,召伍子胥而問焉。子胥曰:“五臣
    者懼也。夫五敗之人者,其懼甚矣,王姑少進。”遂入郢,南至江,北至
    方城,方三千里,皆服于楚矣。
    田成子常与宰我爭,宰我夜伏卒,將以攻田成子,令于卒中曰:“不
    見旌節毋起。”鴟夷子皮聞之,告田成子。田成子因為旌節以起宰我之卒
    以攻之,遂殘之也。
    齊桓公北伐山戎氏,請兵于魯,魯不与,桓公怒,將攻之,管仲曰:
    “不可,我已刑北方諸侯矣。今又攻魯,無乃不可乎?魯必事楚,是我一
    舉而失兩也。”桓公曰:“善!”乃輟攻魯矣。
    圣人之治天下也,先文德而后武力。凡武之興為不服也。文化不改,
    然后加誅。夫下愚不移,純德之所不能化而后武力加焉。
    昔堯誅四凶以懲惡,周公殺管蔡以弭亂,子產殺鄧析以威侈,孔子斬
    少正卯以變眾,佞賊之人而不誅,亂之道也。易曰:“不威小,不懲大,
    此小人之福也。”
    五帝三王教以仁義而天下變也,孔子亦教以仁義而天下不從者,何也
    ?昔明王有紱冕以尊賢,有斧鉞以誅惡,故其賞至重,而刑至深,而天下
    變。孔子賢顏淵,無以賞之,賤孺悲,無以罰之;故天下不從。是故道非
    權不立,非勢不行,是道尊然后行。
    孔子為魯司寇,七日而誅少正卯于東觀之下,門人聞之,趨而進,至
    者不言,其意皆一也。子貢后至,趨而進,曰:“夫少正卯者,魯國之聞
    人矣!夫子始為政,何以先誅之?”孔子曰:“賜也,非爾所及也。夫王
    者之誅有五,而盜竊不与焉。一曰心辨而險;二曰言偽而辯;三曰行辟而
    堅;四曰志愚而博;五曰順非而澤。此五者皆有辨知聰達之名,而非其真
    也。苟行以偽,則其知足以移眾,強足以獨立,此奸人之雄也,不可不誅
    。夫有五者之一,則不免于誅。今少正卯兼之,是以先誅之也。昔者湯誅
    沐,太公誅潘址,管仲誅史附里,子產誅鄧析,此五子未有不誅也。所謂
    誅之者,非為其晝則功盜,暮則穿窬也,皆傾覆之徒也!此固君子之所疑
    ,愚者之所惑也。詩云:‘憂心悄悄,慍于群小。’此之謂矣。”
    齊人王滿生見周公,周公出見之,曰:“先生遠辱,何以教之?”王
    滿生曰:“言內事者于內,言外事者于外,今言內事乎?言外事乎?”周
    公導入。王滿生曰:“敬從。”布席,周公不導坐。王滿生曰:“言大事
    者坐,言小事者倚。今言大事乎?言小事乎?”周公導坐。王滿生坐。周
    公曰:“先生何以教之?”王滿生曰:“臣聞圣人不言而知,非圣人者雖
    言不知。今欲言乎?無言乎?”周公a念,有頃,不對。王滿生借筆牘書
    之曰:“社稷且危,傅之于膺。”周公仰視見書曰:“唯!唯!謹聞命矣
    。”明日誅管蔡。

    卷十六 談叢

    王者知所以臨下而治眾,則群臣畏服矣;知所以听言受事,則不蔽欺
    矣;知所以安利万民,則海內必定矣;知所以忠孝事上,則臣子之行備矣
    。凡所以劫殺者,不知道術以御其臣下也。凡吏胜其職則事治,事治則利
    生;不胜其職則事亂,事亂則害成也。
    百方之事,万變鋒出:或欲持虛,或欲持實,或好浮游,或好誠必,
    或行安舒,或為飄疾。從此觀之,天下不可一,圣王臨天下而能一之。
    意不并銳,事不兩隆;盛于彼者必衰于此,長于左者必短于右。喜夜
    臥者不能蚤起也。
    鸞設于鑣,和設于軾;馬動而鸞鳴,鸞鳴而和應,行之節也。
    不富無以為大,不予無以合親;親疏則害,失眾則敗;不教而誅謂之
    虐,不戒責成謂之暴也。
    夫水出于山而入于海,稼生于田而藏于廩,圣人見所生則知所歸矣。
    天道布順,人事取予;多藏不用,是謂怨府,故物不可聚也。
    一圍之木持千鈞之屋,五寸之鍵而制開闔,豈材足任哉?蓋所居要也
    。
    夫小快害義,小慧害道,小辨害治,苟心傷德,大政不險。蛟龍雖神
    ,不能以白日去其倫;飄風雖疾,不能以陰雨揚其塵。邑名胜母,曾子不
    入;水名盜泉,孔子不飲,丑其聲也。婦人之口可以出走,婦人之喙可以
    死敗。
    不修其身,求之于人,是謂失倫;不治其內,而修其外,是謂大廢。
    重載而危之,操策而隨之,非所以為全也。
    士橫道而偃,四支不掩,非士之過,有土之羞也。邦君將昌,天遺其
    道;大夫將昌,天遺其士;庶人將昌,必有良子。
    賢師良友在其側,詩書禮樂陳于前,棄而為不善者,鮮矣。義士不欺
    心,仁人不害生;謀泄則無功,計不設則事不成;賢士不事所非,不非所
    事;愚者行間而益固,鄙人飾詐而益野;聲無細而不聞,行無隱而不明;
    至神無不化也,至賢無不移也。上不信,下不忠,上下不和,雖安必危。
    求以其道則無不得,為以其時則無不成。
    時不至,不可強生也;事不究,不可強求也。貞良而亡,先人余殃;
    猖獗而活,先人余烈;權取重,澤取長。才賢而任輕,則有名,不肖任大
    ,身死名廢。
    士不以利移,不為患改,孝敬忠信之事立,雖死而不悔。智而用私,
    不如愚而用公,故曰巧偽不如拙誠。學問不倦,所以治己也;教誨不厭,
    所以治人也,所以貴虛無者,得以應變而合時也。冠雖故,必加于首;履
    雖新,必關于足,上下有分,不可相倍。一心可以事百君,百心不可以事
    一君,故曰正而心,又少而言。
    万物得其本者生,百事得其道者成;道之所在,天下歸之;德之所在
    ,天下貴之;仁之所在,天下愛之;義之所在,天下畏之。屋漏者民去之
    ,水淺者魚逃之,樹高者鳥宿之,德厚者士趨之,有禮者民畏之,忠信者
    士死之。衣雖弊,行必修;頭雖亂,言必治。時在應之,為在因之;所伐
    而當其福五之;所伐不當其禍十之。
    必貴以賤為本,必高以下為基。天將与之,必先苦之;天將毀之,必
    先累之。孝于父母,信于交友,十步之澤,必有香草;十室之邑,必有忠
    士。草木秋死,松柏獨在;水浮万物,玉石留止。飢渴得食,誰能不喜?
    賑窮救急,何患無有?視其所以,觀其所使,斯可知已。乘輿馬不勞致千
    里,乘船楫不游絕江海;智莫大于闕疑,行莫大于無悔也。制宅名子,足
    以觀士。利不兼,賞不倍;忽忽之謀,不可為也,惕惕之心,不可長也。
    天与不取,反受其咎;時至不迎,反受其殃;天地無親,常与善人。
    天道有常,不為堯存,不為桀亡;積善之家,必有余慶;積惡之家,必有
    余殃。一噎之故,絕谷不食;一蹶之故,卻足不行。心如天地者明,行如
    繩墨者章。位高道大者從,事大道小者凶;言疑者無犯,行疑者無從;蠹
    姲仆柱梁,蚊虻走牛羊。
    謁問析辭勿應,怪言虛說勿稱;謀先事則昌,事先謀則亡。
    無以淫u棄業,無以貧賤自輕,無以所好害身,無以嗜欲妨生,無以
    奢侈為名,無以貴富驕盈。喜怒不當,是謂不明,暴虐不得,反受其賊,
    怨生不報,禍生于福。一言而非,四馬不能追;一言不急,四馬不能及。
    順風而飛,以助气力;銜葭而翔,以備蛇弋。
    鏡以精明,美惡自服;衡平無私,輕重自得;蓬生?中,不扶自直;
    白砂入泥,与之皆黑。
    時乎,時乎!間不及謀;至時之极,間不容息;勞而不体,亦將自息
    ;有而不施,亦將自得。
    無不為者,無不能成也;無不欲者,無不能得也。眾正之積,福無不
    及也;眾邪之積,禍無不逮也。力胜貧,謹胜禍,慎胜害,戒胜災。為善
    者天報以德,為不善者天報以禍。君子得時如水,小人得時如火。謗道己
    者,心之罪也;尊賢己者,心之力也。心之得,万物不足為也;心之失,
    獨心不能守也。子不孝,非吾子也;交不信,非吾友也。食其口而百節肥
    ,灌其本而枝葉茂;本傷者枝槁,根深者末厚。為善者得道,為惡者失道
    。惡語不出口,苟言不留耳;務偽不長,喜虛不久。義士不欺心,廉士不
    妄取;以財為草,以身為寶。慈仁少小,恭敬耆老。犬吠不惊,命曰金城
    ;常避危殆,命曰不悔。富必念貧,壯必念老,年雖幼少,慮之必早。夫
    有禮者相為死,無禮者亦相為死;貴不与驕期,驕自來;驕不与亡期,亡
    自至。萒人日夜愿一起,盲人不忘視。知者始于悟,終于諧;愚者始于樂
    ,終于哀。高山仰止,景行行止,力雖不能,心必務為。慎終如始,常以
    為戒;戰戰栗栗,日慎其事。圣人之正,莫如安靜;賢者之治,故与眾异
    。
    好稱人惡,人亦道其惡;好憎人者,亦為人所憎。衣食足,知榮辱;
    倉廩實,知禮節。江河之溢,不過三日;飄風暴雨,須臾而畢。
    福生于微,禍生于忽;日夜恐懼,唯恐不卒。
    已雕已琢,還反于朴,物之相反,复歸于本。循流而下,易以至;倍
    風而馳,易以遠。兵不豫定,無以待敵;計不先慮,無以應卒。中不方,
    名不章,外不圜,禍之門。直而不能枉,不可与大任;方而不能圜,不可
    与長存。慎之于身,無曰云云,狂夫之言,圣人擇焉。能忍恥者安,能忍
    辱者存,唇亡而齒寒,河水崩,其怀在山。毒智者莫甚于酒,留事者莫甚
    于樂,毀廉者莫甚于色,摧剛者反己于弱。富在知足,貴在求退,先憂事
    者后樂,先傲事者后憂。福在受諫,存之所由也。恭敬遜讓,精廉無謗,
    慈仁愛人,必受其賞,諫之不听,后無与爭,舉事不當,為百姓謗,悔在
    于妄,患在于先唱。
    蒲且修繳,鳧鷫悲鳴;逄蒙撫弓,虎豹晨嗥。河以委蛇故能遠,山以
    凌遲故能高,道以优游故能化,德以純厚故能豪。言人之善,澤于膏沐;
    言人之惡,痛于矛戟。為善不直,必終其曲;為丑不釋,必終其惡。
    一死一生,乃知交情;一貧一富,乃知交態;一貴一賤,交情乃見;
    一浮一沒,交情乃出。德義在前,用兵在后。初沐者必拭冠,新浴者必振
    衣。敗軍之將,不可言勇;亡國之臣,不可言智。
    坎井無黿鼉者,隘也;園中無修林者,小也。小忠,大忠之賊也;小
    利,大利之殘也。自清絕易,清人絕難;水激則悍,矢激則遠;人激于名
    ,不毀為聲。下士得官以死,上士得官以生。禍福非從地中出,非從天上
    來,己自生之。
    窮鄉多曲學:小辯害大智,巧言使信廢,小惠妨大義。不困在于早慮
    ,不窮在于早豫。欲人勿知,莫若勿為;欲人勿聞,莫若勿言。
    非所言勿言,以避其患;非所為勿為,以避其危;非所取勿取,以避
    其詭;非所爭勿爭,以避其聲。明者視于冥冥,謀于未形;聰者听于無聲
    ,慮者戒于未成。世之溷濁而我獨清,眾人皆醉而我獨醒。
    乖离之咎,無不生也;毀敗之端,從此興也。江河大潰從蟻穴,山以
    小璔而大崩,淫亂之漸,其變為興,水火金木轉相胜。卑而正者可增,高
    而倚者且崩;直如矢者死,直如繩者稱。
    禍生于欲得,福生于自禁;圣人以心導耳目,小人以耳目導心。
    為人上者,患在不明;為人下者,患在不忠。人知糞田,莫知糞心,
    端身正心,全以至今,見亡知存,見霜知冰。廣大在好利,恭敬在事親,
    因時易以為仁,因道易以達人。營于利者多患,輕諾者寡信。
    欲賢者莫如下人,貪財者莫如全身;財不如義高,勢不如德尊。父不
    能愛無益之子,君不能愛不軌之民;君不能賞無功之臣,臣不能死無德之
    君。問善御者莫如馬,問善治者莫如民。以卑為尊,以屈為伸,圣人所因
    ,上法于天。
    君子行德以全其身,小人行貪以亡其身,相勸以禮,相強以仁,得道
    于身,得譽于人。
    知命者不怨天,知己者不怨人;人而不愛則不能仁,佞而不巧則不能
    信;言善毋及身,言惡毋及人;上清而無欲,則下正而民朴。來事可追也
    ,往事不可及。無思慮之心則不達,無談說之辭則不樂。
    善不可以偽來,惡不可以辭去。近市無賈,在田無野。善不逆旅,非
    仁義剛武無以定天下。
    水倍源則川竭,人倍信則名不達,義胜患則吉,患胜義則滅。五圣之
    謀,不如逢時;辯智明慧,不如遇世。有鄙心者,不可授便勢;有愚質者
    ,不可予利器。多易多敗,多言多失。
    冠履不同藏,賢不肖不同位。官尊者憂深,祿多者責大。積德無細,
    積怨無大,多少必報,固其勢也。
    梟逢鳩。鳩曰:“子將安之?”梟曰:“我將東徙。”鳩曰:“何故
    ?”梟曰:“鄉人皆惡我鳴,以故東徙。”鳩曰:“子能更鳴可矣,不能
    更鳴,東徙猶惡子之聲。”
    圣人之衣也便体以安身,其食也安于腹;适衣節食不听口目。
    曾子曰:“鷹鷲以山為卑,而增巢其上;黿鼉魚鱉以淵為淺,而穿穴
    其中。卒其所以得者,餌也。君子苟不求利祿,則不害其身。”
    曾子曰:“狎甚則相簡也,庄甚則不親;是故君子之狎足以交歡,庄
    足以成禮而已。”
    曾子曰:“入是國也,言信乎群臣,則留可也;忠行乎群臣,則仕可
    也;澤施乎百姓,則安可也。”
    口者,關也;舌者,机也。出言不當,四馬不能追也。口者,關也;
    舌者,兵也;出言不當,反自傷也。言出于己,不可止于人;行發于邇,
    不可止于遠。夫言者君子之樞机,樞机之發,榮辱之本也,可不慎乎?故
    蒯子羽曰:“言猶射也。栝既离弦,雖有所悔焉,不可從而追已。”詩曰
    :“白圭之玷,尚可磨也,斯言之玷,不可為也。”
    欲耇欲蛇,人蛇,莫不身鰤銩垂,者持,不我玻錢也。逐魚者濡,逐
    獸者趨;非樂之也,事之權也。
    登高使人欲望,臨淵使人欲窺,何也?處地然也。御者使人恭,射者
    使人端,何也?其形便也。
    民有五死,圣人能去其三,不能去其二。飢渴死者,可去也;凍寒死
    者,可去也;罹五兵死者,可去也。壽命死者,不可去也;癰疽死者,不
    可去也。飢渴死者,中不充也;凍寒死者,外胜中也,罹五兵死者,德不
    忠也;壽命死者,歲數終也;癰疽死者,血气窮也。故曰中不止,外淫作
    ;外淫作者,多怨怪;多怨怪者,疾病生。故清靜無為,血气乃平。
    百行之本,一言也。一言而适,可以卻敵;一言而得,可以保國。響
    不能獨為聲,影不能倍曲為直,物必以其類及,故君子慎言出己。負石赴
    淵,行之難者也,然申屠狄為之,君子不貴之也;盜跖凶貪,名如日月,
    与舜禹并傳而不息,而君子不貴。
    君子有五恥:朝不坐,燕不議,君子恥之;居其位,無其言,君子恥
    之;有其言,無其行,君子恥之;既得之又失之,君子恥之;地有余而民
    不活君子恥之。
    君子雖窮不處亡國之勢,雖貧不受亂君之祿;尊乎亂世,同乎暴君,
    君子恥之也。眾人以毀形為恥,君子以毀義為辱;眾人重利,廉士重名。
    明君之制:賞從重,罰從輕;食人以壯為量,事人以老為程。
    君子之言寡而實,小人之言多而虛;君子之學也,入于耳,藏于心,
    行之以身;君子之治也,始于不足見,終于不可及也。君子慮福弗及,慮
    禍百之,君子擇人而取,不擇人而与,君子實如虛,有如無。
    君子有其備則無事;君子不以愧食,不以辱得;君子樂得其志,小人
    樂得其事;君子不以其所不愛,及其所愛也。
    君子有終身之憂,而無一朝之患,順道而行,循理而言,喜不加易,
    怒不加難。
    君子之過猶日月之蝕也,何害于明?小人可也,猶狗之吠盜,狸之夜
    見,何益于善?夫智者不妄為,勇者不妄殺。
    君子比義,農夫比谷。事君不得進其言,則辭其爵;不得行其義,則
    辭其祿。人皆知取之為取也,不知与之為取之。政有招寇,行有招恥,弗
    為而自至,天下未有。
    猛獸狐疑不若蜂蠆之致毒也;高議而不可及,不若卑論之有功也。
    秦信同姓以王,至其衰也,非易同姓也,而身死國亡。故王者之治天
    下在于行法,不在于信同姓。
    高山之巔無美木,傷于多陽也;大樹之下無美草,傷于多陰也。
    鐘子期死而伯牙絕弦破琴,知世莫可為鼓也;惠施卒而庄子深暝不言
    ,見世莫可与語也。
    修身者智之府也,愛施者仁之端也,取予者義之符也,恥辱者勇之決
    也,立名者行之极也。
    進賢受上賞,蔽賢蒙顯戮,古之通義也;爵人于朝,淪人于市,古之
    通法也。
    道微而明,淡而有功。非道而得,非時而生,是謂妄成。得而失之,
    定而复傾。
    福者禍之門也。是者非之尊也。治者亂之先也。事無終始而患不及者
    ,未之聞也。
    枝無忘其根,德無忘其報,見利必念害身,故君子留精神,寄心于三
    者,吉祥及子孫矣。
    兩高不可重,兩大不可容,兩勢不可同,兩貴不可雙;夫重容同雙,
    必爭其功,故君子節嗜欲,各守其足,乃能長久。夫節欲而听諫,敬賢而
    勿慢,使能而勿賤;為人君能行此三者,其國必強大而民不去散矣。
    默無過言,愨無過事;木馬不能行,亦不費食;騏驥日馳千里,鞭棰
    不去其背!
    寸而度之,至丈必差;銖而稱之,至石必過;石稱丈量,徑而寡失;
    簡絲數米,煩而不察。故大較易為智,曲辯難為慧。
    吞舟之魚,蕩而失水,制于螻蟻者,离其居也;猿猴失木,禽于狐貉
    者,非其處也。騰蛇游霧而生,騰龍乘云而舉,猿得木而挺,魚得水而騖
    ,處地宜也。
    君子博學,患其不習;既習之,患其不能行之;既能行之,患其不能
    以讓也。
    君子不羞學,不羞問。問訊者知之本,念慮者知之道也。此言貴因人
    知而加知之,不貴獨自用其知而知之。
    天地之道:极則反,滿則損。五采曜眼有時而渝,茂木丰草有時而落
    。物有盛衰,安得自若。
    民苦則不仁,勞則詐生,安平則教,危則謀,极則反,滿則損,故君
    子弗滿弗极也。

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-13-16/feed/ 0 1412
    說苑, Volume 9-12 https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-9-12/ https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-9-12/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:27:25 +0000 https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-9-12/

    說苑, Volume 9-12

    Aproximadamente 4.726 palavras.

    Produced by Nicole Lai

    卷九 正諫

    易曰:“王臣蹇蹇,匪躬之故。”人臣之所以蹇蹇為難,而諫其君者
    非為身也,將欲以匡君之過,矯君之失也。君有過失者,危亡之萌也;見
    君之過失而不諫,是輕君之危亡也。夫輕君之危亡者,忠臣不忍為也。三
    諫而不用則去,不去則身亡;身亡者,仁人之所不為也。是故諫有五:一
    曰正諫,二曰降諫,三曰忠諫,四曰戇諫,五曰諷諫。孔子曰:“吾其從
    諷諫乎。”夫不諫則危君,固諫則危身;与其危君、宁危身;危身而終不
    用,則諫亦無功矣。智者度君權時,調其緩急而處其宜,上不敢危君,下
    不以危身,故在國而國不危,在身而身不殆;昔陳靈公不听泄冶之諫而殺
    之,曹羈三諫曹君不听而去,春秋序義雖俱賢而曹羈合禮。
    齊景公游于海上而樂之,六月不歸,令左右曰:“敢有先言歸者致死
    不赦。”顏鶻諫曰:“君樂治海上而六月不歸,彼儻有治國者,君且安得
    樂此海也!”景公援戟將斫之,顏鶻哺麓叢唬骸熬剎豁揭玻課粽哞釕憊亓
    輳叉蓖踝穎雀桑簿聰頭譴碩也,臣之材,亦非此二子也,君奚不斫?以臣
    參此二人者,不亦可乎?”景公說,遂歸,中道聞國人謀不內矣。
    楚庄王立為君,三年不听朝,乃令于國曰:“寡人惡為人臣而遽諫其
    君者,今寡人有國家,立社稷,有諫則死無赦。”蘇從曰:“處君之高爵
    ,食君之厚祿,愛其死而不諫其君,則非忠臣也。”乃入諫。庄王立鼓鐘
    之間,左伏楊姬,右擁越姬,左峮衽,右朝服,曰:“吾鼓鐘之不暇,何
    諫之听!”蘇從曰:“臣聞之,好道者多資,好樂者多迷,好道者多糧,
    好樂者多亡;荊國亡無日矣,死臣敢以告王。”王曰善。左執蘇從手,右
    抽陰刃,刎鐘鼓之懸,明日授蘇從為相。
    晉平公好樂,多其賦斂,下治城郭,曰:“敢有諫者死。”國人憂之
    ,有咎犯者,見門大夫曰:“臣聞主君好樂,故以樂見。”門大夫入言曰
    :“晉人咎犯也,欲以樂見。”平公曰:“內之。”止坐殿上,則出鐘磬
    竽瑟。坐有頃。平公曰:“客子為樂?”咎犯對曰:“臣不能為樂,臣善
    隱。”平公召隱士十二人。咎犯曰:“隱臣竊顧昧死御。”平公諾。咎犯
    申其左臂而 五指,平公問于隱官曰:“占之為何?”隱官皆曰:“不知
    。”平公曰:“歸之。”咎犯則申其一指曰:“是一也,便游赭盡而峻城
    闕。二也,柱梁衣繡,士民無褐。三也,侏儒有余酒,而死士渴。四也,
    民有飢色,而馬有栗秩。五也,近臣不敢諫,遠臣不敢達。”平公曰善。
    乃屏鐘鼓,除竽瑟,遂与咎犯參治國。
    孟嘗君將西入秦,賓客諫之百通,則不听也,曰:“以人事諫我,我
    盡知之;若以鬼道諫我,我則殺之。”謁者入曰:“有客以鬼道聞。”曰
    :“請客入。”客曰:“臣之來也,過于淄水上,見一土耦人,方与木梗
    人語,木梗謂土耦人曰:‘子先,土也,持子以為耦人,遇天大雨,水潦
    并至,子必沮坏。’應曰:‘我沮乃反吾真耳,今子,東園之桃也,刻子
    以為梗,遇天大雨,水潦并至,必浮子,泛泛乎不知所止。’今秦,四塞
    之國也,有虎狼之心,恐其有木梗之患。”于是孟嘗君逡巡而退,而無以
    應,卒不敢西向秦。
    吳王欲伐荊,告其左右曰:“敢有諫者,死!”舍人有少孺子者,欲
    諫不敢,則怀丸操彈,游于后園,露沾其衣,如是者三旦,吳王曰:“子
    來何苦沾衣如此?”對曰:“園中有樹,其上有蟬,蟬高居悲鳴飲露,不
    知螳螂在其后也!螳螂委身曲附,欲取蟬而不顧知黃雀在其傍也!黃雀延
    頸欲啄螳螂而不知彈丸在其下也!此三者皆務欲得其前利而不顧其后之有
    患也。”吳王曰:“善哉!”乃罷其兵。
    楚庄王欲伐陽夏,師久而不罷,群臣欲諫而莫敢,庄王獵于云夢,椒
    舉進諫曰:“王所以多得獸者,馬也;而王國亡,王之馬豈可得哉?”庄
    王曰:“善,不谷知 強之可以長諸侯也,知得地之可以為富也;而忘吾
    民之不用也。”明日飲諸大夫酒,以椒舉為上客,罷陽夏之師。
    秦始皇帝太后不謹,幸郎睍卜庖暈俺藕睿參吧階櫻病褡攏步娼舊藎燦
    朧中左右貴臣俱博飲,酒醉爭言而斗,淪目大叱曰:“吾乃皇帝之假父也
    ,窶人子何敢乃与我亢!”所与斗者走行白皇帝,皇帝大怒,懼誅,因作
    亂,戰咸陽宮。敗,始皇乃取肢車裂之,取其兩弟囊扑殺之,取皇太后遷
    之于i陽宮,下令曰:“敢以太后事諫者,戮而殺之!”從蒺藜其脊肉,
    干四肢而積之闕下,諫而死者二十七人矣。齊客茅焦乃往上謁曰:“齊客
    茅焦愿上諫皇帝。”皇帝使使者出問客,得無以太后事諫也,茅焦曰然,
    使者還白曰:“果以太后事諫。”皇帝曰走往告之,若不見闕下積死人邪
    ?使者問茅焦,茅焦曰:“臣聞之天有二十八宿,今死者已有二十七人矣
    ,臣所以來者,欲滿其數耳,臣非畏死人也。”走入白之,茅焦邑子,同
    食者盡負其衣物行亡,使者入白之,皇帝大怒曰:“是子故來犯吾禁,趣
    炊鑊湯煮之,是安得積闕下乎!”趣召之入,皇帝按劍而坐,口正沫出,
    使者召之入,茅焦不肯疾行,足趣相過耳,使者趣之,茅焦曰:“臣至前
    則死矣,君獨不能忍吾須臾乎?”使者极哀之,茅焦至前再拜謁起,稱曰
    :“臣聞之,夫有生者不諱死,有國者不諱亡;諱死者不可以得生,諱亡
    者不可以得存。死生存亡,圣主所欲急聞也,不審陛下欲聞之不?”皇帝
    曰:“何謂也?”茅焦對曰:“陛下有狂悖之行,陛下不自知邪!”皇帝
    曰:“何等也?愿聞之。”茅焦對曰:“陛下車裂假父,有嫉妒之心;囊
    扑兩弟,有不慈之名;遷母i陽宮,有不孝之行;從蒺藜于諫士,有桀紂
    之治。今天下聞之,盡瓦解無向秦者,臣竊恐秦亡為陛下危之,所言已畢
    ,乞行就質。”乃解衣伏質。皇帝下殿,左手接之,右手麾左右曰:“赦
    之,先生就衣,今愿受事。”乃立焦為仲父,爵之上卿;皇帝立駕,千乘
    万騎,空左方自行迎太后i陽宮,歸于咸陽;太后大喜,乃大置酒待茅焦
    ,及飲,太后曰:“抗枉令直,使敗更成,安秦之社稷;使妾母子复得相
    會者,盡茅君之力也。”
    楚庄王筑層台,延石千重,延壤百里,士有三月之糧者,大臣諫者七
    十二人皆死矣;有諸御己者,違楚百里而耕,謂其耦曰:“吾將入見于王
    。”其耦曰:“以身乎?吾聞之,說人主者,皆閑暇之人也,然且至而死
    矣;今子特草茅之人耳。”諸御己曰:“若与子同耕則比力也,至于說人
    主不与子比智矣。”委其耕而入見庄王。庄王謂之曰:“諸御己來,汝將
    諫邪?”諸御己曰:“君有義之用,有法之行。且己聞之,土負水者平,
    木負繩者正,君受諫者圣;君筑層台,延石千重,延壤百里;民之舋咎血
    成于通涂,然且未敢諫也,己何敢諫乎?顧臣愚,竊聞昔者虞不用宮之奇
    而晉矗渤虜揮米蛹翌慷罩矗膊懿揮覓腋侯慷矗怖巢揮米用投罩矗參獠揮米
    玉愣罩矗睬厝瞬揮緬渴逯囪遠茶釕憊而湯得之,紂殺王子比干而武王得之
    ,宣王殺杜伯而周室卑;此三天子,六諸侯,皆不能尊賢用辯士之言,故
    身死而國亡。”遂趨而出,楚王遽而追之曰:“己子反矣,吾將用子之
    諫;先日說寡人者,其說也不足以動寡人之心,又危(一作色)加諸寡人
    ,故皆至而死;今子之說,足以動寡人之心,又不危加諸寡人,故吾將用
    子之諫。”明日令曰:“有能入諫者,吾將与為兄弟。”遂解層台而罷民
    ,楚人歌之曰:“薪乎萊乎?無諸御己訖無子乎?萊乎薪乎?無諸御己訖
    無入乎!”
    齊桓公謂鮑叔曰:“寡人欲鑄大鐘,昭寡人之名焉,寡人之行,豈避
    堯舜哉?”鮑叔曰:“敢問君之行?”桓公曰:“昔者吾圍譚三年,得而
    不自与者,仁也;吾北伐孤竹,令支而反者,武也;吾為葵丘之會,以偃
    天下之兵者,文也;諸侯抱美玉而朝者九國,寡人不受者,義也。然則文
    武仁義,寡人盡有之矣,寡人之行豈避堯舜哉!”鮑叔曰:“君直言,臣
    直對;昔者公子糾在上位而不讓,非仁也;背太公之言而侵魯境,非義也
    ;壇場之上, 于一劍,非武也;侄娣不离怀衽,非文也。凡為不善遍于
    物不自知者,無天禍必有人害,天處甚高,其听甚下;除君過言,天且聞
    之。”桓公曰:“寡人有過乎?幸記之,是社稷之福也,子不幸教,几有
    大罪以辱社稷。”
    楚昭王欲之荊台游,司馬子綦進諫曰:“荊台之游,左洞庭之波,右
    彭蠡之水;南望獵山,下臨方淮。其樂使人遺老而忘死,人君游者盡以亡
    其國,愿大王勿往游焉。”王曰:“荊台乃吾地也,有地而游之,子何為
    絕我游乎?”怒而擊之。于是令尹子西,駕安車四馬,徑于殿下曰:“今
    日荊台之游,不可不觀也。”王登車而拊其背曰:“荊台之游,与子共樂
    之矣。”步馬十里,引轡而止曰:“臣不敢下車,愿得有道,大王肯听之
    乎?”王曰:“第言之。”令尹子西曰:“臣聞之,為人臣而忠其君者,
    爵祿不足以賞也;為人臣而諛其君者,刑罰不足以誅也。若司馬子綦者忠
    君也,若臣者諛臣也;愿大王殺臣之軀,罰臣之家,而祿司馬子綦。”王
    曰:“若我能止,听公子,獨能禁我游耳,后世游之,無有极時,奈何?
    ”令尹子西曰:“欲禁后世易耳,愿大王山陵崩,為陵于荊台;未嘗有持
    鐘鼓管弦之樂而游于父之墓上者也。”于是王還車,卒不游荊台,令罷先
    置。孔子從魯聞之曰:“美哉!令尹子西,諫之于十里之前,而權之于百
    世之后者也。”
    荊文王得如黃之狗,之蛇,以畋于云夢,三月不反;得舟(一作丹)
    之姬,淫期年不听朝。保申諫曰:“先王卜以臣為保吉,今王得如黃之狗
    ,之蛇,畋于云澤,三月不反;及得舟之姬,淫期年不听朝,王之罪當笞
    。”匍伏將笞王,王曰:“不谷免于襁褓,托于諸侯矣,愿請變更而無笞
    。”保申曰:“臣承先王之命不敢廢,王不受笞,是廢先王之命也;臣宁
    得罪于王,無負于先王。”王曰:“敬諾。”乃席王,王伏,保申束細箭
    五十,跪而加之王背,如此者再,謂王起矣。王曰:“有笞之名一也。”
    遂致之。保申曰:“臣聞之,君子恥之,小人痛之;恥之不變,痛之何益
    ?”保申趨出,欲自流,乃請罪于王,王曰:“此不谷之過,保將何罪?
    ”王乃變行從保申,殺如黃之狗,折之蛇,逐舟之姬,務治乎荊;兼國三
    十,令荊國廣大至于此者,保申敢极言之功也。蕭何王陵聞之曰:“圣主
    能奉先世之業,而以成功名者,其惟荊文王乎!故天下譽之至今,明主忠
    臣孝子以為法。”
    晉平公使叔向聘于吳,吳人拭舟以逆之,左五百人,右五百人;有繡
    衣而豹裘者,有錦衣而狐裘者,叔向歸以告平公,平公曰:“吳其亡乎!
    奚以敬舟?奚以敬民?”叔向對曰:“君為馳底之台,上何以發千兵?下
    何以陳鐘鼓?”諸侯聞君者,亦曰奚以敬台,奚以敬民?’所敬各异也。
    ”于是平公乃罷台。
    趙簡子舉兵而攻齊,令軍中有敢諫者罪至死,被甲之士,名曰公盧,
    望見簡子大笑;簡子曰:“子何笑?”對曰:“臣有夙笑。”簡子曰:“
    有以解之則可,無以解之則死。”對曰:“當桑之時,臣鄰家夫与妻俱之
    田,見桑中女,因往追之,不能得,還反,其妻怒而去之,臣笑其曠也。
    ”簡子曰:“今吾伐國失國,是吾曠也。”于是罷師而歸。
    景公為台,台成,又欲為鐘,晏子諫曰:“君不胜欲為台,今复欲為
    鐘,是重斂于民,民之哀矣;夫斂民之哀而以為樂,不祥。”景公乃止。
    景公有馬,其圉人殺之,公怒,援戈將自擊之,晏子曰:“此不知其
    罪而死,臣請為君數之,令知其罪而殺之。”公曰:“諾。”晏子舉戈而
    臨之曰:“汝為吾君養馬而殺之,而罪當死;汝使吾君以馬之故殺圉人,
    而罪又當死;汝使吾君以馬故殺人,聞于四鄰諸侯,汝罪又當死。”公曰
    :“夫子釋之!夫子釋之!勿傷吾仁也。”
    景公好弋,使燭雛主鳥而亡之,景公怒而欲殺之,晏子曰:“燭雛有
    罪,請數之以其罪,乃殺之。”景公曰:“可。”于是乃召燭雛數之景公
    前曰:“汝為吾君主鳥而亡之,是一罪也;使吾君以鳥之故殺人,是二罪
    也;使諸侯聞之以吾君重鳥而輕士,是三罪也。數燭雛罪已畢,請殺之。
    ”景公曰:“止,勿殺而謝之。”
    景公正晝被發乘六馬,御婦人出正閨,刖跪擊其馬而反之,曰:“爾
    非吾君也。”公慚而不朝,晏子睹裔敖而問曰:“君何故不朝?”對曰:
    “昔者君正晝被發乘六馬,御婦人出正閨,刖跪擊其馬而反之曰:‘爾非
    吾君也。’公慚而反,不果出,是以不朝。”晏子入見,公曰:“昔者寡
    人有罪,被發乘六馬以出正閨,刖跪擊其馬而反之,曰:‘爾非吾君也。
    ’寡人以天子大夫之賜,得率百姓以守宗廟,今見戮于刖跪以辱社稷,吾
    猶可以齊于諸侯乎?”晏子對曰:“君無惡焉。臣聞之,下無直辭,上無
    隱君;民多諱言,君有驕行。古者明君在上,下有直辭;君上好善,民無
    諱言。今君有失行,而刖跪有直辭,是君之福也,故臣來慶,請賞之,以
    明君之好善;禮之,以明君之受諫!”公笑曰:“可乎?”晏子曰:“可
    。”于是令刖跪倍資無正,時朝無事。
    景公飲酒,移于晏子家,前驅報閭曰:“君至”。晏子被玄端立于門
    曰:“諸侯得微有故乎?國家得微有故乎?君何為非時而夜辱?”公曰:
    “酒醴之味,金石之聲,愿与夫子樂之。”晏子對曰:“夫布荐席,陳?
    簋者有人,臣不敢与焉。”公曰:“移于司馬穰苴之家。”前驅報閭曰:
    “君至”。司馬穰苴介胄操戟立于門曰:“諸侯得微有兵乎?大臣得微有
    叛者乎?君何為非時而夜辱?”公曰:“酒醴之味,金石之聲,愿与夫子
    樂之。”對曰:“夫布荐席,陳簋者有人,臣不敢与焉。”公曰:“移于
    梁丘据之家。”前驅報閭曰:“君至”。梁丘据左操瑟,右挈竽,行歌而
    至,公曰:“樂哉!今夕吾飲酒也,微彼二子者何以治吾國!微此一臣者
    何以樂吾身!賢圣之君皆有益友,無偷樂之臣。”景公弗能及,故兩用之
    ,僅得不亡。
    吳以伍子胥孫武之謀,西破強楚,北威齊晉,南伐越,越王句踐迎擊
    之,敗吳于姑蘇,傷闔廬指,軍卻,闔廬謂太子夫差曰:“爾忘句踐殺而
    父乎?”夫差對曰:“不敢。”是夕闔廬死,夫差既立為王,以伯颽俅肵
    皇刓繳洌踩劍舶苡詵蜾校蒼酵蹙浼艘員千人(一作入)栖于會稽山上,使
    大夫种厚幣遣吳太宰砫邢獉掠悜坵俺兼埃參饌踅斃之,伍子胥諫曰:“越
    王為人能辛苦,今王不滅,后必悔之。”吳王不听,用太宰朴朐。其后五
    年,吳王聞齊景公死,而大臣爭寵,新君弱,乃興師北伐齊,子胥諫曰:
    “不可。句踐食不重味,吊死問疾,且能用人,此人不死,必為吳患;今
    越,腹心之疾,齊猶疥癬耳,而王不先越,乃務伐齊,不亦謬乎?”吳王
    不听,伐齊,大敗齊師于艾陵,遂与鄒魯之君會以歸,益疏子胥之言。其
    后四年,吳將复北伐齊,越王句踐用子胥之謀,乃率其眾以助吳,而重寶
    以獻遺太宰翎邰仁茉鉸福財滸蔥旁絞饃踩找刮把雜諼饌餐跣龐鱉疲參樽玉
    闕稍唬骸胺蛟劍哺剮鬧醇玻步襉牌漵未俏閉捌耄財淌堤錚參匏彌矗盤庚曰
    :‘古人有顛越不恭’。是商所以興也,愿王釋齊而先越,不然,將悔之
    無及也。”吳王不听,使子胥于齊,子胥謂其子曰:“吾諫王,王不我用
    ,吾今見吳之滅矣,女与吳俱亡無為也。”乃屬其子于齊鮑氏而歸報吳王
    。太宰扔胱玉閿邢叮慘蠆髟唬骸白玉鬮叭耍剛暴少恩,其怨望猜賊為禍也
    ,深恨前日王欲伐齊,子胥以為不可,王卒伐之,而有大功,子胥計謀不
    用,乃反怨望;今王又复伐齊,子胥專愎強諫,沮毀用事,徼幸吳之敗,
    以自胜其計謀耳。今王自行,悉國中武力以伐齊,而子胥諫不用,因輟佯
    病不行,王不可不備,此起禍不難,且臣使人微伺之,其使齊也,乃屬其
    子于鮑氏。夫人臣內不得意,外交諸侯,自以先王謀臣,今不用,常怏怏
    ,愿王早圖之。”吳王曰:“微子之言,吾亦疑之。”乃使使賜子胥屬鏤
    之劍,曰:“子以此死。”子胥曰:“嗟乎!讒臣宰騥艭鄙豕朔粗鏤遙參
    伊若父霸,又若立時,諸子弟爭立,我以死爭之于先王,几不得立,若既
    立,欲分吳國与我,我顧不敢當,然若之何听讒臣殺長者!”乃告舍人曰
    :“必樹吾墓上以梓,令可以為器,而抉吾眼著之吳東門,以觀越寇之滅
    吳也。”乃自刺殺,吳王聞之大怒,乃取子胥尸,盛以鴟夷革,浮之江中
    ,吳人怜之,乃為立祠于江上,因名曰胥山。后十余年,越襲吳,吳王還
    与戰不胜,使大夫行成于越不許,吳王將死曰:“吾以不用子胥之言至于
    此;令死者無知則已,死者有知,吾何面目以見子胥也?”遂蒙絮覆面而
    自刎。
    齊景公有臣曰諸御鞅,諫簡公曰:“田常与宰予,此二人者甚相憎也
    ,臣恐其相攻;相攻雖叛而危之,不可。愿君去一人。”簡公曰:“非細
    人之所敢議也。”居無几何,田常果攻宰予于庭,賊簡公于朝,簡公喟焉
    太息,曰:“余不用鞅之言以至此患也。故忠臣之言,不可不察也。”
    魯襄公朝荊,至淮,聞荊康王卒,公欲還,叔仲昭伯曰:“君之來也
    ,為其威也;今其王死,其威未去,何為還?”大夫皆欲還,子服景伯曰
    :“子之來也,為國家之利也,故不憚勤勞,不遠道涂,而听于荊也,畏
    其威也!夫義人者,固將慶其喜而吊其憂,況畏而聘焉者乎!聞畏而往,
    聞喪而還,其誰曰非侮也。骨m是嗣王,太子又長矣,執政未易,事君任
    政,求說其侮,以定嗣君,而示后人,其讎滋大,以戰小國,其誰能止之
    ?若從君而致患,不若違君以避難,且君子計而后行,二三子其計乎?有
    御楚之術,有守國之備,則可;若未有也,不如行!”乃遂行。
    孝景皇帝時,吳王濞反,梁孝王中郎枚乘字叔聞之,為書諫王,其辭
    曰:“君王之外臣乘,竊聞得全者全昌,失全者全亡。舜無立錐之地,以
    有天下;禹無十戶之聚,以王諸侯。湯武之地,方不過百里;上不絕三光
    之明,下不傷百姓之心者,有王術也!故父子之道,天性也,忠臣不敢避
    誅以直諫,故事無廢棄而功流于万世也,臣誠愿披腹心而效愚忠,恐大王
    不能用之;臣誠愿大王少加意念惻怛之心于臣乘之言。夫以一縷之任,系
    千鈞之重,上懸之無极之高,下垂不測之淵,雖甚愚之人,且猶知哀其將
    絕也。馬方駭而重惊之,系方絕而重鎮之;系絕于天,不可复結;墜入深
    淵,難以复出;其出不出,間不容發!誠能用臣乘言,一舉必脫;必若所
    欲為,危如重卵,難于上天;變所欲為,易于反掌,安于太山。今欲极天
    命之壽,弊無窮之樂,保万乘之勢,不出反掌之易,以居太山之安;乃欲
    乘重卵之危,走上天之難,此愚臣之所大惑也!人性有畏其影而惡其跡者
    ,卻背而走無益也,不知就陰而止,影滅跡絕。欲人勿聞,莫若勿言;欲
    人勿知,莫若勿為。欲湯之冷,令一人炊之,百人揚之,無益也;不如絕
    薪止火而已。不絕之于彼,而救之于此,譬猶抱薪救火也。養由基,楚之
    善射者也,去楊葉百步,百發百中,楊葉之小,而加百中焉,可謂善射矣
    ,所止乃百步之中耳,比于臣未知操弓持矢也。福生有基,禍生有胎;納
    其基,絕其胎;禍何從來哉?泰山之溜穿石,引繩久之,乃以挈木;水非
    石之鑽,繩非木之鋸也,而漸靡使之然。夫銖銖而稱之,至石必差;寸寸
    而度之,至丈必過;石稱丈量,徑而寡失。夫十圍之木,始生于,可引而
    絕,可擢而拔,据其未生,先其未形;磨礱砥礪,不見其損,有時而盡;
    种樹畜長,不見其益,有時而大;積德修行,不知其善,有時而用;行惡
    為非,棄義背理,不知其惡,有時而亡。臣誠愿大王孰計而身行之,此百
    王不易之道也。”吳王不听,卒死丹徒。
    吳王欲從民飲酒,伍子胥諫曰:“不可。昔白龍下清冷之淵,化為魚
    ,漁者豫且射中其目,白龍上訴天帝,天帝曰:‘當是之時,若安置而形
    ?’白龍對曰:‘我下清冷之淵化為魚。’天帝曰:‘魚固人之所射也;
    若是,豫且何罪?’夫白龍,天帝貴畜也;豫且,宋國賤臣也。白龍不化
    ,豫且不射;今棄万乘之位而從布衣之士飲酒,臣恐其有豫且之患矣。”
    王乃止。
    孔子曰:“良藥苦于口,利于病;忠言逆于耳,利于行。故武王諤諤
    而昌,紂嘿嘿而亡,君無諤諤之臣,父無諤諤之子,兄無諤諤之弟,夫無
    諤諤之婦,士無諤諤之友;其亡可立而待。故曰君失之,臣得之;父失之
    ,子得之;兄失之,弟得之;夫失之,婦得之;士失之,友得之。故無亡
    國破家,悖父亂子,放兄棄弟,狂夫淫婦,絕交敗友。”
    晏子复于景公曰:“朝居嚴乎?”公曰:“朝居嚴,則曷害于國家哉
    ?”晏子對曰:“朝居嚴,則下無言,下無言,則上無聞矣。下無言則謂
    之喑,上無聞則謂之聾;聾喑則非害治國家如何也?具合菽粟之微以滿倉
    廩,合疏縷之緯以成幃幕,太山之高,非一石也,累卑然后高也。夫治天
    下者,非用一士之言也,固有受而不用,惡有距而不入者哉?”

    卷十 敬慎

    存亡禍福,其要在身,圣人重誡,敬慎所忽。中庸曰:“莫見乎隱,
    顯乎微;故君子能慎其獨也。”諺曰:“誠無垢,思無辱。”夫不誠不思
    而以存身全國者亦難矣。詩曰:“戰戰兢兢,如臨深淵,如履薄冰。”此
    之謂也。
    昔成王封周公,周公辭不受,乃封周公子伯禽于魯,將辭去,周公戒
    之曰:“去矣!子其無以魯國驕士矣。我,文王之子也,武王之弟也,今
    王之叔父也;又相天子,吾于天下亦不輕矣。然嘗一沐三握發,一食而三
    吐哺,猶恐失天下之士。吾聞之曰:德行廣大而守以恭者榮,土地博裕而
    守以儉者安,祿位尊盛而守以卑者貴,人眾兵強而守以畏者胜,聰明睿智
    而守以愚者益,博聞多記而守以淺者廣;此六守者,皆謙德也。夫貴為天
    子,富有四海,不謙者先天下亡其身,桀紂是也,可不慎乎!故易曰,有
    一道,大足以守天下,中足以守國家,小足以守其身,謙之謂也。‘夫天
    道毀滿而益謙,地道變滿而流謙,鬼神害滿而福謙,人道惡滿而好謙。’
    是以衣成則缺衽,宮成則缺隅,屋成則加錯;示不成者,天道然也。易曰
    :‘謙亨,君子有終吉。’詩曰:‘湯降不遲,圣敬日躋。’其戒之哉!
    子其無以魯國驕士矣。”
    孔子讀易至于損益,則喟然而嘆,子夏避席而問曰:“夫子何為嘆?
    ”孔子曰:“夫自損者益。自益者缺,吾是以嘆也。”子夏曰:“然則學
    者不可以益乎?”孔子曰:“否,天之道成者,未嘗得久也。夫學者以虛
    受之,故曰得,苟不知持滿,則天下之善言不得入其耳矣。昔堯履天子之
    位,猶允恭以持之,虛靜以待下,故百載以逾盛,迄今而益章。昆吾自臧
    而滿意,窮高而不衰,故當時而虧敗,迄今而逾惡,是非損益之征与?吾
    故曰謙也者,致恭以存其位者也。夫丰明而動故能大,苟大則虧矣,吾戒
    之,故曰天下之善言不得入其耳矣。日中則昃,月盈則食,天地盈虛,与
    時消息;是以圣人不敢當盛。升輿而遇三人則下,二人則軾,調其盈虛,
    故能長久也。”子夏曰:“善,請終身誦之。”
    孔子觀于周廟而有欹器焉,孔子問守廟者曰:“此為何器?”對曰:
    “蓋為右坐之器。”孔子曰:“吾聞右坐之器,滿則覆,虛則欹,中則正
    ,有之乎?”對曰:“然。”孔子使子路取水而試之,滿則覆,中則正,
    虛則欹,孔子喟然嘆曰:“嗚呼!惡有滿而不覆者哉!”子路曰:“敢問
    持滿有道乎?”孔子曰:“持滿之道,挹而損之。”子路曰:“損之有道
    乎?”孔子曰:“高而能下,滿而能虛,富而儉,貴而能卑,智而能愚,
    勇而能怯,辯而能訥,博而能淺,明而能;是謂損而不极,能行此道,唯
    至德者及之。易曰:‘不損而益之,故損;自損而終,故益。’”常有疾
    ,老子往問焉,曰:“先生疾甚矣,無遺教可以語諸弟子者乎?”常曰:
    “子雖不問,吾將語子。”常?曰:“過故鄉而下車,子知之乎?”老子
    曰:“過故鄉而下車,非謂其不忘故耶?”常曰:“嘻,是已。”常:“
    過喬木而趨,子知之乎?”老子曰:“過喬木而趨,非謂敬老耶?”常?
    曰:“嘻,是已。”張其口而示老子曰:“吾舌存乎?”老子曰:“然。
    ”“吾齒存乎?”老子曰:“亡。”常?曰:“子知之乎?”老子曰:“
    夫舌之存也,豈非以其柔耶?齒之亡也,豈非以其剛耶?”常曰:“嘻,
    是已。天下之事已盡矣,無以复語子哉!”
    韓平子問于叔向曰:“剛与柔孰堅?”對曰:“臣年八十矣,齒再墮
    而舌尚存,老聃有言曰:‘天下之至柔,馳騁乎天下之至堅。’又曰:‘
    人之生也柔弱,其死也剛強;万物草木之生也柔,其死也枯槁。因此觀之
    ,柔弱者生之徒也,剛強者死之徒也。’夫生者毀而必复,死者破而愈亡
    ;吾是以知柔之堅于剛也。”平子曰:“善哉!然則子之行何從?”叔向
    曰:“臣亦柔耳,何以剛為?”平子曰:“柔無乃乎?”叔向曰:“柔者
    紐而不折,廉而不缺,何為也?天之道,微者胜,是以兩軍相加而柔者克
    之;兩仇爭利,而弱者得焉。易曰:‘天道虧滿而益謙,地道變滿而流謙
    ,鬼神害滿而福謙,人道惡滿而好謙。’夫怀謙不足之,柔弱而四道者助
    之,則安往而不得其志乎?”平子曰:“善!”
    桓公曰:“金剛則折,革剛則裂;人君剛則國家滅,人臣剛則交友絕
    。夫剛則不和,不和則不可用。是故四馬不和,取道不長;父子不和,其
    世破亡;兄弟不和,不能久同;夫妻不和,家室大凶。易曰:‘二人同心
    ,其利斷金。’由不剛也。”
    老子曰:“得其所利,必慮其所害;樂其所成,必顧其所敗。人做蔽
    怴天報以福;人為不善者,天報以禍也。故曰:禍兮福所倚;福兮禍所伏
    ;戒之,慎之!君子不務,何以備之?夫上知天、則不失時;下知地、則
    不。日夜慎之,則無災害。”
    曾子有疾,曾元抱首,曾華抱足,曾子曰:“吾無顏氏之才,何以告
    汝?雖無能,君子務益。夫華多實少者,天也;言多行少者,人也。夫飛
    鳥以山為卑,而層巢其巔;魚鱉以淵為淺,而穿穴其中;然所以得者餌也
    。君子苟能無以利害身,則辱安從至乎?官怠于宦成,病加于少愈,禍生
    于懈惰,孝衰于妻子;察此四者,慎終如始。詩曰:‘靡不有初,鮮克有
    終。’”
    單快曰:“國有五寒,而冰凍不与焉;一曰政外,二曰女厲,三曰謀
    泄,四曰不敬卿士而國家敗,五曰不能治內而務外;此五者一見,雖祠無
    福,除禍必得,致福則貸。”
    孔子曰:“存亡禍福,皆在己而已,天災地妖,亦不能殺也。”昔者
    殷王帝辛之時,爵生烏于城之隅,工人占之曰:“凡小以生巨,國家必祉
    ,王名必倍。”帝辛喜爵之德,不治國家,亢暴無极,外寇乃至,遂亡殷
    國,此逆天之時,詭福反為禍至。殷王武丁之時,先王道缺,刑法弛,桑
    谷俱生于朝,七月而大拱,工人占之曰:“桑谷者,野物也;野物生于朝
    ,意朝亡乎!”武丁恐駭,側身修行,思先王之政,興滅國,繼絕世,舉
    逸民,明養老之道;三年之后,遠方之君,重譯而朝者六國,此迎天時得
    禍反為福也。故妖孽者,天所以警天子諸侯也;惡夢者,所以警士大夫也
    。故妖孽不胜善政,惡夢不胜善行也;至治之极,禍反為福。故太甲曰:
    “天作孽,猶可違;自作孽,不可逭。”
    石讎曰:“春秋有忽然而足以亡者,國君不可以不慎也!妃妾不一,
    足以亡;公族不親,足以亡;大臣不任,足以亡;國爵不用,足以亡;親
    佞近讒,足以亡;舉百事不時,足以亡;使民不節,足以亡;刑罰不中,
    足以亡;內失眾心,足以亡;外大國,足以亡。”
    夫福生于隱約,而禍生于得意,齊頃公是也。齊頃公、桓公之子孫也
    ,地廣民眾,兵強國富,又得霸者之余尊,驕蹇怠傲,未嘗肯出會同諸侯
    ,乃興師伐魯,反敗衛師于新筑,輕大之行甚。俄而晉魯往聘,以使者戲
    ,二國怒,歸求党与助,得衛及曹,四國相輔期戰于鞍,大敗齊師,獲齊
    頃公,斬逢丑父,于是淮罌鄭怖搗瓿蟾鋼雌郟脖繼擁霉欏跛牢疾,七年不
    飲酒,不食肉,外金石絲竹之聲,遠婦女之色,出會与盟,卑下諸侯,國
    家內得行義,聲問震乎諸侯,所亡之地弗求而自為來,尊寵不武而得之,
    可謂能免變化以致之,故福生于隱約,而禍生于得意,此得失之效也。
    大功之效,在于用賢積道,浸章浸明;衰滅之過,在于得意而怠,浸
    蹇浸亡,晉文公是其效也。晉文公出亡,修道不休,得至于饗國,饗國之
    時,上無明天子,下無賢方伯,強楚主會,諸侯背畔,天子失道,出居于
    鄭。文公于是憫中國之微,任咎犯、先軫、陽處父,畜愛百姓,厲養戎士
    ,四年政治內定,則舉兵而伐衛,執曹伯,還敗強楚,威震天下,明王法
    率諸侯而朝天子,莫敢不听,天下曠然平定,周室尊顯,故曰大功之效,
    在于用賢積道,浸章浸明,文公于是霸功立,期至意得湯武之心,作而忘
    其眾,一年三用師,且弗休息。遂進而圍許,兵亟弊不能服,罷諸侯而歸
    ,自此而怠政事,為狄泉之盟,不親至,信衰誼缺,如羅不補,威武折不
    信,則諸侯不朝,鄭遂叛,夷狄內侵,衛遷于商止。故曰:衰滅之過,
    在于得意而怠,浸蹇浸亡。
    田子方侍魏文侯坐,太子擊趨而入見,賓客群臣皆起,田子方獨不起
    ,文侯有不說之色,太子亦然,田子方稱曰:“為子起歟?無如禮何!不
    為子起歟?無如罪何!請為子誦楚恭王之為太子也,將出之云夢,遇大夫
    工尹,工尹遂趨避家人之門中,太子下車從之家人之門中曰:‘子大夫何
    為其若是?吾聞之,敬其父者不兼其子,兼其子者不祥莫大焉,子大夫何
    為其若是?’工尹曰:‘向吾望見子之面,今而后記子之心,審如此,汝
    將何之?’”文侯曰:“善。”太子擊前誦恭王之言,誦三遍而請習之。
    子贛之承,或在涂,見道側巾幣布擁蒙而衣衰,其名曰丹綽。子贛問
    焉,曰:“此至承几何?”嘿然不對。子贛曰:“人問乎己而不應,何也
    ?”屏其擁蒙而言曰:“望而黷人者,仁乎?睹而不識者,智乎?輕侮人
    者,義乎?”子贛下車曰:“賜不仁,過聞三言,可复聞乎?”曰:“是
    足于子矣,吾不告子。”于是子贛三偶則式,五偶則下。
    孫叔敖為楚令尹,一國吏民皆來賀,有一老父衣衣,冠白冠,后來吊
    ,孫叔敖正衣冠而出見之,謂老父曰:“楚王不知臣不肖,使臣受吏民之
    垢,人盡來賀,子獨后來吊,豈有說乎?”父曰:“有說,身已貴而驕人
    者民去之;位已高而擅權者君惡之;祿已厚而不知足者患處之。”孫叔敖
    再拜曰:“敬受命,愿聞余教。”父曰:“位已高而意益下,官益大而心
    益小,祿已厚而慎不敢取;君謹守此三者足以治楚矣。
    魏安厘王十一年,秦昭王謂左右曰:“今時韓魏与秦孰強?”對曰:
    “不如秦強。”王曰:“今時如耳魏齊与孟嘗芒卯孰賢?”對曰:“不如
    孟嘗芒卯之賢。”王曰:“以孟嘗芒卯之賢,率強韓魏以攻秦,猶奈寡人
    何也?今以無能如耳魏齊而率強韓魏以伐秦,其無奈寡人何,亦明矣!”
    左右皆曰然,申旗伏瑟而對曰:“王之料天下過矣。當六晉之時,智氏最
    強,滅范中行氏,又率韓魏之兵以圍趙襄子于晉陽,決晉水以灌晉陽之城
    ,不滿者三板,智伯行水,魏宣子御,韓康子為驂乘,智伯曰:‘吾始不
    知水可以亡人國也,乃今知之;汾水可以灌安邑,絳水可以灌平陽。’魏
    宣子肘韓康子,康子履魏宣子之足,肘足接于車上,而智氏分,身死國亡
    ,為天下笑。今秦雖強不過智氏,韓魏雖弱,尚賢其在晉陽之下也,此方
    其用肘足之時,愿王之必勿易也。”于是秦王恐。
    魏公子牟東行,穰侯送之曰:“先生將去冉之山東矣,獨無一言以教
    冉乎?”魏公子牟曰:“微君言之,牟几忘語君,君知夫官不与勢期,而
    勢自至乎?勢不与富期,而富自至乎?富不与貴期,而貴自至乎?貴不与
    驕期,而驕自至乎?驕不与罪期,而罪自至乎?罪不与死期,而死自至乎
    ?”穰侯曰:“善,敬受明教。”
    高上尊賢,無以驕人;聰明圣智,無以窮人;資給疾速,無以先人;
    剛毅勇猛,無以胜人。不知則問,不能則學。雖智必質,然后辯之;雖能
    必讓,然后為之;故士雖聰明圣智,自守以愚;功被天下,自守以讓;勇
    力距世,自守以怯;富有天下,自守以廉;此所謂高而不危,滿而不溢者
    也。
    齊桓公為大臣具酒,期以日中,管仲后至,桓公舉觴以飲之,管仲半
    棄酒。桓公曰:“期而后至,飲而棄酒,于禮可乎?”管仲對曰:“臣聞
    酒入舌出,舌出者言失,言失者身棄,臣計棄身不如棄酒。”桓公笑曰:
    “仲父起就坐。楚恭王与晉厲公戰于鄢陵之時,司馬子反渴而求飲,豎谷
    陽持酒而進之,子反曰:‘退,酒也。’谷陽曰:‘非酒也。’子反又曰
    :‘退,酒也。’谷陽又曰:‘非酒也。’子反受而飲之,醉而寢。恭王
    欲复戰,使人召子反,子反辭以心疾,于是恭王駕往入幄,聞酒臭曰:‘
    今日之戰,所恃者司馬,司馬至醉如此,是亡吾國而不恤吾眾也,吾無以
    复戢矣!’于是乃誅子反以為戮,還師。”夫谷陽之進酒也,非以妒子反
    忠,愛之而适足以殺之,故曰:“小忠,大忠之賊也;小利,大利之殘也
    。好戰之臣,不可不察也!”
    羞小恥以构大怨,貪小利以亡大眾;春秋有其戒,晉先軫是也。先軫
    欲要功獲名,則以秦不假道之故,請要秦師,襄公曰:“不可。夫秦伯与
    吾先君有結,先君一日薨而興師擊之,是孤之負吾先君,敗鄰國之交而失
    孝子之行也。”先軫曰:“先君薨而不吊贈,是無哀吾喪也;興師徑吾地
    而不假道,是弱吾孤也;且柩畢尚薄屋,無哀吾喪也。”興師。卜曰:“
    大國師將至,請擊之。”則听先軫興兵要之嚃鱁碇皇洌鄭尥顏擼泊蠼嵩构
    禍于秦;接刃流血,伏尸暴骸,糜爛國家,十有余年,卒喪其師眾,禍及
    大夫,憂累后世,故好戰之臣不可不察也。
    魯哀公問孔子曰:“予聞忘之甚者,徙而忘其妻,有諸乎?”孔子對
    曰:“此非忘之甚者也,忘之甚者忘其身。”哀公曰:“可得聞与?”對
    曰:“昔夏桀貴為天子,富有天下,不修禹之道,毀坏辟法,裂絕世祀,
    荒淫于樂,沈酗于酒,其臣有左師触龍者,諂諛不止,湯誅桀,左師触龍
    者,身死,四支不同壇而居,此忘其身者也。”哀公愀然變色曰:“善!
    ”
    孔子之周,觀于太廟右陛之前,有金人焉,三緘其口而銘其背曰:“
    古之慎言人也,戒之哉!戒之哉!無多言,多口多敗;無多事,多事多患
    。安樂必戒,無行所悔。勿謂何傷,其禍將長;勿謂何害,其禍將大;勿
    謂何殘,其禍將然;勿謂莫聞,天妖伺人;熒熒不滅,炎炎奈何;涓涓不
    壅,將成江河;綿綿不絕,將成网羅;青青不伐,將尋斧柯;誠不能慎之
    ,禍之根也;曰是何傷?禍之門也。強梁者不得其死,好胜者必遇其敵;
    盜怨主人,民害其貴。君子知天下之不可蓋也,故后之下之,使人慕之;
    執雌持下,莫能与之爭者。人皆趨彼,我獨守此;眾人惑惑,我獨不從;
    內藏我知,不与人論技;我雖尊高,人莫害我。夫江河長百谷者,以其卑
    下也;天道無親,常与善人;戒之哉!戒之哉!”孔子顧謂弟子曰:“記
    之,此言雖鄙,而中事情。詩曰:‘戰戰兢兢,如臨深淵,如履薄冰’。
    行身如此,豈以口遇禍哉!”
    魯哀侯棄國而走齊,齊侯曰:“君何年之少而棄國之蚤?”魯哀侯曰
    :“臣始為太子之時,人多諫臣,臣受而不用也;人多愛臣,臣愛而不近
    也,是則內無聞而外無輔也。是猶秋蓬,惡于根本而美于枝葉,秋風一起
    ,根且拔也。”
    孔子行游中路聞哭者聲,其音甚悲,孔子曰:“驅之!驅之!前有异
    人音。”少進,見之,丘吾子也,擁鐮帶索而哭,孔子辟車而下,問曰:
    “夫子非有喪也?何哭之悲也。”丘吾子對曰:“吾有三失。”孔子曰:
    “愿聞三失。”丘吾子曰:“吾少好學問,周遍天下,還后吾親亡,一失
    也。事君奢驕,諫不遂,是二失也。厚交友而后絕,三失也。樹欲靜乎風
    不定,子欲養吾親不待;往而不來者,年也;不可得再見者,親也。請從
    此辭。”則自刎而死。孔子曰:“弟子記之,此足以為戒也。”于是弟子
    歸養親者十三人。
    孔子論詩至于正月之六章,輝唬骸安環曄敝淳櫻財癲淮眨看由弦朗澇
    蚍系潰參上离俗則危身;世不与善,己獨由之,則曰非妖則孽也;是以桀
    殺關龍逢,紂殺王子比干,故賢者不遇時,常恐不終焉。詩曰:‘謂天蓋
    高,不敢不局;謂地蓋厚,不敢不。’此之謂也。”
    孔子見羅者,其所得者皆黃口也,孔子曰:“黃口盡得,大爵獨不得
    ,何也?”羅者對曰:“黃口從大爵者不得,大爵從黃口者可得。”孔子
    顧謂弟子曰:“君子慎所從,不得其人則有羅网之患。”
    修身正行,不可以不慎:嗜欲使行虧,讒諛亂正心,眾口使意回,憂
    患生于所忽,禍起于細微,污辱難湔洒,敗事不可后追,不深念遠慮,后
    悔當几何?夫徼幸者,伐性之斧也;嗜欲者,逐禍之馬也;謾諛者,窮辱
    之舍也;取虐于人者,趨禍之路也,故曰去徼幸,務忠信,節嗜欲,無取
    虐于人,則稱為君子,名聲常存。怨生于不報,禍生于多福,安危存于自
    處,不困在于蚤豫,存亡在于得人,慎終如始,乃能長久。能行此五者,
    可以全身,己所不欲,勿施于人,是謂要道也。
    顏回將西游,問于孔子曰:“何以為身?”孔子曰:“恭敬忠信,可
    以為身。恭則免于眾,敬則人愛之,忠則人与之,信則人恃之;人所愛,
    人所与,人所恃,必免于患矣,可以臨國家,何況于身乎?故不比數而比
    疏,不亦遠乎?不修中而修外,不亦反乎?不先慮事,臨難乃謀,不亦晚
    乎?”
    凡司其身,必慎五本:一曰柔以仁,二曰誠以信,三曰富而貴毋敢以
    驕人,四曰恭以敬,五曰寬以靜。思此五者,則無凶命,用能治敬,以助
    天時,凶命不至,而禍不來。友人者,非敬人也,自敬也。貴人者,非貴
    人也,自貴也。昔者吾嘗見天雨金石与血;吾嘗見四月十日并出,有与天
    滑;吾嘗見高山之崩,深谷之窒,大都王宮之破,大國之滅;吾嘗見高山
    之為裂,深淵之沙竭,貴人之車裂;吾嘗見稠林之無木,平原為溪谷,君
    子為御仆;吾嘗見江河干為坑,正冬采榆葉,仲夏雨雪霜,千乘之君,万
    乘之主,死而不葬。是故君子敬以成其名,小人敬以除其刑,奈何無戒而
    不慎五本哉!
    魯有恭士,名曰机泛,行年七十,其恭益甚,冬日行陰,夏日行陽,
    市次不敢不行參,行必隨,坐必危,一食之間,三起不羞,見衣裘褐之士
    則為之禮,魯君問曰:“机子年甚長矣,不可釋恭乎?”机泛對曰:“君
    子好恭以成其名,小人學恭以除其刑,對君之坐,豈不安哉?尚有差跌;
    一食之上,豈不美哉?尚有哽噎;今若泛所謂幸者也,固未能自必,鴻鵠
    飛衝天,豈不高哉?蛇繳尚得而加之;虎豹為猛,人尚食其肉,席其皮;
    譽人者少,惡人者多,行年七十,常恐斧質之加于泛者,何釋恭為?”成
    回學于子路三年,回恭敬不已,子路問其故何也?回對曰:“臣聞之,行
    者比于鳥,上畏鷹,下畏网羅;夫人為善者少,為讒者多,若身不死,安
    知禍罪不。行年七十,常恐行節之虧,回是以恭敬待大命。”子路稽首曰
    :“君子哉!”

    卷十一 善說

    孫卿曰:“夫談說之術,齊庄以立之,端誠以處之,堅強以持之,譬
    稱以諭之,分別以明之,歡欣憤滿以送之,寶之珍之,貴之神之,如是則
    說常無不行矣。”夫是之謂能貴其所貴。傳曰:“唯君子為能貴其所貴也
    。”詩云:“無易由言,無曰苟矣。”鬼谷子曰:“人之不善而能矯之者
    難矣。說之不行,言之不從者,其辯之不明也;既明而不行者,持之不固
    也;既固而不行者,未中其心之所善也。辯之明之,持之固之,又中其人
    之所善,其言神而珍,白而分,能入于人之心,如此而說不行者,天下未
    嘗聞也。此之謂善說。”子貢曰:“出言陳辭,身之得失,國之安危也。
    ”詩云:“辭之繹矣,民之莫矣。”夫辭者人之所以自通也。主父偃曰:
    “人而無辭,安所用之。”昔子產修其辭,而趙武致其敬;王孫滿明其言
    ,而楚庄以慚;蘇秦行其說,而六國以安;蒯通陳說,而身得以全。夫辭
    者乃所以尊君、重身、安國、全性者也。故辭不可不修而說不可不善。
    趙使人謂魏王曰:“為我殺范痤,吾請獻七十里之地。”魏王曰:“
    諾”。使吏捕之,圍而未殺。痤自上屋騎危,謂使者曰:“与其以死痤市
    ,不如以生痤市,有如痤死,趙不与王地,則王奈何?故不若与定割地,
    然后殺痤。”魏王曰:“善”。痤因上書信陵君曰:“痤故魏之免相也。
    趙以地殺痤而魏王听之,有如強秦亦將襲趙之欲,則君且奈何?”信陵君
    言于王而出之。
    吳人入荊,召陳怀公,怀公召國人曰:“欲与荊者左,欲与吳者右。
    ”逄滑當公而進曰:“吳未有福,荊未有禍。”公曰:“國胜君出,非禍
    而奚?”對曰:“小國有是猶复,而況大國乎?楚雖無德,亦不斬艾其民
    ,吳日弊兵,暴骨如莽,未見德焉?天其或者正訓楚也!禍之适吳,何日
    之有?”陳侯從之。
    桓公立仲父,致大夫曰:“善吾者入門而右,不善吾者入門而左。”
    有中門而立者,桓公問焉。對曰:“管子之知,可与謀天下,其強可与取
    天下。君恃其信乎?內政委焉;外事斷焉。驅民而歸之,是亦可奪也。”
    桓公曰:“善。”乃謂管仲:“政則卒歸于子矣,政之所不及,唯子是匡
    。”管仲故筑三歸之台,以自傷于民。
    齊宣王出獵于社山,社山父老十三人相与勞王,王曰:“父老苦矣!
    ”謂左右賜父老田不租,父老皆拜,閭丘先生不拜。王曰:“父老以為少
    耶?”謂左右复賜父老無徭役,父老皆拜,閭丘先生又不拜。王曰:“拜
    者去,不拜者前。”曰:“寡人今觀父老幸而勞之,故賜父老田不租,父
    老皆拜,先生獨不拜,寡人自以為少,故賜父老無徭役,父老皆拜,先生
    又獨不拜,寡人得無有過乎?”閭丘先生對曰:“惟聞大王來游,所以為
    勞大王,望得壽于大王,望得富于大王,望得貴于大王。”王曰:“天殺
    生有時,非寡人所得与也,無以壽先生;倉廩雖實,以備災害,無以富先
    生;大官無缺,小官卑賤,無以貴先生。”閭丘先生對曰:“此非人臣所
    敢望也。愿大王選良富家子,有修行者以為吏,平其法度,如此臣少可以
    得壽焉;春秋冬夏,振之以時,無煩扰百姓,如是臣可少得以富焉;愿大
    王出令,令少者敬長,長者敬老,如是臣可少得以貴焉;今大王幸賜臣田
    不租,然則倉廩將虛也。賜臣無徭役,然則官府無使焉,此固非人臣之所
    敢望也。”齊王曰:“善。愿請先生為相。”
    孝武皇帝時,汾陰得寶鼎而獻之于甘泉宮,群臣賀,上壽曰:“陛下
    得周鼎。”侍中虞丘壽王獨曰:“非周鼎。”上聞之,召而問曰:“朕得
    周鼎,群臣皆以為周鼎而壽王獨以為非,何也?壽王有說則生,無說則死
    。”對曰:“臣壽王安敢無說?臣聞夫周德始產于后稷,長于公劉,大于
    大王,成于文武,顯于周公,德澤上洞,天下漏泉,無所不通,上天報應
    ,鼎為周出,故名周鼎。今漢自高祖繼周,亦昭德顯行,布恩施惠,六合
    和同,至陛下之身愈盛,天瑞并至,征祥畢見。昔始皇帝親出鼎于彭城而
    不能得。天昭有德,寶鼎自至,此天之所以予漢,乃漢鼎,非周鼎也!”
    上曰:“善!”群臣皆稱:“万歲!”是日賜虞丘壽王黃金十斤。
    晉獻公之時,東郭民有祖朝者,上書獻公曰:“草茅臣東郭民祖朝,
    愿請聞國家之計。”獻公使使出告之曰:“肉食者已慮之矣。藿食者尚何
    与焉?”祖朝對曰:“大王獨不聞古之將曰桓司馬者,朝朝其君,舉而宴
    ,御呼車,驂亦呼車,御肘其驂曰:‘子何越云為乎?何為借呼車?’驂
    謂其御曰:‘當呼者呼,乃吾事也,子當御正子之轡銜耳。子今不正轡銜
    ,使馬卒然惊,妄轢道中行人,必逢大敵,下車免劍,涉血履肝者固吾事
    也。子宁能辟子之轡,下佐我乎?其禍亦及吾身,与有深憂,吾安得無呼
    車乎?’今大王曰:‘食肉者已慮之矣,藿食者尚何与焉?’設使食肉者
    一旦失計于廟堂之上,若臣等藿食者,宁得無肝膽涂地于中原之野与?其
    禍亦及臣之身。臣与有其憂深。臣安得無与國家之計乎?”獻公召而見之
    ,三日与語,無复憂者,乃立以為師也。
    客謂梁王曰:“惠子之言事也善譬,王使無譬,則不能言矣。”王曰
    :“諾。”明日見,謂惠子曰:“愿先生言事則直言耳,無譬也。”惠子
    曰:“今有人于此而不知彈者,曰:‘彈之狀何若?’應曰:‘彈之狀如
    彈。’諭乎?”王曰:“未諭也。”“于是更應曰:‘彈之狀如弓而以竹
    為弦。’則知乎?”王曰:“可知矣。”惠子曰:“夫說者固以其所知,
    諭其所不知,而使人知之。今王曰無譬則不可矣。”王曰:“善。”
    孟嘗君寄客于齊王,三年而不見用,故客反謂孟嘗君曰:“君之寄臣
    也,三年而不見用,不知臣之罪也?君之過也?”孟嘗君曰:“寡人聞之
    ,縷因針而入,不因針而急,嫁女因媒而成,不因媒而親。夫子之材必薄
    矣,尚何怨乎寡人哉?”客曰:“不然,臣聞周氏之嚳,韓氏之盧,天下
    疾狗也。見菟而指屬,則無失菟矣;望見而放狗也,則累世不能得菟矣!
    狗非不能,屬之者罪也。”孟嘗君曰:“不然,昔華舟杞梁戰而死,其妻
    悲之,向城而哭,隅為之崩,城為之,君子誠能刑于內,則物應于外矣。
    夫土壤且可為忠,況有食谷之君乎?”客曰:“不然,臣見鷦鷯巢于葦苕
    ,著之發毛,建之女工不能為也,可謂完堅矣。大風至,則苕折卵破子死
    者,何也?其所托者使然也。且夫狐者人之所攻也,鼠者人之所熏也。臣
    未嘗見稷狐見攻,社鼠見熏也,何則?所托者然也。”于是孟嘗君复屬之
    齊,齊王使為相。
    陳子說梁王,梁王說而疑之曰:“子何為去陳侯之國而教小國之孤于
    此乎?”陳子曰:“夫善亦有道,而遇亦有時,昔傅說衣褐帶劍,而筑于
    秕傳之城,武丁夕夢,旦得之,時王也;宁戚飯牛,康衢擊車輻而歌,顧
    見桓公得之,時霸也;百里奚自賣五羊之皮,為秦人虜,穆公得之,時強
    也。論若三子之行,未得為孔子駿徒也。今孔子經營天下,南有陳蔡之甋
    ,而北干景公,二坐而五立,未嘗离也。孔子之時不行,而景公之時怠也
    。以孔子之圣,不能以時行,說之怠,亦獨能如之何乎?”
    林既衣韋衣而朝齊景公,齊景公曰:“此君子之服也?小人之服也?
    ”林既逡巡而作色曰:“夫服事何足以端士行乎?昔者荊為長劍危冠,令
    尹子西出焉;齊短衣而遂坅垠鉊庄仲隰朋出焉;越文身剪發,范蠡大夫种
    出焉;西戎左衽而椎結,由余亦出焉。即如君言,衣狗裘者當犬吠,衣羊
    裘者當羊鳴,且君衣狐裘而朝,意者得無為變乎?”景公曰:“子真為勇
    悍矣,今未嘗見子之奇辯也。一鄰之斗也,千乘之胜也。”林既曰:“不
    知君之所謂者何也?夫登高臨危而目不,而足不陵者,此工匠之勇悍也入
    深淵,刺蛟龍,抱黿鼉而出者,此漁夫之勇悍也;入深山,刺虎豹,抱熊
    羆而出者,此獵夫之勇悍也;不難斷頭,裂腹暴骨,流血中流者,此武士
    之勇悍也。今臣居廣廷,作色端辯,以犯主君之怒,前雖有乘軒之賞,未
    為之動也;后雖有斧質之威,未為之恐也;此既之所以為勇悍也。”魏文
    侯与大夫飲酒,使公乘不仁為觴政曰:“飲不者浮以大白。”文侯飲而不
    盡公乘不仁舉曰浮君。君視而不應,侍者曰:“不仁退,君已醉矣。”公
    乘不仁曰:“周書曰:‘前車覆,后車戒。’蓋言其危,為人臣者不易,
    為君亦不易。今君已設令,令不行,可乎?”君曰:“善。”舉白而飲,
    飲畢曰:“以公胜不仁為上客。”
    襄成君始封之日,衣翠衣,帶玉劍,履縞舄,立于游水之上,大夫擁
    鐘錘,縣令執桴號令,呼:“誰能渡王者于是也?”楚大夫庄辛,過而說
    之,遂造托而拜謁,起立曰:“臣愿把君之手,其可乎?”襄成君忿作色
    而不言。庄辛遷延沓手而稱曰:“君獨不聞夫鄂君子皙之泛舟于新波之中
    也?乘青翰之舟,极芘,張翠蓋而犀尾,班麗褂衽,會鐘鼓之音,畢婸斳
    甸炊瑁哺璐竊唬骸蠢餒草濫予昌澤予昌州州焉乎秦胥胥縵予乎昭澶秦菖滲
    刱揤蹻!刀蹙羽霸唬骸次岵恢霸礁瑁滄郵暈拔頁抵礎!滌謔悄蘇僭揭耄材
    順之曰:‘今夕何夕搴中洲流,今日何日兮,得与王子同舟。蒙羞被好兮
    ,不訾詬恥,心几頑而不絕兮,知得王子。山有木兮木有枝,心說君兮君
    不知。’于是鄂君子皙乃q修袂,行而擁之,舉繡被而覆之。鄂君子皙,
    親楚王母弟也。官為令尹,爵為執圭,一榜婸斳痰媒歡盡意焉。今君何以
    菖于鄂君子皙,臣何以獨不若榜皕耍蒼赴丫詞鄭財洳豢珊我玻俊襄成君乃
    奉手而進之,曰:“吾少之時,亦嘗以色稱于長者矣。未嘗過如此之卒也
    。自今以后,愿以壯少之禮謹受命。”
    雍門子周以琴見乎孟嘗君。孟嘗君曰:“先生鼓琴亦能令文悲乎?”
    雍門子周曰:“臣何獨能令足下悲哉?臣之所能令悲者,有先貴而后賤,
    先富而后貧者也。不若身材高妙,适遭暴亂,無道之主,妄加不道之理焉
    ;不若處勢隱絕,不及四鄰,折儐厭,襲于窮巷,無所告徊蝗艚換斷喟次
    拊苟耄蒼陡熬參薷聰嗉詞保徊蝗羯偈殘值鼙鵠耄家室不足,憂蹙盈。當是
    之時也,固不可以聞飛鳥疾風之聲,窮窮焉固無樂已。凡若是者,臣一為
    之徽膠援琴而長太息,則流涕沾衿矣。今若足下千乘之君也,居則廣廈邃
    房,下羅帷,來清風,倡优侏儒處前選進而諂諛;燕則斗象棋而舞鄭女,
    激楚之切風,練色以淫目,流聲以虞耳;水游則連方舟,載羽旗,鼓吹乎
    不測之淵;野游則馳騁弋獵乎平原廣囿,格猛獸;入則撞鐘擊鼓乎深宮之
    中。方此之時,視天地曾不若一指,忘死与生,雖有善琴者,固未能令足
    下悲也。”孟嘗君曰:“否!否!文固以為不然。”雍門子周曰:“然臣
    之所為足下悲者一事也。夫聲敵帝而困秦者君也;連五國之約,南面而伐
    楚者又君也。天下未嘗無事,不從則橫,從成則楚王,橫成則秦帝。楚王
    秦帝,必報讎于薛矣。夫以秦、楚之強而報讎于弱薛,譽之猶摩蕭斧而伐
    朝菌也,必不留行矣。天下有識之士無不為足下寒心酸鼻者。千秋万歲后
    ,廟堂必不血食矣。高台既以坏,曲池既以漸,墳墓既以下而青廷矣。嬰
    儿豎子樵采薪蕘者,躅其足而歌其上,眾人見之,無不愀焉,為足下悲之
    曰:‘夫以孟嘗君尊貴乃可使若此乎?’”于是孟嘗君泫然泣涕,承睫而
    未殞,雍門子周引琴而鼓之,徐動宮征,微揮羽角,切終而成曲,孟嘗君
    涕浪汗增,欷而就之曰:“先生之鼓琴令文立若破國亡邑之人也。”
    蘧伯玉使至楚,逢公子皙濮水之上,子皙接草而待曰:“敢問上客將
    何之?”蘧伯玉為之軾車。公子皙曰:“吾聞上士可以托色,中士可以托
    辭,下士可以托財,三者固可得而托身耶?”蘧伯玉曰:“謹受命。”蘧
    伯玉見楚王,使事畢,坐談話,從容言至于士。楚王曰:“何國最多士?
    ”蘧伯玉曰:“楚最多士。”楚王大悅。蘧伯玉曰:“楚最多士而楚不能
    用。”王造然曰:“是何言也?”蘧伯玉曰:“伍子胥生于楚,逃之吳。
    吳受而相之。發兵攻楚,墮平王之墓。伍子胥生于楚,吳善用之。舋狜黃
    生于楚,走之晉,治七十二縣,道不拾遺,民不妄得,城郭不閉,國無盜
    賊,狜黃生于楚而晉善用之。今者臣之來,逢公子皙濮水之上,辭言‘上
    士可以托色,中士可以托辭,下士可以托財,三者固可得而托身耶?’又
    不知公子皙將何治也。”于是楚王發使一駟,副使二乘,追公子皙濮水之
    上,子皙還重于楚,蘧伯玉之力也。故詩曰:“誰能烹魚,溉之釜瀻,孰
    將西歸,怀之好音。”此之謂也。物之相得,固微甚矣。
    叔向之弟羊舌虎善樂達,達有罪于晉,晉誅羊舌虎,叔向為之奴。既
    而祁奚曰:“吾聞小人得位,不爭不義,君子所憂,不救不祥。”乃往見
    范桓子而說之曰:“聞善為國者,賞不過;刑不濫。賞過則懼及淫人;刑
    濫則懼及君子。(与不幸而過),宁過而賞淫人,無過而刑君子,故堯之
    刑也,殛鯀于羽山而用禹;周之刑也,管、蔡而相周公,不濫刑也。”桓
    子乃命吏出叔向,救人之患者,行危苦而不避煩辱,猶不能免。今祁奚論
    先王之德而叔向得免焉,學豈可已哉?
    張祿掌門,見孟嘗君曰:“衣新而不舊,倉庾盈而不虛,為之有道,
    君亦知之乎?”孟嘗君曰:“衣新而不舊,則是修也。倉庾盈而不虛,則
    是富也。為之奈何?其說可得聞乎?”張祿曰:“愿君貴則舉賢,富則振
    貧,若是則衣新而不舊,倉庾盈而不虛矣。”孟嘗君以其言為然,說其意
    ,辯其辭,明日使人奉黃金百斤,文織百純,進之張先生。先生辭而不受
    。后先生复見孟嘗君。孟嘗君曰:“前先生幸教文曰:‘衣新而不舊,倉
    庾盈而不虛,為之有說,汝亦知之乎?’文竊說教,故使人奉黃金百斤,
    文織百純,進之先生,以補門內之不贍者,先生曷為辭而不受乎?”張祿
    曰:“君將掘君之偶錢,發君之庾粟以補士,則衣弊履穿而不贍耳。何暇
    衣新而不舊,倉瘐盈而不虛乎?”孟嘗君曰:“然則為之奈何?”張祿曰
    :“夫秦者四塞之國也。游宦者不得入焉。愿君為吾為丈尺之書,寄我与
    秦王,我往而遇乎,固君之入也。往而不遇乎,雖人求間謀,固不遇臣矣
    。”孟嘗君曰:“敬聞命矣。”因為之書,寄之秦王,往而大遇。謂秦王
    曰:“自祿之來入大王之境,田疇益辟,吏民益治,然而大王有一不得者
    ,大王知之乎?”王曰:“不知。”曰:“夫山東有相,所謂孟嘗君者,
    其人賢人,天下無急則已,有急則能收天下雄俊之士,与之合交連友者,
    疑獨此耳。然則大王胡不為我友之乎?”秦王曰:“敬受命。”奉千金以
    遺孟嘗君,孟嘗君輟食察之而寤曰:“此張生之所謂衣新而不舊,倉庾盈
    而不虛者也。”
    庄周貧者,往貸粟于魏,文侯曰:“待吾邑粟之來而獻之。”周曰:
    “乃今者周之來,見道傍牛蹄中有鮒魚焉,大息謂周曰:‘我尚可活也?
    ’周曰:‘須我為汝南見楚王,決江、淮以溉汝。’鮒魚曰:‘今吾在盆
    瓮之中耳,乃為我見楚王,決江、淮以溉我,汝即求我枯魚之肆矣。’今
    周以貧故來貸粟,而曰須我邑粟來也而賜臣,即來亦求臣佣肆矣。”文侯
    于是乃發粟百鐘,送之庄周之室。
    晉平公問叔向曰:“歲飢民疫,翟人攻我,我將若何?”對曰:“歲
    飢來年而反矣,疾疫將止矣,翟人不足患也。”公曰:“患有大于此者乎
    ?”對曰:“夫大臣重祿而不极諫,近臣畏罪而不敢言,左右顧寵于小官
    而君不知。此誠患之大者也。”公曰:“善。”于是令國中曰:“欲有諫
    者為之隱,左右言及國吏罪。”
    趙簡子攻陶,有二人先登,死于城上,簡子欲得之,陶君不与。承盆
    疽謂陶君曰:“簡子將掘君之墓,以与君之百姓市曰:‘菖邑梯城者將赦
    之,不者將掘其墓,朽者揚其灰,未朽者辜其尸。’陶君懼,謂效二人之
    尸以為和。
    子貢見太宰翎邰騤桹靺翱鬃雍穩紓俊倍栽唬骸俺疾蛔災礎!碧痹自唬
    骸白不知,何以事之?”對曰:“惟不知,故事之,夫子其猶大山林也,
    百姓各足其材焉。”太宰唬骸白釉齜蜃雍俊倍栽唬骸胺蜃硬豢稍病虼推漵
    桃煥酪玻慘砸煥澇齟笊劍不益其高,且為不知。”太宰唬骸叭輝蜃佑興病
    !倍栽唬骸疤煜掠寫箝錐佣啦蛔焉,不識誰之罪也。”
    趙簡子問子貢曰:“孔子為人何如?”子貢對曰:“賜不能識也。”
    簡子不說曰:“夫子事孔子數十年,終業而去之,寡人問子,子曰不能識
    ,何也?”子貢曰:“賜譬渴者之飲江海,知足而已,孔子猶江海也,賜
    則奚足以識之。”簡子曰:“善哉!子貢之言也。”
    齊景公謂子貢曰:“子誰師?”曰:“臣師仲尼?”公曰:“仲尼賢
    乎?”對曰:“賢。”公曰:“其賢何若?”對曰:“不知也。”公曰:
    “子知其賢而不知其奚若,可乎?”對曰:“今謂天高,無少長愚智皆知
    高,高几何?皆曰不知也,是以知仲尼之賢而不知其奚若。”
    趙襄子謂仲尼曰:“先生委質以見人主七十君矣,而無所通,不識世
    無明君乎?意先生之道,固不通乎?”仲尼不對。异日,襄子見子路曰:
    “嘗問先生以道,先生不對,知而不對則隱也。隱則安得為仁;若信不知
    ,安得為圣?”子路曰:“建天下之鳴鐘,而撞之以挺,豈能發其聲乎哉
    ?君問先生,無乃猶以挺撞乎?”
    衛將軍文子問子貢曰:“季文子三窮而三通,何也?”子貢曰:“其
    窮事賢,其通舉窮,其富分貧,其貴禮賤。窮而事賢則不悔;通而舉窮則
    忠于朋友,富而分貧則宗族親之;貴而禮賤則百姓戴之。其得之,固道也
    ;失之,命也。”曰:“失而不得者,何也?”曰:“其窮不事賢,其通
    不舉窮,其富不分貧,其貴不理賤,其得之,命也;其失之,固道也。”
    子路問于孔子曰:“管仲何如人也?”子曰:“大人也。”子路曰:
    “昔者管子說襄公,襄公不說,是不辯也;欲立公子糾而不能,是無能也
    ;家殘于齊而無憂色,是不慈也;桎梏而居檻車中無慚色,是無愧也;事
    所射之君,是不貞也;召忽死之,管仲不死,是無仁也。夫子何以大之?
    ”子曰:“管仲說襄公,襄公不說,管仲非不辯也,襄公不知說也;欲立
    公子糾而不能,非無能也,不遇時也;家殘于齊而無憂色,非不慈也,知
    命也;桎梏居檻車而無慚色,非無愧也,自裁也;事所射之君,非不貞也
    ,知權也;召忽死之,管仲不死,非無仁也。召忽者,人臣之材也,不死
    則三軍之虜也;死之則名聞天下,夫何為不死哉?管仲者,天子之佐,諸
    侯之相也,死之則不免為溝中之瘠;不死則功复用于天下,夫何為死之哉
    ?由!汝不知也。”
    晉平公問于師曠曰:“咎犯与趙衰孰賢?”對曰:“陽處父欲臣文公
    ,因咎犯,三年不達,因趙衰,三日而達。智不知其士眾,不智也;知而
    不言,不忠也;欲言之而不敢,無勇也;言之而不听,不賢也。”
    趙簡子問于成摶曰:“吾聞夫羊殖者,賢大夫也,是行奚然?”對曰
    :“臣摶不知也。”簡子曰:“吾聞之子与友親,子而不知,何也?”摶
    曰:“其為人也數變,其十五年也,廉以不匿其過;其二十也,仁以喜義
    ,其三十也,為晉中軍尉,勇以喜仁,其年五十也,為邊城將,遠者复親
    。今臣不見五年矣。恐其變,是以不敢知。”簡子曰:“果賢大夫也,每
    變益上矣。”

    卷十二 奉使

    春秋之辭有相反者四,既曰:“大夫無遂事。”不得擅生事矣。又曰
    :“出境可以安社稷,利國家者則專之可也。”既曰:“大夫以君命出,
    進退在大夫”矣,又曰:“以君命出,聞喪徐行而不反”者,何也?曰:
    “此義者各止其科,不轉移也。不得擅生事者,謂平生常經也;專之可也
    者,謂救危除患也;進退在大夫者,謂將帥用兵也;徐行而不反者,謂出
    使道聞君親之喪也。公子子結擅生事,春秋不非,以為救庄公危也。公子
    遂擅生事,春秋譏之,以為僖公無危事也。故君有危而不專救,是不忠也
    。若無危而擅生事,是不臣也。傳曰:‘詩無通詁,易無通吉,春秋無通
    義。’此之謂也。”
    趙王遣使者之楚,方鼓瑟而遣之,誡之曰:“必如吾言。”使者曰:
    “王之鼓瑟,未嘗悲若此也!”王曰:“宮商固方調矣!”使者曰:“調
    則何不書其柱耶?”王曰:“天有燥濕,弦有緩急,宮商移徙不可知,是
    以不書。”使者曰:“明君之使人也,任之以事,不制以辭,遇吉則賀之
    ,凶則吊之。今楚、趙相去,千有余里,吉凶憂患,不可豫知,猶柱之不
    可書也。詩云:‘莘莘征夫,每怀靡及。’”
    楚庄王舉兵伐宋,宋告急,晉景公欲發兵救宋,伯宗諫曰:“天方開
    楚,未可伐也。”乃求壯士,得霍人解揚,字子虎,往命宋毋降,道過鄭
    ,鄭新与楚親,乃執解揚而獻之楚。楚王厚賜,与約,使反其言,令宋趣
    降,三要,解揚乃許。于是楚乘揚以樓車,令呼宋使降,遂倍楚約而致其
    晉君命曰:“晉方悉國兵以救宋,宋雖急,慎毋降楚,晉今至矣。”楚庄
    王大怒,將烹之,解揚曰:“君能制命為義,臣能承命為信,受吾君命以
    出,雖死無二。”王曰:“汝之許我,已而倍之,其信安在?”解揚曰:
    “死以許王,欲以成吾君命,臣不恨也。”顧謂楚君曰:“為人臣無忘盡
    忠而得死者。”楚王諸弟皆諫王赦之。于是庄公卒赦解揚而歸之。晉爵之
    為上卿。故后世言霍虎。
    秦王以五百里地易鄢陵,鄢陵君辭而不受,使唐且謝秦王。秦王曰:
    “秦破韓滅魏,鄢陵君獨以五十里地存者,吾豈畏其威哉?吾多其義耳。
    今寡人以十倍之地易之,鄢陵君辭而不受,是輕寡人也。”唐且避席對曰
    :“非如此也。夫不以利害為趣者,鄢陵君也。夫鄢陵君受地于先君而守
    之。雖复千里不得當,豈獨五百里哉?”秦王忿然作色,怒曰:“公亦曾
    見天子之怒乎?”唐且曰:“王臣未曾見也。”秦王曰:“天子一怒,伏
    尸百万,流血千里。”唐且曰:“大王亦嘗見夫布衣韋帶之士怒乎?”秦
    王曰:“布衣韋帶之士怒也,解冠徒跣,以頸顙地耳,何難知者。”唐且
    曰:“此乃匹夫愚人之怒耳,非布衣韋帶之士怒也。夫專諸刺王僚,彗星
    襲月,奔星晝出;要离刺王子慶忌,蒼隼擊于台上;聶政刺韓王之季父,
    白虹貫日,此三人皆布衣韋帶之士怒矣。鷂臣蠾趙埠才澄窗,於天。士怒
    即已,一怒伏尸二人,流血五步。”即案匕首起視秦王曰:“今將是矣。
    ”秦王變色長跪曰:“先生就坐,寡人喻矣。秦破韓滅魏,鄢陵獨以五十
    里地存者,徒用先生之故耳。”
    齊攻魯。子貢見哀公,請求救于吳。公曰:“奚先君寶之用?”子貢
    曰:“使吳責寶而与我師,是不可恃也。”于是以楊干麻筋之弓六往。子
    貢謂吳王曰:“齊為無道,欲使周公之后不血食,且魯賦五百,邾賦三百
    ,不識以此益齊,吳之利与?非与?”吳王懼,乃興師救魯。諸侯曰:“
    齊伐周公之后,而吳救之。”遂朝于吳。
    魏文侯封太子擊于中山,三年,使不往來,舍人趙倉唐進稱曰:“為
    人子,三年不聞父問,不可謂孝。為人父,三年不問子,不可謂慈。君何
    不遣人使大國乎?”太子曰:“愿之久矣。未得可使者。”倉唐曰:“臣
    愿奉使,侯何嗜好?”太子曰:“侯嗜晨鳧,好北犬。”于是乃遣倉唐北
    犬,奉晨鳧,獻于文侯。倉唐至,上謁曰:“孽子擊之使者,不敢當大夫
    之朝,請以燕閑,奉晨鳧,敬獻庖廚,北犬,敬上涓人。”文侯悅曰:“
    擊愛我,知吾所嗜,知吾所好。”召倉唐而見之,曰:“擊無恙乎?”倉
    唐曰:“唯唯。”如是者三,乃曰:“君出太子而封之國君,名之,非禮
    也。”文侯怵然為之變容。問曰:“子之君無恙乎?”倉唐曰:“臣來時
    ,拜送書于庭。”文侯顧指左右曰:“子之君,長孰与是?”倉唐曰:“
    禮,擬人必于其倫,諸侯毋偶,無所擬之。”曰:“長大孰与寡人。”倉
    唐曰:“君賜之外府之裘,則能胜之,賜之斥帶,則不更其造。”文侯曰
    :“子之君何業?”倉唐曰:“業詩。”文侯曰:“于詩何好?”倉唐曰
    :“好晨風、黍离。”文侯自讀晨風曰:“彼晨風,郁彼北林,未見君子
    ,憂心欽欽,如何如何,忘我實多。”文侯曰:“子之君以我忘之乎?”
    倉唐曰:“不敢,時思耳。”文侯复讀黍离曰:“彼黍离离,彼稷之苗,
    行邁靡靡,中心搖搖,知我者謂我心憂,不知我者謂我何求?悠悠蒼天,
    此何人哉?”文侯曰:“子之君怨乎?”倉唐曰:“不敢,時思耳。”文
    侯于是遣倉唐賜太子衣一襲,敕倉唐以雞鳴時至。太子起拜,受賜發篋,
    視衣盡顛倒。太子曰:“趣早駕,君侯召擊也。”倉唐曰:“臣來時不受
    命。”太子曰:“君侯賜擊衣,不以為寒也,欲召擊,無誰与謀,故敕子
    以雞鳴時至,詩曰:‘東方未明,顛倒衣裳,顛之倒之,自公召之。’”
    遂西至謁。文侯大喜,乃置酒而稱曰:“夫遠賢而近所愛,非社稷之長策
    也。”乃出少子摯,封中山,而复太子擊。故曰:“欲知其子,視其友;
    欲知其君,視其所使。”趙倉唐一使而文侯為慈父,而擊為孝子。太子乃
    稱:“詩曰:‘鳳凰于飛,噦噦其羽,亦集爰止,藹藹王多吉士,維君子
    使,媚于天子。’舍人之謂也。”
    楚庄王欲伐晉,使豚尹觀焉。反曰:“不可伐也。其憂在上;其樂在
    下。且賢臣在焉,曰沈駒。”明年,又使豚尹觀,反曰:“可矣。初之賢
    人死矣。諂諛多在君之廬者,其君好樂而無禮;其下危處以怨上。上下离
    心,興師伐之,其民必反。”庄王從之,果如其言矣。
    梁王贅其群臣而議其過,任座進諫曰:坏君國廣以大,民堅而眾,國
    中無賢人辯士,奈何?”王曰:“寡人國小以狹,民弱臣少,寡人獨治之
    ,安所用賢人辯士乎?”任座曰:“不然,昔者齊無故起兵攻魯,魯君患
    之,召其相曰:‘為之奈何?’相對曰:‘夫柳下惠少好學,長而嘉智,
    主君試召使于齊。’魯君曰:‘吾千乘之主也,身自使于齊,齊不听。夫
    柳下惠特布衣韋帶之士也,使之又何益乎?’相對曰:‘臣聞之,乞火不
    得不望其炮矣。今使柳下惠于齊,縱不解于齊兵,終不愈益攻于魯矣。’
    魯君乃曰:‘然乎?’相即使人召柳下惠來。入門,衣不趨。魯君避席而
    立,曰:‘寡人所謂飢而求黍稷,渴而穿井者,未嘗能以觀喜見子。今國
    事急,百姓恐懼,愿借子大夫使齊。’柳下惠曰:‘諾。’乃東見齊侯。
    齊侯曰:‘魯君將懼乎?’柳下惠曰:‘臣君不懼。’齊侯忿然怒曰:‘
    吾望而魯城,芒若類失亡國,百姓發屋伐木以救城郭,吾視若魯君類吾國
    。子曰不懼,何也?’柳下惠曰:‘臣之君所以不懼者,以其先人出周,
    封于魯,君之先君亦出周,封于齊,相与出周南門,刳羊而約曰:“自后
    子孫敢有相攻者,令其罪若此刳羊矣。”臣之君固以刳羊不懼矣,不然,
    百姓非不急也。’齊侯乃解兵三百里。夫柳下惠特布衣韋帶之士,至解齊
    ,釋魯之難,奈何無賢士圣人乎?”
    陸賈從高祖定天下,名為有口辯士,居左右,常使諸侯,及高祖時,
    中國初定,尉佗平南越,因王之,高祖使陸賈賜尉佗印,為南越王。陸生
    至,尉佗椎結箕踞見陸生。陸生因說佗曰:“足下中國人,親戚昆弟墳墓
    在真定。今足下棄反天性,捐冠帶,欲以區區之越,与天子抗衡為敵國,
    禍且及身矣。且夫秦失其政,諸侯豪杰并起,惟漢王先入關,据咸陽,項
    籍倍約,自立為西楚霸王,諸侯皆屬,可謂至強。然漢王起巴蜀,鞭笞天
    下,劫諸侯,遂誅項羽,滅之。五年之間,海內平定,此非人力,天之所
    建也。天子聞君王王南越,不助天下誅暴逆,將相欲移兵而誅王,天子怜
    百姓新勞苦,且休之,遣臣授君王印,剖符通使,君王宜郊迎,北面稱臣
    ,乃欲以新造未集之越,屈強于此,漢誠聞之,掘燒君王先人冢墓,夷种
    宗族,使一偏將將十万眾臨越,越則殺王以偕,如反复手耳。”于是尉佗
    乃蹶然起坐,謝陸生曰:“居蠻夷中久,殊失禮義。”因問陸生曰:“我
    孰与蕭何、曹參、韓信賢?”陸生曰:“王似賢。”复問:“我孰与皇帝
    賢?”陸生曰:“皇帝起丰沛,討暴秦,誅強楚,為天下興利除害,繼五
    帝三王之業,統理中國,中國之以億計,地方万里,居天下之膏腴,人眾
    車輿,万物殷富,政由一家,自天地剖判,未嘗有也。今王眾不過數十万
    ,皆蠻夷,菘山海之間,譬若漢一郡,何可乃比于漢王?”尉佗大笑曰:
    “吾不起中國故王此,使我居中國,何遽不若漢。”乃大悅陸生,与留飲
    數月。曰:“越中無足与語,至生來,令我日聞所不聞。”賜陸生橐中裝
    ,直千金,佗送亦千金。陸生拜尉佗為南越王,令稱臣,奉漢約。歸報,
    高祖大悅,拜為太中大夫。
    晉楚之君相与為好會于宛丘之上。宋使人往之。晉、楚大夫曰:“趣
    以見天子禮見于吾君,我為見子焉。”使者曰:“冠雖弊,宜加其上;履
    雖新,宜居其下;周室雖微,諸侯未之能易也。師升宋城,猶不更臣之服
    也。”揖而去之,諸大夫瞿然,遂以諸侯之禮見之。
    越使諸發執一枝梅遺梁王,梁王之臣曰“韓子”,顧謂左右曰:“惡
    有以一枝梅,以遺列國之君者乎?請為二三日慚之。”出謂諸發曰:“大
    王有命,客冠則以禮見,不冠則否。”諸發曰:“彼越亦天子之封也。不
    得冀、兗之州,乃處海垂之際,屏外蕃以為居,而蛟龍又与我爭焉。是以
    剪發文身,爛然成章以像龍子者,將避水神也。今大國其命冠則見以禮,
    不冠則否。假令大國之使,時過弊邑,弊邑之君亦有命矣。曰:‘客必剪
    發文身,然后見之。’于大國何如?意而安之,愿假冠以見,意如不安,
    愿無變國俗。”梁王聞之,披衣出,以見諸發。令逐韓子。詩曰:“維君
    子使,媚于天子。”若此之謂也。
    晏子使吳,吳王謂行人曰:“吾聞晏嬰蓋北方之辯于辭,習于禮者也
    ,命儐者:客見則稱天子。”明日,晏子有事,行人曰:“天子請見。”
    晏子?然者三,曰:“臣受命弊邑之君,將使于吳王之所,不佞而迷惑入
    于天子之朝,敢問吳王惡乎存?”然后吳王曰:“夫差請見。”見以諸侯
    之禮。
    晏子使吳,吳王曰:“寡人得寄僻陋蠻夷之鄉,希見教君子之行,請
    私而毋為罪!”晏子然避位矣。王曰:“吾聞齊君蓋賊以慢,野以暴,吾
    子容焉,何甚也?”晏子逡巡而對曰:“臣聞之,微事不通,事不能者必
    勞;大事不得,小事不為者必貧;大者不能致人,小者不能至人之門者必
    困,此臣之所以仕也。如臣豈能以道食人者哉?”晏子出。王笑曰:“今
    日吾譏晏子也,猶裸而訾高橛者。”
    景公使晏子使于楚。楚王進橘置削。晏子不剖而持礎踉唬骸伴俚比省
    !標套對曰:“臣聞之,賜人主前者,瓜桃不削,橘柚不剖。今万乘無教
    ,臣不敢剖,然臣非不知也。”
    晏子將使荊,荊王聞之,謂左右曰:“晏子賢人也,今方來,欲辱之
    ,何以也?”左右對曰:“為其來也,臣請縛一人過王而行。”于是荊王
    与晏子立語。有縛一人,過王而行。王曰:“何為者也?”對曰:“齊人
    也。”王曰:“何坐?”曰:“坐盜。”王曰:“齊人固盜乎?”晏子反
    顧之曰:“江南有橘,齊王使人取之而樹之于江北,生不為橘,乃為枳,
    所以然者何?其土地使之然也。今齊人居齊不盜,來之荊而盜,得無土地
    使之然乎?”荊王曰:“吾欲傷子而反自中也。”
    晏子使楚。晏子短,楚人為小門于大門之側而延晏子。晏子不入,曰
    :“使至狗國者從狗門入。今臣使楚,不當從此門。”儐者更從大門入見
    楚王。王曰:“齊人耶?”晏子對曰:“齊之臨淄三百閭,張袂成帷,揮
    汗成雨。比肩繼踵而在,何為無人?”王曰:“然則何為使子?”晏子對
    曰:“齊命使各有所主。其賢者使賢主,不肖者使不肖主。嬰最不肖,故
    宜使楚耳。”
    秦、楚轂兵,秦王使人使楚,楚王使人戲之曰:“子來亦卜之乎?”
    對曰:“然!”“卜之謂何?”對曰:“吉。”楚人曰:“噫!甚矣!子
    之國無良龜也。王方殺子以舋鐘,其吉如何?”使者曰:“秦、楚轂兵,
    吾王使我先窺我死而不還,則吾王知警戒,整齊兵以備楚,是吾所謂吉也
    。且使死者而無知也,又何舋于鐘,死者而有知也,吾豈錯秦相楚哉?我
    將使楚之鐘鼓無聲,鐘鼓無聲則將無以整齊其士卒而理君軍。夫殺人之使
    ,絕人之謀,非古之通議也。子大夫試熟計之。”使者以報楚王。楚王赦
    之。此之謂“造命”。
    楚使使聘于齊,齊王饗之梧宮。使者曰:“大哉梧乎!”王曰:“江
    海之魚吞舟,大國之樹必巨,使何怪焉!”使者曰:“昔燕攻齊,遵雒路
    ,渡濟橋,焚雍門,擊齊左而虛其右,王絕頸而死于杜山;公孫差格死于
    龍門,飲馬乎淄、澠,定獲乎琅邪,王与太后奔于莒,逃于城陽之山,當
    此之時,則梧之大何如乎?”王曰:“陳先生對之。”陳子曰:“臣不如
    刁勃。”王曰:“刁先生應之。”刁勃曰:“使者問梧之年耶?昔者荊平
    王為無道,加諸申氏,殺子胥父与及兄。子胥被發乞食于吳。闔廬以為將
    相。三年,將吳兵复讎乎楚,戰胜乎柏舉,級頭百万,囊瓦奔鄭,王保于
    隨。引師入郢,軍云行乎郢之都。子胥親射宮門,掘迨遄笞其墳,數其罪
    。曰:‘吾先人無罪而子殺之。’士卒人加百焉,然后止。當若此時,梧
    可以為其矣。”
    蔡使師強、王堅使于楚。楚王聞之,曰:“人名多章章者,獨為師強
    王堅乎?”趣見之,無以次,視其人狀,疑其名而丑其聲,又惡其形。楚
    王大怒曰:“今蔡無人乎?國可伐也。有人不遣乎?國可伐也。端以此誡
    寡人乎?國可伐也。”故發二使,見三謀伐者蔡也。
    趙簡子將襲衛,使史黯往視之,期以一月六日而后反。簡子曰:“何
    其久也?”黯曰:“謀利而得害,由不察也。今蘧伯玉為相,史佐焉,孔
    子為客,子貢使令于君前甚听。易曰:‘渙其群,元吉。’渙者賢也,群
    者象也,元者吉之始也。渙其群,元吉者,其佐多賢矣。”簡子按兵而不
    動耳。
    魏文侯使舍人毋擇,獻鵠于齊侯。毋擇行道失之。徒獻空籠,見齊侯
    曰:“寡君使臣毋擇獻鵠,道飢渴,臣出而飲食之,而鵠飛衝天,遂不复
    反。念思非無錢以買鵠也,惡有為其君使,輕易其弊者乎?念思非不能拔
    劍刎頭,腐肉暴骨于中野也,為吾君貴鵠而賤士也。念思非敢走陳、蔡之
    間也,惡絕兩君之使,故不敢愛身逃死,來獻空籠,唯主君斧質之誅。”
    齊侯大悅曰:“寡人今者得茲言,三賢于鵠遠矣。寡人有都郊地百里,愿
    獻于大夫以為湯沐邑。”毋擇對曰:“惡有為其君使而輕易其弊,而利諸

    Jim Blog https://blog.mabo.cc Jim — Accessible Converter - Em vez de obrigar os usuários a baixar arquivos, ele torna o conteúdo navegável na web. Wed, 14 Oct 2026 01:27:25 +0000 pt-BR hourly 1 https://wordpress.org/?v=7.1.3 https://blog.mabo.cc/wp-content/uploads/2026/10/cropped-logo-32x32.png Jim Blog https://blog.mabo.cc 32 32 257901688 說苑, Volume 9-12 https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-9-12/ https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-9-12/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:27:25 +0000 https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-9-12/

    說苑, Volume 9-12

    Aproximadamente 4.726 palavras.

    Produced by Nicole Lai

    卷九 正諫

    易曰:“王臣蹇蹇,匪躬之故。”人臣之所以蹇蹇為難,而諫其君者
    非為身也,將欲以匡君之過,矯君之失也。君有過失者,危亡之萌也;見
    君之過失而不諫,是輕君之危亡也。夫輕君之危亡者,忠臣不忍為也。三
    諫而不用則去,不去則身亡;身亡者,仁人之所不為也。是故諫有五:一
    曰正諫,二曰降諫,三曰忠諫,四曰戇諫,五曰諷諫。孔子曰:“吾其從
    諷諫乎。”夫不諫則危君,固諫則危身;与其危君、宁危身;危身而終不
    用,則諫亦無功矣。智者度君權時,調其緩急而處其宜,上不敢危君,下
    不以危身,故在國而國不危,在身而身不殆;昔陳靈公不听泄冶之諫而殺
    之,曹羈三諫曹君不听而去,春秋序義雖俱賢而曹羈合禮。
    齊景公游于海上而樂之,六月不歸,令左右曰:“敢有先言歸者致死
    不赦。”顏鶻諫曰:“君樂治海上而六月不歸,彼儻有治國者,君且安得
    樂此海也!”景公援戟將斫之,顏鶻哺麓叢唬骸熬剎豁揭玻課粽哞釕憊亓
    輳叉蓖踝穎雀桑簿聰頭譴碩也,臣之材,亦非此二子也,君奚不斫?以臣
    參此二人者,不亦可乎?”景公說,遂歸,中道聞國人謀不內矣。
    楚庄王立為君,三年不听朝,乃令于國曰:“寡人惡為人臣而遽諫其
    君者,今寡人有國家,立社稷,有諫則死無赦。”蘇從曰:“處君之高爵
    ,食君之厚祿,愛其死而不諫其君,則非忠臣也。”乃入諫。庄王立鼓鐘
    之間,左伏楊姬,右擁越姬,左峮衽,右朝服,曰:“吾鼓鐘之不暇,何
    諫之听!”蘇從曰:“臣聞之,好道者多資,好樂者多迷,好道者多糧,
    好樂者多亡;荊國亡無日矣,死臣敢以告王。”王曰善。左執蘇從手,右
    抽陰刃,刎鐘鼓之懸,明日授蘇從為相。
    晉平公好樂,多其賦斂,下治城郭,曰:“敢有諫者死。”國人憂之
    ,有咎犯者,見門大夫曰:“臣聞主君好樂,故以樂見。”門大夫入言曰
    :“晉人咎犯也,欲以樂見。”平公曰:“內之。”止坐殿上,則出鐘磬
    竽瑟。坐有頃。平公曰:“客子為樂?”咎犯對曰:“臣不能為樂,臣善
    隱。”平公召隱士十二人。咎犯曰:“隱臣竊顧昧死御。”平公諾。咎犯
    申其左臂而 五指,平公問于隱官曰:“占之為何?”隱官皆曰:“不知
    。”平公曰:“歸之。”咎犯則申其一指曰:“是一也,便游赭盡而峻城
    闕。二也,柱梁衣繡,士民無褐。三也,侏儒有余酒,而死士渴。四也,
    民有飢色,而馬有栗秩。五也,近臣不敢諫,遠臣不敢達。”平公曰善。
    乃屏鐘鼓,除竽瑟,遂与咎犯參治國。
    孟嘗君將西入秦,賓客諫之百通,則不听也,曰:“以人事諫我,我
    盡知之;若以鬼道諫我,我則殺之。”謁者入曰:“有客以鬼道聞。”曰
    :“請客入。”客曰:“臣之來也,過于淄水上,見一土耦人,方与木梗
    人語,木梗謂土耦人曰:‘子先,土也,持子以為耦人,遇天大雨,水潦
    并至,子必沮坏。’應曰:‘我沮乃反吾真耳,今子,東園之桃也,刻子
    以為梗,遇天大雨,水潦并至,必浮子,泛泛乎不知所止。’今秦,四塞
    之國也,有虎狼之心,恐其有木梗之患。”于是孟嘗君逡巡而退,而無以
    應,卒不敢西向秦。
    吳王欲伐荊,告其左右曰:“敢有諫者,死!”舍人有少孺子者,欲
    諫不敢,則怀丸操彈,游于后園,露沾其衣,如是者三旦,吳王曰:“子
    來何苦沾衣如此?”對曰:“園中有樹,其上有蟬,蟬高居悲鳴飲露,不
    知螳螂在其后也!螳螂委身曲附,欲取蟬而不顧知黃雀在其傍也!黃雀延
    頸欲啄螳螂而不知彈丸在其下也!此三者皆務欲得其前利而不顧其后之有
    患也。”吳王曰:“善哉!”乃罷其兵。
    楚庄王欲伐陽夏,師久而不罷,群臣欲諫而莫敢,庄王獵于云夢,椒
    舉進諫曰:“王所以多得獸者,馬也;而王國亡,王之馬豈可得哉?”庄
    王曰:“善,不谷知 強之可以長諸侯也,知得地之可以為富也;而忘吾
    民之不用也。”明日飲諸大夫酒,以椒舉為上客,罷陽夏之師。
    秦始皇帝太后不謹,幸郎睍卜庖暈俺藕睿參吧階櫻病褡攏步娼舊藎燦
    朧中左右貴臣俱博飲,酒醉爭言而斗,淪目大叱曰:“吾乃皇帝之假父也
    ,窶人子何敢乃与我亢!”所与斗者走行白皇帝,皇帝大怒,懼誅,因作
    亂,戰咸陽宮。敗,始皇乃取肢車裂之,取其兩弟囊扑殺之,取皇太后遷
    之于i陽宮,下令曰:“敢以太后事諫者,戮而殺之!”從蒺藜其脊肉,
    干四肢而積之闕下,諫而死者二十七人矣。齊客茅焦乃往上謁曰:“齊客
    茅焦愿上諫皇帝。”皇帝使使者出問客,得無以太后事諫也,茅焦曰然,
    使者還白曰:“果以太后事諫。”皇帝曰走往告之,若不見闕下積死人邪
    ?使者問茅焦,茅焦曰:“臣聞之天有二十八宿,今死者已有二十七人矣
    ,臣所以來者,欲滿其數耳,臣非畏死人也。”走入白之,茅焦邑子,同
    食者盡負其衣物行亡,使者入白之,皇帝大怒曰:“是子故來犯吾禁,趣
    炊鑊湯煮之,是安得積闕下乎!”趣召之入,皇帝按劍而坐,口正沫出,
    使者召之入,茅焦不肯疾行,足趣相過耳,使者趣之,茅焦曰:“臣至前
    則死矣,君獨不能忍吾須臾乎?”使者极哀之,茅焦至前再拜謁起,稱曰
    :“臣聞之,夫有生者不諱死,有國者不諱亡;諱死者不可以得生,諱亡
    者不可以得存。死生存亡,圣主所欲急聞也,不審陛下欲聞之不?”皇帝
    曰:“何謂也?”茅焦對曰:“陛下有狂悖之行,陛下不自知邪!”皇帝
    曰:“何等也?愿聞之。”茅焦對曰:“陛下車裂假父,有嫉妒之心;囊
    扑兩弟,有不慈之名;遷母i陽宮,有不孝之行;從蒺藜于諫士,有桀紂
    之治。今天下聞之,盡瓦解無向秦者,臣竊恐秦亡為陛下危之,所言已畢
    ,乞行就質。”乃解衣伏質。皇帝下殿,左手接之,右手麾左右曰:“赦
    之,先生就衣,今愿受事。”乃立焦為仲父,爵之上卿;皇帝立駕,千乘
    万騎,空左方自行迎太后i陽宮,歸于咸陽;太后大喜,乃大置酒待茅焦
    ,及飲,太后曰:“抗枉令直,使敗更成,安秦之社稷;使妾母子复得相
    會者,盡茅君之力也。”
    楚庄王筑層台,延石千重,延壤百里,士有三月之糧者,大臣諫者七
    十二人皆死矣;有諸御己者,違楚百里而耕,謂其耦曰:“吾將入見于王
    。”其耦曰:“以身乎?吾聞之,說人主者,皆閑暇之人也,然且至而死
    矣;今子特草茅之人耳。”諸御己曰:“若与子同耕則比力也,至于說人
    主不与子比智矣。”委其耕而入見庄王。庄王謂之曰:“諸御己來,汝將
    諫邪?”諸御己曰:“君有義之用,有法之行。且己聞之,土負水者平,
    木負繩者正,君受諫者圣;君筑層台,延石千重,延壤百里;民之舋咎血
    成于通涂,然且未敢諫也,己何敢諫乎?顧臣愚,竊聞昔者虞不用宮之奇
    而晉矗渤虜揮米蛹翌慷罩矗膊懿揮覓腋侯慷矗怖巢揮米用投罩矗參獠揮米
    玉愣罩矗睬厝瞬揮緬渴逯囪遠茶釕憊而湯得之,紂殺王子比干而武王得之
    ,宣王殺杜伯而周室卑;此三天子,六諸侯,皆不能尊賢用辯士之言,故
    身死而國亡。”遂趨而出,楚王遽而追之曰:“己子反矣,吾將用子之
    諫;先日說寡人者,其說也不足以動寡人之心,又危(一作色)加諸寡人
    ,故皆至而死;今子之說,足以動寡人之心,又不危加諸寡人,故吾將用
    子之諫。”明日令曰:“有能入諫者,吾將与為兄弟。”遂解層台而罷民
    ,楚人歌之曰:“薪乎萊乎?無諸御己訖無子乎?萊乎薪乎?無諸御己訖
    無入乎!”
    齊桓公謂鮑叔曰:“寡人欲鑄大鐘,昭寡人之名焉,寡人之行,豈避
    堯舜哉?”鮑叔曰:“敢問君之行?”桓公曰:“昔者吾圍譚三年,得而
    不自与者,仁也;吾北伐孤竹,令支而反者,武也;吾為葵丘之會,以偃
    天下之兵者,文也;諸侯抱美玉而朝者九國,寡人不受者,義也。然則文
    武仁義,寡人盡有之矣,寡人之行豈避堯舜哉!”鮑叔曰:“君直言,臣
    直對;昔者公子糾在上位而不讓,非仁也;背太公之言而侵魯境,非義也
    ;壇場之上, 于一劍,非武也;侄娣不离怀衽,非文也。凡為不善遍于
    物不自知者,無天禍必有人害,天處甚高,其听甚下;除君過言,天且聞
    之。”桓公曰:“寡人有過乎?幸記之,是社稷之福也,子不幸教,几有
    大罪以辱社稷。”
    楚昭王欲之荊台游,司馬子綦進諫曰:“荊台之游,左洞庭之波,右
    彭蠡之水;南望獵山,下臨方淮。其樂使人遺老而忘死,人君游者盡以亡
    其國,愿大王勿往游焉。”王曰:“荊台乃吾地也,有地而游之,子何為
    絕我游乎?”怒而擊之。于是令尹子西,駕安車四馬,徑于殿下曰:“今
    日荊台之游,不可不觀也。”王登車而拊其背曰:“荊台之游,与子共樂
    之矣。”步馬十里,引轡而止曰:“臣不敢下車,愿得有道,大王肯听之
    乎?”王曰:“第言之。”令尹子西曰:“臣聞之,為人臣而忠其君者,
    爵祿不足以賞也;為人臣而諛其君者,刑罰不足以誅也。若司馬子綦者忠
    君也,若臣者諛臣也;愿大王殺臣之軀,罰臣之家,而祿司馬子綦。”王
    曰:“若我能止,听公子,獨能禁我游耳,后世游之,無有极時,奈何?
    ”令尹子西曰:“欲禁后世易耳,愿大王山陵崩,為陵于荊台;未嘗有持
    鐘鼓管弦之樂而游于父之墓上者也。”于是王還車,卒不游荊台,令罷先
    置。孔子從魯聞之曰:“美哉!令尹子西,諫之于十里之前,而權之于百
    世之后者也。”
    荊文王得如黃之狗,之蛇,以畋于云夢,三月不反;得舟(一作丹)
    之姬,淫期年不听朝。保申諫曰:“先王卜以臣為保吉,今王得如黃之狗
    ,之蛇,畋于云澤,三月不反;及得舟之姬,淫期年不听朝,王之罪當笞
    。”匍伏將笞王,王曰:“不谷免于襁褓,托于諸侯矣,愿請變更而無笞
    。”保申曰:“臣承先王之命不敢廢,王不受笞,是廢先王之命也;臣宁
    得罪于王,無負于先王。”王曰:“敬諾。”乃席王,王伏,保申束細箭
    五十,跪而加之王背,如此者再,謂王起矣。王曰:“有笞之名一也。”
    遂致之。保申曰:“臣聞之,君子恥之,小人痛之;恥之不變,痛之何益
    ?”保申趨出,欲自流,乃請罪于王,王曰:“此不谷之過,保將何罪?
    ”王乃變行從保申,殺如黃之狗,折之蛇,逐舟之姬,務治乎荊;兼國三
    十,令荊國廣大至于此者,保申敢极言之功也。蕭何王陵聞之曰:“圣主
    能奉先世之業,而以成功名者,其惟荊文王乎!故天下譽之至今,明主忠
    臣孝子以為法。”
    晉平公使叔向聘于吳,吳人拭舟以逆之,左五百人,右五百人;有繡
    衣而豹裘者,有錦衣而狐裘者,叔向歸以告平公,平公曰:“吳其亡乎!
    奚以敬舟?奚以敬民?”叔向對曰:“君為馳底之台,上何以發千兵?下
    何以陳鐘鼓?”諸侯聞君者,亦曰奚以敬台,奚以敬民?’所敬各异也。
    ”于是平公乃罷台。
    趙簡子舉兵而攻齊,令軍中有敢諫者罪至死,被甲之士,名曰公盧,
    望見簡子大笑;簡子曰:“子何笑?”對曰:“臣有夙笑。”簡子曰:“
    有以解之則可,無以解之則死。”對曰:“當桑之時,臣鄰家夫与妻俱之
    田,見桑中女,因往追之,不能得,還反,其妻怒而去之,臣笑其曠也。
    ”簡子曰:“今吾伐國失國,是吾曠也。”于是罷師而歸。
    景公為台,台成,又欲為鐘,晏子諫曰:“君不胜欲為台,今复欲為
    鐘,是重斂于民,民之哀矣;夫斂民之哀而以為樂,不祥。”景公乃止。
    景公有馬,其圉人殺之,公怒,援戈將自擊之,晏子曰:“此不知其
    罪而死,臣請為君數之,令知其罪而殺之。”公曰:“諾。”晏子舉戈而
    臨之曰:“汝為吾君養馬而殺之,而罪當死;汝使吾君以馬之故殺圉人,
    而罪又當死;汝使吾君以馬故殺人,聞于四鄰諸侯,汝罪又當死。”公曰
    :“夫子釋之!夫子釋之!勿傷吾仁也。”
    景公好弋,使燭雛主鳥而亡之,景公怒而欲殺之,晏子曰:“燭雛有
    罪,請數之以其罪,乃殺之。”景公曰:“可。”于是乃召燭雛數之景公
    前曰:“汝為吾君主鳥而亡之,是一罪也;使吾君以鳥之故殺人,是二罪
    也;使諸侯聞之以吾君重鳥而輕士,是三罪也。數燭雛罪已畢,請殺之。
    ”景公曰:“止,勿殺而謝之。”
    景公正晝被發乘六馬,御婦人出正閨,刖跪擊其馬而反之,曰:“爾
    非吾君也。”公慚而不朝,晏子睹裔敖而問曰:“君何故不朝?”對曰:
    “昔者君正晝被發乘六馬,御婦人出正閨,刖跪擊其馬而反之曰:‘爾非
    吾君也。’公慚而反,不果出,是以不朝。”晏子入見,公曰:“昔者寡
    人有罪,被發乘六馬以出正閨,刖跪擊其馬而反之,曰:‘爾非吾君也。
    ’寡人以天子大夫之賜,得率百姓以守宗廟,今見戮于刖跪以辱社稷,吾
    猶可以齊于諸侯乎?”晏子對曰:“君無惡焉。臣聞之,下無直辭,上無
    隱君;民多諱言,君有驕行。古者明君在上,下有直辭;君上好善,民無
    諱言。今君有失行,而刖跪有直辭,是君之福也,故臣來慶,請賞之,以
    明君之好善;禮之,以明君之受諫!”公笑曰:“可乎?”晏子曰:“可
    。”于是令刖跪倍資無正,時朝無事。
    景公飲酒,移于晏子家,前驅報閭曰:“君至”。晏子被玄端立于門
    曰:“諸侯得微有故乎?國家得微有故乎?君何為非時而夜辱?”公曰:
    “酒醴之味,金石之聲,愿与夫子樂之。”晏子對曰:“夫布荐席,陳?
    簋者有人,臣不敢与焉。”公曰:“移于司馬穰苴之家。”前驅報閭曰:
    “君至”。司馬穰苴介胄操戟立于門曰:“諸侯得微有兵乎?大臣得微有
    叛者乎?君何為非時而夜辱?”公曰:“酒醴之味,金石之聲,愿与夫子
    樂之。”對曰:“夫布荐席,陳簋者有人,臣不敢与焉。”公曰:“移于
    梁丘据之家。”前驅報閭曰:“君至”。梁丘据左操瑟,右挈竽,行歌而
    至,公曰:“樂哉!今夕吾飲酒也,微彼二子者何以治吾國!微此一臣者
    何以樂吾身!賢圣之君皆有益友,無偷樂之臣。”景公弗能及,故兩用之
    ,僅得不亡。
    吳以伍子胥孫武之謀,西破強楚,北威齊晉,南伐越,越王句踐迎擊
    之,敗吳于姑蘇,傷闔廬指,軍卻,闔廬謂太子夫差曰:“爾忘句踐殺而
    父乎?”夫差對曰:“不敢。”是夕闔廬死,夫差既立為王,以伯颽俅肵
    皇刓繳洌踩劍舶苡詵蜾校蒼酵蹙浼艘員千人(一作入)栖于會稽山上,使
    大夫种厚幣遣吳太宰砫邢獉掠悜坵俺兼埃參饌踅斃之,伍子胥諫曰:“越
    王為人能辛苦,今王不滅,后必悔之。”吳王不听,用太宰朴朐。其后五
    年,吳王聞齊景公死,而大臣爭寵,新君弱,乃興師北伐齊,子胥諫曰:
    “不可。句踐食不重味,吊死問疾,且能用人,此人不死,必為吳患;今
    越,腹心之疾,齊猶疥癬耳,而王不先越,乃務伐齊,不亦謬乎?”吳王
    不听,伐齊,大敗齊師于艾陵,遂与鄒魯之君會以歸,益疏子胥之言。其
    后四年,吳將复北伐齊,越王句踐用子胥之謀,乃率其眾以助吳,而重寶
    以獻遺太宰翎邰仁茉鉸福財滸蔥旁絞饃踩找刮把雜諼饌餐跣龐鱉疲參樽玉
    闕稍唬骸胺蛟劍哺剮鬧醇玻步襉牌漵未俏閉捌耄財淌堤錚參匏彌矗盤庚曰
    :‘古人有顛越不恭’。是商所以興也,愿王釋齊而先越,不然,將悔之
    無及也。”吳王不听,使子胥于齊,子胥謂其子曰:“吾諫王,王不我用
    ,吾今見吳之滅矣,女与吳俱亡無為也。”乃屬其子于齊鮑氏而歸報吳王
    。太宰扔胱玉閿邢叮慘蠆髟唬骸白玉鬮叭耍剛暴少恩,其怨望猜賊為禍也
    ,深恨前日王欲伐齊,子胥以為不可,王卒伐之,而有大功,子胥計謀不
    用,乃反怨望;今王又复伐齊,子胥專愎強諫,沮毀用事,徼幸吳之敗,
    以自胜其計謀耳。今王自行,悉國中武力以伐齊,而子胥諫不用,因輟佯
    病不行,王不可不備,此起禍不難,且臣使人微伺之,其使齊也,乃屬其
    子于鮑氏。夫人臣內不得意,外交諸侯,自以先王謀臣,今不用,常怏怏
    ,愿王早圖之。”吳王曰:“微子之言,吾亦疑之。”乃使使賜子胥屬鏤
    之劍,曰:“子以此死。”子胥曰:“嗟乎!讒臣宰騥艭鄙豕朔粗鏤遙參
    伊若父霸,又若立時,諸子弟爭立,我以死爭之于先王,几不得立,若既
    立,欲分吳國与我,我顧不敢當,然若之何听讒臣殺長者!”乃告舍人曰
    :“必樹吾墓上以梓,令可以為器,而抉吾眼著之吳東門,以觀越寇之滅
    吳也。”乃自刺殺,吳王聞之大怒,乃取子胥尸,盛以鴟夷革,浮之江中
    ,吳人怜之,乃為立祠于江上,因名曰胥山。后十余年,越襲吳,吳王還
    与戰不胜,使大夫行成于越不許,吳王將死曰:“吾以不用子胥之言至于
    此;令死者無知則已,死者有知,吾何面目以見子胥也?”遂蒙絮覆面而
    自刎。
    齊景公有臣曰諸御鞅,諫簡公曰:“田常与宰予,此二人者甚相憎也
    ,臣恐其相攻;相攻雖叛而危之,不可。愿君去一人。”簡公曰:“非細
    人之所敢議也。”居無几何,田常果攻宰予于庭,賊簡公于朝,簡公喟焉
    太息,曰:“余不用鞅之言以至此患也。故忠臣之言,不可不察也。”
    魯襄公朝荊,至淮,聞荊康王卒,公欲還,叔仲昭伯曰:“君之來也
    ,為其威也;今其王死,其威未去,何為還?”大夫皆欲還,子服景伯曰
    :“子之來也,為國家之利也,故不憚勤勞,不遠道涂,而听于荊也,畏
    其威也!夫義人者,固將慶其喜而吊其憂,況畏而聘焉者乎!聞畏而往,
    聞喪而還,其誰曰非侮也。骨m是嗣王,太子又長矣,執政未易,事君任
    政,求說其侮,以定嗣君,而示后人,其讎滋大,以戰小國,其誰能止之
    ?若從君而致患,不若違君以避難,且君子計而后行,二三子其計乎?有
    御楚之術,有守國之備,則可;若未有也,不如行!”乃遂行。
    孝景皇帝時,吳王濞反,梁孝王中郎枚乘字叔聞之,為書諫王,其辭
    曰:“君王之外臣乘,竊聞得全者全昌,失全者全亡。舜無立錐之地,以
    有天下;禹無十戶之聚,以王諸侯。湯武之地,方不過百里;上不絕三光
    之明,下不傷百姓之心者,有王術也!故父子之道,天性也,忠臣不敢避
    誅以直諫,故事無廢棄而功流于万世也,臣誠愿披腹心而效愚忠,恐大王
    不能用之;臣誠愿大王少加意念惻怛之心于臣乘之言。夫以一縷之任,系
    千鈞之重,上懸之無极之高,下垂不測之淵,雖甚愚之人,且猶知哀其將
    絕也。馬方駭而重惊之,系方絕而重鎮之;系絕于天,不可复結;墜入深
    淵,難以复出;其出不出,間不容發!誠能用臣乘言,一舉必脫;必若所
    欲為,危如重卵,難于上天;變所欲為,易于反掌,安于太山。今欲极天
    命之壽,弊無窮之樂,保万乘之勢,不出反掌之易,以居太山之安;乃欲
    乘重卵之危,走上天之難,此愚臣之所大惑也!人性有畏其影而惡其跡者
    ,卻背而走無益也,不知就陰而止,影滅跡絕。欲人勿聞,莫若勿言;欲
    人勿知,莫若勿為。欲湯之冷,令一人炊之,百人揚之,無益也;不如絕
    薪止火而已。不絕之于彼,而救之于此,譬猶抱薪救火也。養由基,楚之
    善射者也,去楊葉百步,百發百中,楊葉之小,而加百中焉,可謂善射矣
    ,所止乃百步之中耳,比于臣未知操弓持矢也。福生有基,禍生有胎;納
    其基,絕其胎;禍何從來哉?泰山之溜穿石,引繩久之,乃以挈木;水非
    石之鑽,繩非木之鋸也,而漸靡使之然。夫銖銖而稱之,至石必差;寸寸
    而度之,至丈必過;石稱丈量,徑而寡失。夫十圍之木,始生于,可引而
    絕,可擢而拔,据其未生,先其未形;磨礱砥礪,不見其損,有時而盡;
    种樹畜長,不見其益,有時而大;積德修行,不知其善,有時而用;行惡
    為非,棄義背理,不知其惡,有時而亡。臣誠愿大王孰計而身行之,此百
    王不易之道也。”吳王不听,卒死丹徒。
    吳王欲從民飲酒,伍子胥諫曰:“不可。昔白龍下清冷之淵,化為魚
    ,漁者豫且射中其目,白龍上訴天帝,天帝曰:‘當是之時,若安置而形
    ?’白龍對曰:‘我下清冷之淵化為魚。’天帝曰:‘魚固人之所射也;
    若是,豫且何罪?’夫白龍,天帝貴畜也;豫且,宋國賤臣也。白龍不化
    ,豫且不射;今棄万乘之位而從布衣之士飲酒,臣恐其有豫且之患矣。”
    王乃止。
    孔子曰:“良藥苦于口,利于病;忠言逆于耳,利于行。故武王諤諤
    而昌,紂嘿嘿而亡,君無諤諤之臣,父無諤諤之子,兄無諤諤之弟,夫無
    諤諤之婦,士無諤諤之友;其亡可立而待。故曰君失之,臣得之;父失之
    ,子得之;兄失之,弟得之;夫失之,婦得之;士失之,友得之。故無亡
    國破家,悖父亂子,放兄棄弟,狂夫淫婦,絕交敗友。”
    晏子复于景公曰:“朝居嚴乎?”公曰:“朝居嚴,則曷害于國家哉
    ?”晏子對曰:“朝居嚴,則下無言,下無言,則上無聞矣。下無言則謂
    之喑,上無聞則謂之聾;聾喑則非害治國家如何也?具合菽粟之微以滿倉
    廩,合疏縷之緯以成幃幕,太山之高,非一石也,累卑然后高也。夫治天
    下者,非用一士之言也,固有受而不用,惡有距而不入者哉?”

    卷十 敬慎

    存亡禍福,其要在身,圣人重誡,敬慎所忽。中庸曰:“莫見乎隱,
    顯乎微;故君子能慎其獨也。”諺曰:“誠無垢,思無辱。”夫不誠不思
    而以存身全國者亦難矣。詩曰:“戰戰兢兢,如臨深淵,如履薄冰。”此
    之謂也。
    昔成王封周公,周公辭不受,乃封周公子伯禽于魯,將辭去,周公戒
    之曰:“去矣!子其無以魯國驕士矣。我,文王之子也,武王之弟也,今
    王之叔父也;又相天子,吾于天下亦不輕矣。然嘗一沐三握發,一食而三
    吐哺,猶恐失天下之士。吾聞之曰:德行廣大而守以恭者榮,土地博裕而
    守以儉者安,祿位尊盛而守以卑者貴,人眾兵強而守以畏者胜,聰明睿智
    而守以愚者益,博聞多記而守以淺者廣;此六守者,皆謙德也。夫貴為天
    子,富有四海,不謙者先天下亡其身,桀紂是也,可不慎乎!故易曰,有
    一道,大足以守天下,中足以守國家,小足以守其身,謙之謂也。‘夫天
    道毀滿而益謙,地道變滿而流謙,鬼神害滿而福謙,人道惡滿而好謙。’
    是以衣成則缺衽,宮成則缺隅,屋成則加錯;示不成者,天道然也。易曰
    :‘謙亨,君子有終吉。’詩曰:‘湯降不遲,圣敬日躋。’其戒之哉!
    子其無以魯國驕士矣。”
    孔子讀易至于損益,則喟然而嘆,子夏避席而問曰:“夫子何為嘆?
    ”孔子曰:“夫自損者益。自益者缺,吾是以嘆也。”子夏曰:“然則學
    者不可以益乎?”孔子曰:“否,天之道成者,未嘗得久也。夫學者以虛
    受之,故曰得,苟不知持滿,則天下之善言不得入其耳矣。昔堯履天子之
    位,猶允恭以持之,虛靜以待下,故百載以逾盛,迄今而益章。昆吾自臧
    而滿意,窮高而不衰,故當時而虧敗,迄今而逾惡,是非損益之征与?吾
    故曰謙也者,致恭以存其位者也。夫丰明而動故能大,苟大則虧矣,吾戒
    之,故曰天下之善言不得入其耳矣。日中則昃,月盈則食,天地盈虛,与
    時消息;是以圣人不敢當盛。升輿而遇三人則下,二人則軾,調其盈虛,
    故能長久也。”子夏曰:“善,請終身誦之。”
    孔子觀于周廟而有欹器焉,孔子問守廟者曰:“此為何器?”對曰:
    “蓋為右坐之器。”孔子曰:“吾聞右坐之器,滿則覆,虛則欹,中則正
    ,有之乎?”對曰:“然。”孔子使子路取水而試之,滿則覆,中則正,
    虛則欹,孔子喟然嘆曰:“嗚呼!惡有滿而不覆者哉!”子路曰:“敢問
    持滿有道乎?”孔子曰:“持滿之道,挹而損之。”子路曰:“損之有道
    乎?”孔子曰:“高而能下,滿而能虛,富而儉,貴而能卑,智而能愚,
    勇而能怯,辯而能訥,博而能淺,明而能;是謂損而不极,能行此道,唯
    至德者及之。易曰:‘不損而益之,故損;自損而終,故益。’”常有疾
    ,老子往問焉,曰:“先生疾甚矣,無遺教可以語諸弟子者乎?”常曰:
    “子雖不問,吾將語子。”常?曰:“過故鄉而下車,子知之乎?”老子
    曰:“過故鄉而下車,非謂其不忘故耶?”常曰:“嘻,是已。”常:“
    過喬木而趨,子知之乎?”老子曰:“過喬木而趨,非謂敬老耶?”常?
    曰:“嘻,是已。”張其口而示老子曰:“吾舌存乎?”老子曰:“然。
    ”“吾齒存乎?”老子曰:“亡。”常?曰:“子知之乎?”老子曰:“
    夫舌之存也,豈非以其柔耶?齒之亡也,豈非以其剛耶?”常曰:“嘻,
    是已。天下之事已盡矣,無以复語子哉!”
    韓平子問于叔向曰:“剛与柔孰堅?”對曰:“臣年八十矣,齒再墮
    而舌尚存,老聃有言曰:‘天下之至柔,馳騁乎天下之至堅。’又曰:‘
    人之生也柔弱,其死也剛強;万物草木之生也柔,其死也枯槁。因此觀之
    ,柔弱者生之徒也,剛強者死之徒也。’夫生者毀而必复,死者破而愈亡
    ;吾是以知柔之堅于剛也。”平子曰:“善哉!然則子之行何從?”叔向
    曰:“臣亦柔耳,何以剛為?”平子曰:“柔無乃乎?”叔向曰:“柔者
    紐而不折,廉而不缺,何為也?天之道,微者胜,是以兩軍相加而柔者克
    之;兩仇爭利,而弱者得焉。易曰:‘天道虧滿而益謙,地道變滿而流謙
    ,鬼神害滿而福謙,人道惡滿而好謙。’夫怀謙不足之,柔弱而四道者助
    之,則安往而不得其志乎?”平子曰:“善!”
    桓公曰:“金剛則折,革剛則裂;人君剛則國家滅,人臣剛則交友絕
    。夫剛則不和,不和則不可用。是故四馬不和,取道不長;父子不和,其
    世破亡;兄弟不和,不能久同;夫妻不和,家室大凶。易曰:‘二人同心
    ,其利斷金。’由不剛也。”
    老子曰:“得其所利,必慮其所害;樂其所成,必顧其所敗。人做蔽
    怴天報以福;人為不善者,天報以禍也。故曰:禍兮福所倚;福兮禍所伏
    ;戒之,慎之!君子不務,何以備之?夫上知天、則不失時;下知地、則
    不。日夜慎之,則無災害。”
    曾子有疾,曾元抱首,曾華抱足,曾子曰:“吾無顏氏之才,何以告
    汝?雖無能,君子務益。夫華多實少者,天也;言多行少者,人也。夫飛
    鳥以山為卑,而層巢其巔;魚鱉以淵為淺,而穿穴其中;然所以得者餌也
    。君子苟能無以利害身,則辱安從至乎?官怠于宦成,病加于少愈,禍生
    于懈惰,孝衰于妻子;察此四者,慎終如始。詩曰:‘靡不有初,鮮克有
    終。’”
    單快曰:“國有五寒,而冰凍不与焉;一曰政外,二曰女厲,三曰謀
    泄,四曰不敬卿士而國家敗,五曰不能治內而務外;此五者一見,雖祠無
    福,除禍必得,致福則貸。”
    孔子曰:“存亡禍福,皆在己而已,天災地妖,亦不能殺也。”昔者
    殷王帝辛之時,爵生烏于城之隅,工人占之曰:“凡小以生巨,國家必祉
    ,王名必倍。”帝辛喜爵之德,不治國家,亢暴無极,外寇乃至,遂亡殷
    國,此逆天之時,詭福反為禍至。殷王武丁之時,先王道缺,刑法弛,桑
    谷俱生于朝,七月而大拱,工人占之曰:“桑谷者,野物也;野物生于朝
    ,意朝亡乎!”武丁恐駭,側身修行,思先王之政,興滅國,繼絕世,舉
    逸民,明養老之道;三年之后,遠方之君,重譯而朝者六國,此迎天時得
    禍反為福也。故妖孽者,天所以警天子諸侯也;惡夢者,所以警士大夫也
    。故妖孽不胜善政,惡夢不胜善行也;至治之极,禍反為福。故太甲曰:
    “天作孽,猶可違;自作孽,不可逭。”
    石讎曰:“春秋有忽然而足以亡者,國君不可以不慎也!妃妾不一,
    足以亡;公族不親,足以亡;大臣不任,足以亡;國爵不用,足以亡;親
    佞近讒,足以亡;舉百事不時,足以亡;使民不節,足以亡;刑罰不中,
    足以亡;內失眾心,足以亡;外大國,足以亡。”
    夫福生于隱約,而禍生于得意,齊頃公是也。齊頃公、桓公之子孫也
    ,地廣民眾,兵強國富,又得霸者之余尊,驕蹇怠傲,未嘗肯出會同諸侯
    ,乃興師伐魯,反敗衛師于新筑,輕大之行甚。俄而晉魯往聘,以使者戲
    ,二國怒,歸求党与助,得衛及曹,四國相輔期戰于鞍,大敗齊師,獲齊
    頃公,斬逢丑父,于是淮罌鄭怖搗瓿蟾鋼雌郟脖繼擁霉欏跛牢疾,七年不
    飲酒,不食肉,外金石絲竹之聲,遠婦女之色,出會与盟,卑下諸侯,國
    家內得行義,聲問震乎諸侯,所亡之地弗求而自為來,尊寵不武而得之,
    可謂能免變化以致之,故福生于隱約,而禍生于得意,此得失之效也。
    大功之效,在于用賢積道,浸章浸明;衰滅之過,在于得意而怠,浸
    蹇浸亡,晉文公是其效也。晉文公出亡,修道不休,得至于饗國,饗國之
    時,上無明天子,下無賢方伯,強楚主會,諸侯背畔,天子失道,出居于
    鄭。文公于是憫中國之微,任咎犯、先軫、陽處父,畜愛百姓,厲養戎士
    ,四年政治內定,則舉兵而伐衛,執曹伯,還敗強楚,威震天下,明王法
    率諸侯而朝天子,莫敢不听,天下曠然平定,周室尊顯,故曰大功之效,
    在于用賢積道,浸章浸明,文公于是霸功立,期至意得湯武之心,作而忘
    其眾,一年三用師,且弗休息。遂進而圍許,兵亟弊不能服,罷諸侯而歸
    ,自此而怠政事,為狄泉之盟,不親至,信衰誼缺,如羅不補,威武折不
    信,則諸侯不朝,鄭遂叛,夷狄內侵,衛遷于商止。故曰:衰滅之過,
    在于得意而怠,浸蹇浸亡。
    田子方侍魏文侯坐,太子擊趨而入見,賓客群臣皆起,田子方獨不起
    ,文侯有不說之色,太子亦然,田子方稱曰:“為子起歟?無如禮何!不
    為子起歟?無如罪何!請為子誦楚恭王之為太子也,將出之云夢,遇大夫
    工尹,工尹遂趨避家人之門中,太子下車從之家人之門中曰:‘子大夫何
    為其若是?吾聞之,敬其父者不兼其子,兼其子者不祥莫大焉,子大夫何
    為其若是?’工尹曰:‘向吾望見子之面,今而后記子之心,審如此,汝
    將何之?’”文侯曰:“善。”太子擊前誦恭王之言,誦三遍而請習之。
    子贛之承,或在涂,見道側巾幣布擁蒙而衣衰,其名曰丹綽。子贛問
    焉,曰:“此至承几何?”嘿然不對。子贛曰:“人問乎己而不應,何也
    ?”屏其擁蒙而言曰:“望而黷人者,仁乎?睹而不識者,智乎?輕侮人
    者,義乎?”子贛下車曰:“賜不仁,過聞三言,可复聞乎?”曰:“是
    足于子矣,吾不告子。”于是子贛三偶則式,五偶則下。
    孫叔敖為楚令尹,一國吏民皆來賀,有一老父衣衣,冠白冠,后來吊
    ,孫叔敖正衣冠而出見之,謂老父曰:“楚王不知臣不肖,使臣受吏民之
    垢,人盡來賀,子獨后來吊,豈有說乎?”父曰:“有說,身已貴而驕人
    者民去之;位已高而擅權者君惡之;祿已厚而不知足者患處之。”孫叔敖
    再拜曰:“敬受命,愿聞余教。”父曰:“位已高而意益下,官益大而心
    益小,祿已厚而慎不敢取;君謹守此三者足以治楚矣。
    魏安厘王十一年,秦昭王謂左右曰:“今時韓魏与秦孰強?”對曰:
    “不如秦強。”王曰:“今時如耳魏齊与孟嘗芒卯孰賢?”對曰:“不如
    孟嘗芒卯之賢。”王曰:“以孟嘗芒卯之賢,率強韓魏以攻秦,猶奈寡人
    何也?今以無能如耳魏齊而率強韓魏以伐秦,其無奈寡人何,亦明矣!”
    左右皆曰然,申旗伏瑟而對曰:“王之料天下過矣。當六晉之時,智氏最
    強,滅范中行氏,又率韓魏之兵以圍趙襄子于晉陽,決晉水以灌晉陽之城
    ,不滿者三板,智伯行水,魏宣子御,韓康子為驂乘,智伯曰:‘吾始不
    知水可以亡人國也,乃今知之;汾水可以灌安邑,絳水可以灌平陽。’魏
    宣子肘韓康子,康子履魏宣子之足,肘足接于車上,而智氏分,身死國亡
    ,為天下笑。今秦雖強不過智氏,韓魏雖弱,尚賢其在晉陽之下也,此方
    其用肘足之時,愿王之必勿易也。”于是秦王恐。
    魏公子牟東行,穰侯送之曰:“先生將去冉之山東矣,獨無一言以教
    冉乎?”魏公子牟曰:“微君言之,牟几忘語君,君知夫官不与勢期,而
    勢自至乎?勢不与富期,而富自至乎?富不与貴期,而貴自至乎?貴不与
    驕期,而驕自至乎?驕不与罪期,而罪自至乎?罪不与死期,而死自至乎
    ?”穰侯曰:“善,敬受明教。”
    高上尊賢,無以驕人;聰明圣智,無以窮人;資給疾速,無以先人;
    剛毅勇猛,無以胜人。不知則問,不能則學。雖智必質,然后辯之;雖能
    必讓,然后為之;故士雖聰明圣智,自守以愚;功被天下,自守以讓;勇
    力距世,自守以怯;富有天下,自守以廉;此所謂高而不危,滿而不溢者
    也。
    齊桓公為大臣具酒,期以日中,管仲后至,桓公舉觴以飲之,管仲半
    棄酒。桓公曰:“期而后至,飲而棄酒,于禮可乎?”管仲對曰:“臣聞
    酒入舌出,舌出者言失,言失者身棄,臣計棄身不如棄酒。”桓公笑曰:
    “仲父起就坐。楚恭王与晉厲公戰于鄢陵之時,司馬子反渴而求飲,豎谷
    陽持酒而進之,子反曰:‘退,酒也。’谷陽曰:‘非酒也。’子反又曰
    :‘退,酒也。’谷陽又曰:‘非酒也。’子反受而飲之,醉而寢。恭王
    欲复戰,使人召子反,子反辭以心疾,于是恭王駕往入幄,聞酒臭曰:‘
    今日之戰,所恃者司馬,司馬至醉如此,是亡吾國而不恤吾眾也,吾無以
    复戢矣!’于是乃誅子反以為戮,還師。”夫谷陽之進酒也,非以妒子反
    忠,愛之而适足以殺之,故曰:“小忠,大忠之賊也;小利,大利之殘也
    。好戰之臣,不可不察也!”
    羞小恥以构大怨,貪小利以亡大眾;春秋有其戒,晉先軫是也。先軫
    欲要功獲名,則以秦不假道之故,請要秦師,襄公曰:“不可。夫秦伯与
    吾先君有結,先君一日薨而興師擊之,是孤之負吾先君,敗鄰國之交而失
    孝子之行也。”先軫曰:“先君薨而不吊贈,是無哀吾喪也;興師徑吾地
    而不假道,是弱吾孤也;且柩畢尚薄屋,無哀吾喪也。”興師。卜曰:“
    大國師將至,請擊之。”則听先軫興兵要之嚃鱁碇皇洌鄭尥顏擼泊蠼嵩构
    禍于秦;接刃流血,伏尸暴骸,糜爛國家,十有余年,卒喪其師眾,禍及
    大夫,憂累后世,故好戰之臣不可不察也。
    魯哀公問孔子曰:“予聞忘之甚者,徙而忘其妻,有諸乎?”孔子對
    曰:“此非忘之甚者也,忘之甚者忘其身。”哀公曰:“可得聞与?”對
    曰:“昔夏桀貴為天子,富有天下,不修禹之道,毀坏辟法,裂絕世祀,
    荒淫于樂,沈酗于酒,其臣有左師触龍者,諂諛不止,湯誅桀,左師触龍
    者,身死,四支不同壇而居,此忘其身者也。”哀公愀然變色曰:“善!
    ”
    孔子之周,觀于太廟右陛之前,有金人焉,三緘其口而銘其背曰:“
    古之慎言人也,戒之哉!戒之哉!無多言,多口多敗;無多事,多事多患
    。安樂必戒,無行所悔。勿謂何傷,其禍將長;勿謂何害,其禍將大;勿
    謂何殘,其禍將然;勿謂莫聞,天妖伺人;熒熒不滅,炎炎奈何;涓涓不
    壅,將成江河;綿綿不絕,將成网羅;青青不伐,將尋斧柯;誠不能慎之
    ,禍之根也;曰是何傷?禍之門也。強梁者不得其死,好胜者必遇其敵;
    盜怨主人,民害其貴。君子知天下之不可蓋也,故后之下之,使人慕之;
    執雌持下,莫能与之爭者。人皆趨彼,我獨守此;眾人惑惑,我獨不從;
    內藏我知,不与人論技;我雖尊高,人莫害我。夫江河長百谷者,以其卑
    下也;天道無親,常与善人;戒之哉!戒之哉!”孔子顧謂弟子曰:“記
    之,此言雖鄙,而中事情。詩曰:‘戰戰兢兢,如臨深淵,如履薄冰’。
    行身如此,豈以口遇禍哉!”
    魯哀侯棄國而走齊,齊侯曰:“君何年之少而棄國之蚤?”魯哀侯曰
    :“臣始為太子之時,人多諫臣,臣受而不用也;人多愛臣,臣愛而不近
    也,是則內無聞而外無輔也。是猶秋蓬,惡于根本而美于枝葉,秋風一起
    ,根且拔也。”
    孔子行游中路聞哭者聲,其音甚悲,孔子曰:“驅之!驅之!前有异
    人音。”少進,見之,丘吾子也,擁鐮帶索而哭,孔子辟車而下,問曰:
    “夫子非有喪也?何哭之悲也。”丘吾子對曰:“吾有三失。”孔子曰:
    “愿聞三失。”丘吾子曰:“吾少好學問,周遍天下,還后吾親亡,一失
    也。事君奢驕,諫不遂,是二失也。厚交友而后絕,三失也。樹欲靜乎風
    不定,子欲養吾親不待;往而不來者,年也;不可得再見者,親也。請從
    此辭。”則自刎而死。孔子曰:“弟子記之,此足以為戒也。”于是弟子
    歸養親者十三人。
    孔子論詩至于正月之六章,輝唬骸安環曄敝淳櫻財癲淮眨看由弦朗澇
    蚍系潰參上离俗則危身;世不与善,己獨由之,則曰非妖則孽也;是以桀
    殺關龍逢,紂殺王子比干,故賢者不遇時,常恐不終焉。詩曰:‘謂天蓋
    高,不敢不局;謂地蓋厚,不敢不。’此之謂也。”
    孔子見羅者,其所得者皆黃口也,孔子曰:“黃口盡得,大爵獨不得
    ,何也?”羅者對曰:“黃口從大爵者不得,大爵從黃口者可得。”孔子
    顧謂弟子曰:“君子慎所從,不得其人則有羅网之患。”
    修身正行,不可以不慎:嗜欲使行虧,讒諛亂正心,眾口使意回,憂
    患生于所忽,禍起于細微,污辱難湔洒,敗事不可后追,不深念遠慮,后
    悔當几何?夫徼幸者,伐性之斧也;嗜欲者,逐禍之馬也;謾諛者,窮辱
    之舍也;取虐于人者,趨禍之路也,故曰去徼幸,務忠信,節嗜欲,無取
    虐于人,則稱為君子,名聲常存。怨生于不報,禍生于多福,安危存于自
    處,不困在于蚤豫,存亡在于得人,慎終如始,乃能長久。能行此五者,
    可以全身,己所不欲,勿施于人,是謂要道也。
    顏回將西游,問于孔子曰:“何以為身?”孔子曰:“恭敬忠信,可
    以為身。恭則免于眾,敬則人愛之,忠則人与之,信則人恃之;人所愛,
    人所与,人所恃,必免于患矣,可以臨國家,何況于身乎?故不比數而比
    疏,不亦遠乎?不修中而修外,不亦反乎?不先慮事,臨難乃謀,不亦晚
    乎?”
    凡司其身,必慎五本:一曰柔以仁,二曰誠以信,三曰富而貴毋敢以
    驕人,四曰恭以敬,五曰寬以靜。思此五者,則無凶命,用能治敬,以助
    天時,凶命不至,而禍不來。友人者,非敬人也,自敬也。貴人者,非貴
    人也,自貴也。昔者吾嘗見天雨金石与血;吾嘗見四月十日并出,有与天
    滑;吾嘗見高山之崩,深谷之窒,大都王宮之破,大國之滅;吾嘗見高山
    之為裂,深淵之沙竭,貴人之車裂;吾嘗見稠林之無木,平原為溪谷,君
    子為御仆;吾嘗見江河干為坑,正冬采榆葉,仲夏雨雪霜,千乘之君,万
    乘之主,死而不葬。是故君子敬以成其名,小人敬以除其刑,奈何無戒而
    不慎五本哉!
    魯有恭士,名曰机泛,行年七十,其恭益甚,冬日行陰,夏日行陽,
    市次不敢不行參,行必隨,坐必危,一食之間,三起不羞,見衣裘褐之士
    則為之禮,魯君問曰:“机子年甚長矣,不可釋恭乎?”机泛對曰:“君
    子好恭以成其名,小人學恭以除其刑,對君之坐,豈不安哉?尚有差跌;
    一食之上,豈不美哉?尚有哽噎;今若泛所謂幸者也,固未能自必,鴻鵠
    飛衝天,豈不高哉?蛇繳尚得而加之;虎豹為猛,人尚食其肉,席其皮;
    譽人者少,惡人者多,行年七十,常恐斧質之加于泛者,何釋恭為?”成
    回學于子路三年,回恭敬不已,子路問其故何也?回對曰:“臣聞之,行
    者比于鳥,上畏鷹,下畏网羅;夫人為善者少,為讒者多,若身不死,安
    知禍罪不。行年七十,常恐行節之虧,回是以恭敬待大命。”子路稽首曰
    :“君子哉!”

    卷十一 善說

    孫卿曰:“夫談說之術,齊庄以立之,端誠以處之,堅強以持之,譬
    稱以諭之,分別以明之,歡欣憤滿以送之,寶之珍之,貴之神之,如是則
    說常無不行矣。”夫是之謂能貴其所貴。傳曰:“唯君子為能貴其所貴也
    。”詩云:“無易由言,無曰苟矣。”鬼谷子曰:“人之不善而能矯之者
    難矣。說之不行,言之不從者,其辯之不明也;既明而不行者,持之不固
    也;既固而不行者,未中其心之所善也。辯之明之,持之固之,又中其人
    之所善,其言神而珍,白而分,能入于人之心,如此而說不行者,天下未
    嘗聞也。此之謂善說。”子貢曰:“出言陳辭,身之得失,國之安危也。
    ”詩云:“辭之繹矣,民之莫矣。”夫辭者人之所以自通也。主父偃曰:
    “人而無辭,安所用之。”昔子產修其辭,而趙武致其敬;王孫滿明其言
    ,而楚庄以慚;蘇秦行其說,而六國以安;蒯通陳說,而身得以全。夫辭
    者乃所以尊君、重身、安國、全性者也。故辭不可不修而說不可不善。
    趙使人謂魏王曰:“為我殺范痤,吾請獻七十里之地。”魏王曰:“
    諾”。使吏捕之,圍而未殺。痤自上屋騎危,謂使者曰:“与其以死痤市
    ,不如以生痤市,有如痤死,趙不与王地,則王奈何?故不若与定割地,
    然后殺痤。”魏王曰:“善”。痤因上書信陵君曰:“痤故魏之免相也。
    趙以地殺痤而魏王听之,有如強秦亦將襲趙之欲,則君且奈何?”信陵君
    言于王而出之。
    吳人入荊,召陳怀公,怀公召國人曰:“欲与荊者左,欲与吳者右。
    ”逄滑當公而進曰:“吳未有福,荊未有禍。”公曰:“國胜君出,非禍
    而奚?”對曰:“小國有是猶复,而況大國乎?楚雖無德,亦不斬艾其民
    ,吳日弊兵,暴骨如莽,未見德焉?天其或者正訓楚也!禍之适吳,何日
    之有?”陳侯從之。
    桓公立仲父,致大夫曰:“善吾者入門而右,不善吾者入門而左。”
    有中門而立者,桓公問焉。對曰:“管子之知,可与謀天下,其強可与取
    天下。君恃其信乎?內政委焉;外事斷焉。驅民而歸之,是亦可奪也。”
    桓公曰:“善。”乃謂管仲:“政則卒歸于子矣,政之所不及,唯子是匡
    。”管仲故筑三歸之台,以自傷于民。
    齊宣王出獵于社山,社山父老十三人相与勞王,王曰:“父老苦矣!
    ”謂左右賜父老田不租,父老皆拜,閭丘先生不拜。王曰:“父老以為少
    耶?”謂左右复賜父老無徭役,父老皆拜,閭丘先生又不拜。王曰:“拜
    者去,不拜者前。”曰:“寡人今觀父老幸而勞之,故賜父老田不租,父
    老皆拜,先生獨不拜,寡人自以為少,故賜父老無徭役,父老皆拜,先生
    又獨不拜,寡人得無有過乎?”閭丘先生對曰:“惟聞大王來游,所以為
    勞大王,望得壽于大王,望得富于大王,望得貴于大王。”王曰:“天殺
    生有時,非寡人所得与也,無以壽先生;倉廩雖實,以備災害,無以富先
    生;大官無缺,小官卑賤,無以貴先生。”閭丘先生對曰:“此非人臣所
    敢望也。愿大王選良富家子,有修行者以為吏,平其法度,如此臣少可以
    得壽焉;春秋冬夏,振之以時,無煩扰百姓,如是臣可少得以富焉;愿大
    王出令,令少者敬長,長者敬老,如是臣可少得以貴焉;今大王幸賜臣田
    不租,然則倉廩將虛也。賜臣無徭役,然則官府無使焉,此固非人臣之所
    敢望也。”齊王曰:“善。愿請先生為相。”
    孝武皇帝時,汾陰得寶鼎而獻之于甘泉宮,群臣賀,上壽曰:“陛下
    得周鼎。”侍中虞丘壽王獨曰:“非周鼎。”上聞之,召而問曰:“朕得
    周鼎,群臣皆以為周鼎而壽王獨以為非,何也?壽王有說則生,無說則死
    。”對曰:“臣壽王安敢無說?臣聞夫周德始產于后稷,長于公劉,大于
    大王,成于文武,顯于周公,德澤上洞,天下漏泉,無所不通,上天報應
    ,鼎為周出,故名周鼎。今漢自高祖繼周,亦昭德顯行,布恩施惠,六合
    和同,至陛下之身愈盛,天瑞并至,征祥畢見。昔始皇帝親出鼎于彭城而
    不能得。天昭有德,寶鼎自至,此天之所以予漢,乃漢鼎,非周鼎也!”
    上曰:“善!”群臣皆稱:“万歲!”是日賜虞丘壽王黃金十斤。
    晉獻公之時,東郭民有祖朝者,上書獻公曰:“草茅臣東郭民祖朝,
    愿請聞國家之計。”獻公使使出告之曰:“肉食者已慮之矣。藿食者尚何
    与焉?”祖朝對曰:“大王獨不聞古之將曰桓司馬者,朝朝其君,舉而宴
    ,御呼車,驂亦呼車,御肘其驂曰:‘子何越云為乎?何為借呼車?’驂
    謂其御曰:‘當呼者呼,乃吾事也,子當御正子之轡銜耳。子今不正轡銜
    ,使馬卒然惊,妄轢道中行人,必逢大敵,下車免劍,涉血履肝者固吾事
    也。子宁能辟子之轡,下佐我乎?其禍亦及吾身,与有深憂,吾安得無呼
    車乎?’今大王曰:‘食肉者已慮之矣,藿食者尚何与焉?’設使食肉者
    一旦失計于廟堂之上,若臣等藿食者,宁得無肝膽涂地于中原之野与?其
    禍亦及臣之身。臣与有其憂深。臣安得無与國家之計乎?”獻公召而見之
    ,三日与語,無复憂者,乃立以為師也。
    客謂梁王曰:“惠子之言事也善譬,王使無譬,則不能言矣。”王曰
    :“諾。”明日見,謂惠子曰:“愿先生言事則直言耳,無譬也。”惠子
    曰:“今有人于此而不知彈者,曰:‘彈之狀何若?’應曰:‘彈之狀如
    彈。’諭乎?”王曰:“未諭也。”“于是更應曰:‘彈之狀如弓而以竹
    為弦。’則知乎?”王曰:“可知矣。”惠子曰:“夫說者固以其所知,
    諭其所不知,而使人知之。今王曰無譬則不可矣。”王曰:“善。”
    孟嘗君寄客于齊王,三年而不見用,故客反謂孟嘗君曰:“君之寄臣
    也,三年而不見用,不知臣之罪也?君之過也?”孟嘗君曰:“寡人聞之
    ,縷因針而入,不因針而急,嫁女因媒而成,不因媒而親。夫子之材必薄
    矣,尚何怨乎寡人哉?”客曰:“不然,臣聞周氏之嚳,韓氏之盧,天下
    疾狗也。見菟而指屬,則無失菟矣;望見而放狗也,則累世不能得菟矣!
    狗非不能,屬之者罪也。”孟嘗君曰:“不然,昔華舟杞梁戰而死,其妻
    悲之,向城而哭,隅為之崩,城為之,君子誠能刑于內,則物應于外矣。
    夫土壤且可為忠,況有食谷之君乎?”客曰:“不然,臣見鷦鷯巢于葦苕
    ,著之發毛,建之女工不能為也,可謂完堅矣。大風至,則苕折卵破子死
    者,何也?其所托者使然也。且夫狐者人之所攻也,鼠者人之所熏也。臣
    未嘗見稷狐見攻,社鼠見熏也,何則?所托者然也。”于是孟嘗君复屬之
    齊,齊王使為相。
    陳子說梁王,梁王說而疑之曰:“子何為去陳侯之國而教小國之孤于
    此乎?”陳子曰:“夫善亦有道,而遇亦有時,昔傅說衣褐帶劍,而筑于
    秕傳之城,武丁夕夢,旦得之,時王也;宁戚飯牛,康衢擊車輻而歌,顧
    見桓公得之,時霸也;百里奚自賣五羊之皮,為秦人虜,穆公得之,時強
    也。論若三子之行,未得為孔子駿徒也。今孔子經營天下,南有陳蔡之甋
    ,而北干景公,二坐而五立,未嘗离也。孔子之時不行,而景公之時怠也
    。以孔子之圣,不能以時行,說之怠,亦獨能如之何乎?”
    林既衣韋衣而朝齊景公,齊景公曰:“此君子之服也?小人之服也?
    ”林既逡巡而作色曰:“夫服事何足以端士行乎?昔者荊為長劍危冠,令
    尹子西出焉;齊短衣而遂坅垠鉊庄仲隰朋出焉;越文身剪發,范蠡大夫种
    出焉;西戎左衽而椎結,由余亦出焉。即如君言,衣狗裘者當犬吠,衣羊
    裘者當羊鳴,且君衣狐裘而朝,意者得無為變乎?”景公曰:“子真為勇
    悍矣,今未嘗見子之奇辯也。一鄰之斗也,千乘之胜也。”林既曰:“不
    知君之所謂者何也?夫登高臨危而目不,而足不陵者,此工匠之勇悍也入
    深淵,刺蛟龍,抱黿鼉而出者,此漁夫之勇悍也;入深山,刺虎豹,抱熊
    羆而出者,此獵夫之勇悍也;不難斷頭,裂腹暴骨,流血中流者,此武士
    之勇悍也。今臣居廣廷,作色端辯,以犯主君之怒,前雖有乘軒之賞,未
    為之動也;后雖有斧質之威,未為之恐也;此既之所以為勇悍也。”魏文
    侯与大夫飲酒,使公乘不仁為觴政曰:“飲不者浮以大白。”文侯飲而不
    盡公乘不仁舉曰浮君。君視而不應,侍者曰:“不仁退,君已醉矣。”公
    乘不仁曰:“周書曰:‘前車覆,后車戒。’蓋言其危,為人臣者不易,
    為君亦不易。今君已設令,令不行,可乎?”君曰:“善。”舉白而飲,
    飲畢曰:“以公胜不仁為上客。”
    襄成君始封之日,衣翠衣,帶玉劍,履縞舄,立于游水之上,大夫擁
    鐘錘,縣令執桴號令,呼:“誰能渡王者于是也?”楚大夫庄辛,過而說
    之,遂造托而拜謁,起立曰:“臣愿把君之手,其可乎?”襄成君忿作色
    而不言。庄辛遷延沓手而稱曰:“君獨不聞夫鄂君子皙之泛舟于新波之中
    也?乘青翰之舟,极芘,張翠蓋而犀尾,班麗褂衽,會鐘鼓之音,畢婸斳
    甸炊瑁哺璐竊唬骸蠢餒草濫予昌澤予昌州州焉乎秦胥胥縵予乎昭澶秦菖滲
    刱揤蹻!刀蹙羽霸唬骸次岵恢霸礁瑁滄郵暈拔頁抵礎!滌謔悄蘇僭揭耄材
    順之曰:‘今夕何夕搴中洲流,今日何日兮,得与王子同舟。蒙羞被好兮
    ,不訾詬恥,心几頑而不絕兮,知得王子。山有木兮木有枝,心說君兮君
    不知。’于是鄂君子皙乃q修袂,行而擁之,舉繡被而覆之。鄂君子皙,
    親楚王母弟也。官為令尹,爵為執圭,一榜婸斳痰媒歡盡意焉。今君何以
    菖于鄂君子皙,臣何以獨不若榜皕耍蒼赴丫詞鄭財洳豢珊我玻俊襄成君乃
    奉手而進之,曰:“吾少之時,亦嘗以色稱于長者矣。未嘗過如此之卒也
    。自今以后,愿以壯少之禮謹受命。”
    雍門子周以琴見乎孟嘗君。孟嘗君曰:“先生鼓琴亦能令文悲乎?”
    雍門子周曰:“臣何獨能令足下悲哉?臣之所能令悲者,有先貴而后賤,
    先富而后貧者也。不若身材高妙,适遭暴亂,無道之主,妄加不道之理焉
    ;不若處勢隱絕,不及四鄰,折儐厭,襲于窮巷,無所告徊蝗艚換斷喟次
    拊苟耄蒼陡熬參薷聰嗉詞保徊蝗羯偈殘值鼙鵠耄家室不足,憂蹙盈。當是
    之時也,固不可以聞飛鳥疾風之聲,窮窮焉固無樂已。凡若是者,臣一為
    之徽膠援琴而長太息,則流涕沾衿矣。今若足下千乘之君也,居則廣廈邃
    房,下羅帷,來清風,倡优侏儒處前選進而諂諛;燕則斗象棋而舞鄭女,
    激楚之切風,練色以淫目,流聲以虞耳;水游則連方舟,載羽旗,鼓吹乎
    不測之淵;野游則馳騁弋獵乎平原廣囿,格猛獸;入則撞鐘擊鼓乎深宮之
    中。方此之時,視天地曾不若一指,忘死与生,雖有善琴者,固未能令足
    下悲也。”孟嘗君曰:“否!否!文固以為不然。”雍門子周曰:“然臣
    之所為足下悲者一事也。夫聲敵帝而困秦者君也;連五國之約,南面而伐
    楚者又君也。天下未嘗無事,不從則橫,從成則楚王,橫成則秦帝。楚王
    秦帝,必報讎于薛矣。夫以秦、楚之強而報讎于弱薛,譽之猶摩蕭斧而伐
    朝菌也,必不留行矣。天下有識之士無不為足下寒心酸鼻者。千秋万歲后
    ,廟堂必不血食矣。高台既以坏,曲池既以漸,墳墓既以下而青廷矣。嬰
    儿豎子樵采薪蕘者,躅其足而歌其上,眾人見之,無不愀焉,為足下悲之
    曰:‘夫以孟嘗君尊貴乃可使若此乎?’”于是孟嘗君泫然泣涕,承睫而
    未殞,雍門子周引琴而鼓之,徐動宮征,微揮羽角,切終而成曲,孟嘗君
    涕浪汗增,欷而就之曰:“先生之鼓琴令文立若破國亡邑之人也。”
    蘧伯玉使至楚,逢公子皙濮水之上,子皙接草而待曰:“敢問上客將
    何之?”蘧伯玉為之軾車。公子皙曰:“吾聞上士可以托色,中士可以托
    辭,下士可以托財,三者固可得而托身耶?”蘧伯玉曰:“謹受命。”蘧
    伯玉見楚王,使事畢,坐談話,從容言至于士。楚王曰:“何國最多士?
    ”蘧伯玉曰:“楚最多士。”楚王大悅。蘧伯玉曰:“楚最多士而楚不能
    用。”王造然曰:“是何言也?”蘧伯玉曰:“伍子胥生于楚,逃之吳。
    吳受而相之。發兵攻楚,墮平王之墓。伍子胥生于楚,吳善用之。舋狜黃
    生于楚,走之晉,治七十二縣,道不拾遺,民不妄得,城郭不閉,國無盜
    賊,狜黃生于楚而晉善用之。今者臣之來,逢公子皙濮水之上,辭言‘上
    士可以托色,中士可以托辭,下士可以托財,三者固可得而托身耶?’又
    不知公子皙將何治也。”于是楚王發使一駟,副使二乘,追公子皙濮水之
    上,子皙還重于楚,蘧伯玉之力也。故詩曰:“誰能烹魚,溉之釜瀻,孰
    將西歸,怀之好音。”此之謂也。物之相得,固微甚矣。
    叔向之弟羊舌虎善樂達,達有罪于晉,晉誅羊舌虎,叔向為之奴。既
    而祁奚曰:“吾聞小人得位,不爭不義,君子所憂,不救不祥。”乃往見
    范桓子而說之曰:“聞善為國者,賞不過;刑不濫。賞過則懼及淫人;刑
    濫則懼及君子。(与不幸而過),宁過而賞淫人,無過而刑君子,故堯之
    刑也,殛鯀于羽山而用禹;周之刑也,管、蔡而相周公,不濫刑也。”桓
    子乃命吏出叔向,救人之患者,行危苦而不避煩辱,猶不能免。今祁奚論
    先王之德而叔向得免焉,學豈可已哉?
    張祿掌門,見孟嘗君曰:“衣新而不舊,倉庾盈而不虛,為之有道,
    君亦知之乎?”孟嘗君曰:“衣新而不舊,則是修也。倉庾盈而不虛,則
    是富也。為之奈何?其說可得聞乎?”張祿曰:“愿君貴則舉賢,富則振
    貧,若是則衣新而不舊,倉庾盈而不虛矣。”孟嘗君以其言為然,說其意
    ,辯其辭,明日使人奉黃金百斤,文織百純,進之張先生。先生辭而不受
    。后先生复見孟嘗君。孟嘗君曰:“前先生幸教文曰:‘衣新而不舊,倉
    庾盈而不虛,為之有說,汝亦知之乎?’文竊說教,故使人奉黃金百斤,
    文織百純,進之先生,以補門內之不贍者,先生曷為辭而不受乎?”張祿
    曰:“君將掘君之偶錢,發君之庾粟以補士,則衣弊履穿而不贍耳。何暇
    衣新而不舊,倉瘐盈而不虛乎?”孟嘗君曰:“然則為之奈何?”張祿曰
    :“夫秦者四塞之國也。游宦者不得入焉。愿君為吾為丈尺之書,寄我与
    秦王,我往而遇乎,固君之入也。往而不遇乎,雖人求間謀,固不遇臣矣
    。”孟嘗君曰:“敬聞命矣。”因為之書,寄之秦王,往而大遇。謂秦王
    曰:“自祿之來入大王之境,田疇益辟,吏民益治,然而大王有一不得者
    ,大王知之乎?”王曰:“不知。”曰:“夫山東有相,所謂孟嘗君者,
    其人賢人,天下無急則已,有急則能收天下雄俊之士,与之合交連友者,
    疑獨此耳。然則大王胡不為我友之乎?”秦王曰:“敬受命。”奉千金以
    遺孟嘗君,孟嘗君輟食察之而寤曰:“此張生之所謂衣新而不舊,倉庾盈
    而不虛者也。”
    庄周貧者,往貸粟于魏,文侯曰:“待吾邑粟之來而獻之。”周曰:
    “乃今者周之來,見道傍牛蹄中有鮒魚焉,大息謂周曰:‘我尚可活也?
    ’周曰:‘須我為汝南見楚王,決江、淮以溉汝。’鮒魚曰:‘今吾在盆
    瓮之中耳,乃為我見楚王,決江、淮以溉我,汝即求我枯魚之肆矣。’今
    周以貧故來貸粟,而曰須我邑粟來也而賜臣,即來亦求臣佣肆矣。”文侯
    于是乃發粟百鐘,送之庄周之室。
    晉平公問叔向曰:“歲飢民疫,翟人攻我,我將若何?”對曰:“歲
    飢來年而反矣,疾疫將止矣,翟人不足患也。”公曰:“患有大于此者乎
    ?”對曰:“夫大臣重祿而不极諫,近臣畏罪而不敢言,左右顧寵于小官
    而君不知。此誠患之大者也。”公曰:“善。”于是令國中曰:“欲有諫
    者為之隱,左右言及國吏罪。”
    趙簡子攻陶,有二人先登,死于城上,簡子欲得之,陶君不与。承盆
    疽謂陶君曰:“簡子將掘君之墓,以与君之百姓市曰:‘菖邑梯城者將赦
    之,不者將掘其墓,朽者揚其灰,未朽者辜其尸。’陶君懼,謂效二人之
    尸以為和。
    子貢見太宰翎邰騤桹靺翱鬃雍穩紓俊倍栽唬骸俺疾蛔災礎!碧痹自唬
    骸白不知,何以事之?”對曰:“惟不知,故事之,夫子其猶大山林也,
    百姓各足其材焉。”太宰唬骸白釉齜蜃雍俊倍栽唬骸胺蜃硬豢稍病虼推漵
    桃煥酪玻慘砸煥澇齟笊劍不益其高,且為不知。”太宰唬骸叭輝蜃佑興病
    !倍栽唬骸疤煜掠寫箝錐佣啦蛔焉,不識誰之罪也。”
    趙簡子問子貢曰:“孔子為人何如?”子貢對曰:“賜不能識也。”
    簡子不說曰:“夫子事孔子數十年,終業而去之,寡人問子,子曰不能識
    ,何也?”子貢曰:“賜譬渴者之飲江海,知足而已,孔子猶江海也,賜
    則奚足以識之。”簡子曰:“善哉!子貢之言也。”
    齊景公謂子貢曰:“子誰師?”曰:“臣師仲尼?”公曰:“仲尼賢
    乎?”對曰:“賢。”公曰:“其賢何若?”對曰:“不知也。”公曰:
    “子知其賢而不知其奚若,可乎?”對曰:“今謂天高,無少長愚智皆知
    高,高几何?皆曰不知也,是以知仲尼之賢而不知其奚若。”
    趙襄子謂仲尼曰:“先生委質以見人主七十君矣,而無所通,不識世
    無明君乎?意先生之道,固不通乎?”仲尼不對。异日,襄子見子路曰:
    “嘗問先生以道,先生不對,知而不對則隱也。隱則安得為仁;若信不知
    ,安得為圣?”子路曰:“建天下之鳴鐘,而撞之以挺,豈能發其聲乎哉
    ?君問先生,無乃猶以挺撞乎?”
    衛將軍文子問子貢曰:“季文子三窮而三通,何也?”子貢曰:“其
    窮事賢,其通舉窮,其富分貧,其貴禮賤。窮而事賢則不悔;通而舉窮則
    忠于朋友,富而分貧則宗族親之;貴而禮賤則百姓戴之。其得之,固道也
    ;失之,命也。”曰:“失而不得者,何也?”曰:“其窮不事賢,其通
    不舉窮,其富不分貧,其貴不理賤,其得之,命也;其失之,固道也。”
    子路問于孔子曰:“管仲何如人也?”子曰:“大人也。”子路曰:
    “昔者管子說襄公,襄公不說,是不辯也;欲立公子糾而不能,是無能也
    ;家殘于齊而無憂色,是不慈也;桎梏而居檻車中無慚色,是無愧也;事
    所射之君,是不貞也;召忽死之,管仲不死,是無仁也。夫子何以大之?
    ”子曰:“管仲說襄公,襄公不說,管仲非不辯也,襄公不知說也;欲立
    公子糾而不能,非無能也,不遇時也;家殘于齊而無憂色,非不慈也,知
    命也;桎梏居檻車而無慚色,非無愧也,自裁也;事所射之君,非不貞也
    ,知權也;召忽死之,管仲不死,非無仁也。召忽者,人臣之材也,不死
    則三軍之虜也;死之則名聞天下,夫何為不死哉?管仲者,天子之佐,諸
    侯之相也,死之則不免為溝中之瘠;不死則功复用于天下,夫何為死之哉
    ?由!汝不知也。”
    晉平公問于師曠曰:“咎犯与趙衰孰賢?”對曰:“陽處父欲臣文公
    ,因咎犯,三年不達,因趙衰,三日而達。智不知其士眾,不智也;知而
    不言,不忠也;欲言之而不敢,無勇也;言之而不听,不賢也。”
    趙簡子問于成摶曰:“吾聞夫羊殖者,賢大夫也,是行奚然?”對曰
    :“臣摶不知也。”簡子曰:“吾聞之子与友親,子而不知,何也?”摶
    曰:“其為人也數變,其十五年也,廉以不匿其過;其二十也,仁以喜義
    ,其三十也,為晉中軍尉,勇以喜仁,其年五十也,為邊城將,遠者复親
    。今臣不見五年矣。恐其變,是以不敢知。”簡子曰:“果賢大夫也,每
    變益上矣。”

    卷十二 奉使

    春秋之辭有相反者四,既曰:“大夫無遂事。”不得擅生事矣。又曰
    :“出境可以安社稷,利國家者則專之可也。”既曰:“大夫以君命出,
    進退在大夫”矣,又曰:“以君命出,聞喪徐行而不反”者,何也?曰:
    “此義者各止其科,不轉移也。不得擅生事者,謂平生常經也;專之可也
    者,謂救危除患也;進退在大夫者,謂將帥用兵也;徐行而不反者,謂出
    使道聞君親之喪也。公子子結擅生事,春秋不非,以為救庄公危也。公子
    遂擅生事,春秋譏之,以為僖公無危事也。故君有危而不專救,是不忠也
    。若無危而擅生事,是不臣也。傳曰:‘詩無通詁,易無通吉,春秋無通
    義。’此之謂也。”
    趙王遣使者之楚,方鼓瑟而遣之,誡之曰:“必如吾言。”使者曰:
    “王之鼓瑟,未嘗悲若此也!”王曰:“宮商固方調矣!”使者曰:“調
    則何不書其柱耶?”王曰:“天有燥濕,弦有緩急,宮商移徙不可知,是
    以不書。”使者曰:“明君之使人也,任之以事,不制以辭,遇吉則賀之
    ,凶則吊之。今楚、趙相去,千有余里,吉凶憂患,不可豫知,猶柱之不
    可書也。詩云:‘莘莘征夫,每怀靡及。’”
    楚庄王舉兵伐宋,宋告急,晉景公欲發兵救宋,伯宗諫曰:“天方開
    楚,未可伐也。”乃求壯士,得霍人解揚,字子虎,往命宋毋降,道過鄭
    ,鄭新与楚親,乃執解揚而獻之楚。楚王厚賜,与約,使反其言,令宋趣
    降,三要,解揚乃許。于是楚乘揚以樓車,令呼宋使降,遂倍楚約而致其
    晉君命曰:“晉方悉國兵以救宋,宋雖急,慎毋降楚,晉今至矣。”楚庄
    王大怒,將烹之,解揚曰:“君能制命為義,臣能承命為信,受吾君命以
    出,雖死無二。”王曰:“汝之許我,已而倍之,其信安在?”解揚曰:
    “死以許王,欲以成吾君命,臣不恨也。”顧謂楚君曰:“為人臣無忘盡
    忠而得死者。”楚王諸弟皆諫王赦之。于是庄公卒赦解揚而歸之。晉爵之
    為上卿。故后世言霍虎。
    秦王以五百里地易鄢陵,鄢陵君辭而不受,使唐且謝秦王。秦王曰:
    “秦破韓滅魏,鄢陵君獨以五十里地存者,吾豈畏其威哉?吾多其義耳。
    今寡人以十倍之地易之,鄢陵君辭而不受,是輕寡人也。”唐且避席對曰
    :“非如此也。夫不以利害為趣者,鄢陵君也。夫鄢陵君受地于先君而守
    之。雖复千里不得當,豈獨五百里哉?”秦王忿然作色,怒曰:“公亦曾
    見天子之怒乎?”唐且曰:“王臣未曾見也。”秦王曰:“天子一怒,伏
    尸百万,流血千里。”唐且曰:“大王亦嘗見夫布衣韋帶之士怒乎?”秦
    王曰:“布衣韋帶之士怒也,解冠徒跣,以頸顙地耳,何難知者。”唐且
    曰:“此乃匹夫愚人之怒耳,非布衣韋帶之士怒也。夫專諸刺王僚,彗星
    襲月,奔星晝出;要离刺王子慶忌,蒼隼擊于台上;聶政刺韓王之季父,
    白虹貫日,此三人皆布衣韋帶之士怒矣。鷂臣蠾趙埠才澄窗,於天。士怒
    即已,一怒伏尸二人,流血五步。”即案匕首起視秦王曰:“今將是矣。
    ”秦王變色長跪曰:“先生就坐,寡人喻矣。秦破韓滅魏,鄢陵獨以五十
    里地存者,徒用先生之故耳。”
    齊攻魯。子貢見哀公,請求救于吳。公曰:“奚先君寶之用?”子貢
    曰:“使吳責寶而与我師,是不可恃也。”于是以楊干麻筋之弓六往。子
    貢謂吳王曰:“齊為無道,欲使周公之后不血食,且魯賦五百,邾賦三百
    ,不識以此益齊,吳之利与?非与?”吳王懼,乃興師救魯。諸侯曰:“
    齊伐周公之后,而吳救之。”遂朝于吳。
    魏文侯封太子擊于中山,三年,使不往來,舍人趙倉唐進稱曰:“為
    人子,三年不聞父問,不可謂孝。為人父,三年不問子,不可謂慈。君何
    不遣人使大國乎?”太子曰:“愿之久矣。未得可使者。”倉唐曰:“臣
    愿奉使,侯何嗜好?”太子曰:“侯嗜晨鳧,好北犬。”于是乃遣倉唐北
    犬,奉晨鳧,獻于文侯。倉唐至,上謁曰:“孽子擊之使者,不敢當大夫
    之朝,請以燕閑,奉晨鳧,敬獻庖廚,北犬,敬上涓人。”文侯悅曰:“
    擊愛我,知吾所嗜,知吾所好。”召倉唐而見之,曰:“擊無恙乎?”倉
    唐曰:“唯唯。”如是者三,乃曰:“君出太子而封之國君,名之,非禮
    也。”文侯怵然為之變容。問曰:“子之君無恙乎?”倉唐曰:“臣來時
    ,拜送書于庭。”文侯顧指左右曰:“子之君,長孰与是?”倉唐曰:“
    禮,擬人必于其倫,諸侯毋偶,無所擬之。”曰:“長大孰与寡人。”倉
    唐曰:“君賜之外府之裘,則能胜之,賜之斥帶,則不更其造。”文侯曰
    :“子之君何業?”倉唐曰:“業詩。”文侯曰:“于詩何好?”倉唐曰
    :“好晨風、黍离。”文侯自讀晨風曰:“彼晨風,郁彼北林,未見君子
    ,憂心欽欽,如何如何,忘我實多。”文侯曰:“子之君以我忘之乎?”
    倉唐曰:“不敢,時思耳。”文侯复讀黍离曰:“彼黍离离,彼稷之苗,
    行邁靡靡,中心搖搖,知我者謂我心憂,不知我者謂我何求?悠悠蒼天,
    此何人哉?”文侯曰:“子之君怨乎?”倉唐曰:“不敢,時思耳。”文
    侯于是遣倉唐賜太子衣一襲,敕倉唐以雞鳴時至。太子起拜,受賜發篋,
    視衣盡顛倒。太子曰:“趣早駕,君侯召擊也。”倉唐曰:“臣來時不受
    命。”太子曰:“君侯賜擊衣,不以為寒也,欲召擊,無誰与謀,故敕子
    以雞鳴時至,詩曰:‘東方未明,顛倒衣裳,顛之倒之,自公召之。’”
    遂西至謁。文侯大喜,乃置酒而稱曰:“夫遠賢而近所愛,非社稷之長策
    也。”乃出少子摯,封中山,而复太子擊。故曰:“欲知其子,視其友;
    欲知其君,視其所使。”趙倉唐一使而文侯為慈父,而擊為孝子。太子乃
    稱:“詩曰:‘鳳凰于飛,噦噦其羽,亦集爰止,藹藹王多吉士,維君子
    使,媚于天子。’舍人之謂也。”
    楚庄王欲伐晉,使豚尹觀焉。反曰:“不可伐也。其憂在上;其樂在
    下。且賢臣在焉,曰沈駒。”明年,又使豚尹觀,反曰:“可矣。初之賢
    人死矣。諂諛多在君之廬者,其君好樂而無禮;其下危處以怨上。上下离
    心,興師伐之,其民必反。”庄王從之,果如其言矣。
    梁王贅其群臣而議其過,任座進諫曰:坏君國廣以大,民堅而眾,國
    中無賢人辯士,奈何?”王曰:“寡人國小以狹,民弱臣少,寡人獨治之
    ,安所用賢人辯士乎?”任座曰:“不然,昔者齊無故起兵攻魯,魯君患
    之,召其相曰:‘為之奈何?’相對曰:‘夫柳下惠少好學,長而嘉智,
    主君試召使于齊。’魯君曰:‘吾千乘之主也,身自使于齊,齊不听。夫
    柳下惠特布衣韋帶之士也,使之又何益乎?’相對曰:‘臣聞之,乞火不
    得不望其炮矣。今使柳下惠于齊,縱不解于齊兵,終不愈益攻于魯矣。’
    魯君乃曰:‘然乎?’相即使人召柳下惠來。入門,衣不趨。魯君避席而
    立,曰:‘寡人所謂飢而求黍稷,渴而穿井者,未嘗能以觀喜見子。今國
    事急,百姓恐懼,愿借子大夫使齊。’柳下惠曰:‘諾。’乃東見齊侯。
    齊侯曰:‘魯君將懼乎?’柳下惠曰:‘臣君不懼。’齊侯忿然怒曰:‘
    吾望而魯城,芒若類失亡國,百姓發屋伐木以救城郭,吾視若魯君類吾國
    。子曰不懼,何也?’柳下惠曰:‘臣之君所以不懼者,以其先人出周,
    封于魯,君之先君亦出周,封于齊,相与出周南門,刳羊而約曰:“自后
    子孫敢有相攻者,令其罪若此刳羊矣。”臣之君固以刳羊不懼矣,不然,
    百姓非不急也。’齊侯乃解兵三百里。夫柳下惠特布衣韋帶之士,至解齊
    ,釋魯之難,奈何無賢士圣人乎?”
    陸賈從高祖定天下,名為有口辯士,居左右,常使諸侯,及高祖時,
    中國初定,尉佗平南越,因王之,高祖使陸賈賜尉佗印,為南越王。陸生
    至,尉佗椎結箕踞見陸生。陸生因說佗曰:“足下中國人,親戚昆弟墳墓
    在真定。今足下棄反天性,捐冠帶,欲以區區之越,与天子抗衡為敵國,
    禍且及身矣。且夫秦失其政,諸侯豪杰并起,惟漢王先入關,据咸陽,項
    籍倍約,自立為西楚霸王,諸侯皆屬,可謂至強。然漢王起巴蜀,鞭笞天
    下,劫諸侯,遂誅項羽,滅之。五年之間,海內平定,此非人力,天之所
    建也。天子聞君王王南越,不助天下誅暴逆,將相欲移兵而誅王,天子怜
    百姓新勞苦,且休之,遣臣授君王印,剖符通使,君王宜郊迎,北面稱臣
    ,乃欲以新造未集之越,屈強于此,漢誠聞之,掘燒君王先人冢墓,夷种
    宗族,使一偏將將十万眾臨越,越則殺王以偕,如反复手耳。”于是尉佗
    乃蹶然起坐,謝陸生曰:“居蠻夷中久,殊失禮義。”因問陸生曰:“我
    孰与蕭何、曹參、韓信賢?”陸生曰:“王似賢。”复問:“我孰与皇帝
    賢?”陸生曰:“皇帝起丰沛,討暴秦,誅強楚,為天下興利除害,繼五
    帝三王之業,統理中國,中國之以億計,地方万里,居天下之膏腴,人眾
    車輿,万物殷富,政由一家,自天地剖判,未嘗有也。今王眾不過數十万
    ,皆蠻夷,菘山海之間,譬若漢一郡,何可乃比于漢王?”尉佗大笑曰:
    “吾不起中國故王此,使我居中國,何遽不若漢。”乃大悅陸生,与留飲
    數月。曰:“越中無足与語,至生來,令我日聞所不聞。”賜陸生橐中裝
    ,直千金,佗送亦千金。陸生拜尉佗為南越王,令稱臣,奉漢約。歸報,
    高祖大悅,拜為太中大夫。
    晉楚之君相与為好會于宛丘之上。宋使人往之。晉、楚大夫曰:“趣
    以見天子禮見于吾君,我為見子焉。”使者曰:“冠雖弊,宜加其上;履
    雖新,宜居其下;周室雖微,諸侯未之能易也。師升宋城,猶不更臣之服
    也。”揖而去之,諸大夫瞿然,遂以諸侯之禮見之。
    越使諸發執一枝梅遺梁王,梁王之臣曰“韓子”,顧謂左右曰:“惡
    有以一枝梅,以遺列國之君者乎?請為二三日慚之。”出謂諸發曰:“大
    王有命,客冠則以禮見,不冠則否。”諸發曰:“彼越亦天子之封也。不
    得冀、兗之州,乃處海垂之際,屏外蕃以為居,而蛟龍又与我爭焉。是以
    剪發文身,爛然成章以像龍子者,將避水神也。今大國其命冠則見以禮,
    不冠則否。假令大國之使,時過弊邑,弊邑之君亦有命矣。曰:‘客必剪
    發文身,然后見之。’于大國何如?意而安之,愿假冠以見,意如不安,
    愿無變國俗。”梁王聞之,披衣出,以見諸發。令逐韓子。詩曰:“維君
    子使,媚于天子。”若此之謂也。
    晏子使吳,吳王謂行人曰:“吾聞晏嬰蓋北方之辯于辭,習于禮者也
    ,命儐者:客見則稱天子。”明日,晏子有事,行人曰:“天子請見。”
    晏子?然者三,曰:“臣受命弊邑之君,將使于吳王之所,不佞而迷惑入
    于天子之朝,敢問吳王惡乎存?”然后吳王曰:“夫差請見。”見以諸侯
    之禮。
    晏子使吳,吳王曰:“寡人得寄僻陋蠻夷之鄉,希見教君子之行,請
    私而毋為罪!”晏子然避位矣。王曰:“吾聞齊君蓋賊以慢,野以暴,吾
    子容焉,何甚也?”晏子逡巡而對曰:“臣聞之,微事不通,事不能者必
    勞;大事不得,小事不為者必貧;大者不能致人,小者不能至人之門者必
    困,此臣之所以仕也。如臣豈能以道食人者哉?”晏子出。王笑曰:“今
    日吾譏晏子也,猶裸而訾高橛者。”
    景公使晏子使于楚。楚王進橘置削。晏子不剖而持礎踉唬骸伴俚比省
    !標套對曰:“臣聞之,賜人主前者,瓜桃不削,橘柚不剖。今万乘無教
    ,臣不敢剖,然臣非不知也。”
    晏子將使荊,荊王聞之,謂左右曰:“晏子賢人也,今方來,欲辱之
    ,何以也?”左右對曰:“為其來也,臣請縛一人過王而行。”于是荊王
    与晏子立語。有縛一人,過王而行。王曰:“何為者也?”對曰:“齊人
    也。”王曰:“何坐?”曰:“坐盜。”王曰:“齊人固盜乎?”晏子反
    顧之曰:“江南有橘,齊王使人取之而樹之于江北,生不為橘,乃為枳,
    所以然者何?其土地使之然也。今齊人居齊不盜,來之荊而盜,得無土地
    使之然乎?”荊王曰:“吾欲傷子而反自中也。”
    晏子使楚。晏子短,楚人為小門于大門之側而延晏子。晏子不入,曰
    :“使至狗國者從狗門入。今臣使楚,不當從此門。”儐者更從大門入見
    楚王。王曰:“齊人耶?”晏子對曰:“齊之臨淄三百閭,張袂成帷,揮
    汗成雨。比肩繼踵而在,何為無人?”王曰:“然則何為使子?”晏子對
    曰:“齊命使各有所主。其賢者使賢主,不肖者使不肖主。嬰最不肖,故
    宜使楚耳。”
    秦、楚轂兵,秦王使人使楚,楚王使人戲之曰:“子來亦卜之乎?”
    對曰:“然!”“卜之謂何?”對曰:“吉。”楚人曰:“噫!甚矣!子
    之國無良龜也。王方殺子以舋鐘,其吉如何?”使者曰:“秦、楚轂兵,
    吾王使我先窺我死而不還,則吾王知警戒,整齊兵以備楚,是吾所謂吉也
    。且使死者而無知也,又何舋于鐘,死者而有知也,吾豈錯秦相楚哉?我
    將使楚之鐘鼓無聲,鐘鼓無聲則將無以整齊其士卒而理君軍。夫殺人之使
    ,絕人之謀,非古之通議也。子大夫試熟計之。”使者以報楚王。楚王赦
    之。此之謂“造命”。
    楚使使聘于齊,齊王饗之梧宮。使者曰:“大哉梧乎!”王曰:“江
    海之魚吞舟,大國之樹必巨,使何怪焉!”使者曰:“昔燕攻齊,遵雒路
    ,渡濟橋,焚雍門,擊齊左而虛其右,王絕頸而死于杜山;公孫差格死于
    龍門,飲馬乎淄、澠,定獲乎琅邪,王与太后奔于莒,逃于城陽之山,當
    此之時,則梧之大何如乎?”王曰:“陳先生對之。”陳子曰:“臣不如
    刁勃。”王曰:“刁先生應之。”刁勃曰:“使者問梧之年耶?昔者荊平
    王為無道,加諸申氏,殺子胥父与及兄。子胥被發乞食于吳。闔廬以為將
    相。三年,將吳兵复讎乎楚,戰胜乎柏舉,級頭百万,囊瓦奔鄭,王保于
    隨。引師入郢,軍云行乎郢之都。子胥親射宮門,掘迨遄笞其墳,數其罪
    。曰:‘吾先人無罪而子殺之。’士卒人加百焉,然后止。當若此時,梧
    可以為其矣。”
    蔡使師強、王堅使于楚。楚王聞之,曰:“人名多章章者,獨為師強
    王堅乎?”趣見之,無以次,視其人狀,疑其名而丑其聲,又惡其形。楚
    王大怒曰:“今蔡無人乎?國可伐也。有人不遣乎?國可伐也。端以此誡
    寡人乎?國可伐也。”故發二使,見三謀伐者蔡也。
    趙簡子將襲衛,使史黯往視之,期以一月六日而后反。簡子曰:“何
    其久也?”黯曰:“謀利而得害,由不察也。今蘧伯玉為相,史佐焉,孔
    子為客,子貢使令于君前甚听。易曰:‘渙其群,元吉。’渙者賢也,群
    者象也,元者吉之始也。渙其群,元吉者,其佐多賢矣。”簡子按兵而不
    動耳。
    魏文侯使舍人毋擇,獻鵠于齊侯。毋擇行道失之。徒獻空籠,見齊侯
    曰:“寡君使臣毋擇獻鵠,道飢渴,臣出而飲食之,而鵠飛衝天,遂不复
    反。念思非無錢以買鵠也,惡有為其君使,輕易其弊者乎?念思非不能拔
    劍刎頭,腐肉暴骨于中野也,為吾君貴鵠而賤士也。念思非敢走陳、蔡之
    間也,惡絕兩君之使,故不敢愛身逃死,來獻空籠,唯主君斧質之誅。”
    齊侯大悅曰:“寡人今者得茲言,三賢于鵠遠矣。寡人有都郊地百里,愿
    獻于大夫以為湯沐邑。”毋擇對曰:“惡有為其君使而輕易其弊,而利諸

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-9-12/feed/ 0 1411
    Шинель https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/ https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:42 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/

    Шинель

    Aproximadamente 10.199 palavras.

    Шинель
    https://ru.wikisource.org/wiki/Шинель_(Гоголь)

    Шинель

    В департаменте… но лучше не называть, в каком департаменте. Ничего нет сердитее всякого рода департаментов, полков, канцелярий и, словом, всякого рода должностных сословий. Теперь уже всякий частный человек считает в лице своем оскорбленным все общество. Говорят, весьма недавно поступила просьба от одного капитан-исправника, не помню какого-то города, в которой он излагает ясно, что гибнут государственные постановления и что священное имя его произносится решительно всуе. А в доказательство приложил к просьбе преогромнейший том какого-то романтического сочинения, где чрез каждые десять страниц является капитан-исправник, местами даже совершенно в пьяном виде. Итак, во избежание всяких неприятностей, лучше департамент, о котором идет дело, мы назовем одним департаментом . Итак, в одном департаменте служил один чиновник ; чиновник нельзя сказать чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щек и цветом лица что называется геморроидальным… Что ж делать! виноват петербургский климат. Что касается до чина (ибо у нас прежде всего нужно объявить чин), то он был то, что называют вечный титулярный советник, над которым, как известно, натрунились и наострились вдоволь разные писатели, имеющие похвальное обыкновенье налегать на тех, которые не могут кусаться. Фамилия чиновника была Башмачкин. Уже по самому имени видно, что она когда-то произошла от башмака; но когда, в какое время и каким образом произошла она от башмака, ничего этого не известно. И отец, и дед, и даже шурин, и все совершенно Башмачкины ходили в сапогах, переменяя только раза три в год подметки. Имя его было Акакий Акакиевич. Может быть, читателю оно покажется несколько странным и выисканным, но можно уверить, что его никак не искали, а что сами собою случились такие обстоятельства, что никак нельзя было дать другого имени, и это произошло именно вот как. Родился Акакий Акакиевич против ночи, если только не изменяет память, на 23 марта. Покойница матушка, чиновница и очень хорошая женщина, расположилась, как следует, окрестить ребенка. Матушка еще лежала на кровати против дверей, а а по правую руку стоял кум, превосходнейший человек, Иван Иванович Ерошкин, служивший столоначальником в сенате, и кума, жена квартального офицера, женщина редких добродетелей, Арина Семеновна Белобрюшкова. Родильнице предоставили на выбор любое из трех, какое она хочет выбрать: Моккия, Соссия, или назвать ребенка во имя мученика Хоздазата. «Нет, — подумала покойница, — имена-то все такие». Чтобы угодить ей, развернули календарь в другом месте; вышли опять три имени: Трифилий, Дула и Варахасий. «Вот это наказание, — проговорила старуха, — какие всё имена; я, право, никогда и не слыхивала таких. Пусть бы еще Варадат или Варух, а то Трифилий и Варахасий». Еще переворотили страницу — вышли: Павсикахий и Вахтисий. «Ну, уж я вижу, — сказала старуха, — что, видно, его такая судьба. Уж если так, пусть лучше будет он называться, как и отец его. Отец был Акакий, так пусть и сын будет Акакий». Таким образом и произошел Акакий Акакиевич. Ребенка окрестили, причем он заплакал и сделал такую гримасу, как будто бы предчувствовал, что будет титулярный советник. Итак, вот каким образом произошло все это. Мы привели потому это, чтобы читатель мог сам видеть, что это случилось совершенно по необходимости и другого имени дать было никак невозможно. Когда и в какое время он поступил в департамент и кто определил его, этого никто не мог припомнить. Сколько не переменялось директоров и всяких начальников, его видели все на одном и том же месте, в том же положении, в той же самой должности, тем же чиновником для письма, так что потом уверились, что он, видно, так и родился на свет уже совершенно готовым, в вицмундире и с лысиной на голове. В департаменте не оказывалось к нему никакого уважения. Сторожа не только не вставали с мест, когда он проходил, но даже не глядели на него, как будто бы через приемную пролетела простая муха. Начальники поступали с ним как-то холодно-деспотически. Какой-нибудь помощник столоначальника прямо совал ему под нос бумаги, не сказав даже «перепишите», или «вот интересное, хорошенькое дельце», или что-нибудь приятное, как употребляется в благовоспитанных службах. И он брал, посмотрев только на бумагу, не глядя, кто ему подложил и имел ли на то право. Он брал и тут же пристраивался писать ее. Молодые чиновники подсмеивались и острились над ним, во сколько хватало канцелярского остроумия, рассказывали тут же пред ним разные составленные про него истории; про его хозяйку, семидесятилетнюю старуху, говорили, что она бьет его, спрашивали, когда будет их свадьба, сыпали на голову ему бумажки, называя это снегом. Но ни одного слова не отвечал на это Акакий Акакиевич, как будто бы никого и не было перед ним; это не имело даже влияния на занятия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошибки в письме. Только если уж слишком была невыносима шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом, он произносил: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» И что-то странное заключалось в словах и в голосе, с каким они были произнесены. В нем слышалось что-то такое преклоняющее на жалость, что один молодой человек, недавно определившийся, который, по примеру других, позволил было себе посмеяться над ним, вдруг остановился, как будто пронзенный, и с тех пор как будто все переменилось перед ним и показалось в другом виде. Какая-то неестественная сила оттолкнула его от товарищей, с которыми он познакомился, приняв их за приличных, светских людей. И долго потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник с лысинкою на лбу, с своими проникающими словами: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» — и в этих проникающих словах эвенели другие слова: «Я брат твой». И закрывал себя рукою бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утонченной, образованной светскости, и, боже! даже в том человеке, которого свет признает благородным и честным…

    Вряд ли где можно было найти человека, который так жил бы в своей должности. Мало сказать: он служил ревностно, — нет, он служил с любовью. Там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его. Если бы соразмерно его рвению давали ему награды, он, к изумлению своему, может быть, даже попал бы в статские советники; но выслужил он, как выражались остряки, его товарищи, пряжку в петлицу да нажил геморрой в поясницу. Впрочем, нельзя сказать, чтобы не было к нему никакого внимания. Один директор, будучи добрый человек и желая вознаградить его за долгую службу, приказал дать ему что-нибудь поважнее, чем обыкновенное переписыванье; именно из готового уже дела велено было ему сделать какое-то отношение в другое присутственное место; дело состояло только в том, чтобы переменить заглавный титул да переменить кое-где глаголы из первого лица в третье. Это задало ему такую работу, что он вспотел совершенно, тер лоб и наконец сказал: «Нет, лучше дайте я перепишу что-нибудь». С тех пор оставили его навсегда переписывать. Вне этого переписыванья, казалось, для него ничего не существовало. Он не думал вовсе о своем платье: вицмундир у него был не зеленый, а какого-то рыжевато-мучного цвета. Воротничок на нем был узенький, низенький, так что шея его, несмотря на то что не была длинна, выходя из воротника, казалась необыкновенно длинною, как у тех гипсовых котенков, болтающих головами, которых носят на головах целыми десятками русские иностранцы. И всегда что-нибудь да прилипало к его вицмундиру: или сенца кусочек, или какая-нибудь ниточка; к тому же он имел особенное искусство, ходя по улице, поспевать под окно именно в то самое время, когда из него выбрасывали всякую дрянь, и оттого вечно уносил на своей шляпе арбузные и дынные корки и тому подобный вздор. Ни один раз в жизни не обратил он внимания на то, что делается и происходит всякий день на улице, на что, как известно, всегда посмотрит его же брат, молодой чиновник, простирающий до того проницательность своего бойкого взгляда, что заметит даже, у кого на другой стороне тротуара отпоролась внизу панталон стремешка, — что вызывает всегда лукавую усмешку на лице его.

    Но Акакий Акакиевич если и глядел на что, то видел на всем свои чистые, ровным почерком выписанные строки, и только разве если, неизвестно откуда взявшись, лошадиная морда помещалась ему на плечо и напускала ноздрями целый ветер в щеку, тогда только замечал он, что он не на середине строки, а скорее на средине улицы. Приходя домой, он садился тот же час за стол, хлебал наскоро свои щи и ел кусок говядины с луком, вовсе не замечая их вкуса, ел все это с мухами и со всем тем, что ни посылал бог на ту пору. Заметивши, что желудок начинал пучиться, вставал из-за стола, вынимал баночку с чернилами и переписывал бумаги, принесенные на дом. Если же таких не случалось, он снимал нарочно, для сооственного удовольствия, копию для себя, особенно если бумага была замечательна не по красоте слога, но по адресу к какому-нибудь новому или важному лицу.

    Даже в те часы, когда совершенно потухает петербургское серое небо и весь чиновный народ наелся и отобедал, кто как мог, сообразно с получаемым жалованьем и собственной прихотью, — когда все уже отдохнуло после департаментского скрыпенья перьями, беготни, своих и чужих необходимых занятий и всего того, что задает себе добровольно, больше даже, чем нужно, неугомонный человек, — когда чиновники спешат предать наслаждению оставшееся время: кто побойчее, несется в театр; кто на улицу, определяя его на рассматриванье кое-каких шляпенок; кто на вечер — истратить его в комплиментах какой-нибудь смазливой девушке, звезде небольшого чиновного круга; кто, и это случается чаще всего, идет просто к своему брату в четвертый или третий этаж, в две небольшие комнаты с передней или кухней и кое-какими модными претензиями, лампой или иной вещицей, стоившей многих пожертвований, отказов от обедов, гуляний, — словом, даже в то время, когда все чиновники рассеиваются по маленьким квартиркам своих приятелей поиграть в штурмовой вист, прихлебывая чай из стаканов с копеечными сухарями, затягиваясь дымом из длинных чубуков, рассказывая во время сдачи какую-нибудь сплетню, занесшуюся из высшего общества, от которого никогда и ни в каком состоянии не может отказаться русский человек, или даже, когда не о чем говорить, пересказывая вечный анекдот о коменданте, которому пришли сказать, что подрублен хвост у лошади Фальконетова монумента, — словом, даже тогда, когда все стремится развлечься, — Акакий Акакиевич не предавался никакому развлечению. Никто не мог сказать, чтобы когда-нибудь видел его на каком-нибудь вечере. Написавшись всласть, он ложился спать, улыбаясь заранее при мысли о завтрашнем дне: что-то бог пошлет переписывать завтра? Так протекала мирная жизнь человека, который с четырьмястами жалованья умел быть довольным своим жребием, и дотекла бы, может быть, до глубокой старости, если бы не было разных бедствий, рассыпанных на жизненной дороге не только титулярным, но даже тайным, действительным, надворным и всяким советникам, даже и тем, которые не дают никому советов, ни от кого не берут их сами.

    Есть в Петербурге сильный враг всех, получающих четыреста рублей в год жалованья или около того. Враг этот не кто другой, как наш северный мороз, хотя, впрочем, и говорят, что он очень здоров. В девятом часу утра, именно в тот час, когда улицы покрываются идущими в департамент, начинает он давать такие сильные и колючие щелчки без разбору по всем носам, что бедные чиновники решительно не знают, куда девать их. В это время, когда даже у занимающих высшие должности болит от морозу лоб и слезы выступают в глазах, бедные титулярные советники иногда бывают беззащитны. Все спасение состоит в том, чтобы в тощенькой шинелишке перебежать как можно скорее пять-шесть улиц и потом натопаться хорошенько ногами в швейцарской, пока не оттают таким образом все замерзнувшие на дороге способности и дарованья к должностным отправлениям. Акакий Акакиевич с некоторого времени начал чувствовать, что его как-то особенно сильно стало пропекать в спину и плечо, несмотря на то что он старался перебежать как можно скорее законное пространство. Он подумал наконец, не заключается ли каких грехов в его шинели. Рассмотрев ее хорошенько у себя дома, он открыл, что в двух-трех местах, именно на спине и на плечах, она сделалась точная серпянка; сукно до того истерлось, что сквозило, и подкладка расползлась. Надобно знать, что шинель Акакия Акакиевича служила тоже предметом насмешек чиновникам; от нее отнимали даже благородное имя шинели и называли ее капотом. В самом деле, она имела какое-то странное устройство: воротник ее уменьшался с каждым годом все более и более, ибо служил на подтачиванье других частей ее. Подтачиванье не показывало искусства портного и выходило, точно, мешковато и некрасиво. Увидевши, в чем дело, Акакий Акакиевич решил, что шинель нужно будет снести к Петровичу, портному, жившему где-то в четвертом этаже по черной лестнице, который, несмотря на свой кривой глаз и рябизну по всему лицу, занимался довольно удачно починкой чиновничьих и всяких других панталон и фраков, — разумеется, когда бывал в трезвом состоянии и не питал в голове какого-нибудь другого предприятия. Об этом портном, конечно, не следовало бы много говорить, но так как уже заведено, чтобы в повести характер всякого лица был совершенно означен, то, нечего делать, подавайте нам и Петровича сюда. Сначала он назывался просто Григорий и был крепостным человеком у какого-то барина; Петровичем он начал называться с тех пор, как получил отпускную и стал попивать довольно сильно по всяким праздникам, сначала по большим, а потом, без разбору, по всем церковным, где только стоял в календаре крестик. С этой стороны он был верен дедовским обычаям, и, споря с женой, называл ее мирскою женщиной и немкой. Так как мы уже заикнулись про жену, то нужно будет и о ней сказать слова два; но, к сожалению, о ней не много было известно, разве только то, что у Петровича есть жена, носит даже чепчик, а не платок; но красотою, как кажется, она не могла похвастаться; по крайней мере, при встрече с нею одни только гвардейские солдаты заглядывали ей под чепчик, моргнувши усом и испустивши какой-то особый голос.

    Взбираясь по лестнице, ведшей к Петровичу, которая, надобно отдать справедливость, была вся умащена водой, помоями и проникнута насквозь тем спиртуозным запахом, который ест глаза и, как известно, присутствует неотлучно на всех черных лестницах петербургских домов, — взбираясь по лестнице, Акакий Акакиевич уже подумывал о том, сколько запросит Петрович, и мысленно положил не давать больше двух рублей. Дверь была отворена, потому что хозяйка, готовя какую-то рыбу, напустила столько дыму в кухне, что нельзя было видеть даже и самых тараканов. Акакий Акакиевич прошел через кухню, не замеченный даже самою хозяйкою, и вступил наконец в комнату, где увидел Петровича, сидевшего на широком деревянном некрашеном столе и подвернувшего под себя ноги свои, как турецкий паша. Ноги, по обычаю портных, сидящих за работою, были нагишом. И прежде всего бросился в глаза большой палец, очень известный Акакию Акакиевичу, с каким-то изуродованным ногтем, толстым и крепким, как у черепахи череп. На шее у Петровича висел моток шелку и ниток, а на коленях была какая-то ветошь. Он уже минуты с три продевал нитку в иглиное ухо, не попадал и потому очень сердился на темноту и даже на самую нитку, ворча вполголоса: «Не лезет, варварка; уела ты меня, шельма этакая!» Акакию Акакиевичу было неприятно, что он пришел именно в ту минуту, когда Петрович сердился: он любил что-либо заказывать Петровичу тогда, когда последний был уже несколько под куражем, или, как выражалась жена его, «осадился сивухой, одноглазый черт». В таком состоянии Петрович обыкновенно очень охотно уступал и соглашался, всякий раз даже кланялся и благодарил. Потом, правда, приходила жена, плачусь, что муж-де был пьян и потому дешево взялся; но гривенник, бывало, один прибавишь, и дело в шляпе. Теперь же Петрович был, казалось, в трезвом состоянии, а потому крут, несговорчив и охотник заламливать черт знает какие цены. Акакий Акакиевич смекнул это и хотел было уже, как говорится, на попятный двор, но уж дело было начато. Петрович прищурил на него очень пристально свой единственный глаз, и Акакий Акакиевич невольно выговорил:

    — Здравствуй, Петрович!

    — Здравствовать желаю, судырь, — сказал Петрович и покосил свой глаз на руки Акакия Акакиевича, желая высмотреть, какого рода добычу тот нес.

    — А я вот к тебе, Петрович, того…

    Нужно знать, что Акакий Акакиевич изъяснялся большею частью предлогами, наречиями и, наконец, такими частицами, которые решительно не имеют никакого значения. Если же дело было очень затруднительно, то он даже имел обыкновение совсем не оканчивать фразы, так что весьма часто, начавши речь словами: «Это, право, совершенно того…» — а потом уже и ничего не было, и сам он позабывал, думая, что все уже выговорил.

    — Что ж такое? — сказал Петрович и обсмотрел в то же время своим единственным глазом весь вицмундир его, начиная с воротника до рукавов, спинки, фалд и петлей, — что все было ему очень знакомо, потому что было собственной его работы. Таков уж обычай у портных: это первое, что он сделает при встрече.

    — А я вот того, Петрович… шинель-то, сукно… вот видишь, везде в других местах, совсем крепкое, оно немножко запылилось, и кажется, как будто старое, а оно новое, да вот только в одном месте немного того… на спине, да еще вот на плече одном немного попротерлось, да вот на этом плече немножко — видишь, вот и все. И работы немного…

    Петрович взял капот, разложил его сначала на стол, рассматривал долго, покачал головою и полез рукою на окно за круглой табакеркой с портретом какого-то генерала, какого именно, неизвестно, потому что место, где находилось лицо, было проткнуто пальцем и потом заклеено четвероугольным лоскуточком бумажки. Понюхав табаку, Петрович растопырил капот на руках и рассмотрел его против света и опять покачал головою. Потом обратил его подкладкой вверх и вновь покачал, вновь снял крышку с генералом, заклеенным бумажкой, и, натащивши в нос табаку, закрыл, спрятал табакерку и наконец сказал:

    — Нет, нельзя поправить: худой гардероб!

    У Акакия Акакиевича при этих словах екнуло сердце.

    — Отчего же нельзя, Петрович? — сказал он почти умоляющим голосом ребенка, — ведь только всего что на плечах поистерлось, ведь у тебя есть же какие-нибудь кусочки…

    — Да кусочки-то можно найти, кусочки найдутся, — сказал Петрович, — да нашить-то нельзя: дело совсем гнилое, тронешь иглой — а вот уж оно и ползет.

    — Пусть ползет, а ты тотчас заплаточку.

    — Да заплаточки не на чем положить, укрепиться ей не за что, подержка больно велика. Только слава что сукно, а подуй ветер, так разлетится.

    — Ну, да уж прикрепи. Как же этак, право, того!..

    — Нет, — сказал Петрович решительно, — ничего нельзя сделать. Дело совсем плохое. Уж вы лучше, как придет зимнее холодное время, наделайте из нее себе онучек, потому что чулок не греет. Это немцы выдумали, чтобы побольше себе денег забирать (Петрович любил при случае кольнуть немцев); а шинель уж, видно, вам придется новую делать.

    При слове «новую» у Акакия Акакиевича затуманило в глазах, и все, что ни было в комнате, так и пошло пред ним путаться. Он видел ясно одного только генерала с заклеенным бумажкой лицом, находившегося на крышке Петровичевой табакерки.

    — Как же новую? — сказал он, все еще как будто находясь во сне, — ведь у мепя и денег на это нет.

    — Да, новую, — сказал с варварским спокойствием Петрович.

    — Ну, а если бы пришлось новую, как бы она того…

    — То есть что будет стоить?

    — Да.

    — Да три полсотни с лишком надо будет приложить, — сказал Петрович и сжал при этом значительно губы. Он очень любил сильные эффекты, любил вдруг как-нибудь озадачить совершенно и потом поглядеть искоса, какую озадаченный сделает рожу после таких слов.

    — Полтораста рублей за шинель! — вскрикнул бедпый Акакий Акакиевич, вскрикнул, может быть, в первый раз от роду, ибо отличался всегда тихостью голоса.

    — Да-с, — сказал Петрович, — да еще какова шинель. Если положить на воротник куницу да пустить капишон на шелковой подкладке, так и в двести войдет.

    — Петрович, пожалуйста, — говорил Акакий Акакиевич умоляющим голосом, не слыша и не стараясь слышать сказанных Петровичем слов и всех его эффектов, — как-нибудь поправь, чтобы хоть сколько-нибудь еще послужила.

    — Да нет, это выйдет: и работу убивать и деньги попусту тратить, — сказал Петрович, и Акакий Акакиевич после таких слов вышел совершенно уничтоженный.

    А Петрович по уходе его долго еще стоял, значительно сжавши губы и не принимаясь за работу, будучи доволен, что и себя не уронил, да и портного искусства тоже не выдал.

    Вышед на улицу, Акакий Акакиевич был как во сне. «Этаково-то дело этакое, — говорил он сам себе, — я, право, и не думал, чтобы оно вышло того…- а потом, после некоторого молчания, прибавил: — Так вот как! наконец вот что вышло, а я, право, совсем и предполагать не мог, чтобы оно было этак». Засим последовало опять долгое молчание, после которого он произнес: «Так этак-то! вот какое уж, точно, никак неожиданное, того… этого бы никак… этакое-то обстоятельство!» Сказавши это, он, вместо того чтобы идти домой, пошел совершенно в противную сторону, сам того не подозревая. Дорогою задел его всем нечистым своим боком трубочист и вычернил все плечо ему; целая шапка извести высыпалась на него с верхушки строившегося дома. Он ничего этого не заметил, и потом уже, когда натолкнулся на будочника, который, поставя около себя свою алебарду, натряхивал из рожка на мозолистый кулак табаку, тогда только немного очнулся, и то потому, что будочник сказал: «Чего лезешь в самое рыло, разве нет тебе трухтуара?» Это заставало его оглянуться и поворотить домой. Здесь только он начал собирать мысли, увидел в ясном и настоящем виде свое положение, стал разговаривать с собою уже не отрывисто, но рассудительно и откровенно, как с благоразумным приятелем, с которым можно поговорить о деле, самом сердечном и близком. «Ну нет, — сказал Акакий Акакиевич, — теперь с Петровичем нельзя толковать: он теперь того… жена, видно, как-нибудь поколотила его. А вот я лучше приду к нему в воскресный день утром: он после канунешной субботы будет косить глазом и заспавшись, так ему нужно будет опохмелиться, а жена денег не даст, а в это время я ему гривенничек и того, в руку, он и будет сговорчивее и шинель тогда и того…» Так рассудил сам с собою Акакий Акакиевич, ободрил себя и дождался первого воскресенья, и, увидев издали, что жена Петровича куда-то выходила из дому, он прямо к нему. Петрович, точно, после субботы сильно косил глазом, голову держал к полу и был совсем заспавшись; но при всем том, как только узнал, в чем дело, точно как будто его черт толкнул. «Нельзя, — сказал, — извольте заказать новую». Акакий Акакиевич тут-то и всунул ему гривенничек. «Благодарствую. сударь, подкреплюсь маленечко за ваше здоровье, — сказал Петрович, — а уж об шинели не извольте беспокоиться: она ни на какую годность не годится. Новую шинель уж я вам сошью на славу, уж на этом постоим».

    Акакий Акакиевич еще было насчет починки, но Петрович не дослышал и сказал: «Уж новую я вам сошью беспримерно, в этом извольте положиться, старанье приложим. Можно будет даже так, как пошла мода: воротник будет застегиваться на серебряные лапки под аплике».

    Тут-то увидел Акакий Акакиевич, что без новой шинели нельзя обойтись, и поник совершенно духом. Как же, в самом деле, на что, на какие деньги ее сделать? Конечно, можно бы отчасти положиться на будущее награждение к празднику, но эти деньги давно уж размещены и распределены вперед. Требовалось завести новые панталоны, заплатить сапожнику старый долг за приставку новых головок к старым голенищам, да следовало заказать швее три рубахи да штуки две того белья, которое неприлично называть в печатном слоге, — словом, все деньги совершенно должны были разойтися; и если бы даже директор был так милостив, что вместо сорока рублей наградных определил бы сорок пять или пятьдесят, то все-таки останется какой-нибудь самый вздор, который в шинельном капитале будет капля в море. Хотя, конечно, он знал, что за Петровичем водилась блажь заломить вдруг черт знает какую непомерную цену, так что уж, бывало, сама жена не могла удержаться, чтобы не вскрикнуть: «Что ты с ума сходишь, дурак такой! В другой раз ни за что возьмет работать, а теперь разнесла его нелегкая запросить такую цену, какой и сам не стоит». Хотя, конечно, он знал, что Петрович и за восемьдесят рублей возьмется сделать; однако все же откуда взять эти восемьдесят рублей? Еще половину можно бы найти: половина бы отыскалась; может быть, даже немножко и больше; но где взять другую половину?.. Но прежде читателю должно узнать, где взялась первая половина. Акакий Акакиевич имел обыкновение со всякого истрачиваемого рубля откладывать по грошу в небольшой ящичек, запертый на ключ, с прорезанною в крышке дырочкой для бросания туда денег. По истечении всякого полугода он ревизовал накопившуюся медную сумму и заменял ее мелким серебром. Так продолжал он с давних пор, и, таким образом, в продолжении нескольких лет оказалось накопившейся суммы более чем на сорок рублей. Итак, половина была в руках; но где же взять другую половину? Где взять другие сорок рублей? Акакий Акакиевич думал, думал и решил, что нужно будет уменьшить обыкновенные издержки, хотя, по крайней мере, в продолжение одного года: изгнать употребление чаю по вечерам, не зажигать по вечерам свечи, а если что понадобится делать, идти в комнату к хозяйке и работать при ее свечке; ходя по улицам, ступать как можно легче и осторожнее, по камням и плитам, почти на цыпочках, чтобы таким образом не истереть скоровременно подметок; как можно реже отдавать прачке мыть белье, а чтобы не занашивалось, то всякий раз, приходя домой, скидать его и оставаться в одном только демикотоновом халате, очень давнем и щадимом даже самим временем. Надобно сказать правду, что сначала ему было несколько трудно привыкнуть к таким ограничениям, но потом как-то привыклось и пошло на лад; даже он совершенно приучился голодать по вечерам; но зато он питался духовно, нося в мыслях своих вечную идею будущей шинели. С этих пор как будто самое существование его сделалось как-то полнее, как будто бы он женился, как будто какой-то другой человек присутствовал с ним, как будто он был не один, а какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизненную дорогу, — и подруга эта была не кто другая, как та же шинель на толстой вате, на крепкой подкладке без износу. Он сделался как-то живее, даже тверже характером, как человек, который уже определил и поставил себе цель. С лица и с поступков его исчезло само собою сомнение, нерешительность — словом, все колеблющиеся и неопределенные черты. Огонь порою показывался в глазах его, в голове даже мелькали самые дерзкие и отважные мысли: не положить ли, точно, куницу на воротник? Размышления об этом чуть не навели на него рассеянности. Один раз, переписывая бумагу, он чуть было даже не сделал ошибки, так что почти вслух вскрикнул «ух!» и перекрестился. В продолжении каждого месяца он хотя один раз наведывался к Петровичу, чтобы поговорить о шинели, где лучше купить сукна, и какого цвета, и в какую цену, и хотя несколько озабоченный, но всегда довольный возвращался домой, помышляя, что наконец придет же время, когда все это купится и когда шинель будет сделана. Дело пошло даже скорее, чем он ожидал. Противу всякого чаяния, директор назначил Акакию Акакиевичу не сорок или сорок пять, а целых шестьдесят рублей; уж предчувствовал ли он, что Акакию Акакиевичу нужна шинель, или само собой так случилось, но только у него чрез это очутилось лишних двадцать рублей. Это обстоятельство ускорило ход дела. Еще какие-нибудь два-три месяца небольшого голодания — и у Акакия Акакиевича набралось точно около восьмидесяти рублей. Сердце его, вообще весьма покойное, начало биться. В первый же день он отправился вместе с Петровичем в лавки. Купили сукна очень хорошего — и не мудрено, потому что об этом думали еще за полгода прежде и редкий месяц не заходили в лавки применяться к ценам; зато сам Петрович сказал, что лучше сукна и не бывает. На подкладку выбрали коленкору, но такого добротного и плотного, который, по словам Петровича, был еще лучше шелку и даже на вид казистей и глянцевитей. Куницы не купили, потому что была, точно, дорога; а вместо ее выбрали кошку, лучшую, какая только нашлась в лавке, кошку, которую издали можно было всегда принять за куницу. Петрович провозился за шинелью всего две недели, потому что много было стеганья, а иначе она была бы готова раньше. За работу Петрович взял двенадцать рублей — меньше никак нельзя было: все было решительно шито на шелку, двойным мелким швом, и по всякому шву Петрович потом проходил собственными зубами, вытесняя ими разные фигуры. Это было… трудно сказать, в который именно день, но, вероятно, в день самый торжественнейший в жизни Акакия Акакиевича, когда Петрович принес наконец шинель. Он принес ее поутру, перед самым тем временем, как нужно было идти в департамент. Никогда бы в другое время не пришлась так кстати шинель, потому что начинались уже довольно крепкие морозы и, казалось, грозили еще более усилиться. Петрович явился с шинелью, как следует хорошему портному. В лице его показалось выражение такое значительное, какого Акакий Акакиевич никогда еще не видал. Казалось, он чувствовал в полной мере, что сделал немалое дело и что вдруг показал в себе бездну, разделяющую портных, которые подставляют только подкладки и переправляют, от тех, которые шьют заново. Он вынул шинель из носового платка, в котором ее принес; платок был только что от прачки, он уже потом свернул его и положил в карман для употребления. Вынувши шинель, он весьма гордо посмотрел и, держа в обеих руках, набросил весьма ловко на плеча Акакию Акакиевичу; потом потянул и осадил ее сзади рукой книзу; потом драпировал ею Акакия Акакиевича несколько нараспашку. Акакий Акакиевич, как человек в летах, хотел попробовать в рукава; Петрович помог надеть и в рукава, — вышло, что и в рукава была хороша. Словом, оказалось, что шинель была совершенно и как раз впору. Петрович не упустил при сем случае сказать, что он так только, потому что живет без вывески на небольшой улице и притом давно знает Акакия Акакиевича, потому взял так дешево; а на Невском проспекте с него бы взяли за одну только работу семьдесят пять рублей. Акакий Акакиевич об этом не хотел рассуждать с Петровичем, да и боялся всех сильных сумм, какими Петрович любил запускать пыль. Он расплатился с ним, поблагодарил и вышел тут же в новой шинели в департамент. Петрович вышел вслед за ним и, оставаясь на улице, долго еще смотрел издали на шинель и потом пошел нарочно в сторону, чтобы, обогнувши кривым переулком, забежать вновь на улицу и посмотреть еще раз на свою шинель с другой стороны, то есть прямо в лицо. Между тем Акакий Акакиевич шел в самом праздничном расположении всех чувств. Он чувствовал всякий миг минуты, что на плечах его новая шинель, и несколько раз даже усмехнулся от внутреннего удовольствия. В самом деле, две выгоды: одно то, что тепло, а другое, что хорошо. Дороги он не приметил вовсе и очутился вдруг в департаменте; в швейцарской он скинул шинель, осмотрел ее кругом и поручил в особенный надзор швейцару. Неизвестно, каким образом в департаменте все вдруг узнали, что у Акакия Акакиевича новая шинель и что уже капота более не существует. Все в ту же минуту выбежали в швейцарскую смотреть новую шинель Акакия Акакиевича. Начали поздравлять его, приветствовать, так что тот сначала толъко улыбался, а потом сделалось ему даже стыдно. Когда же все, приступив к нему, стали говорить, что нужно вспрыснуть новую шинель и что, по крайней мере, он должен задать им всем вечер, Акакий Акакиевич потерялся совершенно, не знал, как ему быть, что такое отвечать и как отговориться. Он уже минут через несколько, весь закрасневшись, начал было уверять довольно простодушно, что это совсем не новая шинель, что это так, что это старая шинель. Наконец один из чиновников, какой-то даже помощник столоначальника, вероятно для того, чтобы показать, что он ничуть не гордец и знается даже с низшими себя, сказал: «Так и быть, я вместо Акакия Акакиевича даю вечер и прошу ко мне сегодня на чай: я же, как нарочно, сегодня именинник». Чиновники, натурально, тут же поздравили помощника столоначальника и приняли с охотою предложение. Акакий Акакиевич начал было отговариваться, но все стали говорить, что неучтиво, что просто стыд и срам, и он уж никак не мог отказаться. Впрочем, ему потом сделалось приятно, когда вспомнил, что он будет иметь чрез то случай пройтись даже и ввечеру в новой шинели. Этот весь день был для Акакия Акакиевича точно самый большой торжественный праздник. Он возвратился домой в самом счастливом расположении духа, скинул шинель и повесил ее бережно на стене, налюбовавшись еще раз сукном и подкладкой, и потом нарочно вытащил, для сравненья, прежний капот свой, совершенно расползшийся. Он взглянул на него, и сам даже засмеялся: такая была далекая разница! И долго еще потом за обедом он все усмехался, как только приходило ему на ум положение, в котором находился капот. Пообедал он весело и после обеда уж ничего не писал, никаких бумаг, а так немножко посибаритствовал на постели, пока не потемнело. Потом, не затягивая дела, оделся, надел на плеча шинель и вышел на улицу. Где именно жил пригласивший чиновник, к сожалению, не можем сказать: память начинает нам сильно изменять, и всё, что ни есть в Петербурге, все улицы и домы слились и смешались так в голове, что весьма трудно достать оттуда что-нибудь в порядочном виде. Как бы то ни было, но верно, по крайней мере, то, что чиновник жил в лучшей части города, — стало быть, очень не близко от Акакия Акакиевича. Сначала надо было Акакию Акакиевичу пройти кое-какие пустынные улицы с тощим освещением, но по мере приближения к квартире чиновника улицы становились живее, населенней и сильнее освещены. Пешеходы стали мелькать чаще, начали попадаться и дамы, красиво одетые, на мужчинах попадались бобровые воротники, реже встречались ваньки с деревянными решетчатыми своими санками, утыканными позолоченными гвоздочками, — напротив, все попадались лихачи в малиновых бархатных шапках, с лакированными санками, с медвежьими одеялами, и пролетали улицу, визжа колесами по снегу, кареты с убранными козлами. Акакий Акакиевич глядел на все это, как на новость. Он уже несколько лет не выходил по вечерам на улицу. Остановился с любопытством перед освещенным окошком магазина посмотреть на картину, где изображена была какая-то красивая женщина, которая скидала с себя башмак, обнаживши, таким образом, всю ногу, очень недурную; а за спиной ее, из дверей другой комнаты, выставил голову какой-то мужчина с бакенбардами и красивой эспаньолкой под губой. Акакий Акакиевич покачнул головой и усмехнулся и потом пошел своею дорогою. Почему он усмехнулся, потому ли, что встретил вещь вовсе не знакомую, но о которой, однако же, все-таки у каждого сохраняется какое-то чутье, или подумал он, подобно многим другим чиновникам, следующее: «Ну, уж эти французы! что и говорить, уж ежели захотят что-нибудь того, так уж точно того…» А может быть, даже и этого не подумал — ведь нельзя же залезть в душу человека и узнать все, что он ни думает. Наконец достигнул он дома, в котором квартировал помощник столоначальника. Помощник столоначальника жил на большую ногу: на лестнице светил фонарь, квартира была во втором этаже. Вошедши в переднюю, Акакий Акакиевич увидел на полу целые ряды калош. Между ними, посреди комнаты, стоял самовар, шумя и испуская клубами пар. На стенах висели все шинели да плащи, между которыми некоторые были даже с бобровыми воротниками или с бархатными отворотами. За стеной был слышен шум и говор, которые вдруг сделались ясными и звонкими, когда отворилась дверь и вышел лакей с подносом, уставленным опорожненными стаканами, сливочником и корзиною сухарей. Видно, что уж чиновники давно собрались и выпили по первому стакану чаю. Акакий Акакиевич, повесивши сам шинель свою, вошел в комнату, и перед ним мелькнули в одно время свечи, чиновники, трубки, столы для карт, и смутно поразили слух его беглый, со всех сторон подымавшийся разговор и шум передвигаемых стульев. Он остановился весьма неловко среди комнаты, ища и стараясь придумать, что ему сделать. Но его уже заметили, приняли с криком, и все пошли тот же час в переднюю и вновь осмотрели его шинель. Акакий Акакиевич хотя было отчасти и сконфузился, но, будучи человеком чистосердечным, не мог не порадоваться, видя, как все похвалили шинель. Потом, разумеется, все бросили и его и шинель и обратились, как водится, к столам, назначенным для виста. Все это: шум, говор и толпа людей, — все это было как-то чудно Акакию Акакиевичу. Он просто не знал, как ему быть, куда деть руки, ноги и всю фигуру свою; наконец подсел он к игравшим, смотрел в карты, засматривал тому и другому в лица и чрез несколько времени начал зевать, чувствовать, что скучно, тем более что уж давно наступило то время, в которое он, по обыкновению, ложился спать. Он хотел проститься с хозяином, но его не пустили, говоря, что непременно надо выпить в честь обновки по бокалу шампанского. Через час подали ужин, состоявший из винегрета, холодной телятины, паштета, кондитерских пирожков и шампанского. Акакия Акакиевича заставили выпить два бокала, после которых он почувствовал, что в комнате сделалось веселее, однако ж никак не мог позабыть, что уже двенадцать часов и что давно пора домой. Чтобы как-нибудь не вздумал удерживать хозяин, он вышел потихоньку из комнаты, отыскал в передней шинель, которую не без сожаления увидел лежавшею на полу, стряхнул ее, снял с нее всякую пушинку, надел на плеча и опустился по лестнице на улицу. На улице все еще было светло. Кое-какие мелочные лавчонки, эти бессменные клубы дворовых и всяких людей, были отперты, другие же, которые были заперты, показывали, однако ж, длинную струю света во всю дверную щель, означавшую, что они не лишены еще общества и, вероятно, дворовые служанки или слуги еще доканчивают свои толки и разговоры, повергая своих господ в совершенное недоумение насчет своего местопребывания. Акакий Акакиевич шел в веселом расположении духа, даже подбежал было вдруг, неизвестно почему, за какою-то дамою, которая, как молния, прошла мимо и у которой всякая часть тела была исполнена необыкновенного движения. Но, однако ж, он тут же остановился и пошел опять по-прежнему очень тихо, подивясь даже сам неизвестно откуда взявшейся рыси. Скоро потянулись перед ним те пустынные улицы, которые даже и днем не так веселы, а тем более вечером. Теперь они сделались еще глуше и уединеннее: фонари стали мелькать реже — масла, как видно, уже меньше отпускалось; пошли деревянные домы, заборы; нигде ни души; сверкал только один снег по улицам, да печально чернели с закрытыми ставнями заснувшие низенькие лачужки. Он приблизился к тому месту, где перерезывалась улица бесконечною площадью с едва видными на другой стороне ее домами, которая глядела страшною пустынею.

    Вдали, бог знает где, мелькал огонек в какой-то будке, которая казалась стоявшею на краю света. Веселость Акакия Акакиевича как-то здесь значительно уменьшилась. Он вступил на площадь не без какой-то невольной боязни, точно как будто сердце его предчувствовало что-то недоброе. Он оглянулся назад и по сторонам: точное море вокруг него. «Нет, лучше и не глядеть», — подумал и шел, закрыв глаза, и когда открыл их, чтобы узнать, близко ли конец площади, увидел вдруг, что перед ним стоят почти перед носом какие-то люди с усами, какие именно, уж этого он не мог даже различить. У него затуманило в глазах и забилось в груди. «А ведь шинель-то моя!» — сказал один из них громовым голосом, схвативши его за воротник. Акакий Акакиевич хотел было уже закричать «караул», как другой приставил ему к самому рту кулак величиною в чиновничью голову, примолвив: «А вот только крикни!» Акакий Акакиевич чувствовал только, как сняли с него шинель, дали ему пинка поленом, и он упал навзничь в снег и ничего уж больше не чувствовал. Чрез несколько минут он опомнился и поднялся на ноги, но уж никого не было. Он чувствовал, что в поле холодно и шинели нет, стал кричать, но голос, казалось, и не думал долетать до концов площади. Отчаянный, не уставая кричать, пустился он бежать через площадь прямо к будке, подле которой стоял будочник и, опершись на свою алебарду, глядел, кажется, с любопытством, желая знать, какого черта бежит к нему издали и кричит человек. Акакий Акакиевич, прибежав к нему, начал задыхающимся голосом кричать, что он спит и ни за чем не смотрит, не видит, как грабят человека. Будочник отвечал, что он не видал ничего, что видел, как остановили его среди площади какие-то два человека, да думал, что то были его приятели; а что пусть он, вместо того чтобы понапрасну браниться, сходит завтра к надзирателю, так надзиратель отыщет, кто взял шинель. Акакий Акакиевич прибежал домой в совершенном беспорядке: волосы, которые еще водились у него в небольшом количестве на висках и затылке, совершенно растрепались; бок и грудь и все панталоны были в снегу. Старуха, хозяйка квартиры его, услыша страшный стук в дверь, поспешно вскочила с постели и с башмаком на одной только ноге побежала отворять дверь, придерживая на груди своей, из скромности, рукою рубашку; но, отворив, отступила назад, увидя в таком виде Акакия Акакиевича. Когда же рассказал он, в чем дело, она всплеснула руками и сказала, что нужно идти прямо к частному, что квартальный надует, пообещается и станет водить; а лучше всего идти прямо к частному, что он даже ей знаком, потому что Анна, чухонка, служившая прежде у нее в кухарках, определилась теперь к частному в няньки, что она часто видит его самого, как он проезжает мимо их дома, и что он бывает также всякое воскресенье в церкви, молится, а в то же время весело смотрит на всех, и что, стало быть, по всему видно, должен быть добрый человек. Выслушав такое решение, Акакий Акакиевич печальный побрел в свою компату, и как он провел там ночь, предоставляется судить тому, кто может сколько-нибудь представить себе положение другого. Поутру рано отправился он к частному; но сказали, что спит; он пришел в десять — сказали опять: спит; он пришел в одиннадцать часов — сказали: да нет частного дома; он в обеденное время — но писаря в прихожей никак не хотели пустить его и хотели непременно узнать, за каким делом и какая надобность привела и что такое случилось. Так что наконец Акакий Акакиевич раз в жизни захотел показать характер и сказал наотрез, что ему нужно лично видеть самого частного, что они не смеют его не допустить, что он пришел из департамента за казенным делом, а что вот как на них пожалуется, так вот тогда они увидят. Против этого писаря ничего не посмели сказатъ, и один из них пошел вызвать частного. Частный принял как-то чрезвычайно странно рассказ о грабительстве шинели. Вместо того чтобы обратить внимание на главный пункт дела, он стал расспрашивать Акакия Акакиевича: да почему он так поздно возвращался, да не заходил ли он и не был ли в каком непорядочном доме, так что Акакий Акакиевич сконфузился совершенно и вышел от него, сам не зная, возымеет ли надлежащий ход дело о шинели или нет. Весь этот день он не был в присутствии (единственный случай в его жизни). На другой день он явился весь бледный и в старом капоте своем, который сделался еще плачевнее. Повествование о грабеже шинели, несмотря на то что нашлись такие чиновники, которые не пропустили даже и тут посмеяться над Акакием Акакиевичем, однако же, многих тронуло. Решились тут же сделать для него складчину, но собрали самую безделицу, потому что чиновники и без того уже много истратились, подписавшись на директорский портрет и на одну какую-то книгу, по предложению начальника отделения, который был приятелем сочинителю, — итак, сумма оказалась самая бездельная. Один кто-то, движимый состраданием, решился, по крайней мере, помочь Акакию Акакиевичу добрым советом, сказавши, чтоб он поспел не к квартальному, потому что хоть и может случиться, что квартальный, желая заслужить одобрение начальства, отыщет каким-нибудь образом шинель, но шинель все-таки останется в полиции, если он не представит законных доказательств, что она принадлежит ему; а лучше всего, чтобы он обратился к одному значительному лицу , что значительное лицо , спишась и сносясь с кем следует, может заставить успешнее идти дело. Нечего делать, Акакий Акакиевич решился идти к значительному лицу . Какая именно и в чем состояла должность значительного лица , это осталось до сих пор неизвестным. Нужно знать, что одно значительное лицо недавно сделался значительным лицом, а до того времени он был незначительным лицом. Впрочем, место его и теперь не почиталось значительным в сравнении с другими, еще значительнейшими. Но всегда найдется такой круг людей, для которых незначительное в глазах прочих есть уже значительное. Впрочем, он старался усилить значительность многими другими средствами, именно: завел, чтобы низшие чиновники встречали его еще на лестнице, когда он приходил в должность; чтобы к нему являться прямо никто не смел, а чтоб шло все порядком строжайшим: коллежский регистратор докладывал бы губернскому секретарю, губернский секретарь — титулярному или какому приходилось другому, и чтобы уже, таким образом, доходило дело до него. Так уж на святой Руси все заражено подражанием, всякий дразнит и корчит своего начальника. Говорят даже, какой-то титулярный советник, когда сделали его правителем какой-то отдельной небольшой канцелярии, тотчас же отгородил себе особенную комнату, назвавши ее «комнатой присутствия», и поставил у дверей каких-то капельдинеров с красными воротниками, в галунах, которые брались за ручку дверей и отворяли ее всякому приходившему, хотя в «комнате присутствия» насилу мог уставиться обыкновенный письменный стол. Приемы и обычаи значительного лица были солидны и величественны, но не многосложны. Главным основанием его системы была строгость. «Строгость, строгость и — строгость», — говаривал он обыкновенно и при последнем слове обыкновенно смотрел очень значительно в лицо тому, которому говорил. Хотя, впрочем, этому и не было никакой причины, потому что десяток чиновников, составлявших весь правительственный механизм канцелярии, и без того был в надлежащем страхе; завидя его издали, оставлял уже дело и ожидал стоя ввытяжку, пока начальник пройдет через комнату. Обыкновенный разговор его с низшими отзывался строгостью и состоял почти из трех фраз: «Как вы смеете? Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?» Впрочем, он был в душе добрый человек, хорош с товарищами, услужлив, но генеральский чин совершенно сбил его с толку. Получивши генеральский чин, он как-то спутался, сбился с пути и совершенно не знал, как ему быть. Если ему случалось быть с ровными себе, он был еще человек как следует, человек очень порядочный, во многих отношениях даже не глупый человек; но как только случалось ему быть в обществе, где были люди хоть одним чином пониже его, там он был просто хоть из рук вон: молчал, и положение его возбуждало жалость, тем более что он сам даже чувствовал, что мог бы провести время несравненно лучше. В глазах его иногда видно было сильное желание присоединиться к какому-нибудь интересному разговору и кружку, но останавливала его мысль: не будет ли это уж очень много с его стороны, не будет ли фамильярно, и не уронит ли он чрез то своего значения? И вследствие таких рассуждений он оставался вечно в одном и том же молчаливом состоянии, произнося только изредка какие-то односложные звуки, и приобрел таким образом титул скучнейшего человека. К такому-то значительному лицу явился наш Акакий Акакиевич, и явился во время самое неблагоприятное, весьма некстати для себя, хотя, впрочем, кстати для значительного лица. Значительное лицо находился в своем кабинете и разговорился очень-очень весело с одним недавно приехавшим старинным знакомым и товарищем детства, с которым несколько лет не видался. В это время доложили ему, что пришел какой-то Башмачкин. Он спросил отрывисто: «Кто такой?» Ему отвечали: «Какой-то чиновник».- «А! может подождать, теперь не время», — сказал значительный человек. Здесь надобно сказать, что значительный человек совершенно прилгнул: ему было время, они давно уже с приятелем переговорили обо всем и уже давно перекладывали разговор весьма длинными молчаньями, слегка только потрепливая друг друга по ляжке и приговаривая: «Так-то, Иван Абрамович!» — «Этак-то, Степан Варламович!» Но при всем том, однако же, велел он чиновнику подождать, чтобы показать приятелю, человеку давно не служившему и зажившемуся дома в деревне, сколько времени чиновники дожидаются у него в передней. Наконец наговорившись, а еще более намолчавшись вдоволь и выкуривши сигарку в весьма покойных креслах с откидными спинками, он наконец как будто вдруг вспомнил и сказал секретарю, остановившемуся у дверей с бумагами для доклада: «Да, ведь там стоит, кажется, чиновник; скажите ему, что он может войти». Увидевши смиренный вид Акакия Акакиевича и его старенький вицмундир, он оборотился к нему вдруг и сказал: «Что вам угодно?» — голосом отрывистым и твердым, которому нарочно учился заране у себя в комнате, в уединении и перед зеркалом, еще за неделю до получения нынешнего своего места и генеральского чина. Акакий Акакиевич уже заблаговременно почувствовал надлежащую робость, несколько смутился и, как мог, сколько могла позволить ему свобода языка, изъяснил с прибавлением даже чаще, чем в другое время, частиц «того», что была-де шинель совершенно новая, и теперь ограблен бесчеловечным образом, и что он обращается к нему, чтоб он ходатайством своим как-нибудь того, списался бы с господином обер-полицмейстером или другим кем и отыскал шинель. Генералу, неизвестно почему, показалось такое обхождение фамильярным.

    — Что вы, милостивый государь, — продолжал он отрывисто, — не знаете порядка? куда вы зашли? не знаете, как водятся дела? Об этом вы должны были прежде подать просьбу в канцелярию; она пошла бы к столоначальнику, к начальнику отделения, потом передана была бы секретарю, а секретарь доставил бы ее уже мне…

    — Но, ваше превосходительство, — сказал Акакий Акакиевич, стараясь собрать всю небольшую горсть присутствия духа, какая только в нем была, и чувствуя в то же время, что он вспотел ужасным образом, — я ваше превосходительство осмелился утрудить потому, что секретари того… ненадежный народ…

    — Что, что, что? — сказал значительное лицо.- Откуда вы набрались такого духу? откуда вы мыслей таких набрались? что за буйство такое распространилось между молодыми людьми против начальников и высших!

    Значительное лицо, кажется, не заметил, что Акакию Акакиевичу забралось уже за пятьдесят лет. Стало быть, если бы он и мог назваться молодым человеком, то разве только относительно, то есть в отношении к тому, кому уже было за семьдесят лет.

    — Знаете ли вы, кому это говорите? понимаете ли вы, кто стоит перед вами? понимаете ли вы это, понимаете ли это? я вас спрашиваю.

    Тут он топнул ногою, возведя голос до такой сильной ноты, что даже и не Акакию Акакиевичу сделалось бы страшно. Акакий Акакиевич так и обмер, пошатнулся, затрясся всем телом и никак не мог стоять: если бы не подбежали тут же сторожа поддержать его, он бы шлепнулся на пол; его вынесли почти без движения. А значительное лицо, довольный тем, что эффект превзошел даже ожидание, и совершенно упоенный мыслью, что слово его может лишить даже чувств человека, искоса взглянул на приятеля, чтобы узнать, как он на это смотрит, и не без удовольствия увидел, что приятель его находился в самом неопределенном состоянии и начинал даже с своей стороны сам чувствовать страх.

    Как сошел с лестницы, как вышел на улицу, ничего уж этого не помнил Акакий Акакиевич. Он не слышал ни рук, ни ног. В жизнь свою он не был еще так сильно распечен генералом, да еще и чужим. Он шел по вьюге, свистевшей в улицах, разинув рот, сбиваясь с тротуаров; ветер, по петербургскому обычаю, дул на него со всех четырех сторон, из всех переулков. Вмиг надуло ему в горло жабу, и добрался он домой, не в силах будучи сказать ни одного слова; весь распух и слег в постель. Так сильно иногда бывает надлежащее распеканье! На другой же день обнаружилась у него сильная горячка. Благодаря великодушному вспомоществованию петербургского климата болезнь пошла быстрее, чем можно было ожидать, и когда явился доктор, то он, пощупавши пульс, ничего не нашелся сделать, как только прописать припарку, единственно уже для того, чтобы больной не остался без благодетельной помощи медицины; а впрочем, тут же объявил ему чрез полтора суток непременный капут. После чего обратился к хозяйке и сказал: «А вы, матушка, и времени даром не теряйте, закажите ему теперь же сосновый гроб, потому что дубовый будет для него дорог». Слышал ли Акакий Акакиевич эти произнесенные роковые для него слова, а если и слышал, произвели ли они на него потрясающее действие, пожалел ли он о горемычной своей жизни, — ничего это не известно, потому что он находился все время в бреду и жару. Явления, одно другого страннее, представлялись ему беспрестанно: то видел он Петровича и заказывал ему сделать шинель с какими-то западнями для воров, которые чудились ему беспрестанно под кроватью, и он поминутно призывал хозяйку вытащить у него одного вора даже из-под одеяла; то спрашивал, зачем висит перед ним старый капот его, что у него есть новая шинель; то чудилось ему, что он стоит перед генералом, выслушивая надлежащее распеканье, и приговаривает: «Виноват, ваше превосходительство!» — то, наконец, даже сквернохульничал, произнося самые страшные слова, так что старушка хозяйка даже крестилась, отроду не слыхав от него ничего подобного, тем более что слова эти следовали непосредственно за слогом «ваше превосходительство». Далее он говорил совершенную бессмыслицу, так что ничего нельзя было понять; можно было только видеть, что беспорядочные слова и мысли ворочались около одной и той же шинели. Наконец бедный Акакий Акакиевич испустил дух. Ни комнаты, ни вещей его не опечатывали, потому что, во-первых, не было наследников, а во-вторых, оставалось очень немного наследства, именно: пучок гусиных перьев, десть белой казенной бумаги, три пары носков, две-три пуговицы, оторвавшиеся от панталон, и уже известный читателю капот. Кому все это досталось, бог знает: об этом, признаюсь, даже не интересовался рассказывающий сию повесть. Акакия Акакиевича свезли и похоронили. И Петербург остался без Акакия Акакиевича, как будто бы в нем его и никогда не было. Исчезло и скрылось существо, никем не защищенное, никому не дорогое, ни для кого не интересное, даже не обратившее на себя внимания и естествонаблюдателя, не пропускающего посадить на булавку обыкновенную муху и рассмотреть ее в микроскоп; существо, переносившее покорно канцелярские насмешки и без всякого чрезвычайного дела сошедшее в могилу, но для которого все же таки, хотя перед самым концом жизни, мелькнул светлый гость в виде шинели, ожививший на миг бедную жизнь, и на которое так же потом нестерпимо обрушилось несчастие, как обрушивалось на царей и повелителей мира… Несколько дней после его смерти послан был к нему на квартиру из департамента сторож, с приказанием немедленно явиться: начальник-де требует; но сторож должен был возвратиться ни с чем, давши отчет, что не может больше прийти, и на запрос «почему?» выразился словами: «Да так, уж он умер, четвертого дня похоронили». Таким образом узнали в департаменте о смерти Акакия Акакиевича, и на другой день уже на его месте сидел новый чиновник, гораздо выше ростом и выставлявший буквы уже не таким прямым почерком, а гораздо наклоннее и косее.

    Но кто бы мог вообразить, что здесь еще не все об Акакии Акакиевиче, что суждено ему на несколько дней прожить шумно после своей смерти, как бы в награду за не примеченную никем жизнь. Но так случилось, и бедная история наша неожиданно принимает фантастическое окончание. По Петербургу пронеслись вдруг слухи, что у Калинкина моста и далеко подальше стал показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной шинели и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шинели: на кошках, на бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы — словом, всякого рода меха и кожи, какие только придумали люди для прикрытия собственной. Один из департаментских чиновников видел своими глазами мертвеца и узнал в нем тотчас Акакия Акакиевича; но это внушило ему, однако же, такой страх, что он бросился бежать со всех ног и оттого не мог хорошенько рассмотреть, а видел только, как тот издали погрозил ему пальцем. Со всех сторон поступали беспрестанно жалобы, что спины и плечи, пускай бы еще только титулярных, а то даже самих тайных советников, подвержены совершенной простуде по причине ночного сдергивания шинелей. В полиции сделано было распоряжение поймать мертвеца во что бы то ни стало, живого или мертвого, и наказать его, в пример другим, жесточайшим образом, и в том едва было даже не успели. Именно будочник какого-то квартала в Кирюшкином переулке схватил было уже совершенно мертвеца за ворот на самом месте злодеяния, на покушении сдернуть фризовую шинель с какого-то отставного музыканта, свиставшего в свое время на флейте. Схвативши его за ворот, он вызвал своим криком двух других товарищей, которым поручил держать его, а сам полез только на одну минуту за сапог, чтобы вытащить оттуда тавлинку с табаком, освежить на время шесть раз на веку примороженный нос свой; но табак, верно, был такого рода, которого не мог вынести даже и мертвец. Не успел булочник, закрывши пальцем свою правую ноздрю, потянуть левою полгорсти, как мертвец чихнул так сильно, что совершенно забрызгал им всем троим глаза. Покамест они поднесли кулаки протереть их, мертвеца и след пропал, так что они не знали даже, был ли он, точно, в их руках. С этих пор будочники получили такой страх к мертвецам, что даже опасались хватать и живых, и только издали покрикивали: «Эй, ты, ступай своею дорогою!» — и мертвец-чиновник стал показываться даже за Калинкиным мостом, наводя немалый страх на всех робких людей. Но мы, однако же, совершенно оставили одно значительное лицо , который, по-настоящему, едва ли не был причиною фантастического направления, впрочем, совершенно истинной истории. Прежде всего долг справедливости требует сказать, что одно значительное лицо скоро по уходе бедного, распеченного в пух Акакия Акакиевича почувствовал что-то вроде сожаления. Сострадание было ему не чуждо; его сердцу были доступны многие добрые движения, несмотря на то что чин весьма часто мешал им обнаруживаться. Как только вышел из его кабинета приезжий приятель, он даже задумался о бедном Акакии Акакиевиче. И с этих пор почти всякий день представлялся ему бледный Акакий Акакиевич, не выдержавший должностного распеканья. Мысль о нем до такой степени тревожила его, что неделю спустя он решился даже послать к нему чиновника узнать, что он и как и нельзя ли в самом деле чем помочь ему; и когда донесли ему, что Акакий Акакиевич умер скоропостижно в горячке, он остался даже пораженным, слышал упреки совести и весь день был не в духе. Желая сколько-нибудь развлечься и позабыть неприятное впечатление, он отправился на вечер к одному из приятелей своих, у которого нашел порядочное общество, а что всего лучше — все там были почти одного и того же чина, так что он совершенно ничем не мог быть связан. Это имело удивительное действие на душевное его расположение. Он развернулся, сделался приятен в разговоре, любезен — словом, провел вечер очень приятно. За ужином выпил он стакана два шампанского — средство, как известно, недурно действующее в рассуждении веселости. Шампанское сообщило ему расположение к разным экстренностям, а именно: он решил не ехать еще домой, а заехать к одной знакомой даме, Каролине Ивановне, даме, кажется, немецкого происхождения, к которой он чувствовал совершенно приятельские отношения. Надобно сказать, что значительное лицо был уже человек немолодой, хороший супруг, почтенный отец семейства. Два сына, из которых один служил уже в канцелярии, и миловидная шестнадцатилетняя дочь с несколько выгнутым, но хорошеньким носиком приходили всякий день целовать его руку, приговаривая: «bonjour, papa». Супруга его, еще женщина свежая и даже ничуть не дурная, давала ему прежде поцеловать свою руку и потом, переворотивши ее на другую сторону, целовала его руку. Но значительное лицо, совершенно, впрочем, довольный домашними семейными нежностями, нашел приличным иметь для дружеских отношений приятельницу в другой части города. Эта приятельница была ничуть не лучше и не моложе жены его; но такие уж задачи бывают на свете, и судить об них не наше дело. Итак, значительное лицо сошел с лестницы, сел в сани и сказал кучеру: «К Каролине Ивановне», — а сам, закутавшись весьма роскошно в теплую шинель, оставался в том приятном положении, лучше которого и не выдумаешь для русского человека, то есть когда сам ни о чем не думаешь, а между тем мысли сами лезут в голову, одна другой приятнее, не давая даже труда гоняться за ними и искать их. Полный удовольствия, он слегка припоминал все веселые места проведенного вечера, все слова, заставившие хохотать небольшой круг; многие из них он даже повторял вполголоса и нашел, что они всё так же смешны, как и прежде, а потому не мудрено, что и сам посмеивался от души. Изредка мешал ему, однако же, порывистый ветер, который, выхватившись вдруг бог знает откуда и невесть от какой причины, так и резал в лицо, подбрасывая ему туда клочки снега, хлобуча, как парус, шинельный воротник или вдруг с неестественною силою набрасывая ему его на голову и доставляя, таким образом, вечные хлопоты из него выкарабкиваться. Вдруг почувствовал значительное лицо, что его ухватил кто-то весьма крепко за воротник. Обернувшись, он заметил человека небольшого роста, в старом поношенном вицмундире, и не без ужаса узнал в нем Акакия Акакиевича. Лицо чиновника было бледно, как снег, и глядело совершенным мертвецом. Но ужас значительного лица превзошел все границы, когда он увидел, что рот мертвеца покривился и, пахнувши на него страшно могилою, произнес такие речи: «А! так вот ты наконец! наконец я тебя того, поймал за воротник! твоей-то шинели мне и нужно! не похлопотал об моей, да еще и распек, — отдавай же теперь свою!» Бедное значительное лицо чуть не умер. Как ни был он характерен в канцелярии и вообще перед низшими, и хотя, взглянувши на один мужественный вид его и фигуру, всякий говорил: «У, какой характер!» — но здесь он, подобно весьма многим, имеющим богатырскую наружность, почувствовал такой страх, что не без причины даже стал опасаться насчет какого-нибудь болезненного припадка. Он сам даже скинул поскорее с плеч шинель свою и закричал кучеру не своим голосом: «Пошел во весь дух домой!» Кучер, услышавши голос, который произносится обыкновенно в решительные минуты и даже сопровождается кое-чем гораздо действительнейшим, упрятал на всякий случай голову свою в плечи, замахнулся кнутом и помчался как стрела. Минут в шесть с небольшим значительное лицо уже был пред подъездом своего дома. Бледный, перепуганный и без шинели, вместо того чтобы к Каролине Ивановне, он приехал к себе, доплелся кое-как до своей комнаты и провел ночь весьма в большом беспорядке, так что на другой день поутру за чаем дочь ему сказала прямо: «Ты сегодня совсем бледен, папа». Но папа молчал и никому ни слова о том, что с ним случилось, и где он был, и куда хотел ехать. Это происшествие сделало на него сильное впечатление. Он даже гораздо реже стал говорить подчиненным: «Как вы смеете, понимаете ли, кто перед вами?»; если же и произносил, то уж не прежде, как выслушавши сперва, в чем дело. Но еще более замечательно то, что с этих пор совершенно прекратилось появление чиновника-мертвеца: видно, генеральская шинель пришлась ему совершенно по плечам; по крайней мере, уже не было нигде слышно таких случаев, чтобы сдергивали с кого шинели. Впрочем, многие деятельные и заботливые люди никак не хотели успокоиться и поговаривали, что в дальних частях города все еще показывался чиновник-мертвец. И точно, один коломенский будочник видел собственными глазами, как показалось из-за одного дома привидение; но, будучи по природе своей несколько бессилен, так что один раз обыкновенный взрослый поросенок, кинувшись из какого-то частного дома, сшиб его с ног, к величайшему смеху стоявших вокруг извозчиков, с которых он вытребовал за такую издевку по грошу на табак, — итак, будучи бессилен, он не посмел остановить его, а так шел за ним в темноте до тех пор, пока наконец привидение вдруг оглянулось и, остановясь, спросило: «Тебе чего хочется?» — и показало такой кулак, какого и у живых не найдешь. Будочник сказал: «Ничего», — да и поворотил тот же час назад. Привидение, однако же, было уже гораздо выше ростом, носило преогромные усы и, направив шаги, как казалось, к Обухову мосту, скрылось совершенно в ночной темноте.

    ----------------------------------------------------------------

    Впервые напечатано в третьем томе сочинений Гоголя, вышедшем в 1842 г. Написана повесть в 1839—1841 гг.

    Версия 1.00 от 18 февраля 1998 г. Сверка произведена по Собранию сочинений Н. В. Гоголя в семи томах, изд-во «Художественная литература», Москва, 1967 г.

    Публичная Электронная Библиотека Евгения Пескина — http://public-library.ru/Gogol.Nikolai/ .

    Jim Blog https://blog.mabo.cc Jim — Accessible Converter - Em vez de obrigar os usuários a baixar arquivos, ele torna o conteúdo navegável na web. Wed, 14 Oct 2026 01:23:42 +0000 pt-BR hourly 1 https://wordpress.org/?v=7.1.3 https://blog.mabo.cc/wp-content/uploads/2026/10/cropped-logo-32x32.png Jim Blog https://blog.mabo.cc 32 32 257901688 Шинель https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/ https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:42 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/

    Шинель

    Aproximadamente 10.199 palavras.

    Шинель
    https://ru.wikisource.org/wiki/Шинель_(Гоголь)

    Шинель

    В департаменте… но лучше не называть, в каком департаменте. Ничего нет сердитее всякого рода департаментов, полков, канцелярий и, словом, всякого рода должностных сословий. Теперь уже всякий частный человек считает в лице своем оскорбленным все общество. Говорят, весьма недавно поступила просьба от одного капитан-исправника, не помню какого-то города, в которой он излагает ясно, что гибнут государственные постановления и что священное имя его произносится решительно всуе. А в доказательство приложил к просьбе преогромнейший том какого-то романтического сочинения, где чрез каждые десять страниц является капитан-исправник, местами даже совершенно в пьяном виде. Итак, во избежание всяких неприятностей, лучше департамент, о котором идет дело, мы назовем одним департаментом . Итак, в одном департаменте служил один чиновник ; чиновник нельзя сказать чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щек и цветом лица что называется геморроидальным… Что ж делать! виноват петербургский климат. Что касается до чина (ибо у нас прежде всего нужно объявить чин), то он был то, что называют вечный титулярный советник, над которым, как известно, натрунились и наострились вдоволь разные писатели, имеющие похвальное обыкновенье налегать на тех, которые не могут кусаться. Фамилия чиновника была Башмачкин. Уже по самому имени видно, что она когда-то произошла от башмака; но когда, в какое время и каким образом произошла она от башмака, ничего этого не известно. И отец, и дед, и даже шурин, и все совершенно Башмачкины ходили в сапогах, переменяя только раза три в год подметки. Имя его было Акакий Акакиевич. Может быть, читателю оно покажется несколько странным и выисканным, но можно уверить, что его никак не искали, а что сами собою случились такие обстоятельства, что никак нельзя было дать другого имени, и это произошло именно вот как. Родился Акакий Акакиевич против ночи, если только не изменяет память, на 23 марта. Покойница матушка, чиновница и очень хорошая женщина, расположилась, как следует, окрестить ребенка. Матушка еще лежала на кровати против дверей, а а по правую руку стоял кум, превосходнейший человек, Иван Иванович Ерошкин, служивший столоначальником в сенате, и кума, жена квартального офицера, женщина редких добродетелей, Арина Семеновна Белобрюшкова. Родильнице предоставили на выбор любое из трех, какое она хочет выбрать: Моккия, Соссия, или назвать ребенка во имя мученика Хоздазата. «Нет, — подумала покойница, — имена-то все такие». Чтобы угодить ей, развернули календарь в другом месте; вышли опять три имени: Трифилий, Дула и Варахасий. «Вот это наказание, — проговорила старуха, — какие всё имена; я, право, никогда и не слыхивала таких. Пусть бы еще Варадат или Варух, а то Трифилий и Варахасий». Еще переворотили страницу — вышли: Павсикахий и Вахтисий. «Ну, уж я вижу, — сказала старуха, — что, видно, его такая судьба. Уж если так, пусть лучше будет он называться, как и отец его. Отец был Акакий, так пусть и сын будет Акакий». Таким образом и произошел Акакий Акакиевич. Ребенка окрестили, причем он заплакал и сделал такую гримасу, как будто бы предчувствовал, что будет титулярный советник. Итак, вот каким образом произошло все это. Мы привели потому это, чтобы читатель мог сам видеть, что это случилось совершенно по необходимости и другого имени дать было никак невозможно. Когда и в какое время он поступил в департамент и кто определил его, этого никто не мог припомнить. Сколько не переменялось директоров и всяких начальников, его видели все на одном и том же месте, в том же положении, в той же самой должности, тем же чиновником для письма, так что потом уверились, что он, видно, так и родился на свет уже совершенно готовым, в вицмундире и с лысиной на голове. В департаменте не оказывалось к нему никакого уважения. Сторожа не только не вставали с мест, когда он проходил, но даже не глядели на него, как будто бы через приемную пролетела простая муха. Начальники поступали с ним как-то холодно-деспотически. Какой-нибудь помощник столоначальника прямо совал ему под нос бумаги, не сказав даже «перепишите», или «вот интересное, хорошенькое дельце», или что-нибудь приятное, как употребляется в благовоспитанных службах. И он брал, посмотрев только на бумагу, не глядя, кто ему подложил и имел ли на то право. Он брал и тут же пристраивался писать ее. Молодые чиновники подсмеивались и острились над ним, во сколько хватало канцелярского остроумия, рассказывали тут же пред ним разные составленные про него истории; про его хозяйку, семидесятилетнюю старуху, говорили, что она бьет его, спрашивали, когда будет их свадьба, сыпали на голову ему бумажки, называя это снегом. Но ни одного слова не отвечал на это Акакий Акакиевич, как будто бы никого и не было перед ним; это не имело даже влияния на занятия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошибки в письме. Только если уж слишком была невыносима шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом, он произносил: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» И что-то странное заключалось в словах и в голосе, с каким они были произнесены. В нем слышалось что-то такое преклоняющее на жалость, что один молодой человек, недавно определившийся, который, по примеру других, позволил было себе посмеяться над ним, вдруг остановился, как будто пронзенный, и с тех пор как будто все переменилось перед ним и показалось в другом виде. Какая-то неестественная сила оттолкнула его от товарищей, с которыми он познакомился, приняв их за приличных, светских людей. И долго потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник с лысинкою на лбу, с своими проникающими словами: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» — и в этих проникающих словах эвенели другие слова: «Я брат твой». И закрывал себя рукою бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утонченной, образованной светскости, и, боже! даже в том человеке, которого свет признает благородным и честным…

    Вряд ли где можно было найти человека, который так жил бы в своей должности. Мало сказать: он служил ревностно, — нет, он служил с любовью. Там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его. Если бы соразмерно его рвению давали ему награды, он, к изумлению своему, может быть, даже попал бы в статские советники; но выслужил он, как выражались остряки, его товарищи, пряжку в петлицу да нажил геморрой в поясницу. Впрочем, нельзя сказать, чтобы не было к нему никакого внимания. Один директор, будучи добрый человек и желая вознаградить его за долгую службу, приказал дать ему что-нибудь поважнее, чем обыкновенное переписыванье; именно из готового уже дела велено было ему сделать какое-то отношение в другое присутственное место; дело состояло только в том, чтобы переменить заглавный титул да переменить кое-где глаголы из первого лица в третье. Это задало ему такую работу, что он вспотел совершенно, тер лоб и наконец сказал: «Нет, лучше дайте я перепишу что-нибудь». С тех пор оставили его навсегда переписывать. Вне этого переписыванья, казалось, для него ничего не существовало. Он не думал вовсе о своем платье: вицмундир у него был не зеленый, а какого-то рыжевато-мучного цвета. Воротничок на нем был узенький, низенький, так что шея его, несмотря на то что не была длинна, выходя из воротника, казалась необыкновенно длинною, как у тех гипсовых котенков, болтающих головами, которых носят на головах целыми десятками русские иностранцы. И всегда что-нибудь да прилипало к его вицмундиру: или сенца кусочек, или какая-нибудь ниточка; к тому же он имел особенное искусство, ходя по улице, поспевать под окно именно в то самое время, когда из него выбрасывали всякую дрянь, и оттого вечно уносил на своей шляпе арбузные и дынные корки и тому подобный вздор. Ни один раз в жизни не обратил он внимания на то, что делается и происходит всякий день на улице, на что, как известно, всегда посмотрит его же брат, молодой чиновник, простирающий до того проницательность своего бойкого взгляда, что заметит даже, у кого на другой стороне тротуара отпоролась внизу панталон стремешка, — что вызывает всегда лукавую усмешку на лице его.

    Но Акакий Акакиевич если и глядел на что, то видел на всем свои чистые, ровным почерком выписанные строки, и только разве если, неизвестно откуда взявшись, лошадиная морда помещалась ему на плечо и напускала ноздрями целый ветер в щеку, тогда только замечал он, что он не на середине строки, а скорее на средине улицы. Приходя домой, он садился тот же час за стол, хлебал наскоро свои щи и ел кусок говядины с луком, вовсе не замечая их вкуса, ел все это с мухами и со всем тем, что ни посылал бог на ту пору. Заметивши, что желудок начинал пучиться, вставал из-за стола, вынимал баночку с чернилами и переписывал бумаги, принесенные на дом. Если же таких не случалось, он снимал нарочно, для сооственного удовольствия, копию для себя, особенно если бумага была замечательна не по красоте слога, но по адресу к какому-нибудь новому или важному лицу.

    Даже в те часы, когда совершенно потухает петербургское серое небо и весь чиновный народ наелся и отобедал, кто как мог, сообразно с получаемым жалованьем и собственной прихотью, — когда все уже отдохнуло после департаментского скрыпенья перьями, беготни, своих и чужих необходимых занятий и всего того, что задает себе добровольно, больше даже, чем нужно, неугомонный человек, — когда чиновники спешат предать наслаждению оставшееся время: кто побойчее, несется в театр; кто на улицу, определяя его на рассматриванье кое-каких шляпенок; кто на вечер — истратить его в комплиментах какой-нибудь смазливой девушке, звезде небольшого чиновного круга; кто, и это случается чаще всего, идет просто к своему брату в четвертый или третий этаж, в две небольшие комнаты с передней или кухней и кое-какими модными претензиями, лампой или иной вещицей, стоившей многих пожертвований, отказов от обедов, гуляний, — словом, даже в то время, когда все чиновники рассеиваются по маленьким квартиркам своих приятелей поиграть в штурмовой вист, прихлебывая чай из стаканов с копеечными сухарями, затягиваясь дымом из длинных чубуков, рассказывая во время сдачи какую-нибудь сплетню, занесшуюся из высшего общества, от которого никогда и ни в каком состоянии не может отказаться русский человек, или даже, когда не о чем говорить, пересказывая вечный анекдот о коменданте, которому пришли сказать, что подрублен хвост у лошади Фальконетова монумента, — словом, даже тогда, когда все стремится развлечься, — Акакий Акакиевич не предавался никакому развлечению. Никто не мог сказать, чтобы когда-нибудь видел его на каком-нибудь вечере. Написавшись всласть, он ложился спать, улыбаясь заранее при мысли о завтрашнем дне: что-то бог пошлет переписывать завтра? Так протекала мирная жизнь человека, который с четырьмястами жалованья умел быть довольным своим жребием, и дотекла бы, может быть, до глубокой старости, если бы не было разных бедствий, рассыпанных на жизненной дороге не только титулярным, но даже тайным, действительным, надворным и всяким советникам, даже и тем, которые не дают никому советов, ни от кого не берут их сами.

    Есть в Петербурге сильный враг всех, получающих четыреста рублей в год жалованья или около того. Враг этот не кто другой, как наш северный мороз, хотя, впрочем, и говорят, что он очень здоров. В девятом часу утра, именно в тот час, когда улицы покрываются идущими в департамент, начинает он давать такие сильные и колючие щелчки без разбору по всем носам, что бедные чиновники решительно не знают, куда девать их. В это время, когда даже у занимающих высшие должности болит от морозу лоб и слезы выступают в глазах, бедные титулярные советники иногда бывают беззащитны. Все спасение состоит в том, чтобы в тощенькой шинелишке перебежать как можно скорее пять-шесть улиц и потом натопаться хорошенько ногами в швейцарской, пока не оттают таким образом все замерзнувшие на дороге способности и дарованья к должностным отправлениям. Акакий Акакиевич с некоторого времени начал чувствовать, что его как-то особенно сильно стало пропекать в спину и плечо, несмотря на то что он старался перебежать как можно скорее законное пространство. Он подумал наконец, не заключается ли каких грехов в его шинели. Рассмотрев ее хорошенько у себя дома, он открыл, что в двух-трех местах, именно на спине и на плечах, она сделалась точная серпянка; сукно до того истерлось, что сквозило, и подкладка расползлась. Надобно знать, что шинель Акакия Акакиевича служила тоже предметом насмешек чиновникам; от нее отнимали даже благородное имя шинели и называли ее капотом. В самом деле, она имела какое-то странное устройство: воротник ее уменьшался с каждым годом все более и более, ибо служил на подтачиванье других частей ее. Подтачиванье не показывало искусства портного и выходило, точно, мешковато и некрасиво. Увидевши, в чем дело, Акакий Акакиевич решил, что шинель нужно будет снести к Петровичу, портному, жившему где-то в четвертом этаже по черной лестнице, который, несмотря на свой кривой глаз и рябизну по всему лицу, занимался довольно удачно починкой чиновничьих и всяких других панталон и фраков, — разумеется, когда бывал в трезвом состоянии и не питал в голове какого-нибудь другого предприятия. Об этом портном, конечно, не следовало бы много говорить, но так как уже заведено, чтобы в повести характер всякого лица был совершенно означен, то, нечего делать, подавайте нам и Петровича сюда. Сначала он назывался просто Григорий и был крепостным человеком у какого-то барина; Петровичем он начал называться с тех пор, как получил отпускную и стал попивать довольно сильно по всяким праздникам, сначала по большим, а потом, без разбору, по всем церковным, где только стоял в календаре крестик. С этой стороны он был верен дедовским обычаям, и, споря с женой, называл ее мирскою женщиной и немкой. Так как мы уже заикнулись про жену, то нужно будет и о ней сказать слова два; но, к сожалению, о ней не много было известно, разве только то, что у Петровича есть жена, носит даже чепчик, а не платок; но красотою, как кажется, она не могла похвастаться; по крайней мере, при встрече с нею одни только гвардейские солдаты заглядывали ей под чепчик, моргнувши усом и испустивши какой-то особый голос.

    Взбираясь по лестнице, ведшей к Петровичу, которая, надобно отдать справедливость, была вся умащена водой, помоями и проникнута насквозь тем спиртуозным запахом, который ест глаза и, как известно, присутствует неотлучно на всех черных лестницах петербургских домов, — взбираясь по лестнице, Акакий Акакиевич уже подумывал о том, сколько запросит Петрович, и мысленно положил не давать больше двух рублей. Дверь была отворена, потому что хозяйка, готовя какую-то рыбу, напустила столько дыму в кухне, что нельзя было видеть даже и самых тараканов. Акакий Акакиевич прошел через кухню, не замеченный даже самою хозяйкою, и вступил наконец в комнату, где увидел Петровича, сидевшего на широком деревянном некрашеном столе и подвернувшего под себя ноги свои, как турецкий паша. Ноги, по обычаю портных, сидящих за работою, были нагишом. И прежде всего бросился в глаза большой палец, очень известный Акакию Акакиевичу, с каким-то изуродованным ногтем, толстым и крепким, как у черепахи череп. На шее у Петровича висел моток шелку и ниток, а на коленях была какая-то ветошь. Он уже минуты с три продевал нитку в иглиное ухо, не попадал и потому очень сердился на темноту и даже на самую нитку, ворча вполголоса: «Не лезет, варварка; уела ты меня, шельма этакая!» Акакию Акакиевичу было неприятно, что он пришел именно в ту минуту, когда Петрович сердился: он любил что-либо заказывать Петровичу тогда, когда последний был уже несколько под куражем, или, как выражалась жена его, «осадился сивухой, одноглазый черт». В таком состоянии Петрович обыкновенно очень охотно уступал и соглашался, всякий раз даже кланялся и благодарил. Потом, правда, приходила жена, плачусь, что муж-де был пьян и потому дешево взялся; но гривенник, бывало, один прибавишь, и дело в шляпе. Теперь же Петрович был, казалось, в трезвом состоянии, а потому крут, несговорчив и охотник заламливать черт знает какие цены. Акакий Акакиевич смекнул это и хотел было уже, как говорится, на попятный двор, но уж дело было начато. Петрович прищурил на него очень пристально свой единственный глаз, и Акакий Акакиевич невольно выговорил:

    — Здравствуй, Петрович!

    — Здравствовать желаю, судырь, — сказал Петрович и покосил свой глаз на руки Акакия Акакиевича, желая высмотреть, какого рода добычу тот нес.

    — А я вот к тебе, Петрович, того…

    Нужно знать, что Акакий Акакиевич изъяснялся большею частью предлогами, наречиями и, наконец, такими частицами, которые решительно не имеют никакого значения. Если же дело было очень затруднительно, то он даже имел обыкновение совсем не оканчивать фразы, так что весьма часто, начавши речь словами: «Это, право, совершенно того…» — а потом уже и ничего не было, и сам он позабывал, думая, что все уже выговорил.

    — Что ж такое? — сказал Петрович и обсмотрел в то же время своим единственным глазом весь вицмундир его, начиная с воротника до рукавов, спинки, фалд и петлей, — что все было ему очень знакомо, потому что было собственной его работы. Таков уж обычай у портных: это первое, что он сделает при встрече.

    — А я вот того, Петрович… шинель-то, сукно… вот видишь, везде в других местах, совсем крепкое, оно немножко запылилось, и кажется, как будто старое, а оно новое, да вот только в одном месте немного того… на спине, да еще вот на плече одном немного попротерлось, да вот на этом плече немножко — видишь, вот и все. И работы немного…

    Петрович взял капот, разложил его сначала на стол, рассматривал долго, покачал головою и полез рукою на окно за круглой табакеркой с портретом какого-то генерала, какого именно, неизвестно, потому что место, где находилось лицо, было проткнуто пальцем и потом заклеено четвероугольным лоскуточком бумажки. Понюхав табаку, Петрович растопырил капот на руках и рассмотрел его против света и опять покачал головою. Потом обратил его подкладкой вверх и вновь покачал, вновь снял крышку с генералом, заклеенным бумажкой, и, натащивши в нос табаку, закрыл, спрятал табакерку и наконец сказал:

    — Нет, нельзя поправить: худой гардероб!

    У Акакия Акакиевича при этих словах екнуло сердце.

    — Отчего же нельзя, Петрович? — сказал он почти умоляющим голосом ребенка, — ведь только всего что на плечах поистерлось, ведь у тебя есть же какие-нибудь кусочки…

    — Да кусочки-то можно найти, кусочки найдутся, — сказал Петрович, — да нашить-то нельзя: дело совсем гнилое, тронешь иглой — а вот уж оно и ползет.

    — Пусть ползет, а ты тотчас заплаточку.

    — Да заплаточки не на чем положить, укрепиться ей не за что, подержка больно велика. Только слава что сукно, а подуй ветер, так разлетится.

    — Ну, да уж прикрепи. Как же этак, право, того!..

    — Нет, — сказал Петрович решительно, — ничего нельзя сделать. Дело совсем плохое. Уж вы лучше, как придет зимнее холодное время, наделайте из нее себе онучек, потому что чулок не греет. Это немцы выдумали, чтобы побольше себе денег забирать (Петрович любил при случае кольнуть немцев); а шинель уж, видно, вам придется новую делать.

    При слове «новую» у Акакия Акакиевича затуманило в глазах, и все, что ни было в комнате, так и пошло пред ним путаться. Он видел ясно одного только генерала с заклеенным бумажкой лицом, находившегося на крышке Петровичевой табакерки.

    — Как же новую? — сказал он, все еще как будто находясь во сне, — ведь у мепя и денег на это нет.

    — Да, новую, — сказал с варварским спокойствием Петрович.

    — Ну, а если бы пришлось новую, как бы она того…

    — То есть что будет стоить?

    — Да.

    — Да три полсотни с лишком надо будет приложить, — сказал Петрович и сжал при этом значительно губы. Он очень любил сильные эффекты, любил вдруг как-нибудь озадачить совершенно и потом поглядеть искоса, какую озадаченный сделает рожу после таких слов.

    — Полтораста рублей за шинель! — вскрикнул бедпый Акакий Акакиевич, вскрикнул, может быть, в первый раз от роду, ибо отличался всегда тихостью голоса.

    — Да-с, — сказал Петрович, — да еще какова шинель. Если положить на воротник куницу да пустить капишон на шелковой подкладке, так и в двести войдет.

    — Петрович, пожалуйста, — говорил Акакий Акакиевич умоляющим голосом, не слыша и не стараясь слышать сказанных Петровичем слов и всех его эффектов, — как-нибудь поправь, чтобы хоть сколько-нибудь еще послужила.

    — Да нет, это выйдет: и работу убивать и деньги попусту тратить, — сказал Петрович, и Акакий Акакиевич после таких слов вышел совершенно уничтоженный.

    А Петрович по уходе его долго еще стоял, значительно сжавши губы и не принимаясь за работу, будучи доволен, что и себя не уронил, да и портного искусства тоже не выдал.

    Вышед на улицу, Акакий Акакиевич был как во сне. «Этаково-то дело этакое, — говорил он сам себе, — я, право, и не думал, чтобы оно вышло того…- а потом, после некоторого молчания, прибавил: — Так вот как! наконец вот что вышло, а я, право, совсем и предполагать не мог, чтобы оно было этак». Засим последовало опять долгое молчание, после которого он произнес: «Так этак-то! вот какое уж, точно, никак неожиданное, того… этого бы никак… этакое-то обстоятельство!» Сказавши это, он, вместо того чтобы идти домой, пошел совершенно в противную сторону, сам того не подозревая. Дорогою задел его всем нечистым своим боком трубочист и вычернил все плечо ему; целая шапка извести высыпалась на него с верхушки строившегося дома. Он ничего этого не заметил, и потом уже, когда натолкнулся на будочника, который, поставя около себя свою алебарду, натряхивал из рожка на мозолистый кулак табаку, тогда только немного очнулся, и то потому, что будочник сказал: «Чего лезешь в самое рыло, разве нет тебе трухтуара?» Это заставало его оглянуться и поворотить домой. Здесь только он начал собирать мысли, увидел в ясном и настоящем виде свое положение, стал разговаривать с собою уже не отрывисто, но рассудительно и откровенно, как с благоразумным приятелем, с которым можно поговорить о деле, самом сердечном и близком. «Ну нет, — сказал Акакий Акакиевич, — теперь с Петровичем нельзя толковать: он теперь того… жена, видно, как-нибудь поколотила его. А вот я лучше приду к нему в воскресный день утром: он после канунешной субботы будет косить глазом и заспавшись, так ему нужно будет опохмелиться, а жена денег не даст, а в это время я ему гривенничек и того, в руку, он и будет сговорчивее и шинель тогда и того…» Так рассудил сам с собою Акакий Акакиевич, ободрил себя и дождался первого воскресенья, и, увидев издали, что жена Петровича куда-то выходила из дому, он прямо к нему. Петрович, точно, после субботы сильно косил глазом, голову держал к полу и был совсем заспавшись; но при всем том, как только узнал, в чем дело, точно как будто его черт толкнул. «Нельзя, — сказал, — извольте заказать новую». Акакий Акакиевич тут-то и всунул ему гривенничек. «Благодарствую. сударь, подкреплюсь маленечко за ваше здоровье, — сказал Петрович, — а уж об шинели не извольте беспокоиться: она ни на какую годность не годится. Новую шинель уж я вам сошью на славу, уж на этом постоим».

    Акакий Акакиевич еще было насчет починки, но Петрович не дослышал и сказал: «Уж новую я вам сошью беспримерно, в этом извольте положиться, старанье приложим. Можно будет даже так, как пошла мода: воротник будет застегиваться на серебряные лапки под аплике».

    Тут-то увидел Акакий Акакиевич, что без новой шинели нельзя обойтись, и поник совершенно духом. Как же, в самом деле, на что, на какие деньги ее сделать? Конечно, можно бы отчасти положиться на будущее награждение к празднику, но эти деньги давно уж размещены и распределены вперед. Требовалось завести новые панталоны, заплатить сапожнику старый долг за приставку новых головок к старым голенищам, да следовало заказать швее три рубахи да штуки две того белья, которое неприлично называть в печатном слоге, — словом, все деньги совершенно должны были разойтися; и если бы даже директор был так милостив, что вместо сорока рублей наградных определил бы сорок пять или пятьдесят, то все-таки останется какой-нибудь самый вздор, который в шинельном капитале будет капля в море. Хотя, конечно, он знал, что за Петровичем водилась блажь заломить вдруг черт знает какую непомерную цену, так что уж, бывало, сама жена не могла удержаться, чтобы не вскрикнуть: «Что ты с ума сходишь, дурак такой! В другой раз ни за что возьмет работать, а теперь разнесла его нелегкая запросить такую цену, какой и сам не стоит». Хотя, конечно, он знал, что Петрович и за восемьдесят рублей возьмется сделать; однако все же откуда взять эти восемьдесят рублей? Еще половину можно бы найти: половина бы отыскалась; может быть, даже немножко и больше; но где взять другую половину?.. Но прежде читателю должно узнать, где взялась первая половина. Акакий Акакиевич имел обыкновение со всякого истрачиваемого рубля откладывать по грошу в небольшой ящичек, запертый на ключ, с прорезанною в крышке дырочкой для бросания туда денег. По истечении всякого полугода он ревизовал накопившуюся медную сумму и заменял ее мелким серебром. Так продолжал он с давних пор, и, таким образом, в продолжении нескольких лет оказалось накопившейся суммы более чем на сорок рублей. Итак, половина была в руках; но где же взять другую половину? Где взять другие сорок рублей? Акакий Акакиевич думал, думал и решил, что нужно будет уменьшить обыкновенные издержки, хотя, по крайней мере, в продолжение одного года: изгнать употребление чаю по вечерам, не зажигать по вечерам свечи, а если что понадобится делать, идти в комнату к хозяйке и работать при ее свечке; ходя по улицам, ступать как можно легче и осторожнее, по камням и плитам, почти на цыпочках, чтобы таким образом не истереть скоровременно подметок; как можно реже отдавать прачке мыть белье, а чтобы не занашивалось, то всякий раз, приходя домой, скидать его и оставаться в одном только демикотоновом халате, очень давнем и щадимом даже самим временем. Надобно сказать правду, что сначала ему было несколько трудно привыкнуть к таким ограничениям, но потом как-то привыклось и пошло на лад; даже он совершенно приучился голодать по вечерам; но зато он питался духовно, нося в мыслях своих вечную идею будущей шинели. С этих пор как будто самое существование его сделалось как-то полнее, как будто бы он женился, как будто какой-то другой человек присутствовал с ним, как будто он был не один, а какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизненную дорогу, — и подруга эта была не кто другая, как та же шинель на толстой вате, на крепкой подкладке без износу. Он сделался как-то живее, даже тверже характером, как человек, который уже определил и поставил себе цель. С лица и с поступков его исчезло само собою сомнение, нерешительность — словом, все колеблющиеся и неопределенные черты. Огонь порою показывался в глазах его, в голове даже мелькали самые дерзкие и отважные мысли: не положить ли, точно, куницу на воротник? Размышления об этом чуть не навели на него рассеянности. Один раз, переписывая бумагу, он чуть было даже не сделал ошибки, так что почти вслух вскрикнул «ух!» и перекрестился. В продолжении каждого месяца он хотя один раз наведывался к Петровичу, чтобы поговорить о шинели, где лучше купить сукна, и какого цвета, и в какую цену, и хотя несколько озабоченный, но всегда довольный возвращался домой, помышляя, что наконец придет же время, когда все это купится и когда шинель будет сделана. Дело пошло даже скорее, чем он ожидал. Противу всякого чаяния, директор назначил Акакию Акакиевичу не сорок или сорок пять, а целых шестьдесят рублей; уж предчувствовал ли он, что Акакию Акакиевичу нужна шинель, или само собой так случилось, но только у него чрез это очутилось лишних двадцать рублей. Это обстоятельство ускорило ход дела. Еще какие-нибудь два-три месяца небольшого голодания — и у Акакия Акакиевича набралось точно около восьмидесяти рублей. Сердце его, вообще весьма покойное, начало биться. В первый же день он отправился вместе с Петровичем в лавки. Купили сукна очень хорошего — и не мудрено, потому что об этом думали еще за полгода прежде и редкий месяц не заходили в лавки применяться к ценам; зато сам Петрович сказал, что лучше сукна и не бывает. На подкладку выбрали коленкору, но такого добротного и плотного, который, по словам Петровича, был еще лучше шелку и даже на вид казистей и глянцевитей. Куницы не купили, потому что была, точно, дорога; а вместо ее выбрали кошку, лучшую, какая только нашлась в лавке, кошку, которую издали можно было всегда принять за куницу. Петрович провозился за шинелью всего две недели, потому что много было стеганья, а иначе она была бы готова раньше. За работу Петрович взял двенадцать рублей — меньше никак нельзя было: все было решительно шито на шелку, двойным мелким швом, и по всякому шву Петрович потом проходил собственными зубами, вытесняя ими разные фигуры. Это было… трудно сказать, в который именно день, но, вероятно, в день самый торжественнейший в жизни Акакия Акакиевича, когда Петрович принес наконец шинель. Он принес ее поутру, перед самым тем временем, как нужно было идти в департамент. Никогда бы в другое время не пришлась так кстати шинель, потому что начинались уже довольно крепкие морозы и, казалось, грозили еще более усилиться. Петрович явился с шинелью, как следует хорошему портному. В лице его показалось выражение такое значительное, какого Акакий Акакиевич никогда еще не видал. Казалось, он чувствовал в полной мере, что сделал немалое дело и что вдруг показал в себе бездну, разделяющую портных, которые подставляют только подкладки и переправляют, от тех, которые шьют заново. Он вынул шинель из носового платка, в котором ее принес; платок был только что от прачки, он уже потом свернул его и положил в карман для употребления. Вынувши шинель, он весьма гордо посмотрел и, держа в обеих руках, набросил весьма ловко на плеча Акакию Акакиевичу; потом потянул и осадил ее сзади рукой книзу; потом драпировал ею Акакия Акакиевича несколько нараспашку. Акакий Акакиевич, как человек в летах, хотел попробовать в рукава; Петрович помог надеть и в рукава, — вышло, что и в рукава была хороша. Словом, оказалось, что шинель была совершенно и как раз впору. Петрович не упустил при сем случае сказать, что он так только, потому что живет без вывески на небольшой улице и притом давно знает Акакия Акакиевича, потому взял так дешево; а на Невском проспекте с него бы взяли за одну только работу семьдесят пять рублей. Акакий Акакиевич об этом не хотел рассуждать с Петровичем, да и боялся всех сильных сумм, какими Петрович любил запускать пыль. Он расплатился с ним, поблагодарил и вышел тут же в новой шинели в департамент. Петрович вышел вслед за ним и, оставаясь на улице, долго еще смотрел издали на шинель и потом пошел нарочно в сторону, чтобы, обогнувши кривым переулком, забежать вновь на улицу и посмотреть еще раз на свою шинель с другой стороны, то есть прямо в лицо. Между тем Акакий Акакиевич шел в самом праздничном расположении всех чувств. Он чувствовал всякий миг минуты, что на плечах его новая шинель, и несколько раз даже усмехнулся от внутреннего удовольствия. В самом деле, две выгоды: одно то, что тепло, а другое, что хорошо. Дороги он не приметил вовсе и очутился вдруг в департаменте; в швейцарской он скинул шинель, осмотрел ее кругом и поручил в особенный надзор швейцару. Неизвестно, каким образом в департаменте все вдруг узнали, что у Акакия Акакиевича новая шинель и что уже капота более не существует. Все в ту же минуту выбежали в швейцарскую смотреть новую шинель Акакия Акакиевича. Начали поздравлять его, приветствовать, так что тот сначала толъко улыбался, а потом сделалось ему даже стыдно. Когда же все, приступив к нему, стали говорить, что нужно вспрыснуть новую шинель и что, по крайней мере, он должен задать им всем вечер, Акакий Акакиевич потерялся совершенно, не знал, как ему быть, что такое отвечать и как отговориться. Он уже минут через несколько, весь закрасневшись, начал было уверять довольно простодушно, что это совсем не новая шинель, что это так, что это старая шинель. Наконец один из чиновников, какой-то даже помощник столоначальника, вероятно для того, чтобы показать, что он ничуть не гордец и знается даже с низшими себя, сказал: «Так и быть, я вместо Акакия Акакиевича даю вечер и прошу ко мне сегодня на чай: я же, как нарочно, сегодня именинник». Чиновники, натурально, тут же поздравили помощника столоначальника и приняли с охотою предложение. Акакий Акакиевич начал было отговариваться, но все стали говорить, что неучтиво, что просто стыд и срам, и он уж никак не мог отказаться. Впрочем, ему потом сделалось приятно, когда вспомнил, что он будет иметь чрез то случай пройтись даже и ввечеру в новой шинели. Этот весь день был для Акакия Акакиевича точно самый большой торжественный праздник. Он возвратился домой в самом счастливом расположении духа, скинул шинель и повесил ее бережно на стене, налюбовавшись еще раз сукном и подкладкой, и потом нарочно вытащил, для сравненья, прежний капот свой, совершенно расползшийся. Он взглянул на него, и сам даже засмеялся: такая была далекая разница! И долго еще потом за обедом он все усмехался, как только приходило ему на ум положение, в котором находился капот. Пообедал он весело и после обеда уж ничего не писал, никаких бумаг, а так немножко посибаритствовал на постели, пока не потемнело. Потом, не затягивая дела, оделся, надел на плеча шинель и вышел на улицу. Где именно жил пригласивший чиновник, к сожалению, не можем сказать: память начинает нам сильно изменять, и всё, что ни есть в Петербурге, все улицы и домы слились и смешались так в голове, что весьма трудно достать оттуда что-нибудь в порядочном виде. Как бы то ни было, но верно, по крайней мере, то, что чиновник жил в лучшей части города, — стало быть, очень не близко от Акакия Акакиевича. Сначала надо было Акакию Акакиевичу пройти кое-какие пустынные улицы с тощим освещением, но по мере приближения к квартире чиновника улицы становились живее, населенней и сильнее освещены. Пешеходы стали мелькать чаще, начали попадаться и дамы, красиво одетые, на мужчинах попадались бобровые воротники, реже встречались ваньки с деревянными решетчатыми своими санками, утыканными позолоченными гвоздочками, — напротив, все попадались лихачи в малиновых бархатных шапках, с лакированными санками, с медвежьими одеялами, и пролетали улицу, визжа колесами по снегу, кареты с убранными козлами. Акакий Акакиевич глядел на все это, как на новость. Он уже несколько лет не выходил по вечерам на улицу. Остановился с любопытством перед освещенным окошком магазина посмотреть на картину, где изображена была какая-то красивая женщина, которая скидала с себя башмак, обнаживши, таким образом, всю ногу, очень недурную; а за спиной ее, из дверей другой комнаты, выставил голову какой-то мужчина с бакенбардами и красивой эспаньолкой под губой. Акакий Акакиевич покачнул головой и усмехнулся и потом пошел своею дорогою. Почему он усмехнулся, потому ли, что встретил вещь вовсе не знакомую, но о которой, однако же, все-таки у каждого сохраняется какое-то чутье, или подумал он, подобно многим другим чиновникам, следующее: «Ну, уж эти французы! что и говорить, уж ежели захотят что-нибудь того, так уж точно того…» А может быть, даже и этого не подумал — ведь нельзя же залезть в душу человека и узнать все, что он ни думает. Наконец достигнул он дома, в котором квартировал помощник столоначальника. Помощник столоначальника жил на большую ногу: на лестнице светил фонарь, квартира была во втором этаже. Вошедши в переднюю, Акакий Акакиевич увидел на полу целые ряды калош. Между ними, посреди комнаты, стоял самовар, шумя и испуская клубами пар. На стенах висели все шинели да плащи, между которыми некоторые были даже с бобровыми воротниками или с бархатными отворотами. За стеной был слышен шум и говор, которые вдруг сделались ясными и звонкими, когда отворилась дверь и вышел лакей с подносом, уставленным опорожненными стаканами, сливочником и корзиною сухарей. Видно, что уж чиновники давно собрались и выпили по первому стакану чаю. Акакий Акакиевич, повесивши сам шинель свою, вошел в комнату, и перед ним мелькнули в одно время свечи, чиновники, трубки, столы для карт, и смутно поразили слух его беглый, со всех сторон подымавшийся разговор и шум передвигаемых стульев. Он остановился весьма неловко среди комнаты, ища и стараясь придумать, что ему сделать. Но его уже заметили, приняли с криком, и все пошли тот же час в переднюю и вновь осмотрели его шинель. Акакий Акакиевич хотя было отчасти и сконфузился, но, будучи человеком чистосердечным, не мог не порадоваться, видя, как все похвалили шинель. Потом, разумеется, все бросили и его и шинель и обратились, как водится, к столам, назначенным для виста. Все это: шум, говор и толпа людей, — все это было как-то чудно Акакию Акакиевичу. Он просто не знал, как ему быть, куда деть руки, ноги и всю фигуру свою; наконец подсел он к игравшим, смотрел в карты, засматривал тому и другому в лица и чрез несколько времени начал зевать, чувствовать, что скучно, тем более что уж давно наступило то время, в которое он, по обыкновению, ложился спать. Он хотел проститься с хозяином, но его не пустили, говоря, что непременно надо выпить в честь обновки по бокалу шампанского. Через час подали ужин, состоявший из винегрета, холодной телятины, паштета, кондитерских пирожков и шампанского. Акакия Акакиевича заставили выпить два бокала, после которых он почувствовал, что в комнате сделалось веселее, однако ж никак не мог позабыть, что уже двенадцать часов и что давно пора домой. Чтобы как-нибудь не вздумал удерживать хозяин, он вышел потихоньку из комнаты, отыскал в передней шинель, которую не без сожаления увидел лежавшею на полу, стряхнул ее, снял с нее всякую пушинку, надел на плеча и опустился по лестнице на улицу. На улице все еще было светло. Кое-какие мелочные лавчонки, эти бессменные клубы дворовых и всяких людей, были отперты, другие же, которые были заперты, показывали, однако ж, длинную струю света во всю дверную щель, означавшую, что они не лишены еще общества и, вероятно, дворовые служанки или слуги еще доканчивают свои толки и разговоры, повергая своих господ в совершенное недоумение насчет своего местопребывания. Акакий Акакиевич шел в веселом расположении духа, даже подбежал было вдруг, неизвестно почему, за какою-то дамою, которая, как молния, прошла мимо и у которой всякая часть тела была исполнена необыкновенного движения. Но, однако ж, он тут же остановился и пошел опять по-прежнему очень тихо, подивясь даже сам неизвестно откуда взявшейся рыси. Скоро потянулись перед ним те пустынные улицы, которые даже и днем не так веселы, а тем более вечером. Теперь они сделались еще глуше и уединеннее: фонари стали мелькать реже — масла, как видно, уже меньше отпускалось; пошли деревянные домы, заборы; нигде ни души; сверкал только один снег по улицам, да печально чернели с закрытыми ставнями заснувшие низенькие лачужки. Он приблизился к тому месту, где перерезывалась улица бесконечною площадью с едва видными на другой стороне ее домами, которая глядела страшною пустынею.

    Вдали, бог знает где, мелькал огонек в какой-то будке, которая казалась стоявшею на краю света. Веселость Акакия Акакиевича как-то здесь значительно уменьшилась. Он вступил на площадь не без какой-то невольной боязни, точно как будто сердце его предчувствовало что-то недоброе. Он оглянулся назад и по сторонам: точное море вокруг него. «Нет, лучше и не глядеть», — подумал и шел, закрыв глаза, и когда открыл их, чтобы узнать, близко ли конец площади, увидел вдруг, что перед ним стоят почти перед носом какие-то люди с усами, какие именно, уж этого он не мог даже различить. У него затуманило в глазах и забилось в груди. «А ведь шинель-то моя!» — сказал один из них громовым голосом, схвативши его за воротник. Акакий Акакиевич хотел было уже закричать «караул», как другой приставил ему к самому рту кулак величиною в чиновничью голову, примолвив: «А вот только крикни!» Акакий Акакиевич чувствовал только, как сняли с него шинель, дали ему пинка поленом, и он упал навзничь в снег и ничего уж больше не чувствовал. Чрез несколько минут он опомнился и поднялся на ноги, но уж никого не было. Он чувствовал, что в поле холодно и шинели нет, стал кричать, но голос, казалось, и не думал долетать до концов площади. Отчаянный, не уставая кричать, пустился он бежать через площадь прямо к будке, подле которой стоял будочник и, опершись на свою алебарду, глядел, кажется, с любопытством, желая знать, какого черта бежит к нему издали и кричит человек. Акакий Акакиевич, прибежав к нему, начал задыхающимся голосом кричать, что он спит и ни за чем не смотрит, не видит, как грабят человека. Будочник отвечал, что он не видал ничего, что видел, как остановили его среди площади какие-то два человека, да думал, что то были его приятели; а что пусть он, вместо того чтобы понапрасну браниться, сходит завтра к надзирателю, так надзиратель отыщет, кто взял шинель. Акакий Акакиевич прибежал домой в совершенном беспорядке: волосы, которые еще водились у него в небольшом количестве на висках и затылке, совершенно растрепались; бок и грудь и все панталоны были в снегу. Старуха, хозяйка квартиры его, услыша страшный стук в дверь, поспешно вскочила с постели и с башмаком на одной только ноге побежала отворять дверь, придерживая на груди своей, из скромности, рукою рубашку; но, отворив, отступила назад, увидя в таком виде Акакия Акакиевича. Когда же рассказал он, в чем дело, она всплеснула руками и сказала, что нужно идти прямо к частному, что квартальный надует, пообещается и станет водить; а лучше всего идти прямо к частному, что он даже ей знаком, потому что Анна, чухонка, служившая прежде у нее в кухарках, определилась теперь к частному в няньки, что она часто видит его самого, как он проезжает мимо их дома, и что он бывает также всякое воскресенье в церкви, молится, а в то же время весело смотрит на всех, и что, стало быть, по всему видно, должен быть добрый человек. Выслушав такое решение, Акакий Акакиевич печальный побрел в свою компату, и как он провел там ночь, предоставляется судить тому, кто может сколько-нибудь представить себе положение другого. Поутру рано отправился он к частному; но сказали, что спит; он пришел в десять — сказали опять: спит; он пришел в одиннадцать часов — сказали: да нет частного дома; он в обеденное время — но писаря в прихожей никак не хотели пустить его и хотели непременно узнать, за каким делом и какая надобность привела и что такое случилось. Так что наконец Акакий Акакиевич раз в жизни захотел показать характер и сказал наотрез, что ему нужно лично видеть самого частного, что они не смеют его не допустить, что он пришел из департамента за казенным делом, а что вот как на них пожалуется, так вот тогда они увидят. Против этого писаря ничего не посмели сказатъ, и один из них пошел вызвать частного. Частный принял как-то чрезвычайно странно рассказ о грабительстве шинели. Вместо того чтобы обратить внимание на главный пункт дела, он стал расспрашивать Акакия Акакиевича: да почему он так поздно возвращался, да не заходил ли он и не был ли в каком непорядочном доме, так что Акакий Акакиевич сконфузился совершенно и вышел от него, сам не зная, возымеет ли надлежащий ход дело о шинели или нет. Весь этот день он не был в присутствии (единственный случай в его жизни). На другой день он явился весь бледный и в старом капоте своем, который сделался еще плачевнее. Повествование о грабеже шинели, несмотря на то что нашлись такие чиновники, которые не пропустили даже и тут посмеяться над Акакием Акакиевичем, однако же, многих тронуло. Решились тут же сделать для него складчину, но собрали самую безделицу, потому что чиновники и без того уже много истратились, подписавшись на директорский портрет и на одну какую-то книгу, по предложению начальника отделения, который был приятелем сочинителю, — итак, сумма оказалась самая бездельная. Один кто-то, движимый состраданием, решился, по крайней мере, помочь Акакию Акакиевичу добрым советом, сказавши, чтоб он поспел не к квартальному, потому что хоть и может случиться, что квартальный, желая заслужить одобрение начальства, отыщет каким-нибудь образом шинель, но шинель все-таки останется в полиции, если он не представит законных доказательств, что она принадлежит ему; а лучше всего, чтобы он обратился к одному значительному лицу , что значительное лицо , спишась и сносясь с кем следует, может заставить успешнее идти дело. Нечего делать, Акакий Акакиевич решился идти к значительному лицу . Какая именно и в чем состояла должность значительного лица , это осталось до сих пор неизвестным. Нужно знать, что одно значительное лицо недавно сделался значительным лицом, а до того времени он был незначительным лицом. Впрочем, место его и теперь не почиталось значительным в сравнении с другими, еще значительнейшими. Но всегда найдется такой круг людей, для которых незначительное в глазах прочих есть уже значительное. Впрочем, он старался усилить значительность многими другими средствами, именно: завел, чтобы низшие чиновники встречали его еще на лестнице, когда он приходил в должность; чтобы к нему являться прямо никто не смел, а чтоб шло все порядком строжайшим: коллежский регистратор докладывал бы губернскому секретарю, губернский секретарь — титулярному или какому приходилось другому, и чтобы уже, таким образом, доходило дело до него. Так уж на святой Руси все заражено подражанием, всякий дразнит и корчит своего начальника. Говорят даже, какой-то титулярный советник, когда сделали его правителем какой-то отдельной небольшой канцелярии, тотчас же отгородил себе особенную комнату, назвавши ее «комнатой присутствия», и поставил у дверей каких-то капельдинеров с красными воротниками, в галунах, которые брались за ручку дверей и отворяли ее всякому приходившему, хотя в «комнате присутствия» насилу мог уставиться обыкновенный письменный стол. Приемы и обычаи значительного лица были солидны и величественны, но не многосложны. Главным основанием его системы была строгость. «Строгость, строгость и — строгость», — говаривал он обыкновенно и при последнем слове обыкновенно смотрел очень значительно в лицо тому, которому говорил. Хотя, впрочем, этому и не было никакой причины, потому что десяток чиновников, составлявших весь правительственный механизм канцелярии, и без того был в надлежащем страхе; завидя его издали, оставлял уже дело и ожидал стоя ввытяжку, пока начальник пройдет через комнату. Обыкновенный разговор его с низшими отзывался строгостью и состоял почти из трех фраз: «Как вы смеете? Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?» Впрочем, он был в душе добрый человек, хорош с товарищами, услужлив, но генеральский чин совершенно сбил его с толку. Получивши генеральский чин, он как-то спутался, сбился с пути и совершенно не знал, как ему быть. Если ему случалось быть с ровными себе, он был еще человек как следует, человек очень порядочный, во многих отношениях даже не глупый человек; но как только случалось ему быть в обществе, где были люди хоть одним чином пониже его, там он был просто хоть из рук вон: молчал, и положение его возбуждало жалость, тем более что он сам даже чувствовал, что мог бы провести время несравненно лучше. В глазах его иногда видно было сильное желание присоединиться к какому-нибудь интересному разговору и кружку, но останавливала его мысль: не будет ли это уж очень много с его стороны, не будет ли фамильярно, и не уронит ли он чрез то своего значения? И вследствие таких рассуждений он оставался вечно в одном и том же молчаливом состоянии, произнося только изредка какие-то односложные звуки, и приобрел таким образом титул скучнейшего человека. К такому-то значительному лицу явился наш Акакий Акакиевич, и явился во время самое неблагоприятное, весьма некстати для себя, хотя, впрочем, кстати для значительного лица. Значительное лицо находился в своем кабинете и разговорился очень-очень весело с одним недавно приехавшим старинным знакомым и товарищем детства, с которым несколько лет не видался. В это время доложили ему, что пришел какой-то Башмачкин. Он спросил отрывисто: «Кто такой?» Ему отвечали: «Какой-то чиновник».- «А! может подождать, теперь не время», — сказал значительный человек. Здесь надобно сказать, что значительный человек совершенно прилгнул: ему было время, они давно уже с приятелем переговорили обо всем и уже давно перекладывали разговор весьма длинными молчаньями, слегка только потрепливая друг друга по ляжке и приговаривая: «Так-то, Иван Абрамович!» — «Этак-то, Степан Варламович!» Но при всем том, однако же, велел он чиновнику подождать, чтобы показать приятелю, человеку давно не служившему и зажившемуся дома в деревне, сколько времени чиновники дожидаются у него в передней. Наконец наговорившись, а еще более намолчавшись вдоволь и выкуривши сигарку в весьма покойных креслах с откидными спинками, он наконец как будто вдруг вспомнил и сказал секретарю, остановившемуся у дверей с бумагами для доклада: «Да, ведь там стоит, кажется, чиновник; скажите ему, что он может войти». Увидевши смиренный вид Акакия Акакиевича и его старенький вицмундир, он оборотился к нему вдруг и сказал: «Что вам угодно?» — голосом отрывистым и твердым, которому нарочно учился заране у себя в комнате, в уединении и перед зеркалом, еще за неделю до получения нынешнего своего места и генеральского чина. Акакий Акакиевич уже заблаговременно почувствовал надлежащую робость, несколько смутился и, как мог, сколько могла позволить ему свобода языка, изъяснил с прибавлением даже чаще, чем в другое время, частиц «того», что была-де шинель совершенно новая, и теперь ограблен бесчеловечным образом, и что он обращается к нему, чтоб он ходатайством своим как-нибудь того, списался бы с господином обер-полицмейстером или другим кем и отыскал шинель. Генералу, неизвестно почему, показалось такое обхождение фамильярным.

    — Что вы, милостивый государь, — продолжал он отрывисто, — не знаете порядка? куда вы зашли? не знаете, как водятся дела? Об этом вы должны были прежде подать просьбу в канцелярию; она пошла бы к столоначальнику, к начальнику отделения, потом передана была бы секретарю, а секретарь доставил бы ее уже мне…

    — Но, ваше превосходительство, — сказал Акакий Акакиевич, стараясь собрать всю небольшую горсть присутствия духа, какая только в нем была, и чувствуя в то же время, что он вспотел ужасным образом, — я ваше превосходительство осмелился утрудить потому, что секретари того… ненадежный народ…

    — Что, что, что? — сказал значительное лицо.- Откуда вы набрались такого духу? откуда вы мыслей таких набрались? что за буйство такое распространилось между молодыми людьми против начальников и высших!

    Значительное лицо, кажется, не заметил, что Акакию Акакиевичу забралось уже за пятьдесят лет. Стало быть, если бы он и мог назваться молодым человеком, то разве только относительно, то есть в отношении к тому, кому уже было за семьдесят лет.

    — Знаете ли вы, кому это говорите? понимаете ли вы, кто стоит перед вами? понимаете ли вы это, понимаете ли это? я вас спрашиваю.

    Тут он топнул ногою, возведя голос до такой сильной ноты, что даже и не Акакию Акакиевичу сделалось бы страшно. Акакий Акакиевич так и обмер, пошатнулся, затрясся всем телом и никак не мог стоять: если бы не подбежали тут же сторожа поддержать его, он бы шлепнулся на пол; его вынесли почти без движения. А значительное лицо, довольный тем, что эффект превзошел даже ожидание, и совершенно упоенный мыслью, что слово его может лишить даже чувств человека, искоса взглянул на приятеля, чтобы узнать, как он на это смотрит, и не без удовольствия увидел, что приятель его находился в самом неопределенном состоянии и начинал даже с своей стороны сам чувствовать страх.

    Как сошел с лестницы, как вышел на улицу, ничего уж этого не помнил Акакий Акакиевич. Он не слышал ни рук, ни ног. В жизнь свою он не был еще так сильно распечен генералом, да еще и чужим. Он шел по вьюге, свистевшей в улицах, разинув рот, сбиваясь с тротуаров; ветер, по петербургскому обычаю, дул на него со всех четырех сторон, из всех переулков. Вмиг надуло ему в горло жабу, и добрался он домой, не в силах будучи сказать ни одного слова; весь распух и слег в постель. Так сильно иногда бывает надлежащее распеканье! На другой же день обнаружилась у него сильная горячка. Благодаря великодушному вспомоществованию петербургского климата болезнь пошла быстрее, чем можно было ожидать, и когда явился доктор, то он, пощупавши пульс, ничего не нашелся сделать, как только прописать припарку, единственно уже для того, чтобы больной не остался без благодетельной помощи медицины; а впрочем, тут же объявил ему чрез полтора суток непременный капут. После чего обратился к хозяйке и сказал: «А вы, матушка, и времени даром не теряйте, закажите ему теперь же сосновый гроб, потому что дубовый будет для него дорог». Слышал ли Акакий Акакиевич эти произнесенные роковые для него слова, а если и слышал, произвели ли они на него потрясающее действие, пожалел ли он о горемычной своей жизни, — ничего это не известно, потому что он находился все время в бреду и жару. Явления, одно другого страннее, представлялись ему беспрестанно: то видел он Петровича и заказывал ему сделать шинель с какими-то западнями для воров, которые чудились ему беспрестанно под кроватью, и он поминутно призывал хозяйку вытащить у него одного вора даже из-под одеяла; то спрашивал, зачем висит перед ним старый капот его, что у него есть новая шинель; то чудилось ему, что он стоит перед генералом, выслушивая надлежащее распеканье, и приговаривает: «Виноват, ваше превосходительство!» — то, наконец, даже сквернохульничал, произнося самые страшные слова, так что старушка хозяйка даже крестилась, отроду не слыхав от него ничего подобного, тем более что слова эти следовали непосредственно за слогом «ваше превосходительство». Далее он говорил совершенную бессмыслицу, так что ничего нельзя было понять; можно было только видеть, что беспорядочные слова и мысли ворочались около одной и той же шинели. Наконец бедный Акакий Акакиевич испустил дух. Ни комнаты, ни вещей его не опечатывали, потому что, во-первых, не было наследников, а во-вторых, оставалось очень немного наследства, именно: пучок гусиных перьев, десть белой казенной бумаги, три пары носков, две-три пуговицы, оторвавшиеся от панталон, и уже известный читателю капот. Кому все это досталось, бог знает: об этом, признаюсь, даже не интересовался рассказывающий сию повесть. Акакия Акакиевича свезли и похоронили. И Петербург остался без Акакия Акакиевича, как будто бы в нем его и никогда не было. Исчезло и скрылось существо, никем не защищенное, никому не дорогое, ни для кого не интересное, даже не обратившее на себя внимания и естествонаблюдателя, не пропускающего посадить на булавку обыкновенную муху и рассмотреть ее в микроскоп; существо, переносившее покорно канцелярские насмешки и без всякого чрезвычайного дела сошедшее в могилу, но для которого все же таки, хотя перед самым концом жизни, мелькнул светлый гость в виде шинели, ожививший на миг бедную жизнь, и на которое так же потом нестерпимо обрушилось несчастие, как обрушивалось на царей и повелителей мира… Несколько дней после его смерти послан был к нему на квартиру из департамента сторож, с приказанием немедленно явиться: начальник-де требует; но сторож должен был возвратиться ни с чем, давши отчет, что не может больше прийти, и на запрос «почему?» выразился словами: «Да так, уж он умер, четвертого дня похоронили». Таким образом узнали в департаменте о смерти Акакия Акакиевича, и на другой день уже на его месте сидел новый чиновник, гораздо выше ростом и выставлявший буквы уже не таким прямым почерком, а гораздо наклоннее и косее.

    Но кто бы мог вообразить, что здесь еще не все об Акакии Акакиевиче, что суждено ему на несколько дней прожить шумно после своей смерти, как бы в награду за не примеченную никем жизнь. Но так случилось, и бедная история наша неожиданно принимает фантастическое окончание. По Петербургу пронеслись вдруг слухи, что у Калинкина моста и далеко подальше стал показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной шинели и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шинели: на кошках, на бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы — словом, всякого рода меха и кожи, какие только придумали люди для прикрытия собственной. Один из департаментских чиновников видел своими глазами мертвеца и узнал в нем тотчас Акакия Акакиевича; но это внушило ему, однако же, такой страх, что он бросился бежать со всех ног и оттого не мог хорошенько рассмотреть, а видел только, как тот издали погрозил ему пальцем. Со всех сторон поступали беспрестанно жалобы, что спины и плечи, пускай бы еще только титулярных, а то даже самих тайных советников, подвержены совершенной простуде по причине ночного сдергивания шинелей. В полиции сделано было распоряжение поймать мертвеца во что бы то ни стало, живого или мертвого, и наказать его, в пример другим, жесточайшим образом, и в том едва было даже не успели. Именно будочник какого-то квартала в Кирюшкином переулке схватил было уже совершенно мертвеца за ворот на самом месте злодеяния, на покушении сдернуть фризовую шинель с какого-то отставного музыканта, свиставшего в свое время на флейте. Схвативши его за ворот, он вызвал своим криком двух других товарищей, которым поручил держать его, а сам полез только на одну минуту за сапог, чтобы вытащить оттуда тавлинку с табаком, освежить на время шесть раз на веку примороженный нос свой; но табак, верно, был такого рода, которого не мог вынести даже и мертвец. Не успел булочник, закрывши пальцем свою правую ноздрю, потянуть левою полгорсти, как мертвец чихнул так сильно, что совершенно забрызгал им всем троим глаза. Покамест они поднесли кулаки протереть их, мертвеца и след пропал, так что они не знали даже, был ли он, точно, в их руках. С этих пор будочники получили такой страх к мертвецам, что даже опасались хватать и живых, и только издали покрикивали: «Эй, ты, ступай своею дорогою!» — и мертвец-чиновник стал показываться даже за Калинкиным мостом, наводя немалый страх на всех робких людей. Но мы, однако же, совершенно оставили одно значительное лицо , который, по-настоящему, едва ли не был причиною фантастического направления, впрочем, совершенно истинной истории. Прежде всего долг справедливости требует сказать, что одно значительное лицо скоро по уходе бедного, распеченного в пух Акакия Акакиевича почувствовал что-то вроде сожаления. Сострадание было ему не чуждо; его сердцу были доступны многие добрые движения, несмотря на то что чин весьма часто мешал им обнаруживаться. Как только вышел из его кабинета приезжий приятель, он даже задумался о бедном Акакии Акакиевиче. И с этих пор почти всякий день представлялся ему бледный Акакий Акакиевич, не выдержавший должностного распеканья. Мысль о нем до такой степени тревожила его, что неделю спустя он решился даже послать к нему чиновника узнать, что он и как и нельзя ли в самом деле чем помочь ему; и когда донесли ему, что Акакий Акакиевич умер скоропостижно в горячке, он остался даже пораженным, слышал упреки совести и весь день был не в духе. Желая сколько-нибудь развлечься и позабыть неприятное впечатление, он отправился на вечер к одному из приятелей своих, у которого нашел порядочное общество, а что всего лучше — все там были почти одного и того же чина, так что он совершенно ничем не мог быть связан. Это имело удивительное действие на душевное его расположение. Он развернулся, сделался приятен в разговоре, любезен — словом, провел вечер очень приятно. За ужином выпил он стакана два шампанского — средство, как известно, недурно действующее в рассуждении веселости. Шампанское сообщило ему расположение к разным экстренностям, а именно: он решил не ехать еще домой, а заехать к одной знакомой даме, Каролине Ивановне, даме, кажется, немецкого происхождения, к которой он чувствовал совершенно приятельские отношения. Надобно сказать, что значительное лицо был уже человек немолодой, хороший супруг, почтенный отец семейства. Два сына, из которых один служил уже в канцелярии, и миловидная шестнадцатилетняя дочь с несколько выгнутым, но хорошеньким носиком приходили всякий день целовать его руку, приговаривая: «bonjour, papa». Супруга его, еще женщина свежая и даже ничуть не дурная, давала ему прежде поцеловать свою руку и потом, переворотивши ее на другую сторону, целовала его руку. Но значительное лицо, совершенно, впрочем, довольный домашними семейными нежностями, нашел приличным иметь для дружеских отношений приятельницу в другой части города. Эта приятельница была ничуть не лучше и не моложе жены его; но такие уж задачи бывают на свете, и судить об них не наше дело. Итак, значительное лицо сошел с лестницы, сел в сани и сказал кучеру: «К Каролине Ивановне», — а сам, закутавшись весьма роскошно в теплую шинель, оставался в том приятном положении, лучше которого и не выдумаешь для русского человека, то есть когда сам ни о чем не думаешь, а между тем мысли сами лезут в голову, одна другой приятнее, не давая даже труда гоняться за ними и искать их. Полный удовольствия, он слегка припоминал все веселые места проведенного вечера, все слова, заставившие хохотать небольшой круг; многие из них он даже повторял вполголоса и нашел, что они всё так же смешны, как и прежде, а потому не мудрено, что и сам посмеивался от души. Изредка мешал ему, однако же, порывистый ветер, который, выхватившись вдруг бог знает откуда и невесть от какой причины, так и резал в лицо, подбрасывая ему туда клочки снега, хлобуча, как парус, шинельный воротник или вдруг с неестественною силою набрасывая ему его на голову и доставляя, таким образом, вечные хлопоты из него выкарабкиваться. Вдруг почувствовал значительное лицо, что его ухватил кто-то весьма крепко за воротник. Обернувшись, он заметил человека небольшого роста, в старом поношенном вицмундире, и не без ужаса узнал в нем Акакия Акакиевича. Лицо чиновника было бледно, как снег, и глядело совершенным мертвецом. Но ужас значительного лица превзошел все границы, когда он увидел, что рот мертвеца покривился и, пахнувши на него страшно могилою, произнес такие речи: «А! так вот ты наконец! наконец я тебя того, поймал за воротник! твоей-то шинели мне и нужно! не похлопотал об моей, да еще и распек, — отдавай же теперь свою!» Бедное значительное лицо чуть не умер. Как ни был он характерен в канцелярии и вообще перед низшими, и хотя, взглянувши на один мужественный вид его и фигуру, всякий говорил: «У, какой характер!» — но здесь он, подобно весьма многим, имеющим богатырскую наружность, почувствовал такой страх, что не без причины даже стал опасаться насчет какого-нибудь болезненного припадка. Он сам даже скинул поскорее с плеч шинель свою и закричал кучеру не своим голосом: «Пошел во весь дух домой!» Кучер, услышавши голос, который произносится обыкновенно в решительные минуты и даже сопровождается кое-чем гораздо действительнейшим, упрятал на всякий случай голову свою в плечи, замахнулся кнутом и помчался как стрела. Минут в шесть с небольшим значительное лицо уже был пред подъездом своего дома. Бледный, перепуганный и без шинели, вместо того чтобы к Каролине Ивановне, он приехал к себе, доплелся кое-как до своей комнаты и провел ночь весьма в большом беспорядке, так что на другой день поутру за чаем дочь ему сказала прямо: «Ты сегодня совсем бледен, папа». Но папа молчал и никому ни слова о том, что с ним случилось, и где он был, и куда хотел ехать. Это происшествие сделало на него сильное впечатление. Он даже гораздо реже стал говорить подчиненным: «Как вы смеете, понимаете ли, кто перед вами?»; если же и произносил, то уж не прежде, как выслушавши сперва, в чем дело. Но еще более замечательно то, что с этих пор совершенно прекратилось появление чиновника-мертвеца: видно, генеральская шинель пришлась ему совершенно по плечам; по крайней мере, уже не было нигде слышно таких случаев, чтобы сдергивали с кого шинели. Впрочем, многие деятельные и заботливые люди никак не хотели успокоиться и поговаривали, что в дальних частях города все еще показывался чиновник-мертвец. И точно, один коломенский будочник видел собственными глазами, как показалось из-за одного дома привидение; но, будучи по природе своей несколько бессилен, так что один раз обыкновенный взрослый поросенок, кинувшись из какого-то частного дома, сшиб его с ног, к величайшему смеху стоявших вокруг извозчиков, с которых он вытребовал за такую издевку по грошу на табак, — итак, будучи бессилен, он не посмел остановить его, а так шел за ним в темноте до тех пор, пока наконец привидение вдруг оглянулось и, остановясь, спросило: «Тебе чего хочется?» — и показало такой кулак, какого и у живых не найдешь. Будочник сказал: «Ничего», — да и поворотил тот же час назад. Привидение, однако же, было уже гораздо выше ростом, носило преогромные усы и, направив шаги, как казалось, к Обухову мосту, скрылось совершенно в ночной темноте.

    ----------------------------------------------------------------

    Впервые напечатано в третьем томе сочинений Гоголя, вышедшем в 1842 г. Написана повесть в 1839—1841 гг.

    Версия 1.00 от 18 февраля 1998 г. Сверка произведена по Собранию сочинений Н. В. Гоголя в семи томах, изд-во «Художественная литература», Москва, 1967 г.

    Публичная Электронная Библиотека Евгения Пескина — http://public-library.ru/Gogol.Nikolai/ .

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/feed/ 0 1391
    Человек в футляре https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/ https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:42 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/

    Человек в футляре

    Aproximadamente 4.133 palavras.

    Человек в футляре
    https://ru.wikisource.org/wiki/Человек_в_футляре_(Чехов)

    На самом краю села Мироносицкого, в сарае старосты Прокофия расположились на ночлег запоздавшие охотники. Их было только двое: ветеринарный врач Иван Иваныч и учитель гимназии Буркин. У Ивана Иваныча была довольно странная, двойная фамилия — Чимша-Гималайский, которая совсем не шла ему, и его во всей губернии звали просто по имени и отчеству; он жил около города на конском заводе и приехал теперь на охоту, чтобы подышать чистым воздухом. Учитель же гимназии Буркин каждое лето гостил у графов П. и в этой местности давно уже был своим человеком.

    Не спали. Иван Иваныч, высокий, худощавый старик с длинными усами, сидел снаружи у входа и курил трубку; его освещала луна. Буркин лежал внутри на сене, и его не было видно в потёмках.

    Рассказывали разные истории. Между прочим говорили о том, что жена старосты, Мавра, женщина здоровая и не глупая, во всю свою жизнь нигде не была дальше своего родного села, никогда не видела ни города, ни железной дороги, а в последние десять лет всё сидела за печью и только по ночам выходила на улицу.

    — Что же тут удивительного! — сказал Буркин. — Людей, одиноких по натуре, которые, как рак-отшельник или улитка, стараются уйти в свою скорлупу, на этом свете не мало. Быть может, тут явление атавизма, возвращение к тому времени, когда предок человека не был ещё общественным животным и жил одиноко в своей берлоге, а может быть, это просто одна из разновидностей человеческого характера, — кто знает? Я не естественник и не моё дело касаться подобных вопросов; я только хочу сказать, что такие люди, как Мавра, явление не редкое. Да вот, недалеко искать, месяца два назад умер у нас в городе некий Беликов, учитель греческого языка, мой товарищ. Вы о нём слышали, конечно. Он был замечателен тем, что всегда, даже в очень хорошую погоду, выходил в калошах и с зонтиком и непременно в тёплом пальто на вате. И зонтик у него был в чехле, и часы в чехле из серой замши, и когда вынимал перочинный нож, чтобы очинить карандаш, то и нож у него был в чехольчике; и лицо, казалось, тоже было в чехле, так как он всё время прятал его в поднятый воротник. Он носил тёмные очки, фуфайку, уши закладывал ватой, и когда садился на извозчика, то приказывал поднимать верх. Одним словом, у этого человека наблюдалось постоянное и непреодолимое стремление окружить себя оболочкой, создать себе, так сказать, футляр, который уединил бы его, защитил бы от внешних влияний. Действительность раздражала его, пугала, держала в постоянной тревоге, и, быть может, для того, чтобы оправдать эту свою робость, своё отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое и то, чего никогда не было; и древние языки, которые он преподавал, были для него, в сущности, те же калоши и зонтик, куда он прятался от действительной жизни.

    — О, как звучен, как прекрасен греческий язык! — говорил он со сладким выражением; и, как бы в доказательство своих слов, прищурив глаз и подняв палец, произносил: — Антропос!

    И мысль свою Беликов также старался запрятать в футляр. Для него были ясны только циркуляры и газетные статьи, в которых запрещалось что-нибудь. Когда в циркуляре запрещалось ученикам выходить на улицу после девяти часов вечера или в какой-нибудь статье запрещалась плотская любовь, то это было для него ясно, определённо; запрещено — и баста. В разрешении же и позволении скрывался для него всегда элемент сомнительный, что-то недосказанное и смутное. Когда в городе разрешали драматический кружок, или читальню, или чайную, то он покачивал головой и говорил тихо:

    — Оно, конечно, так-то так, всё это прекрасно, да как бы чего не вышло.

    Всякого рода нарушения, уклонения, отступления от правил приводили его в уныние, хотя, казалось бы, какое ему дело? Если кто из товарищей опаздывал на молебен, или доходили слухи о какой-нибудь проказе гимназистов, или видели классную даму поздно вечером с офицером, то он очень волновался и всё говорил, как бы чего не вышло. А на педагогических советах он просто угнетал нас своею осторожностью, мнительностью и своими чисто футлярными соображениями насчёт того, что вот-де в мужской и женской гимназиях молодёжь ведёт себя дурно, очень шумит в классах, — ах, как бы не дошло до начальства, ах, как бы чего не вышло, — и что если б из второго класса исключить Петрова, а из четвёртого — Егорова, то было бы очень хорошо. И что же? Своими вздохами, нытьём, своими тёмными очками на бледном, маленьком лице, — знаете, маленьком лице, как у хорька, — он давил нас всех, и мы уступали, сбавляли Петрову и Егорову балл по поведению, сажали их под арест и в конце концов исключали и Петрова, и Егорова. Было у него странное обыкновение — ходить по нашим квартирам. Придёт к учителю, сядет и молчит и как будто что-то высматривает. Посидит, этак, молча, час-другой и уйдёт. Это называлось у него «поддерживать добрые отношения с товарищами», и, очевидно, ходить к нам и сидеть было для него тяжело, и ходил он к нам только потому, что считал своею товарищескою обязанностью. Мы, учителя, боялись его. И даже директор боялся. Вот подите же, наши учителя народ всё мыслящий, глубоко порядочный, воспитанный на Тургеневе и Щедрине , однако же этот человечек, ходивший всегда в калошах и с зонтиком, держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет! Да что гимназию? Весь город! Наши дамы по субботам домашних спектаклей не устраивали, боялись, как бы он не узнал; и духовенство стеснялось при нём кушать скоромное и играть в карты. Под влиянием таких людей, как Беликов, за последние десять — пятнадцать лет в нашем городе стали бояться всего. Боятся громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги, боятся помогать бедным, учить грамоте…

    Иван Иваныч, желая что-то сказать, кашлянул, но сначала закурил трубку, поглядел на луну и потом уже сказал с расстановкой:

    — Да. Мыслящие, порядочные, читают и Щедрина, и Тургенева, разных там Боклей и прочее, а вот подчинились же, терпели… То-то вот оно и есть.

    — Беликов жил в том же доме, где и я, — продолжал Буркин, — в том же этаже, дверь против двери, мы часто виделись, и я знал его домашнюю жизнь. И дома та же история: халат, колпак, ставни, задвижки, целый ряд всяких запрещений, ограничений, и — ах, как бы чего не вышло! Постное есть вредно, а скоромное нельзя, так как, пожалуй, скажут, что Беликов не исполняет постов, и он ел судака на коровьем масле, — пища не постная, но и нельзя сказать, чтобы скоромная. Женской прислуги он не держал из страха, чтобы о нём не думали дурно, а держал повара Афанасия, старика лет шестидесяти, нетрезвого и полоумного, который когда-то служил в денщиках и умел кое-как стряпать. Этот Афанасий стоял обыкновенно у двери, скрестив руки, и всегда бормотал одно и то же, с глубоким вздохом:

    — Много уж их нынче развелось!

    Спальня у Беликова была маленькая, точно ящик, кровать была с пологом. Ложась спать, он укрывался с головой; было жарко, душно, в закрытые двери стучался ветер, в печке гудело; слышались вздохи из кухни, вздохи зловещие…

    И ему было страшно под одеялом. Он боялся, как бы чего не вышло, как бы его не зарезал Афанасий, как бы не забрались воры, и потом всю ночь видел тревожные сны, а утром, когда мы вместе шли в гимназию, был скучен, бледен, и было видно, что многолюдная гимназия, в которую он шёл, была страшна, противна всему существу его и что идти рядом со мной ему, человеку по натуре одинокому, было тяжко.

    — Очень уж шумят у нас в классах, — говорил он, как бы стараясь отыскать объяснения своему тяжёлому чувству. — Ни на что не похоже.

    И этот учитель греческого языка, этот человек в футляре, можете себе представить, едва не женился.

    Иван Иваныч быстро оглянулся в сарай и сказал:

    — Шутите!

    — Да, едва не женился, как это ни странно. Назначили к нам нового учителя истории и географии, некоего Коваленко, Михаила Саввича, из хохлов. Приехал он не один, а с сестрой Варенькой. Он молодой, высокий, смуглый, с громадными руками, и по лицу видно, что говорит басом, и в самом деле, голос как из бочки: бу-бу-бу… А она уже не молодая, лет тридцати, но тоже высокая, стройная, чернобровая, краснощёкая, — одним словом, не девица, а мармелад, и такая разбитная, шумная, всё поёт малороссийские романсы и хохочет. Чуть что, так и зальётся голосистым смехом: ха-ха-ха! Первое, основательное знакомство с Коваленками у нас, помню, произошло на именинах у директора. Среди суровых, напряжённо скучных педагогов, которые и на именины-то ходят по обязанности, вдруг видим, новая Афродита возродилась из пены: ходит подбоченясь, хохочет, поёт, пляшет… Она спела с чувством «Виют витры», потом ещё романс, и ещё, и всех нас очаровала, — всех, даже Беликова. Он подсел к ней и сказал, сладко улыбаясь:

    — Малороссийский язык своею нежностью и приятною звучностью напоминает древнегреческий.

    Это польстило ей, и она стала рассказывать ему с чувством и убедительно, что в Гадячском уезде у неё есть хутор, а на хуторе живёт мамочка, и там такие груши, такие дыни, такие кабаки! У хохлов тыквы называются кабаками, а кабаки шинками, и варят у них борщ с красненькими и с синенькими «такой вкусный, такой вкусный, что просто — ужас!»

    Слушали мы, слушали, и вдруг всех нас осенила одна и та же мысль.

    — А хорошо бы их поженить, — тихо сказала мне директорша.

    Мы все почему-то вспомнили, что наш Беликов не женат, и нам теперь казалось странным, что мы до сих пор как-то не замечали, совершенно упускали из виду такую важную подробность в его жизни. Как вообще он относится к женщине, как он решает для себя этот насущный вопрос? Раньше это не интересовало нас вовсе; быть может, мы не допускали даже и мысли, что человек, который во всякую погоду ходит в калошах и спит под пологом, может любить.

    — Ему давно уже за сорок, а ей тридцать… — пояснила свою мысль директорша. — Мне кажется, она бы за него пошла.

    Чего только не делается у нас в провинции от скуки, сколько ненужного, вздорного! И это потому, что совсем не делается то, что нужно. Ну вот к чему нам вдруг понадобилось женить этого Беликова, которого даже и вообразить нельзя было женатым? Директорша, инспекторша и все наши гимназические дамы ожили, даже похорошели, точно вдруг увидели цель жизни. Директорша берёт в театре ложу, и смотрим — в её ложе сидит Варенька с этаким веером, сияющая, счастливая, и рядом с ней Беликов, маленький, скрюченный, точно его из дому клещами вытащили. Я даю вечеринку, и дамы требуют, чтобы я непременно пригласил и Беликова и Вареньку. Одним словом, заработала машина. Оказалось, что Варенька не прочь была замуж. Жить ей у брата было не очень-то весело, только и знали, что по целым дням спорили и ругались. Вот вам сцена: идёт Коваленко по улице, высокий, здоровый верзила, в вышитой сорочке, чуб из-под фуражки падает на лоб; в одной руке пачка книг, в другой толстая суковатая палка. За ним идёт сестра, тоже с книгами.

    — Да ты же, Михайлик, этого не читал! — спорит она громко. — Я же тебе говорю, клянусь, ты не читал же этого вовсе!

    — А я тебе говорю, что читал! — кричит Коваленко, гремя палкой по тротуару.

    — Ах же, боже ж мой, Минчик! Чего же ты сердишься, ведь у нас же разговор принципиальный.

    — А я тебе говорю, что я читал! — кричит ещё громче Коваленко.

    А дома, как кто посторонний, так и перепалка. Такая жизнь, вероятно, наскучила, хотелось своего угла, да и возраст принять во внимание; тут уж перебирать некогда, выйдешь за кого угодно, даже за учителя греческого языка. И то сказать, для большинства наших барышень за кого ни выйти, лишь бы выйти. Как бы ни было, Варенька стала оказывать нашему Беликову явную благосклонность.

    А Беликов? Он и к Коваленку ходил так же, как к нам. Придёт к нему, сядет и молчит. Он молчит, а Варенька поёт ему «Виют витры», или глядит на него задумчиво своими тёмными глазами, или вдруг зальётся:

    — Ха-ха-ха!

    В любовных делах, а особенно в женитьбе, внушение играет большую роль. Все — и товарищи, и дамы — стали уверять Беликова, что он должен жениться, что ему ничего больше не остаётся в жизни, как жениться; все мы поздравляли его, говорили с важными лицами разные пошлости, вроде того-де, что брак есть шаг серьёзный; к тому же Варенька была недурна собой, интересна, она была дочь статского советника и имела хутор, а главное, это была первая женщина, которая отнеслась к нему ласково, сердечно, — голова у него закружилась, и он решил, что ему в самом деле нужно жениться.

    — Вот тут бы и отобрать у него калоши и зонтик, — проговорил Иван Иваныч.

    — Представьте, это оказалось невозможным. Он поставил у себя на столе портрет Вареньки и всё ходил ко мне и говорил о Вареньке, о семейной жизни, о том, что брак есть шаг серьёзный, часто бывал у Коваленков, но образа жизни не изменил нисколько. Даже наоборот, решение жениться подействовало на него как-то болезненно, он похудел, побледнел и, казалось, ещё глубже ушёл в свой футляр.

    — Варвара Саввишна мне нравится, — говорил он мне со слабой кривой улыбочкой, — и я знаю, жениться необходимо каждому человеку, но… всё это, знаете ли, произошло как-то вдруг… Надо подумать.

    — Что же тут думать? — говорю ему. — Женитесь, вот и всё.

    — Нет, женитьба — шаг серьёзный, надо сначала взвесить предстоящие обязанности, ответственность… чтобы потом чего не вышло. Это меня так беспокоит, я теперь все ночи не сплю. И, признаться, я боюсь: у неё с братом какой-то странный образ мыслей, рассуждают они как-то, знаете ли, странно, и характер очень бойкий. Женишься, а потом, чего доброго, попадёшь в какую-нибудь историю.

    И он не делал предложения, всё откладывал, к великой досаде директорши и всех наших дам; всё взвешивал предстоящие обязанности и ответственность, и между тем почти каждый день гулял с Варенькой, быть может, думал, что это так нужно в его положении, и приходил ко мне, чтобы поговорить о семейной жизни. И, по всей вероятности, в конце концов он сделал бы предложение и совершился бы один из тех ненужных, глупых браков, каких у нас от скуки и от нечего делать совершаются тысячи, если бы вдруг не произошёл kolossalische Skandal . Нужно сказать, что брат Вареньки, Коваленко, возненавидел Беликова с первого же дня знакомства и терпеть его не мог.

    — Не понимаю, — говорил он нам, пожимая плечами, — не понимаю, как вы перевариваете этого фискала, эту мерзкую рожу. Эх, господа, как вы можете тут жить! Атмосфера у вас удушающая, поганая. Разве вы педагоги, учителя? Вы чинодралы, у вас не храм науки, а управа благочиния, и кислятиной воняет, как в полицейской будке. Нет, братцы, поживу с вами ещё немного и уеду к себе на хутор, и буду там раков ловить и хохлят учить. Уеду, а вы оставайтесь тут со своим Иудой, нехай вин лопне.

    Или он хохотал, хохотал до слёз, то басом, то тонким писклявым голосом, и спрашивал меня, разводя руками:

    — Шо он у меня сидить? Шо ему надо? Сидить и смотрить.

    Он даже название дал Беликову «глитай абож паук». И, понятно, мы избегали говорить с ним о том, что сестра его Варенька собирается за «абож паука». И когда однажды директорша намекнула ему, что хорошо бы пристроить его сестру за такого солидного, всеми уважаемого человека, как Беликов, то он нахмурился и проворчал:

    — Не моё это дело. Пускай она выходит хоть за гадюку, а я не люблю в чужие дела мешаться.

    Теперь слушайте, что дальше. Какой-то проказник нарисовал карикатуру: идёт Беликов в калошах, в подсученных брюках, под зонтом, и с ним под руку Варенька; внизу подпись: «влюблённый антропос». Выражение схвачено, понимаете ли, удивительно. Художник, должно быть, проработал не одну ночь, так как все учителя мужской и женской гимназий, учителя семинарии, чиновники, — все получили по экземпляру. Получил и Беликов. Карикатура произвела на него самое тяжёлое впечатление.

    Выходим мы вместе из дому, — это было как раз первое мая, воскресенье, и мы все, учителя и гимназисты, условились сойтись у гимназии и потом вместе идти пешком за город в рощу, — выходим мы, а он зелёный, мрачнее тучи.

    — Какие есть нехорошие, злые люди! — проговорил он, и губы у него задрожали.

    Мне даже жалко его стало. Идём, и вдруг, можете себе представить, катит на велосипеде Коваленко, а за ним Варенька, тоже на велосипеде, красная, заморённая, но весёлая, радостная.

    — А мы, — кричит она, — вперёд едем! Уже ж такая хорошая погода, такая хорошая, что просто ужас!

    И скрылись оба. Мой Беликов из зелёного стал белым и точно оцепенел. Остановился и смотрит на меня…

    — Позвольте, что же это такое? — спросил он. — Или, быть может, меня обманывает зрение? Разве преподавателям гимназии и женщинам прилично ездить на велосипеде?

    — Что же тут неприличного? — сказал я. — И пусть катаются себе на здоровье.

    — Да как же можно? — крикнул он, изумляясь моему спокойствию. — Что вы говорите?!

    И он был так поражён, что не захотел идти дальше и вернулся домой.

    На другой день он всё время нервно потирал руки и вздрагивал, и было видно по лицу, что ему нехорошо. И с занятий ушёл, что случилось с ним первый раз в жизни. И не обедал. А под вечер оделся потеплее, хотя на дворе стояла совсем летняя погода, и поплёлся к Коваленкам. Вареньки не было дома, застал он только брата.

    — Садитесь, покорнейше прошу, — проговорил Коваленко холодно и нахмурил брови; лицо у него было заспанное, он только что отдыхал после обеда и был сильно не в духе.

    Беликов посидел молча минут десять и начал:

    — Я к вам пришёл, чтоб облегчить душу. Мне очень, очень тяжело. Какой-то пасквилянт нарисовал в смешном виде меня и ещё одну особу, нам обоим близкую. Считаю долгом уверить вас, что я тут ни при чём… Я не подавал никакого повода к такой насмешке, — напротив же, всё время вёл себя как вполне порядочный человек.

    Коваленко сидел, надувшись, и молчал. Беликов подождал немного и продолжал тихо, печальным голосом:

    — И ещё я имею кое-что сказать вам. Я давно служу, вы же только ещё начинаете службу, и я считаю долгом, как старший товарищ, предостеречь вас. Вы катаетесь на велосипеде, а эта забава совершенно неприлична для воспитателя юношества.

    — Почему же? — спросил Коваленко басом.

    — Да разве тут надо ещё объяснять, Михаил Саввич, разве это не понятно? Если учитель едет на велосипеде, то что же остаётся ученикам? Им остаётся только ходить на головах! И раз это не разрешено циркулярно, то и нельзя. Я вчера ужаснулся! Когда я увидел вашу сестрицу, то у меня помутилось в глазах. Женщина или девушка на велосипеде — это ужасно!

    — Что же собственно вам угодно?

    — Мне угодно только одно — предостеречь вас, Михаил Саввич. Вы — человек молодой, у вас впереди будущее, надо вести себя очень, очень осторожно, вы же так манкируете, ох, как манкируете! Вы ходите в вышитой сорочке, постоянно на улице с какими-то книгами, а теперь вот ещё велосипед. О том, что вы и ваша сестрица катаетесь на велосипеде, узнает директор, потом дойдёт до попечителя… Что же хорошего?

    — Что я и сестра катаемся на велосипеде, никому нет до этого дела! — сказал Коваленко и побагровел. — А кто будет вмешиваться в мои домашние и семейные дела, того я пошлю к чертям собачьим.

    Беликов побледнел и встал.

    — Если вы говорите со мной таким тоном, то я не могу продолжать, — сказал он. — И прошу вас никогда так не выражаться в моём присутствии о начальниках. Вы должны с уважением относиться к властям.

    — А разве я говорил что дурное про властей? — спросил Коваленко, глядя на него со злобой. — Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я честный человек и с таким господином, как вы, не желаю разговаривать. Я не люблю фискалов.

    Беликов нервно засуетился и стал одеваться быстро, с выражением ужаса на лице. Ведь это первый раз в жизни он слышал такие грубости.

    — Можете говорить, что вам угодно, — сказал он, выходя из передней на площадку лестницы. — Я должен только предупредить вас: быть может, нас слышал кто-нибудь, и, чтобы не перетолковали нашего разговора и чего-нибудь не вышло, я должен буду доложить господину директору содержание нашего разговора… в главных чертах. Я обязан это сделать.

    — Доложить? Ступай, докладывай!

    Коваленко схватил его сзади за воротник и пихнул, и Беликов покатился вниз по лестнице, гремя своими калошами. Лестница была высокая, крутая, но он докатился донизу благополучно; встал и потрогал себя за нос: целы ли очки? Но как раз в то время, когда он катился по лестнице, вошла Варенька и с нею две дамы; они стояли внизу и глядели — и для Беликова это было ужаснее всего. Лучше бы, кажется, сломать себе шею, обе ноги, чем стать посмешищем; ведь теперь узнает весь город, дойдёт до директора, попечителя, — ах, как бы чего не вышло! — нарисуют новую карикатуру, и кончится всё это тем, что прикажут подать в отставку…

    Когда он поднялся, Варенька узнала его и, глядя на его смешное лицо, помятое пальто, калоши, не понимая, в чём дело, полагая, что это он упал сам нечаянно, не удержалась и захохотала на весь дом:

    — Ха-ха-ха!

    И этим раскатистым, заливчатым «ха-ха-ха» завершилось всё: и сватовство, и земное существование Беликова. Уже он не слышал, что говорила Варенька, и ничего не видел. Вернувшись к себе домой, он прежде всего убрал со стола портрет, а потом лёг и уже больше не вставал.

    Дня через три пришёл ко мне Афанасий и спросил, не надо ли послать за доктором, так как-де с барином что-то делается. Я пошёл к Беликову. Он лежал под пологом, укрытый одеялом, и молчал; спросишь его, а он только да или нет — и больше ни звука. Он лежит, а возле бродит Афанасий, мрачный, нахмуренный, и вздыхает глубоко; а от него водкой, как из кабака.

    Через месяц Беликов умер. Хоронили мы его все, то есть обе гимназии и семинария. Теперь, когда он лежал в гробу, выражение у него было кроткое, приятное, даже весёлое, точно он был рад, что наконец его положили в футляр, из которого он уже никогда не выйдет. Да, он достиг своего идеала! И как бы в честь его во время похорон была пасмурная, дождливая погода, и все мы были в калошах и с зонтами. Варенька тоже была на похоронах и, когда гроб опускали в могилу, всплакнула. Я заметил, что хохлушки только плачут или хохочут, среднего же настроения у них не бывает.

    Признаюсь, хоронить таких людей, как Беликов, это большое удовольствие. Когда мы возвращались с кладбища, то у нас были скромные постные физиономии; никому не хотелось обнаружить этого чувства удовольствия, — чувства, похожего на то, какое мы испытывали давно-давно, ещё в детстве, когда старшие уезжали из дому и мы бегали по саду час-другой, наслаждаясь полною свободой. Ах, свобода, свобода! Даже намёк, даже слабая надежда на её возможность даёт душе крылья, не правда ли?

    Вернулись мы с кладбища в добром расположении. Но прошло не больше недели, и жизнь потекла по-прежнему, такая же суровая, утомительная, бестолковая, жизнь, не запрещённая циркулярно, но и не разрешённая вполне; не стало лучше. И в самом деле, Беликова похоронили, а сколько ещё таких человеков в футляре осталось, сколько их ещё будет!

    — То-то вот оно и есть, — сказал Иван Иваныч и закурил трубку.

    — Сколько их ещё будет! — повторил Буркин.

    Учитель гимназии вышел из сарая. Это был человек небольшого роста, толстый, совершенно лысый, с чёрной бородой чуть не по пояс; и с ним вышли две собаки.

    — Луна-то, луна! — сказал он, глядя вверх.

    Была уже полночь. Направо видно было всё село, длинная улица тянулась далеко, вёрст на пять. Всё было погружено в тихий, глубокий сон; ни движения, ни звука, даже не верится, что в природе может быть так тихо. Когда в лунную ночь видишь широкую сельскую улицу с её избами, стогами, уснувшими ивами, то на душе становится тихо; в этом своём покое, укрывшись в ночных тенях от трудов, забот и горя, она кротка, печальна, прекрасна, и кажется, что и звёзды смотрят на неё ласково и с умилением и что зла уже нет на земле и всё благополучно. Налево с края села начиналось поле; оно было видно далеко, до горизонта, и во всю ширь этого поля, залитого лунным светом, тоже ни движения, ни звука.

    — То-то вот оно и есть, — повторил Иван Иваныч. — А разве то, что мы живём в городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные бумаги, играем в винт — разве это не футляр? А то, что мы проводим всю жизнь среди бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин, говорим и слушаем разный вздор — разве это не футляр? Вот если желаете, то я расскажу вам одну очень поучительную историю.

    — Нет, уж пора спать, — сказал Буркин. — До завтра!

    Оба пошли в сарай и легли на сене. И уже оба укрылись и задремали, как вдруг послышались лёгкие шаги: туп, туп… Кто-то ходил недалеко от сарая; пройдёт немного и остановится, а через минуту опять: туп, туп… Собаки заворчали.

    — Это Мавра ходит, — сказал Буркин.

    Шаги затихли.

    — Видеть и слышать, как лгут, — проговорил Иван Иваныч, поворачиваясь на другой бок, — и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и всё это из-за куска хлеба, из-за тёплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена, — нет, больше жить так невозможно!

    — Ну, уж это вы из другой оперы, Иван Иваныч, — сказал учитель. — Давайте спать.

    И минут через десять Буркин уже спал. А Иван Иваныч всё ворочался с боку на бок и вздыхал, а потом встал, опять вышел наружу и, севши у дверей, закурил трубочку.

    Примечания

    ↑

    Напечатно по: Полное собрание сочинений Ант. П. Чехова. Приложение к журналу «Нива» на 1903 г. — 2-е изд. — СПб.: Издательство А. Ф. Маркса , 1903. — Т. XII. — С. 130—143.

    ↑

    греч. άνθρωπος — человек

    ↑

    Генри Томас Бокль (1821—1862) — английский историк и социолог-позитивист. ( Примечание ред. Викитеки )

    ↑

    « Глитай абож паук » — от украинского названия драмы М. Л. Кропивницкого

    «Мироед, или Паук» (укр. «Глитай, або ж Павук» , 1882). ( Примечание ред. Викитеки )

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/feed/ 0 1389
    Чайка https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/ https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:41 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/

    Чайка

    Aproximadamente 13.851 palavras.

    Чайка
    https://ru.wikisource.org/wiki/Чайка_(Чехов)

    ЧАЙКА КОМЕДИЯ В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

    Источник: Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения в восемнадцати томах. Том тринадцатый. Пьесы (1895—1904). — М.: Наука, 1986.

    ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

    Ирина Николаевна Аркадина, по мужу Треплева, актриса.

    Константин Гаврилович Треплев, ее сын, молодой человек.

    Петр Николаевич Сорин, ее брат.

    Нина Михайловна Заречная, молодая девушка, дочь богатого помещика.

    Илья Афанасьевич Шамраев, поручик в отставке, управляющий у Сорина.

    Полина Андреевна, его жена.

    Маша, его дочь.

    Борис Алексеевич Тригорин, беллетрист.

    Евгений Сергеевич Дорн, врач.

    Семен Семенович Медведенко, учитель.

    Яков, работник.

    Повар.

    Горничная.

    Действие происходит в усадьбе Сорина. — Между третьим и четвертым действием проходит два года.

    ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

    Часть парка в имении Сорина. Широкая аллея, ведущая по направлению от зрителей в глубину парка к озеру, загорожена эстрадой, наскоро сколоченной для домашнего спектакля, так что озера совсем не видно. Налево и направо у эстрады кустарник. Несколько стульев, столик. Только что зашло солнце. На эстраде за опущенным занавесом Яков и другие работники; слышатся кашель и стук. Маша и Медведенко идут слева, возвращаясь с прогулки.

    Медведенко. Отчего вы всегда ходите в черном?

    Маша. Это траур по моей жизни. Я несчастна.

    Медведенко. Отчего? (В раздумье.) Не понимаю… Вы здоровы, отец у вас хотя и небогатый, но с достатком. Мне живется гораздо тяжелее, чем вам. Я получаю всего 23 рубля в месяц, да еще вычитают с меня в эмеритуру, а все же я не ношу траура. (Садятся.)

    Маша. Дело не в деньгах. И бедняк может быть счастлив.

    Медведенко. Это в теории, а на практике выходит так: я, да мать, да две сестры и братишка, а жалованья всего 23 рубля. Ведь есть и пить надо? Чаю и сахару надо? Табаку надо? Вот тут и вертись.

    Маша (оглядываясь на эстраду). Скоро начнется спектакль.

    Медведенко. Да. Играть будет Заречная, а пьеса сочинения Константина Гавриловича. Они влюблены друг в друга, и сегодня их души сольются в стремлении дать один и тот же художественный образ. А у моей души и у вашей нет общих точек соприкосновения. Я люблю вас, не могу от тоски сидеть дома, каждый день хожу пешком шесть верст сюда да шесть обратно и встречаю один лишь индифферентизм с вашей стороны. Это понятно. Я без средств, семья у меня большая… Какая охота идти за человека, которому самому есть нечего?

    Маша. Пустяки. (Нюхает табак.) Ваша любовь трогает меня, но я не могу отвечать взаимностью, вот и все. (Протягивает ему табакерку.) Одолжайтесь.

    Медведенко. Не хочется.

    Пауза.

    Маша. Душно, должно быть, ночью будет гроза. Вы всё философствуете или говорите о деньгах. По-вашему, нет большего несчастья, как бедность, а по-моему, в тысячу раз легче ходить в лохмотьях и побираться, Чем… Впрочем, вам не понять этого…

    Входят справа Сорин и Треплев.

    Сорин (опираясь на трость). Мне, брат, в деревне как-то не того, и, понятная вещь, никогда я тут не привыкну. Вчера лег в десять и сегодня утром проснулся в девять с таким чувством, как будто от долгого спанья у меня мозг прилип к черепу и все такое. (Смеется.) А после обеда нечаянно опять уснул, и теперь я весь разбит, испытываю кошмар, в конце концов…

    Треплев. Правда, тебе нужно жить в городе. (Увидев Машу и Медведенка.) Господа, когда начнется, вас позовут, а теперь нельзя здесь. Уходите, пожалуйста.

    Сорин (Маше). Марья Ильинична, будьте так добры, попросите вашего папашу, чтобы он распорядился отвязать собаку, а то она воет. Сестра опять всю ночь не спала.

    Маша. Говорите с моим отцом сами, а я не стану. Увольте, пожалуйста. (Медведенку.) Пойдемте!

    Медведенко (Треплеву). Так вы перед началом пришлите сказать. (Оба уходят.)

    Сорин. Значит, опять всю ночь будет выть собака. Вот история, никогда в деревне я не жил, как хотел. Бывало, возьмешь отпуск на 28 дней и приедешь сюда, чтобы отдохнуть и все, но тут тебя так доймут всяким вздором; что уж с первого дня хочется вон. (Смеется.) Всегда я уезжал отсюда с удовольствием… Ну, а теперь я в отставке, деваться некуда, в конце концов. Хочешь — не хочешь, живи…

    Яков (Треплеву). Мы, Константин Гаврилыч, купаться пойдем.

    Треплев. Хорошо, только через десять минут будьте на местах. (Смотрит на часы.) Скоро начнется.

    Яков. Слушаю. (Уходит.)

    Треплев (окидывая взглядом эстраду). Вот тебе и театр. Занавес, потом первая кулиса, потом вторая и дальше пустое пространство. Декораций никаких. Открывается вид прямо на озеро и на горизонт. Поднимем занавес ровно в половине девятого, когда взойдет луна.

    Сорин. Великолепно.

    Треплев. Если Заречная опоздает, то, конечно, пропадет весь эффект. Пора бы уж ей быть. Отец и мачеха стерегут ее, и вырваться ей из дому так же трудно, как из тюрьмы. (Поправляет дяде галстук.) Голова и борода у тебя взлохмачены. Надо бы постричься, что ли…

    Сорин (расчесывая бороду). Трагедия моей жизни. У меня и в молодости была такая наружность, будто я запоем пил и все. Меня никогда не любили женщины. (Садясь.) Отчего сестра не в духе?

    Треплев. Отчего? Скучает. (Садясь рядом.) Ревнует. Она уже и против меня, и против спектакля, и против моей пьесы, потому что ее беллетристу может понравиться Заречная. Она не знает моей пьесы, но уже ненавидит ее.

    Сорин (смеется). Выдумаешь, право…

    Треплев. Ей уже досадно, что вот на этой маленькой сцене будет иметь успех Заречная, а не она. (Посмотрев на часы.) Психологический курьез — моя мать. Бесспорно талантлива, умна, способна рыдать над книжкой, отхватит тебе всего Некрасова наизусть, за больными ухаживает, как ангел; но попробуй похвалить при ней Дузе! Ого-го! Нужно хвалить только ее одну, нужно писать о ней, кричать, восторгаться ее необыкновенною игрой в «La dame aux camelias» или в «Чад жизни», но так как здесь, в деревне, нет этого дурмана, то вот она скучает и злится, и все мы — ее враги, все мы виноваты. Затем, она суеверна, боится трех свечей, тринадцатого числа. Она скупа. У нее в Одессе в банке семьдесят тысяч — это я знаю наверное. А попроси у нее взаймы, она станет плакать.

    Сорин. Ты вообразил, что твоя пьеса не нравится матери, и уже волнуешься и все. Успокойся, мать тебя обожает.

    Треплев (обрывая у цветка лепестки). Любит — не любит, любит — не любит, любит — не любит. (Смеется.) Видишь, моя мать меня не любит. Еще бы! Ей хочется жить, любить, носить светлые кофточки, а мне уже двадцать пять лет, и я постоянно напоминаю ей, что она уже не молода. Когда меня нет, ей только тридцать два года, при мне же сорок три, и за это она меня ненавидит. Она знает также, что я не признаю театра. Она любит театр, ей кажется, что она служит человечеству, святому искусству, а по-моему, современный театр — это рутина, предрассудок. Когда поднимается занавес и при вечернем освещении, в комнате с тремя стенами, эти великие таланты, жрецы святого искусства изображают, как люди едят, пьют, любят, ходят, носят свои пиджаки; когда из пошлых картин и фраз стараются выудить мораль, — мораль маленькую, удобопонятную, полезную в домашнем обиходе; когда в тысяче вариаций мне подносят всё одно и то же, одно и то же, одно и то же, — то я бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила ему мозг своею пошлостью.

    Сорин. Без театра нельзя.

    Треплев. Нужны новые формы. Новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нужно. (Смотрит на часы.) Я люблю мать, сильно люблю; но она курит, пьет, открыто живет с этим беллетристом, имя ее постоянно треплют в газетах — и это меня утомляет. Иногда же просто во мне говорит эгоизм обыкновенного смертного; бывает жаль, что у меня мать известная актриса, и, кажется, будь это обыкновенная женщина, то я был бы счастливее. Дядя, что может быть отчаяннее и глупее положения: бывало, у нее сидят в гостях сплошь всё знаменитости, артисты и писатели, и между ними только один я — ничто, и меня терпят только потому, что я ее сын. Кто я? Что я? Вышел из третьего курса университета по обстоятельствам, как говорится, от редакции не зависящим, никаких талантов, денег ни гроша, а по паспорту я — киевский мещанин. Мой отец ведь киевский мещанин, хотя тоже был известным актером. Так вот, когда, бывало, в ее гостиной все эти артисты и писатели обращали на меня свое милостивое внимание, то мне казалось, что своими взглядами они измеряли мое ничтожество, — я угадывал их мысли и страдал от унижения…

    Сорин. Кстати, скажи, пожалуйста, что за человек ее беллетрист? Не поймешь его. Всё молчит.

    Треплев. Человек умный, простой, немножко, знаешь, меланхоличный. Очень порядочный. Сорок лет будет ему еще не скоро, но он уже знаменит и сыт, сыт по горло… Теперь он пьет одно только пиво и может любить только немолодых. Что касается его писаний, то… как тебе сказать? Мило, талантливо… но… после Толстого или Зола не захочешь читать Тригорина.

    Сорин. А я, брат, люблю литераторов. Когда-то я страстно хотел двух вещей: хотел жениться и хотел стать литератором, но не удалось ни то, ни другое. Да. И маленьким литератором приятно быть, в конце концов.

    Треплев (прислушивается). Я слышу шаги… (Обнимает дядю.) Я без нее жить не могу… Даже звук ее шагов прекрасен… Я счастлив безумно. (Быстро идет навстречу Нине Заречной, которая входит.) Волшебница, мечта моя…

    Нина (взволнованно). Я не опоздала… Конечно, я не опоздала…

    Треплев (целуя ее руки). Нет, нет, нет…

    Нина. Весь день я беспокоилась, мне было так страшно! Я боялась, что отец не пустит меня… Но он сейчас уехал с мачехой. Красное небо, уже начинает восходить луна, и я гнала лошадь, гнала. (Смеется.) Но я рада. (Крепко жмет руку Сорина.)

    Сорин (смеется). Глазки, кажется, заплаканы… Ге-ге! Нехорошо!

    Нина. Это так… Видите, как мне тяжело дышать. Через полчаса я уеду, надо спешить. Нельзя, нельзя, бога ради не удерживайте. Отец не знает, что я здесь.

    Треплев. В самом деле, уже пора начинать. Надо идти звать всех.

    Сорин. Я схожу и всё. Сию минуту. (Идет вправо и поет.) «Во Францию два гренадера…» (Оглядывается.) Раз так же вот я запел, а один товарищ прокурора и говорит мне: «А у вас, ваше превосходительство, голос сильный»… Потом подумал и прибавил: «Но… Противный». (Смеется и уходит.)

    Нина. Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема… боятся, как бы я не пошла в актрисы… А меня тянет сюда к озеру, как чайку… Мое сердце полно вами. (Оглядывается.)

    Треплев. Мы одни.

    Нина. Кажется, кто-то там…

    Треплев. Никого.

    Поцелуй.

    Нина. Это какое дерево?

    Треплев. Вяз.

    Нина. Отчего оно такое темное?

    Треплев. Уже вечер, темнеют все предметы. Не уезжайте рано, умоляю вас.

    Нина. Нельзя.

    Треплев. А если я поеду к вам, Нина? Я всю ночь буду стоять в саду и смотреть на ваше окно.

    Нина. Нельзя, вас заметит сторож. Трезор еще не привык к вам и будет лаять.

    Треплев. Я люблю вас.

    Нина. Тсс…

    Треплев (услышав шаги). Кто там? Вы, Яков?

    Яков (за эстрадой). Точно так.

    Треплев. Становитесь по местам. Пора. Луна восходит?

    Яков. Точно так.

    Треплев. Спирт есть? Сера есть? Когда покажутся красные глаза, нужно, чтобы пахло серой. (Нине.) Идите, там все приготовлено. Вы волнуетесь?..

    Нина. Да, очень. Ваша мама — ничего, ее я не боюсь, но у вас Тригорин… Играть при нем мне страшно и стыдно… Известный писатель… Он молод?

    Треплев. Да.

    Нина. Какие у него чудесные рассказы!

    Треплев (холодно). Не знаю, не читал.

    Нина. В вашей пьесе трудно играть. В ней нет живых лиц.

    Треплев. Живые лица! Надо изображать жизнь не такою, как она есть, и не такою, как должна быть, а такою, как она представляется в мечтах.

    Нина. В вашей пьесе мало действия, одна только читка. И в пьесе, по-моему, непременно должна быть любовь…

    Оба уходят за эстраду.

    Входят Полина Андреевна и Дорн.

    Полина Андреевна. Становится сыро. Вернитесь, наденьте калоши.

    Дорн. Мне жарко.

    Полина Андреевна. Вы не бережете себя. Это упрямство. Вы — доктор и отлично знаете, что вам вреден сырой воздух, но вам хочется, чтобы я страдала; вы нарочно просидели вчера весь вечер на террасе…

    Дорн (напевает). «Не говори, что молодость сгубила».

    Полина Андреевна. Вы были так увлечены разговором с Ириной Николаевной… вы не замечали холода. Признайтесь, она вам нравится…

    Дорн. Мне 55 лет.

    Полина Андреевна. Пустяки, для мужчины это не старость. Вы прекрасно сохранились и еще нравитесь женщинам.

    Дорн. Так что же вам угодно?

    Полина Андреевна. Перед актрисой вы все готовы падать ниц. Все!

    Дорн (напевает). «Я вновь пред тобою…» если в обществе любят артистов и относятся к ним иначе, чем, например, к купцам, то это в порядке вещей. Это — идеализм.

    Полина Андреевна. Женщины всегда влюблялись в вас и вешались на шею. Это тоже идеализм?

    Дорн (пожав плечами). Что ж? В отношениях женщин ко мне было много хорошего. Во мне любили главным образом превосходного врача. Лет 10 — 15 назад, вы помните, во всей губернии я был единственным порядочным акушером. Затем всегда я был честным человеком.

    Полина Андреевна (хватает его за руку). Дорогой мой!

    Дорн. Тише. Идут.

    Входят Аркадина под руку с Сориным, Тригорин, Шамраев, Медведенко и Маша.

    Шамраев. В 1873 году в Полтаве на ярмарке она играла изумительно. Один восторг! Чудно играла! Не изволите ли также знать, где теперь комик Чадин, Павел Семеныч? В Расплюеве был неподражаем, лучше Садовского, клянусь вам, многоуважаемая. Где он теперь?

    Аркадина. Вы всё спрашиваете про каких-то допотопных. Откуда я знаю! (Садится.)

    Шамраев (вздохнув). Пашка Чадин! Таких уж нет теперь. Пала сцена, Ирина Николаевна! Прежде были могучие дубы, а теперь мы видим одни только пни.

    Дорн. Блестящих дарований теперь мало, это правда, но средний актер стал гораздо выше.

    Шамраев. Не могу с вами согласиться. Впрочем, это дело вкуса. De gustibus aut bene, aut nihil .

    Треплев выходит из-за эстрады.

    Аркадина (сыну). Мой милый сын, когда же начало?

    Треплев. Через минуту. Прошу терпения.

    Аркадина (читает из «Гамлета»). «Мой сын! Ты очи обратил мне внутрь души, и я увидела ее в таких кровавых, в таких смертельных язвах — нет спасенья!»

    Треплев (из «Гамлета»). «И для чего ж ты поддалась пороку, любви искала в бездне преступленья?»

    За эстрадой играют в рожок.

    Господа, начало! Прошу внимания!

    Пауза.

    Я начинаю. (Стучит палочкой и говорит громко.) О вы, почтенные старые тени, которые носитесь в ночную пору над этим озером, усыпите нас, и пусть нам приснится то, что будет через двести тысяч лет!

    Сорин. Через двести тысяч лет ничего не будет.

    Треплев. Так вот пусть изобразят нам это ничего.

    Аркадина. Пусть. Мы спим.

    Поднимается занавес; открывается вид на озеро; луна над горизонтом, отражение ее в воде; на большом камне сидит Нина Заречная, вся в белом.

    Нина. Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли… Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах. Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно.

    Пауза.

    Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни, в воду, в облака, а души их всех слились в одну. Общая мировая душа — это я… я… Во мне душа и Александра Великого, и Цезаря, и Шекспира, и Наполеона, и последней пиявки. Во мне сознания людей слились с инстинктами животных, и я помню все, все, все, и каждую жизнь в себе самой я переживаю вновь.

    Показываются болотные огни.

    Аркадина (тихо). Это что-то декадентское.

    Треплев (умоляюще и с упреком). Мама!

    Нина. Я одинока. Раз в сто лет я открываю уста, чтобы говорить, и мой голос звучит в этой пустоте уныло, и никто не слышит… И вы, бледные огни, не слышите меня… Под утро вас рождает гнилое болото, и вы блуждаете до зари, но без мысли, без воли, без трепетания жизни. Боясь, чтобы в вас не возникла жизнь, отец вечной материи, дьявол, каждое мгновение в вас, как в камнях и в воде, производит обмен атомов, и вы меняетесь непрерывно. Во вселенной остается постоянным и неизменным один лишь дух.

    Пауза.

    Как пленник, брошенный в пустой глубокий колодец, я не знаю, где я и что меня ждет. От меня не скрыто лишь, что в упорной, жестокой борьбе с дьяволом, началом материальных сил, мне суждено победить, и после того материя и дух сольются в гармонии прекрасной и наступит царство мировой воли. Но это будет лишь, когда мало-помалу, через длинный, длинный ряд тысячелетий, и луна, и светлый Сириус, и земля обратятся в пыль… А до тех пор ужас, ужас…

    Пауза; на фоне озера показываются две красных точки.

    Вот приближается мой могучий противник, дьявол. Я вижу его страшные багровые глаза…

    Аркадина. Серой пахнет. Это так нужно?

    Треплев. Да.

    Аркадина (смеется). Да, это эффект.

    Треплев. Мама!

    Нина. Он скучает без человека…

    Полина Андреевна (Дорну). Вы сняли шляпу. Наденьте, а то простудитесь.

    Аркадина. Это доктор снял шляпу перед дьяволом, отцом вечной материи.

    Треплев (вспылив, громко). Пьеса кончена! Довольно! Занавес!

    Аркадина. Что же ты сердишься?

    Треплев. Довольно! Занавес! Подавай занавес! (Топнув ногой.) Занавес!

    Занавес опускается.

    Виноват! Я выпустил из вида, что писать пьесы и играть на сцене могут только немногие избранные. Я нарушил монополию! Мне… Я… (Хочет еще что-то сказать, но машет рукой и уходит влево.)

    Аркадина. Что с ним?

    Сорин. Ирина, нельзя так, матушка, обращаться с молодым самолюбием.

    Аркадина. Что же я ему сказала?

    Сорин. Ты его обидела.

    Аркадина. Он сам предупреждал, что это шутка, и я относилась к его пьесе, как к шутке.

    Сорин. Все-таки…

    Аркадина. Теперь оказывается, что он написал великое произведение! Скажите, пожалуйста! Стало быть, устроил он этот спектакль и надушил серой не для шутки, а для демонстрации… Ему хотелось поучить нас, как надо писать и что нужно играть. Наконец, это становится скучно. Эти постоянные вылазки против меня и шпильки, воля ваша, надоедят хоть кому! Капризный, самолюбивый мальчик.

    Сорин. Он хотел доставить тебе удовольствие.

    Аркадина. Да? Однако же вот он не выбрал какой-нибудь обыкновенной пьесы, а заставил нас прослушать этот декадентский бред. Ради шутки я готова слушать и бред, но ведь тут претензии на новые формы, на новую эру в искусстве. А, по-моему, никаких тут новых форм нет, а просто дурной характер.

    Тригорин. Каждый пишет так, как хочет и как может.

    Аркадина. Пусть он пишет как хочет и как может, только пусть оставит меня в покое.

    Дорн. Юпитер, ты сердишься…

    Аркадина. Я не Юпитер, а женщина. (Закуривает.) Я не сержусь, мне только досадно, что молодой человек так скучно проводит время. Я не хотела его обидеть.

    Медведенко. Никто не имеет основания отделять дух от материи, так как, быть может, самый дух есть совокупность материальных атомов. (Живо, Тригорину.) А вот, знаете ли, описать бы в пьесе и потом сыграть на сцене, как живет наш брат — учитель. Трудно, трудно живется!

    Аркадина. Это справедливо, но не будем говорить ни о пьесах, ни об атомах. Вечер такой славный! Слышите, господа, поют? (Прислушивается.) Как хорошо!

    Полина Андреевна. Это на том берегу.

    Пауза.

    Аркадина (Тригорину). Сядьте возле меня. Лет 10-15 назад, здесь, на озере, музыка и пение слышались непрерывно почти каждую ночь. Тут на берегу шесть помещичьих усадеб. Помню, смех, шум, стрельба, и всё романы, романы… Jeune premier’ом и кумиром всех этих шести усадеб был тогда вот, рекомендую (кивает на Дорна), доктор Евгений Сергеич. И теперь он очарователен, но тогда был неотразим. Однако меня начинает мучить совесть. За что я обидела моего бедного мальчика? Я непокойна. (Громко.) Костя! Сын! Костя!

    Маша. Я пойду поищу его.

    Аркадина. Пожалуйста, милая.

    Маша (идет влево). Ау! Константин Гаврилович!.. Ау! (Уходит.)

    Нина (выходя из-за эстрады.) Очевидно, продолжения не будет, мне можно выйти. Здравствуйте! (Целуется с Аркадиной и Полиной Андреевной.)

    Сорин. Браво! браво!

    Аркадина. Браво! браво! Мы любовались. С такою наружностью, с таким чудным голосом нельзя, грешно сидеть в деревне. У вас должен быть талант. Слышите? Вы обязаны поступить на сцену!

    Нина. О, это моя мечта! (Вздохнув.) Но она никогда не осуществится.

    Аркадина. Кто знает? Вот позвольте вам представить: Тригорин, Борис Алексеевич.

    Нина. Ах, я так рада… (Сконфузившись.) Я всегда вас читаю…

    Аркадина (усаживая ее возле). Не конфузьтесь, милая. Он знаменитость, но у него простая душа. Видите, он сам сконфузился.

    Дорн. Полагаю, теперь можно поднять занавес, а то жутко.

    Шамраев (громко). Яков, подними-ка, братец, занавес!

    Занавес поднимается.

    Нина (Тригорину). Не правда ли, странная пьеса?

    Тригорин. Я ничего не понял. Впрочем, смотрел я с удовольствием. Вы так искренно играли. И декорация была прекрасная.

    Пауза.

    Должно быть, в этом озере много рыбы.

    Нина. Да.

    Тригорин. Я люблю удить рыбу. Для меня нет больше наслаждения, как сидеть под вечер на берегу и смотреть на поплавок.

    Нина. Но, я думаю, кто испытал наслаждение творчества, для того уже все другие наслаждения не существуют.

    Аркадина (смеясь). Не говорите так. Когда ему говорят хорошие слова, то он проваливается.

    Шамраев. Помню, в Москве в оперном театре однажды знаменитый Сильва взял нижнее до. А в это время, как нарочно, сидел на галерее бас из наших синодальных певчих, и вдруг, можете себе представить наше крайнее изумление, мы слышим с галереи: «Браво, Сильва!» — целою октавой ниже… Вот этак (низким баском): браво, Сильва… Театр так и замер.

    Пауза.

    Дорн. Тихий ангел пролетел.

    Нина. А мне пора. Прощайте.

    Аркадина. Куда? Куда так рано? Мы вас не пустим.

    Нина. Меня ждет папа.

    Аркадина. Какой он, право… (Целуются.) Ну, что делать. Жаль, жаль вас отпускать.

    Нина. Если бы вы знали, как мне тяжело уезжать!

    Аркадина. Вас бы проводил кто-нибудь, моя крошка.

    Нина (испуганно). О, нет, нет!

    Сорин (ей, умоляюще). Останьтесь!

    Нина. Не могу, Петр Николаевич.

    Сорин. Останьтесь на один час и всё. Ну что, право…

    Нина (подумав, сквозь слезы). Нельзя! (Пожимает руку и быстро уходит.)

    Аркадина. Несчастная девушка в сущности. Говорят, ее покойная мать завещала мужу всё свое громадное состояние, всё до копейки, и теперь эта девочка осталась ни с чем, так как отец ее уже завещал всё своей второй жене. Это возмутительно.

    Дорн. Да, ее папенька порядочная-таки скотина, надо отдать ему полную справедливость.

    Сорин (потирая озябшие руки). Пойдемте-ка, господа, и мы, а то становится сыро. У меня ноги болят.

    Аркадина. Они у тебя как деревянные, едва ходят. Ну, пойдем, старик злосчастный. (Берет его под руку.)

    Шамраев (подавая руку жене). Мадам?

    Сорин. Я слышу, опять воет собака. (Шамраеву.) Будьте добры, Илья Афанасьевич, прикажите отвязать ее.

    Шамраев. Нельзя, Петр Николаевич, боюсь, как бы воры в амбар не забрались. Там у меня просо. (Идущему рядом Медведенку.) Да, на целую октаву ниже: «Браво, Сильва!» А ведь не певец, простой синодальный певчий.

    Медведенко. А сколько жалованья получает синодальный певчий?

    Все уходят, кроме Дорна.

    Дорн (один). Не знаю, быть может, я ничего не понимаю или сошел с ума, но пьеса мне понравилась. В ней что-то есть. Когда эта девочка говорила об одиночестве и потом, когда показались красные глаза дьявола, у меня от волнения дрожали руки. Свежо, наивно… Вот, кажется, он идет. Мне хочется наговорить ему побольше приятного.

    Треплев (входит). Уже нет никого.

    Дорн. Я здесь.

    Треплев. Меня по всему парку ищет Машенька. Несносное создание.

    Дорн. Константин Гаврилович, мне ваша пьеса чрезвычайно понравилась. Странная она какая-то, и конца я не слышал, и все-таки впечатление сильное. Вы талантливый человек, вам надо продолжать.

    Треплев крепко жмет ему руку и обнимает порывисто.

    Фуй, какой нервный. Слезы на глазах… Я что хочу сказать? Вы взяли сюжет из области отвлеченных идей. Так и следовало, потому что художественное произведение непременно должно выражать какую-нибудь большую мысль. Только то прекрасно, что серьезно. Как вы бледны!

    Треплев. Так вы говорите — продолжать?

    Дорн. Да… Но изображайте только важное и вечное. Вы знаете, я прожил свою жизнь разнообразно и со вкусом, я доволен, но если бы мне пришлось испытать подъем духа, какой бывает у художников во время творчества, то, мне кажется, я презирал бы свою материальную оболочку и все, что этой оболочке свойственно, и уносился бы от земли подальше в высоту.

    Треплев. Виноват, где Заречная?

    Дорн. И вот еще что. В произведении должна быть ясная, определенная мысль. Вы должны знать, для чего пишете, иначе, если пойдете по этой живописной дороге без определенной цели, то вы заблудитесь и ваш талант погубит вас.

    Треплев (нетерпеливо). Где Заречная?

    Дорн. Она уехала домой.

    Треплев (в отчаянии). Что же мне делать? Я хочу ее видеть… Мне необходимо ее видеть… Я поеду…

    Маша входит.

    Дорн (Треплеву). Успокойтесь, мой друг.

    Треплев. Но все-таки я поеду. Я должен поехать.

    Маша. Идите, Константин Гаврилович, в дом. Вас ждет ваша мама. Она непокойна.

    Треплев. Скажите ей, что я уехал. И прошу вас всех, оставьте меня в покое! Оставьте! Не ходите за мной!

    Дорн. Но, но, но, милый… нельзя так… Нехорошо.

    Треплев (сквозь слезы). Прощайте, доктор. Благодарю… (Уходит.)

    Дорн (вздохнув). Молодость, молодость!

    Маша. Когда нечего больше сказать, то говорят: молодость, молодость… (Нюхает табак.)

    Дорн (берет у нее табакерку и швыряет в кусты). Это гадко!

    Пауза.

    В доме, кажется, играют. Надо идти.

    Маша. Погодите.

    Дорн. Что?

    Маша. Я еще раз хочу вам сказать. Мне хочется поговорить… (Волнуясь.) Я не люблю своего отца… но к вам лежит мое сердце. Почему-то я всею душой чувствую, что вы мне близки… Помогите же мне. Помогите, а то я сделаю глупость, я насмеюсь над своею жизнью, испорчу ее… Не могу дольше…

    Дорн. Что? В чем помочь?

    Маша. Я страдаю. Никто, никто не знает моих страданий! (Кладет ему голову на грудь, тихо.) Я люблю Константина.

    Дорн. Как все нервны! Как все нервны! И сколько любви… О, колдовское озеро! (Нежно.) Но что же я могу сделать, дитя мое? Что? Что?

    Занавес

    ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

    Площадка для крокета. В глубине направо дом с большою террасой, налево видно озеро, в котором, отражаясь, сверкает солнце. Цветники. Полдень. Жарко. Сбоку площадки, в тени старой липы, сидят на скамье Аркадина, Дорн и Маша. У Дорна на коленях раскрытая книга.

    Аркадина (Маше). Вот встанемте.

    Обе встают.

    Станем рядом. Вам двадцать два года, а мне почти вдвое. Евгений Сергеич, кто из нас моложавее?

    Дорн. Вы, конечно.

    Аркадина. Вот-с… А почему? Потому что я работаю, я чувствую, я постоянно в суете, а вы сидите всё на одном месте, не живете… И у меня правило: не заглядывать в будущее. Я никогда не думаю ни о старости, ни о смерти. Чему быть, того не миновать.

    Маша. А у меня такое чувство, как будто я родилась уже давно-давно; жизнь свою я тащу волоком, как бесконечный шлейф… И часто не бывает никакой охоты жить. (Садится.) Конечно, это все пустяки. Надо встряхнуться, сбросить с себя все это.

    Дорн (напевает тихо). «Расскажите вы ей, цветы мои…»

    Аркадина. Затем, я корректна, как англичанин. Я, милая, держу себя в струне, как говорится, и всегда одета и причесана comme il faut . Чтобы я позволила себе выйти из дому, хотя бы вот в сад, в блузе или непричесанной? Никогда. Оттого я и сохранилась, что никогда не была фефёлой, не распускала себя, как некоторые… (Подбоченясь, прохаживается по площадке.) Вот вам — как цыпочка. Хоть пятнадцатилетнюю девочку играть.

    Дорн. Ну-с. Тем не менее все-таки я продолжаю. (Берет книгу.) Мы остановились на лабазнике и крысах…

    Аркадина. И крысах. Читайте. (Садится.) Впрочем, дайте мне, я буду читать. Моя очередь. (Берет книгу и ищет в ней глазами.) И крысах… Вот оно… (Читает.) «И, разумеется, для светских людей баловать романистов и привлекать их к себе так же опасно, как лабазнику воспитывать крыс в своих амбарах. А между тем их любят. Итак, когда женщина избрала писателя, которого она желает заполонить, она осаждает его посредством комплиментов, любезностей и угождений…» Ну, это у французов, может быть, но у нас ничего подобного, никаких программ. У нас женщина обыкновенно, прежде чем заполонить писателя, сама уже влюблена по уши, сделайте милость. Недалеко ходить, взять хоть меня и Тригорина…

    Идет Сорин, опираясь на трость, и рядом с ним Нина; Медведенко катит за ними пустое кресло.

    Сорин (тоном, каким ласкают детей). Да? У нас радость? Мы сегодня веселы, в конце концов? (Сестре.) У нас радость! Отец и мачеха уехали в Тверь, и мы теперь свободны на целых три дня.

    Нина (садится рядом с Аркадиной и обнимает ее). Я счастлива! Я теперь принадлежу вам.

    Сорин (садится в свое кресло). Она сегодня красивенькая.

    Аркадина. Нарядная, интересная… За это вы умница. (Целует Нину.) Но не нужно очень хвалить, а то сглазим. Где Борис Алексеевич?

    Нина. Он в купальне рыбу удит.

    Аркадина. Как ему не надоест! (Хочет продолжать читать.)

    Нина. Это вы что?

    Аркадина. Мопассан «На воде», милочка. (Читает несколько строк про себя.) Ну, дальше неинтересно и неверно. (Закрывает книгу.) Непокойна у меня душа. Скажите, что с моим сыном? Отчего он так скучен и суров? Он целые дни проводит на озере, и я его почти совсем не вижу.

    Маша. У него нехорошо на душе. (Нине, робко.) Прошу вас, прочтите из его пьесы!

    Нина (пожав плечами). Вы хотите? Это так неинтересно!

    Маша (сдерживая восторг). Когда он сам читает что-нибудь, то глаза у него горят и лицо становится бледным. У него прекрасный, печальный голос; а манеры, как у поэта.

    Слышно, как храпит Сорин.

    Дорн. Спокойной ночи!

    Аркадина. Петруша!

    Сорин. А?

    Аркадина. Ты спишь?

    Сорин. Нисколько.

    Пауза.

    Аркадина. Ты не лечишься, а это нехорошо, брат.

    Сорин. Я рад бы лечиться, да вот доктор не хочет.

    Дорн. Лечиться в шестьдесят лет!

    Сорин. И в шестьдесят лет жить хочется.

    Дорн (досадливо). Э! Ну, принимайте валериановые капли.

    Аркадина. Мне кажется, ему хорошо бы поехать куда-нибудь на воды.

    Дорн. Что ж? Можно поехать. Можно и не поехать.

    Аркадина. Вот и пойми.

    Дорн. И понимать нечего. Все ясно.

    Пауза.

    Медведенко. Петру Николаевичу следовало бы бросить курить.

    Сорин. Пустяки.

    Дорн. Нет, не пустяки. Вино и табак обезличивают. После сигары или рюмки водки вы уже не Петр Николаевич, а Петр Николаевич плюс еще кто-то, у вас расплывается ваше я, и вы уже относитесь к самому себе, как к третьему лицу — он.

    Сорин (смеется). Вам хорошо рассуждать. Вы пожили на своем веку, а я? Я прослужил по судебному ведомству 28 лет, но еще не жил, ничего не испытал, в конце концов, и, понятная вещь, жить мне очень хочется. Вы сыты и равнодушны и потому имеете наклонность к философии, я же хочу жить и потому пью за обедом херес и курю сигары и все. Вот и все.

    Дорн. Надо относиться к жизни серьезно, а лечиться в шестьдесят лет, жалеть, что в молодости мало наслаждался, это, извините, легкомыслие.

    Маша (встает). Завтракать пора, должно быть. (Идет ленивою, вялою походкой.) Ногу отсидела… (Уходит.)

    Дорн. Пойдет и перед завтраком две рюмочки пропустит.

    Сорин. Личного счастья нет у бедняжки.

    Дорн. Пустое, ваше превосходительство.

    Сорин. Вы рассуждаете, как сытый человек.

    Аркадина. Ах, что может быть скучнее этой вот милой деревенской скуки! Жарко, тихо, никто ничего не делает, все философствуют… Хорошо с вами, друзья, приятно вас слушать, но… сидеть у себя в номере и учить роль — куда лучше!

    Нина (восторженно). Хорошо! Я понимаю вас.

    Сорин. Конечно, в городе лучше. Сидишь в своем кабинете, лакей никого не впускает без доклада, телефон… на улице извозчики и все…

    Дорн (напевает). «Расскажите вы ей, цветы мои…»

    Входит Шамраев, за ним Полина Андреевна.

    Шамраев. Вот и наши. Добрый день! (Целует руку у Аркадиной, потом у Нины.) Весьма рад видеть вас в добром здоровье. (Аркадиной.) Жена говорит, что вы собираетесь сегодня ехать с нею вместе в город. Это правда?

    Аркадина. Да, мы собираемся.

    Шамраев. Гм… Это великолепно, но на чем же вы поедете, многоуважаемая? Сегодня у нас возят рожь, все работники заняты. А на каких лошадях, позвольте вас спросить?

    Аркадина. На каких? Почем я знаю — на каких!

    Сорин. У нас же выездные есть.

    Шамраев (волнуясь). Выездные? А где я возьму хомуты? Где я возьму хомуты? Это удивительно! Это непостижимо! Высокоуважаемая! Извините, я благоговею перед вашим талантом, готов отдать за вас десять лет жизни, но лошадей я вам не могу дать!

    Аркадина. Но если я должна ехать? Странное дело!

    Шамраев. Многоуважаемая! Вы не знаете, что значит хозяйство!

    Аркадина (вспылив). Это старая история! В таком случае я сегодня же уезжаю в Москву. Прикажите нанять для меня лошадей в деревне, а то я уйду на станцию пешком!

    Шамраев (вспылив). В таком случае я отказываюсь от места! Ищите себе другого управляющего! (Уходит.)

    Аркадина. Каждое лето так, каждое лето меня здесь оскорбляют! Нога моя здесь больше не будет!

    Уходит влево, где предполагается купальня; через минуту видно, как она проходит в дом; за нею идет Григорий с удочками и с ведром.

    Сорин (вспылив). Это нахальство! Это черт знает что такое! Мне это надоело, в конце концов. Сейчас же подать сюда всех лошадей!

    Нина (Полине Андреевне). Отказать Ирине Николаевне, знаменитой артистке! Разве всякое желание ее, даже каприз, не важнее вашего хозяйства? Просто невероятно!

    Полина Андреевна (в отчаянии). Что я могу? Войдите в мое положение: что я могу?

    Сорин (Нине). Пойдемте к сестре… Мы все будем умолять ее, чтобы она не уезжала. Не правда ли? (Глядя по направлению, куда ушел Шамраев.) Невыносимый человек! Деспот!

    Нина (мешая ему встать). Сидите, сидите… Мы вас довезем…

    Она и Медведенко катят кресло.

    О, как это ужасно!..

    Сорин. Да, да, это ужасно… Но он не уйдет, я сейчас поговорю с ним.

    Уходят; остаются только Дорн и Полина Андреевна.

    Дорн. Люди скучны. В сущности следовало бы вашего мужа отсюда просто в шею, а ведь все кончится тем, что эта старая баба Петр Николаевич и его сестра попросят у него извинения. Вот увидите!

    Полина Андреевна. Он и выездных лошадей послал в поле. И каждый день такие недоразумения. Если бы вы знали, как это волнует меня! Я заболеваю; видите, я дрожу… Я не выношу его грубости. (Умоляюще.) Евгений, дорогой, ненаглядный, возьмите меня к себе… Время наше уходит, мы уже не молоды, и хоть бы в конце жизни нам не прятаться, не лгать…

    Пауза.

    Дорн. Мне пятьдесят пять лет, уже поздно менять свою жизнь.

    Полина Андреевна. Я знаю, вы отказываете мне, потому что, кроме меня, есть женщины, которые вам близки. Взять всех к себе невозможно. Я понимаю. Простите, я надоела вам.

    Нина показывается около дома; она рвет цветы.

    Дорн. Нет, ничего.

    Полина Андреевна. Я страдаю от ревности. Конечно, вы доктор, вам нельзя избегать женщин. Я понимаю…

    Дорн (Нине, которая подходит). Как там?

    Нина. Ирина Николаевна плачет, а у Петра Николаевича астма.

    Дорн (встает). Пойти дать обоим валериановых капель…

    Нина (подает ему цветы). Извольте!

    Дорн. Merci bien. (Идет к дому.)

    Полина Андреевна (идя с ним). Какие миленькие цветы! (Около дома, глухим голосом.) Дайте мне эти цветы! Дайте мне эти цветы! (Получив цветы, рвет их и бросает в сторону.)

    Оба идут в дом.

    Нина (одна). Как странно видеть, что известная артистка плачет, да еще по такому пустому поводу! И не странно ли, знаменитый писатель, любимец публики, о нем пишут во всех газетах, портреты его продаются, его переводят на иностранные языки, а он целый день ловит рыбу и радуется, что поймал двух головлей. Я думала, что известные люди горды, неприступны, что они презирают толпу и своею славой, блеском своего имени как бы мстят ей за то, что она выше всего ставит знатность происхождения и богатство. Но они вот плачут, удят рыбу, играют в карты, смеются и сердятся, как все…

    Треплев (входит без шляпы, с ружьем и с убитою чайкой). Вы одни здесь?

    Нина. Одна.

    Треплев кладет у ее ног чайку.

    Что это значит?

    Треплев. Я имел подлость убить сегодня эту чайку. Кладу у ваших ног.

    Нина. Что с вами? (Поднимает чайку и глядит на нее.)

    Треплев (после паузы). Скоро таким же образом я убью самого себя.

    Нина. Я вас не узнаю.

    Треплев. Да, после того, как я перестал узнавать вас. Вы изменились ко мне, ваш взгляд холоден, мое присутствие стесняет вас.

    Нина. В последнее время вы стали раздражительны, выражаетесь все непонятно, какими-то символами. И вот эта чайка тоже, по-видимому, символ, но, простите, я не понимаю… (Кладет чайку на скамью.) Я слишком проста, чтобы понимать вас.

    Треплев. Это началось с того вечера, когда так глупо провалилась моя пьеса. Женщины не прощают неуспеха. Я все сжег, все до последнего клочка. Если бы вы знали, как я несчастлив! Ваше охлаждение страшно, невероятно, точно я проснулся и вижу вот, будто это озеро вдруг высохло или утекло в землю. Вы только что сказали, что вы слишком просты, чтобы понимать меня. О, что тут понимать?! Пьеса не понравилась, вы презираете мое вдохновение, уже считаете меня заурядным, ничтожным, каких много… (Топнув ногой.) Как это я хорошо понимаю, как понимаю! У меня в мозгу точно гвоздь, будь он проклят вместе с моим самолюбием, которое сосет мою кровь, сосет, как змея… (Увидев Тригорина, который идет, читая книжку.) Вот идет истинный талант; ступает, как Гамлет, и тоже с книжкой. (Дразнит.) «Слова, слова, слова…» Это солнце еще не подошло к вам, а вы уже улыбаетесь, взгляд ваш растаял в его лучах. Не стану мешать вам. (Уходит быстро.)

    Тригорин (записывая в книжку). Нюхает табак и пьет водку… Всегда в черном. Ее любит учитель…

    Нина. Здравствуйте, Борис Алексеевич!

    Тригорин. Здравствуйте. Обстоятельства неожиданно сложились так, что, кажется, мы сегодня уезжаем. Мы с вами едва ли еще увидимся когда-нибудь. А жаль. Мне приходится не часто встречать молодых девушек, молодых и интересных, я уже забыл и не могу себе ясно представить, как чувствуют себя в 18 — 19 лет, и потому у меня в повестях и рассказах молодые девушки обыкновенно фальшивы. Я бы вот хотел хоть один час побыть на вашем месте, чтобы узнать, как вы думаете и вообще что вы за штучка.

    Нина. А я хотела бы побывать на вашем месте.

    Тригорин. Зачем?

    Нина. Чтобы узнать, как чувствует себя известный талантливый писатель. Как чувствуется известность? Как вы ощущаете то, что вы известны?

    Тригорин. Как? Должно быть, никак. Об этом я никогда не думал. (Подумав.) Что-нибудь из двух: или вы преувеличиваете мою известность, или же вообще она никак не ощущается.

    Нина. А если читаете про себя в газетах?

    Тригорин. Когда хвалят, приятно, а когда бранят, то потом два дня чувствуешь себя не в духе.

    Нина. Чудный мир! Как я завидую вам, если бы вы знали! Жребий людей различен. Одни едва влачат свое скучное, незаметное существование, все похожие друг на друга, все несчастные; другим же, как, например, вам, — вы один из миллиона, — выпала на долю жизнь интересная, светлая, полная значения… Вы счастливы…

    Тригорин. Я? (Пожимая плечами.) Гм… Вы вот говорите об известности, о счастье, о какой-то светлой, интересной жизни, а для меня все эти хорошие слова, простите, все равно что мармелад, которого я никогда не ем. Вы очень молоды и очень добры.

    Нина. Ваша жизнь прекрасна!

    Тригорин. Что же в ней особенно хорошего? (Смотрит на часы.) Я должен сейчас идти и писать. Извините, мне некогда… (Смеется.) Вы, как говорится, наступили на мою самую любимую мозоль, и вот я начинаю волноваться и немного сердиться. Впрочем, давайте говорить. Будем говорить о моей прекрасной, светлой жизни… Ну-с, с чего начнем? (Подумав немного.) Бывают насильственные представления, когда человек день и ночь думает, например, все о луне, и у меня есть своя такая луна. День и ночь одолевает меня одна неотвязчивая мысль: я должен писать, я должен писать, я должен… Едва кончил повесть, как уже почему-то должен писать другую, потом третью, после третьей четвертую… Пишу непрерывно, как на перекладных, и иначе не могу. Что же тут прекрасного и светлого, я вас спрашиваю? О, что за дикая жизнь! Вот я с вами, я волнуюсь, а между тем каждое мгновение помню, что меня ждет неоконченная повесть. Вижу вот облако, похожее на рояль. Думаю: надо будет упомянуть где-нибудь в рассказе, что плыло облако, похожее на рояль. Пахнет гелиотропом. Скорее мотаю на ус: приторный запах, вдовий цвет, упомянуть при описании летнего вечера. Ловлю себя и вас на каждой фразе, на каждом слове и спешу скорее запереть все эти фразы и слова в свою литературную кладовую: авось пригодится! Когда кончаю работу, бегу в театр или удить рыбу; тут бы и отдохнуть, забыться, ан — нет, в голове уже ворочается тяжелое чугунное ядро — новый сюжет, и уже тянет к столу, и надо спешить опять писать и писать. И так всегда, всегда, и нет мне покоя от самого себя, и я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для меда, который я отдаю кому-то в пространство, я обираю пыль с лучших своих цветов, рву самые цветы и топчу их корни. Разве я не сумасшедший? Разве мои близкие и знакомые держат себя со мною, как со здоровым? «Что пописываете? Чем нас подарите?» Одно и то же, одно и то же, и мне кажется, что это внимание знакомых, похвалы, восхищение, — все это обман, меня обманывают, как больного, и я иногда боюсь, что вот-вот подкрадутся ко мне сзади, схватят и повезут, как Поприщина, в сумасшедший дом. А в те годы, в молодые, лучшие годы, когда я начинал, мое писательство было одним сплошным мучением. Маленький писатель, особенно когда ему не везет, кажется себе неуклюжим, неловким, лишним, нервы у него напряжены, издерганы; неудержимо бродит он около людей, причастных к литературе и к искусству, непризнанный, никем не замечаемый, боясь прямо и смело глядеть в глаза, точно страстный игрок, у которого нет денег. Я не видел своего читателя, но почему-то в моем воображении он представлялся мне недружелюбным, недоверчивым. Я боялся публики, она была страшна мне, и когда мне приходилось ставить свою новую пьесу, то мне казалось всякий раз, что брюнеты враждебно настроены, а блондины холодно равнодушны. О, как это ужасно! Какое это было мучение!

    Нина. Позвольте, но разве вдохновение и самый процесс творчества не дают вам высоких, счастливых минут?

    Тригорин. Да. Когда пишу, приятно. И корректуру читать приятно, но… едва вышло из печати, как я не выношу, и вижу уже, что оно не то, ошибка, что его не следовало бы писать вовсе, и мне досадно, на душе дрянно… (Смеясь.) А публика читает: «Да, мило, талантливо… Мило, но далеко до Толстого», или: «Прекрасная вещь, но „Отцы и дети“ Тургенева лучше». И так до гробовой доски все будет только мило и талантливо, мило и талантливо — больше ничего, а как умру, знакомые, проходя мимо могилы, будут говорить: «Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель, но он писал хуже Тургенева».

    Нина. Простите, я отказываюсь понимать вас. Вы просто избалованы успехом.

    Тригорин. Каким успехом? Я никогда не нравился себе. Я не люблю себя как писателя. Хуже всего, что я в каком-то чаду и часто не понимаю, что я пишу… Я люблю вот эту воду, деревья, небо, я чувствую природу, она возбуждает во мне страсть, непреодолимое желание писать. Но ведь я не пейзажист только, я ведь еще гражданин, я люблю родину, народ, я чувствую, что если я писатель, то я обязан говорить о народе, об его страданиях, об его будущем, говорить о науке, о правах человека и прочее и прочее, и я говорю обо всем, тороплюсь, меня со всех сторон подгоняют, сердятся, я мечусь из стороны в сторону, как лисица, затравленная псами, вижу, что жизнь и наука все уходят вперед и вперед, а я все отстаю и отстаю, как мужик, опоздавший на поезд, и, в конце концов, чувствую, что я умею писать только пейзаж, а во всем остальном я фальшив и фальшив до мозга костей.

    Нина. Вы заработались, и у вас нет времени и охоты сознать свое значение. Пусть вы недовольны собою, но для других вы велики и прекрасны! Если бы я была таким писателем, как вы, то я отдала бы толпе всю свою жизнь, но сознавала бы, что счастье ее только в том, чтобы возвышаться до меня, и она возила бы меня на колеснице.

    Тригорин. Ну, на колеснице… Агамемнон я, что ли?

    Оба улыбнулись.

    Нина. За такое счастье, как быть писательницей или артисткой, я перенесла бы нелюбовь близких, нужду, разочарование, я жила бы под крышей и ела бы только ржаной хлеб, страдала бы от недовольства собою, от сознания своих несовершенств, но зато бы уж я потребовала славы… настоящей, шумной славы… (Закрывает лицо руками.) Голова кружится… Уф!..

    Голос Аркадиной (из дому): «Борис Алексеевич!»

    Тригорин. Меня зовут… Должно быть, укладываться. А не хочется уезжать. (Оглядывается на озеро.) Ишь ведь какая благодать!.. Хорошо!

    Нина. Видите на том берегу дом и сад?

    Тригорин. Да.

    Нина. Это усадьба моей покойной матери. Я там родилась. Я всю жизнь провела около этого озера и знаю на нем каждый островок.

    Тригорин. Хорошо у вас тут! (Увидев чайку.) А это что?

    Нина. Чайка. Константин Гаврилыч убил.

    Тригорин. Красивая птица. Право, не хочется уезжать. Вот уговорите-ка Ирину Николаевну, чтобы она осталась. (Записывает в книжку.)

    Нина. Что это вы пишете?

    Тригорин. Так, записываю… Сюжет мелькнул… (Пряча книжку.) Сюжет для небольшого рассказа: на берегу озера с детства живет молодая девушка, такая, как вы; любит озеро, как чайка, и счастлива, и свободна, как чайка. Но случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил ее, как вот эту чайку.

    Пауза.

    В окне показывается Аркадина.

    Аркадина. Борис Алексеевич, где вы?

    Тригорин. Сейчас! (Идет и оглядывается на Нину; у окна, Аркадиной.) Что?

    Аркадина. Мы остаемся.

    Тригорин уходит в дом.

    Нина (подходит к рампе; после некоторого раздумья). Сон!

    Занавес

    ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

    Столовая в доме Сорина. Направо и налево двери. Буфет. Шкап с лекарствами. Посреди комнаты стол. Чемодан и картонки; заметны приготовления к отъезду. Тригорин завтракает, Маша стоит у стола.

    Маша. Все это я рассказываю вам, как писателю. Можете воспользоваться. Я вам по совести: если бы он ранил себя серьезно, то я не стала бы жить ни одной минуты. А все же я храбрая. Вот взяла и решила: вырву эту любовь из своего сердца, с корнем вырву.

    Тригорин. Каким же образом?

    Маша. Замуж выхожу. За Медведенка.

    Тригорин. Это за учителя?

    Маша. Да.

    Тригорин. Не понимаю, какая надобность.

    Маша. Любить безнадежно, целые годы все ждать чего-то… А как выйду замуж, будет уже не до любви, новые заботы заглушат все старое. И все-таки, знаете ли, перемена. Не повторить ли нам?

    Тригорин. А не много ли будет?

    Маша. Ну, вот! (Наливает по рюмке.) Вы не смотрите на меня так. Женщины пьют чаще, чем вы думаете. Меньшинство пьет открыто, как я, а большинство тайно. Да. И всё водку или коньяк. (Чокается.) Желаю вам! Вы человек простой, жалко с вами расставаться.

    Пьют.

    Тригорин. Мне самому не хочется уезжать. Маша. А вы попросите, чтобы она осталась. Тригорин. Нет, теперь не останется. Сын ведет себя крайне бестактно. То стрелялся, а теперь, говорят, собирается меня на дуэль вызвать. А чего ради? Дуется, фыркает, проповедует новые формы… Но ведь всем хватит места, и новым и старым, — зачем толкаться? Маша. Ну, и ревность. Впрочем, это не мое дело.

    Пауза.

    Яков проходит слева направо с чемоданом; входит Нина и останавливается у окна.

    Мой учитель не очень-то умен, но добрый человек и бедняк, и меня сильно любит. Его жалко. И его мать старушку жалко. Ну-с, позвольте пожелать вам всего хорошего. Не поминайте лихом. (Крепко пожимает руку.) Очень вам благодарна за ваше доброе расположение. Пришлите же мне ваши книжки, непременно с автографом. Только не пишите «многоуважаемой», а просто так: «Марье, родства не помнящей, неизвестно для чего живущей на этом свете». Прощайте! (Уходит.)

    Нина (протягивая в сторону Тригорина руку, сжатую в кулак). Чёт или нечет?

    Тригорин. Чёт.

    Нина (вздохнув). Нет. У меня в руке только одна горошина. Я загадала: идти мне в актрисы или нет? Хоть бы посоветовал кто.

    Тригорин. Тут советовать нельзя.

    Пауза.

    Нина. Мы расстаемся и… пожалуй, более уже не увидимся. Я прошу вас принять от меня на память вот этот маленький медальон. Я приказала вырезать ваши инициалы… а с этой стороны название вашей книжки: «Дни и ночи».

    Тригорин. Как Грациозно! (Целует медальон.) Прелестный подарок!

    Нина. Иногда вспоминайте обо мне.

    Тригорин. Я буду вспоминать. Я буду вспоминать вас, какою вы были в тот ясный день — помните? — неделю назад, когда вы были в светлом платье… мы разговаривали… еще тогда на скамье лежала белая чайка.

    Нина (задумчиво). Да, чайка…

    Пауза.

    Больше нам говорить нельзя, сюда идут… Перед отъездом дайте мне две минуты, умоляю вас… (Уходит влево.)

    Одновременно входят справа Аркадина, Сорин во фраке со звездой, потом Яков, озабоченный укладкой.

    Аркадина. Оставайся-ка, старик, дома. Тебе ли с твоим ревматизмом разъезжать по гостям? (Тригорину.) Это кто сейчас вышел? Нина?

    Тригорин. Да.

    Аркадина. Pardon, мы помешали… (Садится.) Кажется, все уложила. Замучилась.

    Тригорин (читает на медальоне). «Дни и ночи», страница 121, строки 11 и 12.

    Яков (убирая со стола). Удочки тоже прикажете уложить?

    Тригорин. Да, они мне еще понадобятся. А книги отдай кому-нибудь.

    Яков. Слушаю.

    Тригорин (про себя). Страница 121, строки 11 и 12. Что же в этих строках? (Аркадиной.) Тут в доме есть мои книжки?

    Аркадина. У брата в кабинете, в угловом шкапу.

    Тригорин. Страница 121… (Уходит.)

    Аркадина. Право, Петруша, остался бы дома…

    Сорин. Вы уезжаете, без вас мне будет тяжело дома.

    Аркадина. А в городе что же?

    Сорин. Особенного ничего, но все же. (Смеется.) Будет закладка земского дома и все такое… Хочется хоть на час-другой воспрянуть от этой пискариной жизни, а то очень уж я залежался, точно старый мундштук. Я приказал подавать лошадей к часу, в одно время и выедем.

    Аркадина (после паузы). Ну, живи тут, не скучай, не простуживайся. Наблюдай за сыном. Береги его. Наставляй.

    Пауза.

    Вот уеду, так и не буду знать, отчего стрелялся Константин. Мне кажется, главной причиной была ревность, и чем скорее я увезу отсюда Тригорина, тем лучше.

    Сорин. Как тебе сказать? Были и другие причины. Понятная вещь, человек молодой, умный, живет в деревне, в глуши, без денег, без положения, без будущего. Никаких занятий. Стыдится и боится своей праздности. Я его чрезвычайно люблю, и он ко мне привязан, но все же, в конце концов, ему кажется, что он лишний в доме, что он тут нахлебник, приживал. Понятная вещь, самолюбие…

    Аркадина. Горе мне с ним! (В раздумье.) Поступить бы ему на службу, что ли…

    Сорин (насвистывает, потом нерешительно). Мне кажется, было бы самое лучшее, если бы ты… дала ему немного денег. Прежде всего ему нужно одеться по-человечески и все. Посмотри, один и тот же сюртучишко он таскает три года, ходит без пальто… (Смеется.) Да и погулять малому не мешало бы… Поехать за границу, что ли… Это ведь не дорого стоит.

    Аркадина. Все-таки… Пожалуй, на костюм я еще могу, но чтоб за границу… Нет, в настоящее время и на костюм не могу. (Решительно.) Нет у меня денег!

    Сорин смеется.

    Нет!

    Сорин (насвистывает). Так-с. Прости, милая, не сердись. Я тебе верю… Ты великодушная, благородная женщина.

    Аркадина (сквозь слезы). Нет у меня денег!

    Сорин. Будь у меня деньги, понятная вещь, я бы сам дал ему, но у меня ничего нет, ни пятачка. (Смеется.) Всю мою пенсию у меня забирает управляющий и тратит на земледелие, скотоводство, пчеловодство, и деньги мои пропадают даром. Пчелы дохнут, коровы дохнут, лошадей мне никогда не дают…

    Аркадина. Да, у меня есть деньги, но ведь я артистка; одни туалеты разорили совсем.

    Сорин. Ты добрая, милая… Я тебя уважаю… Да… Но опять со мною что-то того… (Пошатывается.) Голова кружится. (Держится за стол.) Мне дурно и все.

    Аркадина (испуганно). Петруша! (Стараясь поддержать его.) Петруша, дорогой мой… (Кричит.) Помогите мне! Помогите!..

    Входят Треплев с повязкой на голове, Медведенко.

    Ему дурно!

    Сорин. Ничего, ничего… (Улыбается и пьет воду.) Уже прошло… и все…

    Треплев (матери). Не пугайся, мама, это не опасно. С дядей теперь это часто бывает. (Дяде.) Тебе, дядя, надо полежать.

    Сорин. Немножко, да… А все-таки в город я поеду… Полежу и поеду… понятная вещь… (Идет, опираясь на трость.)

    Медведенко (ведет его под руку). Есть загадка: утром на четырех, в полдень на двух, вечером на трех…

    Сорин (смеется). Именно. А ночью на спине. Благодарю вас, я сам могу идти…

    Медведенко. Ну вот, церемонии!..

    Он и Сорин уходят.

    Аркадина. Как он меня напугал!

    Треплев. Ему нездорово жить в деревне. Тоскует. Вот если бы ты, мама, вдруг расщедрилась и дала ему взаймы тысячи полторы-две, то он мог бы прожить в городе целый год.

    Аркадина. У меня нет денег. Я актриса, а не банкирша.

    Пауза.

    Треплев. Мама, перемени мне повязку. Ты это хорошо делаешь.

    Аркадина (достает из аптечного шкапа иодоформ и ящик с перевязочным материалом). А доктор опоздал.

    Треплев. Обещал быть к десяти, а уже полдень.

    Аркадина. Садись. (Снимает у него с головы повязку.) Ты как в чалме. Вчера один приезжий спрашивал на кухне, какой ты национальности. А у тебя почти совсем зажило. Остались самые пустяки. (Целует его в голову.) А ты без меня опять не сделаешь чик-чик?

    Треплев. Нет, мама. То была минута безумного отчаяния, когда я не мог владеть собою. Больше это не повторится. (Целует ей руку.) У тебя золотые руки. Помню, очень давно, когда ты еще служила на казенной сцене, — я тогда был маленьким, — у нас во дворе была драка, сильно побили жилицу-прачку. Помнишь? Ее подняли без чувств… ты все ходила к ней, носила лекарства, мыла в корыте ее детей. Неужели не помнишь?

    Аркадина. Нет. (Накладывает новую повязку.)

    Треплев. Две балерины жили тогда в том же доме, где мы… Ходили к тебе кофе пить…

    Аркадина. Это помню.

    Треплев. Богомольные они такие были.

    Пауза.

    В последнее время, вот в эти дни, я люблю тебя так же нежно и беззаветно, как в детстве. Кроме тебя, теперь у меня никого не осталось. Только зачем, зачем между мной и тобой стал этот человек.

    Аркадина. Ты не понимаешь его, Константин. Это благороднейшая личность…

    Треплев. Однако, когда ему доложили, что я собираюсь вызвать его на дуэль, благородство не помешало ему сыграть труса. Уезжает. Позорное бегство!

    Аркадина. Какой вздор! Я сама увожу его отсюда. Наша близость, конечно, не может тебе нравиться, но ты умен и интеллигентен, я имею право требовать от тебя, чтобы ты уважал мою свободу.

    Треплев. Я уважаю твою свободу, но и ты позволь мне быть свободным и относиться к этому человеку как я хочу. Благороднейшая личность! Вот мы с тобою почти ссоримся из-за него, а он теперь где-нибудь в гостиной или в саду смеется надо мной и над тобой, развивает Нину, старается окончательно убедить ее, что он гений.

    Аркадина. Для тебя наслаждение говорить мне неприятности. Я уважаю этого человека и прошу при мне не выражаться о нем дурно.

    Треплев. А я не уважаю. Ты хочешь, чтобы я тоже считал его гением, но, прости, я лгать не умею, от его произведений мне претит.

    Аркадина. Это зависть. Людям не талантливым, но с претензиями, ничего больше не остается, как порицать настоящие таланты. Нечего сказать, утешение!

    Треплев (иронически). Настоящие таланты! (Гневно.) Я талантливее вас всех, коли на то пошло! (Срывает с головы повязку.) Вы, рутинеры, захватили первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что делаете вы сами, а остальное вы гнетете и душите! Не признаю я вас! Не признаю ни тебя, ни его!

    Аркадина. Декадент!..

    Треплев. Отправляйся в свой милый театр и играй там в жалких, бездарных пьесах!

    Аркадина. Никогда я не играла в таких пьесах. Оставь меня! Ты и жалкого водевиля написать не в состоянии. Киевский мещанин! Приживал!

    Треплев. Скряга!

    Аркадина. Оборвыш!

    Треплев садится и тихо плачет

    Ничтожество! (Пройдясь в волнении.) Не плачь. Не нужно плакать… (Плачет.) Не надо… (Целует его в лоб, в щеки, в голову.) Милое мое дитя, прости… Прости свою грешную мать. Прости меня несчастную.

    Треплев (обнимает ее.) Если бы ты знала! Я все потерял. Она меня не любит, я уже не могу писать… пропали все надежды…

    Аркадина. Не отчаивайся… Все обойдется. Я сейчас увезу его, она опять тебя полюбит. (Утирает ему слезы.) Будет. Мы уже помирились.

    Треплев (целует ей руки). Да, мама.

    Аркадина (нежно). Помирись и с ним. Не надо дуэли… Ведь не надо?

    Треплев. Хорошо… Только, мама, позволь мне не встречаться с ним. Мне это тяжело… выше сил… (Входит Тригорин.) Вот… Я выйду… (Быстро убирает в шкап лекарства.) А повязку уже доктор сделает…

    Тригорин (ищет в книжке). Страница 121… строки 11 и 12… Вот… (Читает.) «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее».

    Треплев подбирает с полу повязку и уходит.

    Аркадина (поглядев на часы). Скоро лошадей подадут.

    Тригорин (про себя). Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее.

    Аркадина. У тебя, надеюсь, все уже уложено?

    Тригорин (нетерпеливо). Да, да… (В раздумье.) Отчего в этом призыве чистой души послышалась мне печаль и мое сердце так болезненно сжалось?.. Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее. (Аркадиной.) Останемся еще на один день!

    Аркадина отрицательно качает головой.

    Останемся!

    Аркадина. Милый, я знаю, что удерживает тебя здесь. Но имей над собою власть. Ты немного опьянел, отрезвись.

    Тригорин. Будь ты тоже трезва, будь умна, рассудительна, умоляю тебя, взгляни на все это, как истинный друг… (Жмет ей руку.) Ты способна на жертвы… Будь моим другом, отпусти меня…

    Аркадина (в сильном волнении). Ты так увлечен?

    Тригорин. Меня манит к ней! Быть может, это именно то, что мне нужно.

    Аркадина. Любовь провинциальной девочки? О, как ты мало себя знаешь!

    Тригорин. Иногда люди спят на ходу, так вот я говорю с тобою, а сам будто сплю и вижу ее во сне… Мною овладели сладкие, дивные мечты… Отпусти…

    Аркадина (дрожа). Нет, нет… Я обыкновенная женщина, со мною нельзя говорить так… Не мучай меня, Борис… Мне страшно…

    Тригорин. Если захочешь, ты можешь быть необыкновенною. Любовь юная, прелестная, поэтическая, уносящая в мир грёз, — на земле только она одна может дать счастье! Такой любви я не испытал еще… В молодости было некогда, я обивал пороги редакций, боролся с нуждой… Теперь вот она, эта любовь, пришла наконец, манит… Какой же смысл бежать от нее?

    Аркадина (с гневом). Ты сошел с ума!

    Тригорин. И пускай.

    Аркадина. Вы все сговорились сегодня мучить меня! (Плачет.)

    Тригорин (берет себя за голову). Не понимает! Не хочет понять!

    Аркадина. Неужели я уже так стара и безобразна, что со мною можно, не стесняясь, говорить о других женщинах? (Обнимает его и целует.) О, ты обезумел! Мой прекрасный, дивный… Ты, последняя страница моей жизни! (Становится на колени.) Моя радость, моя гордость, мое блаженство… (Обнимает его колени.) Если ты покинешь меня, хотя на один час, то я не переживу, сойду с ума, мой изумительный, великолепный, мой повелитель…

    Тригорин. Сюда могут войти. (Помогает ей встать.)

    Аркадина. Пусть, я не стыжусь моей любви к тебе. (Целует ему руки.) Сокровище мое, отчаянная голова, ты хочешь безумствовать, но я не хочу, не пущу… (Смеется.) Ты мой… ты мой… И этот лоб мой, и глаза мои, я эти прекрасные шелковистые волосы тоже мои… Ты весь мой. Ты такой талантливый, умный, лучший из всех теперешних писателей, ты единственная надежда России… У тебя столько искренности, простоты, свежести, здорового юмора… Ты можешь одним штрихом передать главнее, что характерно для лица или пейзажа, люди у тебя, как живые. О, тебя нельзя читать без восторга! Ты думаешь, это фимиам? Я льщу? Ну, посмотри мне в глаза… посмотри… Похожа я на лгунью? Вот и видишь, я одна умею ценить тебя; одна говорю тебе правду, мой милый, чудный… Поедешь? Да? Ты меня не покинешь?..

    Тригорин. У меня нет своей воли… У меня никогда не было своей воли… Вялый, рыхлый, всегда покорный — неужели это может нравиться женщине? Бери меня, увози, но только не отпускай от себя ни на шаг…

    Аркадина (про себя). Теперь он мой. (Развязно, как ни в чем не бывало.) Впрочем, если хочешь, можешь остаться. Я уеду сама, а ты приедешь потом, через неделю. В самом деле, куда тебе спешить?

    Тригорин. Нет, уж поедем вместе.

    Аркадина. Как хочешь. Вместе, так вместе…

    Пауза.

    Тригорин записывает в книжку.

    Что ты?

    Тригорин. Утром слышал хорошее выражение: «Девичий бор»… Пригодится. (Потягивается.) Значит, ехать? Опять вагоны, станции, буфеты, отбивные котлеты, разговоры…

    Шамраев (входит). Имею честь с прискорбием заявить, что лошади поданы. Пора уже, многоуважаемая, ехать на станцию; поезд приходит в два и пять минут. Так вы же, Ирина Николаевна, сделайте милость, не забудьте навести справочку: где теперь актер Суздальцев? Жив ли? Здоров ли? Вместе пивали когда-то… В «Ограбленной почте» играл неподражаемо… С ним тогда, помню, в Елисаветграде служил трагик Измайлов, тоже личность замечательная… Не торопитесь, многоуважаемая, пять минут еще можно. Раз в одной мелодраме они играли заговорщиков, и когда их вдруг накрыли, то надо было сказать: «Мы попали в западню», а Измайлов — «Мы попали в запендю»… (Хохочет.) Запендю!..

    Пока он говорит, Яков хлопочет около чемоданов, горничная приносит Аркадиной шляпу, манто, зонтик, перчатки; все помогают Аркадиной одеться. Из левой двери выглядывает повар, который немного погодя входит нерешительно. Входит Полина Андреевна, потом Сорин и Медведенко.

    Полина Андреевна (с корзиночкой). Вот вам слив на дорогу… Очень сладкие. Может, захотите полакомиться…

    Аркадина. Вы очень добры, Полина Андреевна.

    Полина Андреевна. Прощайте, моя дорогая! Если что было не так, то простите. (Плачет.)

    Аркадина (обнимает ее). Все было хорошо, все было хорошо. Только вот плакать не нужно.

    Полина Андреевна. Время наше уходит!

    Аркадина. Что же делать!

    Сорин (в пальто с пелериной, в шляпе, с палкой, выходит из левой двери; проходя через комнату). Сестра, пора, как бы не опоздать, в конце концов. Я иду садиться. (Уходит.)

    Медведенко. А я пойду пешком на станцию… провожать. Я живо… (Уходит.)

    Аркадина. До свиданья, мои дорогие… Если будем живы и здоровы, летом опять увидимся…

    Горничная, Яков и повар целуют у нее руку.

    Не забывайте меня. (Подает повару рубль.) Вот вам рубль на троих.

    Повар. Покорнейше благодарим, барыня. Счастливой вам дороги! Много вами довольны!

    Яков. Дай бог час добрый!

    Шамраев. Письмецом бы осчастливили! Прощайте, Борис Алексеевич!

    Аркадина. Где Константин? Скажите ему, что я уезжаю. Надо проститься. Ну, не поминайте лихом. (Якову.) Я дала рубль повару. Это на троих.

    Все уходят вправо. Сцена пуста. За сценой шум, какой бывает, когда провожают. Горничная возвращается, чтобы взять со стола корзину со сливами, и опять уходит.

    Тригорин (возвращаясь). Я забыл свою трость. Она, кажется, там на террасе.

    Идет и у левой двери встречается с Ниной, которая входит.

    Это вы? Мы уезжаем…

    Нина. Я чувствовала, что мы еще увидимся. (Возбужденно.) Борис Алексеевич, я решила бесповоротно, жребий брошен, я поступаю на сцену. Завтра меня уже не будет здесь, я ухожу от отца, покидаю все, начинаю новую жизнь… Я уезжаю, как и вы… в Москву. Мы увидимся там.

    Тригорин (оглянувшись). Остановитесь в «Славянском Базаре»… Дайте мне тотчас же знать… Молчановка, дом Грохольского… Я тороплюсь…

    Пауза.

    Нина. Еще одну минуту…

    Тригорин (вполголоса). Вы так прекрасны… О, какое счастье думать, что мы скоро увидимся!

    Она склоняется к нему на грудь.

    Я опять увижу эти чудные глаза, невыразимо прекрасную, нежную улыбку… эти кроткие черты, выражение ангельской чистоты… Дорогая моя…

    Продолжительный поцелуй.

    Занавес

    Между третьим и четвертым действием проходит два года.

    ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

    Одна из гостиных в доме Сорина, обращенная Константином Треплевым в рабочий кабинет. Направо и налево двери, ведущие во внутренние покои. Прямо стеклянная дверь на террасу. Кроме обычной гостиной мебели, в правом углу письменный стол, возле левой двери турецкий диван, шкап с книгами, книги на окнах, на стульях. — Вечер. Горит одна лампа под колпаком. Полумрак. Слышно, как шумят деревья и воет ветер в трубах. Стучит сторож. Медведенко и Маша входят.

    Маша (окликает). Константин Гаврилыч! Константин Гаврилыч! (Осматриваясь.) Нет никого. Старик каждую минуту все спрашивает, где Костя, где Костя… Жить без него не может…

    Медведенко. Боится одиночества. (Прислушиваясь.) Какая ужасная погода! Это уже вторые сутки.

    Маша (припускает огня в лампе). На озере волны. Громадные.

    Медведенко. В саду темно. Надо бы сказать, чтобы сломали в саду тот театр. Стоит голый, безобразный, как скелет, и занавеска от ветра хлопает. Когда я вчера вечером проходил мимо, то мне показалось, будто кто в нем плакал.

    Маша. Ну, вот…

    Пауза.

    Медведенко. Поедем, Маша, домой!

    Маша (качает отрицательно головой). Я здесь останусь ночевать.

    Медведенко (умоляюще). Маша, поедем! Наш ребеночек, небось, голоден.

    Маша. Пустяки. Его Матрена покормит.

    Пауза.

    Медведенко. Жалко. Уже третью ночь без матери.

    Маша. Скучный ты стал. Прежде, бывало, хоть пофилософствуешь, а теперь все ребенок, домой, ребенок, домой, — и больше от тебя ничего не услышишь.

    Медведенко. Поедем, Маша!

    Маша. Поезжай сам.

    Медведенко. Твой отец не даст мне лошади.

    Маша. Даст. Ты попроси, он и даст.

    Медведенко. Пожалуй, попрошу. Значит, ты завтра приедешь?

    Маша (нюхает табак). Ну, завтра. Пристал…

    Входят Треплев и Полина Андреевна; Треплев принес подушки и одеяло, а Полина Андреевна постельное белье; кладут на турецкий диван, затем Треплев идет к своему столу и садится.

    Зачем это, мама?

    Полина Андреевна. Петр Николаевич просил постлать ему у Кости.

    Маша. Давайте я… (Постилает постель.) Полина Андреевна (вздохнув). Старый что малый… (Подходит к письменному столу и, облокотившись, смотрит в рукопись.)

    Пауза.

    Медведенко. Так я пойду. Прощай, Маша. (Целует у жены руку.) Прощайте, мамаша. (Хочет поцеловать руку у тещи.)

    Полина Андреевна (досадливо). Ну! Иди с богом.

    Медведенко. Прощайте, Константин Гаврилыч.

    Треплев молча подает руку; Медведенко уходит.

    Полина Андреевна (глядя в рукопись). Никто не думал и не гадал, что из вас, Костя, выйдет настоящий писатель. А вот, слава богу, и деньги стали вам присылать из журналов. (Проводит рукой по его волосам.) И красивый стал… Милый Костя, хороший, будьте поласковее с моей Машенькой!..

    Маша (постилая). Оставьте его, мама.

    Полина Андреевна (Треплеву). Она славненькая.

    Пауза.

    Женщине, Костя, ничего не нужно, только взгляни на нее ласково. По себе знаю.

    Треплев встает из-за стола и молча уходит.

    Маша. Вот и рассердили. Надо было приставать!

    Полина Андреевна. Жалко мне тебя, Машенька.

    Маша. Очень нужно!

    Полина Андреевна. Сердце мое за тебя переболело. Я ведь все вижу, все понимаю.

    Маша. Все глупости. Безнадежная любовь — это только в романах. Пустяки. Не нужно только распускать себя и все чего-то ждать, ждать у моря погоды… Раз в сердце завелась любовь, надо ее вон. Вот обещали перевести мужа в другой уезд. Как переедем туда — все забуду… с корнем из сердца вырву.

    Через две комнаты играют меланхолический вальс.

    Полина Андреевна. Костя играет. Значит, тоскует.

    Маша (делает бесшумно два-три тура вальса). Главное, мама, перед глазами не видеть. Только бы дали моему Семену перевод, а там, поверьте, в один месяц забуду. Пустяки все это.

    Открывается левая дверь, Дорн и Медведенко катят в кресле Сорина.

    Медведенко. У меня теперь в доме шестеро. А мука семь гривен пуд.

    Дорн. Вот тут и вертись.

    Медведенко. Вам хорошо смеяться. Денег у вас куры не клюют.

    Дорн. Денег? За тридцать лет практики, мой друг, беспокойной практики, когда я не принадлежал себе ни днем, ни ночью, мне удалось скопить только две тысячи, да и те я прожил недавно за границей. У меня ничего нет.

    Маша (мужу). Ты не уехал?

    Медведенко (виновато). Что ж? Когда не дают лошади!

    Маша (с горькою досадой, вполголоса). Глаза бы мои тебя не видели!

    Кресло останавливается в левой половине комнаты; Полина Андреевна, Маша и Дорн садятся возле; Медведенко, опечаленный, отходит в сторону.

    Дорн. Сколько у вас перемен, однако! Из гостиной сделали кабинет.

    Маша. Здесь Константину Гаврилычу удобнее работать. Он может когда угодно выходить в сад и там думать.

    Стучит сторож.

    Сорин. Где сестра?

    Дорн. Поехала на станцию встречать Тригорина. Сейчас вернется.

    Сорин. Если вы нашли нужным выписать сюда сестру, значит, я опасно болен. (Помолчав.) Вот история, я опасно болен, а между тем мне не дают никаких лекарств.

    Дорн. А чего вы хотите? Валериановых капель? Соды? Хины?

    Сорин. Ну, начинается философия. О, что за наказание! (Кивнув головой на диван.) Это для меня постлано?

    Полина Андреевна. Для вас, Петр Николаевич.

    Сорин. Благодарю вас.

    Дорн (напевает). «Месяц плывет по ночным небесам…»

    Сорин. Вот хочу дать Косте сюжет для повести. Она должна называться так: «Человек, который хотел». «L’homme qui a voulu». В молодости когда-то хотел я сделаться литератором — и не сделался; хотел красиво говорить — и говорил отвратительно (дразнит себя): «и всё и всё такое, того, не того»… и, бывало, резюме везешь, везешь, даже в пот ударит; хотел жениться — и не женился; хотел всегда жить в городе — и вот кончаю свою жизнь в деревне, и все.

    Дорн. Хотел стать действительным статским советником — и стал.

    Сорин (смеется). К этому я не стремился. Это вышло само собою.

    Дорн. Выражать недовольство жизнью в шестьдесят два года, согласитесь, — это не великодушно.

    Сорин. Какой упрямец. Поймите, жить хочется!

    Дорн. Это легкомыслие. По законам природы всякая жизнь должна иметь конец.

    Сорин. Вы рассуждаете, как сытый человек. Вы сыты и потому равнодушны к жизни, вам все равно. Но умирать и вам будет страшно.

    Дорн. Страх смерти — животный страх… Надо подавлять его. Сознательно боятся смерти только верующие в вечную жизнь, которым страшно бывает своих грехов. А вы, во-первых, неверующий, во-вторых — какие у вас грехи? Вы двадцать пять лет прослужили по судебному ведомству — только всего.

    Сорин (смеется). Двадцать восемь…

    Входит Треплев и садится на скамеечке у ног Сорина. Маша все время не отрывает от него глаз.

    Дорн. Мы мешаем Константину Гавриловичу работать.

    Треплев. Нет, ничего.

    Пауза.

    Медведенко. Позвольте вас спросить, доктор, какой город за границей вам больше понравился?

    Дорн. Генуя.

    Треплев. Почему Генуя?

    Дорн. Там превосходная уличная толпа. Когда вечером выходишь из отеля, то вся улица бывает запружена народом. Движешься потом в толпе без всякой цели, туда-сюда, по ломаной линии, живешь с нею вместе, сливаешься с нею психически и начинаешь верить, что в самом деле возможна одна мировая душа, вроде той, которую когда-то в вашей пьесе играла Нина Заречная. Кстати, где теперь Заречная? Где она и как?

    Треплев. Должно быть, здорова.

    Дорн. Мне говорили, будто она повела какую-то особенную жизнь. В чем дело?

    Треплев. Это, доктор, длинная история.

    Дорн. А вы покороче.

    Пауза.

    Треплев. Она убежала из дому и сошлась с Тригориным. Это вам известно?

    Дорн. Знаю.

    Треплев. Был у нее ребенок. Ребенок умер. Тригорин разлюбил ее и вернулся к своим прежним привязанностям, как и следовало ожидать. Впрочем, он никогда не покидал прежних, а по бесхарактерности как-то ухитрился и тут и там. Насколько я мог понять из того, что мне известно, личная жизнь Нины не удалась совершение.

    Дорн. А сцена?

    Треплев. Кажется, еще хуже. Дебютировала она под Москвой в дачном театре, потом уехала в провинцию. Тогда я не упускал ее из виду и некоторое время куда она, туда и я. Бралась она все за большие роли, но играла грубо, безвкусно, с завываниями, с резкими жестами. Бывали моменты, когда она талантливо вскрикивала, талантливо умирала, но это были только моменты.

    Дорн. Значит, все-таки есть талант?

    Треплев. Понять было трудно. Должно быть, есть. Я ее видел, но она не хотела меня видеть, и прислуга не пускала меня к ней в номер. Я понимал ее настроение и не настаивал на свидании.

    Пауза.

    Что же вам еще сказать? Потом я, когда уже вернулся домой, получал от нее письма. Письма умные, теплые, интересные; она не жаловалась, но я чувствовал, что она глубоко несчастна; что ни строчка, то больной, натянутый нерв. И воображение немного расстроено. Она подписывалась Чайкой. В «Русалке» мельник говорит, что он ворон, так она в письмах все повторяла, что она чайка. Теперь она здесь.

    Дорн. То есть как, здесь?

    Треплев. В городе, на постоялом дворе. Уже дней пять как живет там в номере. Я было поехал к ней, и вот Марья Ильинишна ездила, но она никого не принимает. Семен Семенович уверяет, будто вчера после обеда видел ее в поле, в двух верстах отсюда.

    Медведенко. Да, я видел. Шла в ту сторону, к городу. Я поклонился, спросил, отчего не идет к нам в гости. Она сказала, что придет.

    Треплев. Не придет она.

    Пауза.

    Отец и мачеха не хотят ее знать. Везде расставили сторожей, чтобы даже близко не допускать ее к усадьбе. (Отходит с доктором к письменному столу.) Как легко, доктор, быть философом на бумаге и как это трудно на деле!

    Сорин. Прелестная была девушка.

    Дорн. Что-с?

    Сорин. Прелестная, говорю, была девушка. Действительный статский советник Сорин был даже в нее влюблен некоторое время.

    Дорн. Старый ловелас.

    Слышен смех Шамраева.

    Полина Андреевна. Кажется, наши приехали со станции…

    Треплев. Да, я слышу маму.

    Входят Аркадина, Тригорин, за ними Шамраев.

    Шамраев (входя). Мы все стареем, выветриваемся под влиянием стихий, а вы, многоуважаемая, все еще молоды… Светлая кофточка, живость… грация…

    Аркадина. Вы опять хотите сглазить меня, скучный человек!

    Тригорин (Сорину). Здравствуйте, Петр Николаевич! Что это вы все хвораете? Нехорошо! (Увидев Машу, радостно.) Марья Ильинична!

    Маша. Узнали? (Жмет ему руку.)

    Тригорин. Замужем?

    Маша. Давно.

    Тригорин. Счастливы? (Раскланивается с Дорном и с Медведенком, потом нерешительно подходит к Треплеву.) Ирина Николаевна говорила, что вы уже забыли старое и перестали гневаться.

    Треплев протягивает ему руку.

    Аркадина (сыну). Вот Борис Алексеевич привез журнал с твоим новым рассказом.

    Треплев (принимая книгу, Тригорину). Благодарю вас. Вы очень любезны.

    Садятся.

    Тригорин. Вам шлют поклон ваши почитатели… В Петербурге и в Москве вообще заинтересованы вами, и меня всё спрашивают про вас. Спрашивают: какой он, сколько лет, брюнет или блондин. Думают все почему-то, что вы уже не молоды. И никто не знает вашей настоящей фамилии, так как вы печатаетесь под псевдонимом. Вы таинственны, как Железная маска.

    Треплев. Надолго к нам?

    Тригорин. Нет, завтра же думаю в Москву. Надо. Тороплюсь кончить повесть и затем еще обещал дать что-нибудь в сборник. Одним словом — старая история.

    Пока они разговаривают, Аркадина и Полина Андреевна ставят среди комнаты ломберный стол и раскрывают его; Шамраев зажигает свечи, ставит стулья. Достают из шкапа лото.

    Погода встретила меня неласково. Ветер жестокий. Завтра утром, если утихнет, отправлюсь на озеро удить рыбу. Кстати, надо осмотреть сад и то место, где — помните? — играли вашу пьесу. У меня созрел мотив, надо только возобновить в памяти место действия.

    Маша (отцу). Папа, позволь мужу взять лошадь! Ему нужно домой.

    Шамраев (дразнит). Лошадь… домой… (Строго.) Сама видела: сейчас посылали на станцию. Не гонять же опять.

    Маша. Но ведь есть другие лошади… (Видя, что отец молчит, машет рукой.) С вами связываться…

    Медведенко. Я, Маша, пешком пойду. Право…

    Полина Андреевна (вздохнув). Пешком, в такую погоду… (Садится за ломберный стол.) Пожалуйте, господа.

    Медведенко. Ведь всего только шесть верст… Прощай… (Целует жене руку.) Прощайте, мамаша.

    Теща нехотя протягивает ему для поцелуя руку.

    Я бы никого не беспокоил, но ребеночек… (Кланяется всем.) Прощайте… (Уходит; походка виноватая.)

    Шамраев. Небось дойдет. Не генерал.

    Полина Андреевна (стучит по столу). Пожалуйте, господа. Не будем терять времени, а то скоро ужинать позовут.

    Шамраев, Маша и Дорн садятся за стол.

    Аркадина (Тригорину). Когда наступают длинные осенние вечера, здесь играют в лото. Вот взгляните: старинное лото, в которое еще играла с нами покойная мать, когда мы были детьми. Не хотите ли до ужина сыграть с нами партию? (Садится с Тригориным за стол.) Игра скучная, но если привыкнуть к ней, то ничего. (Сдает всем по три карты.)

    Тригорин (перелистывая журнал). Свою новость прочел, а моей даже не разрезал. (Кладет журнал на письменный стол, потом направляется к левой двери; проходя мимо матери, целует ее в голову.)

    Аркадина. А ты, Костя?

    Треплев. Прости, что-то не хочется… Я пройдусь. (Уходит.)

    Аркадина. Ставка — гривенник. Поставьте за меня, доктор.

    Дорн. Слушаю-с.

    Маша. Все поставили? Я начинаю… Двадцать два!

    Аркадина. Есть.

    Маша. Три!..

    Дорн, Так-с.

    Маша. Поставили три? Восемь! Восемьдесят один! Десять!

    Шамраев. Не спеши.

    Аркадина. Как меня в Харькове принимали, батюшки мои, до сих пор голова кружится!

    Маша. Тридцать четыре!

    За сценой играют меланхолический вальс.

    Аркадина. Студенты овацию устроили… Три корзины, два венка и вот… (Снимает с груди брошь и бросает на стол.)

    Шамраев. Да, это вещь…

    Маша. Пятьдесят!..

    Дорн. Ровно пятьдесят?

    Аркадина. На мне был удивительный туалет… Что-что, а уж одеться я не дура.

    Полина Андреевна. Костя играет. Тоскует, бедный.

    Шамраев. В газетах бранят его очень.

    Маша. Семьдесят семь!

    Аркадина. Охота обращать внимание.

    Тригорин. Ему не везет. Все никак не может попасть в свой настоящий тон. Что-то странное, неопределенное, порой даже похожее на бред. Ни одного живого лица.

    Маша. Одиннадцать!

    Аркадина (оглянувшись на Сорина). Петруша, тебе скучно?

    Пауза.

    Спит.

    Дорн. Спит действительный статский советник.

    Маша. Семь! Девяносто!

    Тригорин. Если бы я жил в такой усадьбе, у озера, то разве я стал бы писать? Я поборол бы в себе эту страсть и только и делал бы, что удил рыбу.

    Маша. Двадцать восемь!

    Тригорин. Поймать ерша или окуня — это такое блаженство!

    Дорн. А я верю в Константина Гаврилыча. Что-то есть! Что-то есть! Он мыслит образами, рассказы его красочны, ярки, и я их сильно чувствую. Жаль только, что он не имеет определенных задач. Производит впечатление, и больше ничего, а ведь на одном впечатлении далеко не уедешь. Ирина Николаевна, вы рады, что у вас сын писатель?

    Аркадина. Представьте, я еще не читала. Все некогда.

    Маша. Двадцать шесть!

    Треплев тихо входит и идет к своему столу.

    Шамраев (Тригорину). А у нас, Борис Алексеевич, осталась ваша вещь.

    Тригорин. Какая?

    Шамраев. Как-то Константин Гаврилыч застрелил чайку, и вы поручили мне заказать из нее чучело.

    Тригорин. Не помню. (Раздумывая.) Не помню!

    Маша. Шестьдесят шесть! Один!

    Треплев (распахивает окно, прислушивается). Как темно! Не понимаю, отчего я испытываю такое беспокойство.

    Аркадина. Костя, закрой окно, а то дует.

    Треплев закрывает окно.

    Маша. Восемьдесят восемь!

    Тригорин. У меня партия, господа.

    Аркадина (весело). Браво! браво!

    Шамраев. Браво!

    Аркадина. Этому человеку всегда и везде везет. (Встает.) А теперь пойдемте закусить чего-нибудь. Наша знаменитость не обедала сегодня. После ужина будем продолжать. (Сыну.) Костя, оставь свои рукописи, пойдем есть.

    Треплев. Не хочу, мама, я сыт.

    Аркадина. Как знаешь. (Будит Сорина.) Петруша, ужинать! (Берет Шамраева под руку.) Я расскажу вам, как меня принимали в Харькове…

    Полина Андреевна тушит на столе свечи, потом она и Дорн катят кресло. Все уходят в левую дверь; на сцене остается один Треплев за письменным столом.

    Треплев (собирается писать; пробегает то, что уже написало). Я так много говорил о новых формах, а теперь чувствую, что сам мало-помалу сползаю к рутине. (Читает.) «Афиша на заборе гласила… Бледное лицо, обрамленное темными волосами…» Гласила, обрамленное… Это бездарно. (Зачеркивает.) Начну с того, как героя разбудил шум дождя, а остальное все вон. Описание лунного вечера длинно и изысканно. Тригорин выработал себе приемы, ему легко… У него на плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса — вот и лунная ночь готова, а у меня я трепещущий свет, и тихое мерцание звезд, и далекие звуки рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе… Это мучительно.

    Пауза.

    Да, я все больше и больше прихожу к убеждению, что дело не в старых и не в новых формах, а в том, что человек пишет, не думая ни о каких формах, пишет, потому что это свободно льется из его души.

    Кто-то стучит в окно, ближайшее к столу.

    Что такое? (Глядит в окно.) Ничего не видно… (Отворяет стеклянную дверь и смотрит в сад.) Кто-то пробежал вниз по ступеням. (Окликает.) Кто здесь?

    Уходит; слышно, как он быстро идет по террасе; через полминуты возвращается с Ниной Заречной.

    Нина! Нина!

    Нина кладет ему голову на грудь и сдержанно рыдает.

    (Растроганный.) Нина! Нина! Это вы… вы… Я точно предчувствовал, весь день душа моя томилась ужасно. (Снимает с нее шляпу и тальму.) О, моя добрая, моя ненаглядная, она пришла! Не будем плакать, не будем.

    Нина. Здесь есть кто-то.

    Треплев. Никого.

    Нина. Заприте двери, а то войдут.

    Треплев. Никто не войдет.

    Нина. Я знаю, Ирина Николаевна здесь. Заприте двери…

    Треплев (запирает правую дверь на ключ, подходит к левой). Тут нет замка. Я заставлю креслом. (Ставит у двери кресло.) Не бойтесь, никто не войдет.

    Нина (пристально глядит ему в лицо). Дайте я посмотрю на вас. (Оглядываясь.) Тепло, хорошо… Здесь тогда была гостиная. Я сильно изменилась?

    Треплев. Да… Вы похудели, и у вас глаза стали больше. Нина, как-то странно, что я вижу вас. Отчего вы не пускали меня к себе? Отчего вы до сих пор не приходили? Я знаю, вы здесь живете уже почти неделю… Я каждый день ходил к вам по нескольку раз, стоял у вас под окном, как нищий.

    Нина. Я боялась, что вы меня ненавидите. Мне каждую ночь все снится, что вы смотрите на меня и не узнаете. Если бы вы знали! С самого приезда я все ходила тут… около озера. Около вашего дома была много раз и не решалась войти. Давайте сядем.

    Садятся.

    Сядем и будем говорить, говорить. Хорошо здесь, тепло, уютно… Слышите — ветер? У Тургенева есть место: «Хорошо тому, кто в такие ночи сидит под кровом дома, у кого есть теплый угол». Я — чайка… Нет, не то. (Трет себе лоб.) О чем я? Да… Тургенев… «И да поможет господь всем бесприютным скитальцам»… Ничего. (Рыдает.)

    Треплев. Нина, вы опять… Нина!

    Нина. Ничего, мне легче от этого… Я уже два года не плакала. Вчера поздно вечером я пошла посмотреть в саду, цел ли наш театр. А он до сих пор стоит. Я заплакала в первый раз после двух лет, и у меня отлегло, стало яснее на душе. Видите, я уже не плачу. (Берет его за руку.) Итак, вы стали уже писателем… Вы писатель, я — актриса… Попали и мы с вами в круговорот… Жила я радостно, по-детски — проснешься утром и запоешь; любила вас, мечтала о славе, а теперь? Завтра рано утром ехать в Елец в третьем классе… с мужиками, а в Ельце образованные купцы будут приставать с любезностями. Груба жизнь!

    Треплев. Зачем в Елец?

    Нина. Взяла ангажемент на всю зиму. Пора ехать.

    Треплев. Нина, я проклинал вас, ненавидел, рвал ваши письма и фотографии, но каждую минуту я сознавал, что душа моя привязана к вам навеки. Разлюбить вас я не в силах, Нина. С тех пор, как я потерял вас и как начал печататься, жизнь для меня невыносима, — я страдаю… Молодость мою вдруг как оторвало, и мне кажется, что я уже прожил на свете девяносто лет. Я зову вас, целую землю, по которой вы ходили; куда бы я ни смотрел, всюду мне представляется ваше лицо, эта ласковая улыбка, которая светила мне в лучшие годы моей жизни…

    Нина (растерянно). Зачем он так говорит, зачем он так говорит?

    Треплев. Я одинок, не согрет ничьей привязанностью, мне холодно, как в подземелье, и, что бы я ни писал, все это сухо, черство, мрачно. Останьтесь здесь, Нина, умоляю вас, или позвольте мне уехать с вами!

    Нина быстро надевает шляпу и тальму.

    Нина, зачем? Бога ради, Нина… (Смотрит, как она одевается.)

    Пауза.

    Нина. Лошади мои стоят у калитки. Не провожайте, я сама дойду… (Сквозь слезы.) Дайте воды…

    Треплев (дает ей напиться). Вы куда теперь?

    Нина. В город.

    Пауза.

    Ирина Николаевна здесь?

    Треплев. Да… В четверг дяде было нехорошо, мы ей телеграфировали, чтобы она приехала.

    Нина. Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить. (Склоняется к столу.) Я так утомилась! Отдохнуть бы… отдохнуть! (Поднимает голову.) Я — чайка… Не то. Я — актриса. Ну, да! (Услышав смех Аркадиной и Тригорина, прислушивается, потом бежит к левой двери и смотрит в замочную скважину.) И он здесь… (Возвращаясь к Треплеву.) Ну, да… Ничего… Да… Он не верил в театр, все смеялся над моими мечтами, и мало-помалу я тоже перестала верить и пала духом… А тут заботы любви, ревность, постоянный страх за маленького… Я стала мелочною, ничтожною, играла бессмысленно… Я не знала, что делать с руками, не умела стоять на сцене, не владела голосом. Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно. Я — чайка. Нет, не то… Помните, вы подстрелили чайку? Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил… Сюжет для небольшого рассказа… Это не те… (Трет себе лоб.) О чем я?.. Я говорю о сцене. Теперь уж я не так… Я уже настоящая актриса, я играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной. А теперь, пока живу здесь, я все хожу пешком, все хожу и думаю, думаю и чувствую, как с каждым днем растут мои душевные силы… Я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле — все равно, играем мы на сцене или пишем — главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни.

    Треплев (печально). Вы нашли свою дорогу, вы знаете, куда идете, а я все еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно. Я не верую и не знаю, в чем мое призвание.

    Нина (прислушиваясь). Тсс… Я пойду. Прощайте. Когда я стану большою актрисой, приезжайте взглянуть на меня. Обещаете? А теперь… (Жмет ему руку.) Уже поздно. Я еле на ногах стою… я истощена, мне хочется есть…

    Треплев. Останьтесь, я дам вам поужинать…

    Нина. Нет, нет… Не провожайте, я сама дойду… Лошади мои близко… Значит, она привезла его с собою? Что ж, все равно. Когда увидите Тригорина, то не говорите ему ничего… Я люблю его. Я люблю его даже сильнее, чем прежде… Сюжет для небольшого рассказа… Люблю, люблю страстно, до отчаяния люблю. Хорошо было прежде, Костя! Помните? Какая ясная, теплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства, — чувства, похожие на нежные, изящные цветы… Помните? (Читает.) «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли. Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах…» (Обнимает порывисто Треплева и убегает в стеклянную дверь.)

    Треплев (после паузы). Нехорошо, если кто-нибудь встретит ее в саду и потом скажет маме. Это может огорчить маму…

    В продолжение двух минут молча рвет все свои рукописи и бросает под стол, потом отпирает правую дверь и уходит.

    Дорн (стараясь отворить левую дверь). Странно. Дверь как будто заперта… (Входит и ставит на место кресло.) Скачка с препятствиями.

    Входят Аркадина, Полина Андреевна, за ними Яков с бутылками и Маша, потом Шамраев и Тригорин.

    Аркадина. Красное вино и пиво для Бориса Алексеевича ставьте сюда, на стол. Мы будем играть и пить. Давайте садиться, господа.

    Полина Андреевна (Якову). Сейчас же подавай и чай. (Зажигает свечи, садится за ломберный стол.)

    Шамраев (подводит Тригорина к шкапу). Вот вещь, о которой я давеча говорил… (Достает из шкапа чучело чайки.) Ваш заказ.

    Тригорин (глядя на чайку). Не помню! (Подумав.) Не помню!

    Направо за сценой выстрел; все вздрагивают.

    Аркадина (испуганно). Что такое?

    Дорн. Ничего. Это, должно быть, в моей походной аптеке что-нибудь лопнуло. Не беспокойтесь. (Уходит в правую дверь, через полминуты возвращается.) Так и есть. Лопнула склянка с эфиром. (Напевает.) «Я вновь пред тобою стою очарован…»

    Аркадина (садясь за стол). Фуй, я испугалась. Это мне напомнило, как… (Закрывает лицо руками.) Даже в глазах потемнело…

    Дорн (перелистывая журнал, Тригорину). Тут месяца два назад была напечатана одна статья… письмо из Америки, и я хотел вас спросить, между прочим… (берет Тригорина за талию и отводит к рампе)… так как я очень интересуюсь этим вопросом… (Тоном ниже, вполголоса.) Уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился…

    Занавес

    ↑

    О вкусах — или хорошо или ничего (лат.).

    ↑

    как следует (франц.).

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/feed/ 0 1387
    Холстомер https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/ https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:41 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/

    Холстомер

    Aproximadamente 11.520 palavras.

    Холстомер
    https://ru.wikisource.org/wiki/Холстомер_(Толстой)

    Холстомер

    I · II · III · IV · V · VI · VII · VIII · IX · X · XI · XII

    Посвящается памяти М. А. Стаховича

    ГЛАВА I

    Всё выше и выше поднималось небо, шире расплывалась заря, белее становилось матовое серебро росы, безжизненнее становился серп месяца, звучнее — лес, люди начинали подниматься, и на барском конном дворе чаще и чаще слышалось фырканье, возня по соломе и даже сердитое визгливое ржанье столпившихся и повздоривших за что-то лошадей.

    — Но-о! успеешь! проголодались! — сказал старый табунщик, отворяя скрипящие ворота. — Куда? — крикнул он, замахиваясь на кобылку, которая сунулась было в ворота.

    Табунщик Нестер был одет в казакин, подпоясанный ремнем с набором, кнут у него был захлестнут через плечо, и хлеб в полотенце был за поясом. В руках он нес седло и уздечку.

    Лошади нисколько не испугались и не оскорбились насмешливым тоном табунщика, они сделали вид, что им все равно, и неторопливо отошли от ворот, только одна старая караковая гривастая кобыла приложила ухо и быстро повернулась задом. При этом случае молодая кобылка, стоявшая сзади и до которой это вовсе не касалось, взвизгнула и поддала задом первой попавшейся лошади.

    — Но-о! — еще громче и грознее закричал табунщик в направился в угол двора.

    Из всех лошадей, находившихся на варке (их было около сотни), меньше всех нетерпения показывал пегий мерин, стоявший одиноко в углу под навесом и, прищурив глаза, лизавший дубовую соху сарая. Неизвестно, какой вкус находил в этом пегий мерин, но выражение его было серьезно и задумчиво, когда он это делал.

    — Балуй! — опять тем же тоном обратился к нему табунщик, подходя к нему и кладя на навоз подле него седло и залоснившийся потник.

    Пегий мерин перестал лизать и, не шевелясь, долго смотрел на Нестера. Он не засмеялся, не рассердился, не нахмурился, а понес только всем животом и тяжело, тяжело вздохнул и отвернулся. Табунщик обнял его шею и надел уздечку.

    — Что вздыхаешь? — сказал Нестер.

    Мерин взмахнул хвостом, как будто говоря: «Так, ничего, Нестер». Нестер положил на него потник и седло, причем мерин приложил уши, выражая, должно быть, свое неудовольствие, но его только выбранили за это дрянью и стали стягивать подпруги. При этом мерин надулся, но ему всунули палец в рот и ударили коленом в живот, так что он должен был выпустить дух. Несмотря на то, когда зубом подтягивали трок, он еще раз приложил уши и даже оглянулся. Хотя он знал, что это не поможет, он все-таки считал нужным выразить, что ему это неприятно и всегда будет показывать это. Когда он был оседлан, он отставил оплывшую правую ногу и стал жевать удила, тоже по каким-то особенным соображениям, потому что пора ему было знать, что в удилах не может быть никакого вкуса.

    Нестер по короткому стремени влез на мерина, размотал кнут, выпростал из-под колена казакин, уселся на седле особенной, кучерской, охотничьей, табунщичьей посадкой и дернул за поводья. Мерин поднял голову, изъявляя готовность идти, куда прикажут, но не тронулся с места. Он знал, что, прежде чем ехать, многое еще будут кричать, сидя на нем, приказывать другому табунщику Ваське и лошадям. Действительно, Нестер стал кричать: «Васька! а Васька! Маток выпустил, что ль? Куда ты, лешой! Но! Аль спишь. Отворяй, пущай наперед матки пройдут» — и т. д.

    Ворота заскрипели, Васька, сердитый и заспанный, держа лошадь в поводу, стоял у вереи и пропускал лошадей. Лошади одна за одной, осторожно ступая по соломе и обнюхивая ее, стали проходить: молодые кобылки, стригуны, сосунчики и тяжелые матки, осторожно, по одной, в воротах пронося свои утробы. Молодые кобылки теснились иногда по двое, по трое, кладя друг другу головы через спины, и торопились ногами в воротах, за что всякий раз получали бранные слова от табунщиков. Сосунчики бросались к ногам иногда чужих маток и звонко ржали, отзываясь на короткое гоготанье маток.

    Молодая кобылка-шалунья, как только выбралась за ворота, загнула вниз и набок голову, взнесла задом и взвизгнула; но все-таки не посмела забежать вперед серой старой, осыпанной гречкой Жулдыбы, которая тихим, тяжелым шагом, с боку на бок переваливая брюхо, степенно шла, как всегда, впереди всех лошадей.

    За несколько минут столь оживленный полный варок печально опустел; грустно торчали столбы под пустыми навесами, и виднелась одна измятая, унавоженная солома. Как ни привычна была эта картина опустения пегому мерину, она, должно быть, грустно подействовала на него. Он медленно, как бы кланяясь, опустил и поднял голову, вздохнул, насколько ему позволял стянутый трок, и, ковыляя своими погнутыми нерасходившимися ногами, побрел за табуном, унося на своей костлявой спине старого Нестера.

    «Знаю: теперь, как выедем на дорогу, он станет высекать огонь и закурит свою деревянную трубочку в медной оправе и с цепочкой,— думал мерин. — Я рад этому, потому что рано поутру, с росой, мне приятен этот запах и напоминает много приятного; досадно только, что с трубочкой в зубах старик всегда раскуражится, что-то вообразит о себе и сядет боком, непременно боком; а мне больно с этой стороны. Впрочем, бог с ним, мне не в новости страдать для удовольствия других. Я даже стал уже находить какое-то лошадиное удовольствие в этом. Пускай его хорохорится, бедняк. Ведь только и храбриться ему одному, пока его никто не видит, пускай сидит боком»,— рассуждал мерин и, осторожно ступая покоробленными ногами, шел посередине дороги.

    ГЛАВА II

    Пригнав табун к реке, около которой должны были пастись лошади, Нестер слез и расседлал. Табун между тем уже медленно стал разбираться по не сбитому еще лугу, покрытому росой и паром, поднимавшимся одинаково от луга и от реки, огибавшей его.

    Сняв уздечку с пегого мерина, Нестер почесал его под шеей, в ответ на что мерин, в знак благодарности и удовольствия, закрыл глаза. «Любит, старый пес!» — проговорил Нестер. Мерин же нисколько не любил этого чесанья и только из деликатности притворялся, что оно ему приятно, он помотал головой в знак согласия. Но вдруг, совершенно неожиданно и без всякой причины, Нестер, предполагая, может быть, что слишком большая фамильярность может дать ложные о своем значении мысли пегому мерину, Нестер без всякого приготовления оттолкнул от себя голову мерина и, замахнувшись уздой, очень больно ударил пряжкой узды мерина по сухой ноге и, ничего не говоря, пошел на бугорок к пню, около которого он сиживал обыкновенно.

    Поступок этот хотя и огорчил пегого мерина, он не показал никакого вида и, медленно помахивая вылезшим хвостом и принюхиваясь к чему-то и только для рассеянья пощипывая траву, пошел к реке. Не обращая никакого вниманья на то, что выделывали вокруг него обрадованные утром молодые кобылки, стригунки и сосунчики, и зная, что здоровее всего, особенно в его лета, прежде напиться хорошенько натощак, а потом уже есть, он выбрал где поотложее и просторнее берег и, моча копыты и щетку ног, всунул храп в воду и стал сосать воду сквозь свои прорванные губы, поводить наполнявшимися боками и от удовольствия помахивать своим жидким пегим хвостом с оголенной репицею.

    Бурая кобылка, забияка, всегда дразнившая старика и делавшая ему всякие неприятности, и тут по воде подошла к нему, как будто по своей надобности, но только с тем, чтобы намутить ему воду перед носом. Но пегий уж напился и, как будто не замечая умысла бурой кобылки, спокойно вытащил одну за другой свои увязшие ноги, отряхнул голову и, отойдя в сторонку от молодежи, принялся есть. На различные манеры отставляя ноги и не топча лишней травы, он, почти не разгибаясь, ел ровно три часа. Наевшись так, что брюхо у него повисло, как мешок на худых крутых ребрах, он установился ровно на всех четырех больных ногах так, чтобы было как можно менее больно, особенно правой передней ноге, которая была слабее всех, и заснул.

    Бывает старость величественная, бывает гадкая, бывает жалкая старость. Бывает и гадкая и величественная вместе. Старость пегого мерина была именно такого рода.

    Мерин был роста большого — не менее двух аршин трех вершков. Мастью он было вороно-пегий. Таким он был, но теперь вороные пятна стали грязно-бурого цвета. Пежина его составлялась из трех пятен: одно на голове с кривой, сбоку носа, лысиной и до половины шеи. Длинная и засоренная репьями грива была где белая, где буроватая. Другое пятно шло вдоль правого бока и до половины живота; третье пятно на крупе, захватывая верхнюю часть хвоста и до половины ляжек. Остаток хвоста был белесоватый, пестрый. Большая костлявая голова с глубокими впадинами над глазами и отвисшей, разорванной когда-то черной губой тяжело и низко висела на выгнутой от худобы, как будто деревянной шее. Из-за отвисшей губы виден был прикушенный на сторону черноватый язык и желтые остатки съеденных нижних зубов. Уши, из которых одно было разрезано, опускались низко по бокам и изредка только лениво поводились, чтобы спугивать липших мух. Один клок еще длинный от челки висел сзади за ухом, открытый лоб был углублен и шершав, на просторных салазках мешками висела кожа. На шее и голове жилы связались узлами, вздрагивавшими и дрожавшими при каждом прикосновении мухи. Выражение лица было строго-терпеливое, глубокомысленное и страдальческое. Передние ноги его были дугой согнуты в коленях, на обоих копытах были наплывы, и на одной, на которой пежина доходила до половины ноги, около колена была в кулак большая шишка. Задние ноги были свежее; но стерты на ляжках, видимо, давно, и шерсть уже не зарастала на этих местах. Все ноги казались несоразмерно длинны по худобе стана. Ребра, хотя и крутые, были так открыты и обтянуты, что шкура, казалось, присохла к лощинкам между ними. Холка и спина были испещрены старыми побоями, и сзади была еще свежая опухшая и гноящаяся болячка; черная репица хвоста с обозначавшимися на ней позвонками торчала длинная и почти голая. На буром крупе, около хвоста, была заросшая белыми волосами в ладонь рана, вроде укуса, другая рана-рубец видна была в передней лопатке. Задние коленки и хвост были нечисты от постоянного расстройства желудка. Шерсть по всему телу, хотя и короткая, стояла торчком. Но, несмотря на отвратительную старость этой лошади, невольно задумывался, взглянув на нее, а знаток сразу бы сказал, что это была в свое время замечательно хорошая лошадь.

    Знаток сказал бы даже, что была только одна порода в России, которая могла дать такую широкую кость, такие громадные мослаки, такие копыты, такую тонкость кости ноги, такой постанов шеи, главное, такую кость головы, глаз — большой, черный и светлый, и такие породистые комки жил около головы и шеи, тонкую шкуру и волос. Действительно, было что-то величественное в фигуре этой лошади и в страшном соединении в ней отталкивающих признаков дряхлости, усиленной пестротой шерсти, и приемов и выражения самоуверенности и спокойствия сознательной красоты и силы.

    Как живая развалина, он стоял одиноко посереди росистого луга, а недалеко от него слышались топот, фырканье, молодое ржанье, взвизгиванье рассыпавшегося табуна.

    ГЛАВА III

    Солнце уже выбралось выше леса и ярко блестело на траве и извивах реки. Роса обсыхала и собиралась каплями, кое-где, около болотца и над лесом, как дымок, расходился последний утренний пар. Тучки кудрявились, но ветру еще не было. За рекой щетинкой стояла зеленая, свертывавшаяся в трубку рожь, и пахло свежей зеленью и цветом. Кукушка куковала с прихрипываньем из леса, и Нестер, развалившись на спину, считал, сколько лет ему еще жить. Жаворонки поднимались над рожью и лугом. Запоздалый заяц попался между табуна и, выскочив на простор, сел у куста и прислушивался. Васька задремал, уткнув голову в траву, кобылки еще просторнее, обойдя его, рассыпались понизу. Старые, пофыркивая, прокладывали по росе светлый следок и все выбирали такое место, где бы никто не мешал им, но уж не ели, а только закусывали вкусными травками. Весь табун незаметно подвигался в одном направлении. И опять старая Жулдыба, степенно выступая впереди других, показывала возможность идти дальше. Молодая, в первый раз ожеребившаяся, вороная Мушка беспрестанно гоготала и, подняв хвост, фыркала на своего лиловенького сосунчика, который, дрожа коленами, ковылял около ней. Караковая холостая Ласточка, как атласная, гладкая и блестящая шерстью, опустив голову так, что черная шелковистая челка закрывала ей лоб и глаза, играла с травою,— щипнет и бросит и стукнет мокрой от росы ногой с пушистой щеткой. Один из старших сосунчиков, должно быть воображая себе какую-нибудь игру, уже двадцать шесть раз подняв панашем коротенький кудрявый хвостик, обскакал кругом своей матки, которая спокойно щипала траву, успев уже привыкнуть к характеру своего сына, и только изредка косилась на него большим черным глазом. Один из самых маленьких сосунов, черный, головастый, с удивленно торчащей между ушами челкой и хвостиком, свернутым еще на ту сторону, на которую он был загнут в брюхе матери, уставив уши и тупые глаза, не двигаясь с места, пристально смотрел на сосуна, который скакал и пятился, неизвестно, завидуя или осуждая, зачем он это делает. Которые сосут, подталкивая носом, которые, неизвестно почему, несмотря на зовы матерей, бегут маленькой, неловкой рысцой прямо в противуположную сторону, как будто отыскивая что-то, и потом, неизвестно для чего, останавливаются и ржут отчаянно-пронзительным голосом; которые лежат боком вповалку, которые учатся есть траву, которые чешутся задней ногой за ухом. Две еще жеребые кобылы ходят отдельно и, медленно передвигая ноги, все еще едят. Видно, что их положение уважаемо другими, и никто из молодежи не решается подходить и мешать. Ежели и вздумает какая-нибудь шалунья подойти близко к ним, то одного движенья уха и хвоста достаточно, чтобы показать им всю неприличность их поведенья.

    Стригунки, годовалые кобылки притворяются уж большими и степенными и редко подпрыгивают и сходятся с веселыми компаниями. Они чинно едят траву, выгибая свои лебединые стриженые шейки, и, как будто у них тоже есть хвосты, помахивают своими веничками. Так же, как большие, некоторые ложатся, катаются или чешут друг друга. Самая веселая компания составляется из двухлеток-трехлеток и холостых кобыл. Они ходят почти все вместе и отдельно веселой девичьей гурьбой. Между ними слышится топот, взвизгиванье, ржанье, брыканье. Они сходятся, кладут головы друг другу через плечи, обнюхиваются, прыгают и иногда, всхрапнув и подняв трубой хвост, полурысью, полутропотой гордо и кокетливо пробегают перед товарками. Первой красавицей и затейщицей между всей этой молодежью была шалунья бурая кобылка. Что она затевала, то делали и другие; куда она шла, туда за ней шла и вся гурьба красавиц. Шалунья была в особенно игривом расположенье в это утро. Веселый стих нашел на нее так, как он находит и на людей. Еще на водопое, подшутив над стариком, она побежала вдоль по воде, притворилась, что испугалась чего-то, храпнула и во все ноги понеслась в поле, так что Васька должен был скакать за ней и за другими, увязавшимися за ней. Потом, поев немного, она начала валяться, потом дразнить старух тем, что заходила вперед их, потом отбила одного сосунка и начала бегать за ним, как будто желая укусить его. Мать испугалась и бросила есть, сосунчик кричал жалким голосом, но шалунья ничем даже не тронула его, а только попугала его и доставила зрелище товаркам, которые с сочувствием смотрели на ее проделки. Потом она затеяла вскружить голову чалой лошадке, на которой далеко за рекой по ржам проезжал мужичок с сохою. Она остановилась, гордо, несколько набок, подняла голову, встряхнулась и заржала сладким, нежным и протяжным голосом. И шалость, и чувство, и некоторая грусть выражались в этом ржанье. В нем было и желанье, и обещанье любви, и грусть по ней.

    Вон дергач, в густом тростнике, перебегая с места на место, страстно зовет к себе свою подругу, вон и кукушка и перепел поют любовь, и цветы по ветру пересылают свою душистую пыль друг другу.

    «И я и молода, и хороша, и сильна,— говорило ржанье шалуньи,— а мне не дано было до сей поры испытать сладость этого чувства, не только не дано испытать, но ни один любовник, ни один еще не видал меня».

    И многозначащее ржанье грустно и молодо отозвалось низом и полем и издалека донеслось до чалой лошадки. Она подняла уши и остановилась. Мужик ударил ее лаптем, но чалая лошадка была очарована серебряным звуком далекого ржанья и заржала тоже. Мужик рассердился, дернул ее вожжами и ударил так лаптем по брюху, что она не успела докончить своего ржанья и пошла дальше. Но чалой лошадке стало сладко и грустно, и из далеких ржей долго еще долетали до табуна звуки начатого страстного ржанья и сердитого голоса мужика.

    Ежели от одного звука этого голоса чалая лошадка могла ошалеть так, что забыла свою должность, что бы было с ней, ежели бы она видела всю красавицу шалунью, как она, насторожив уши, растопырив ноздри, втягивая в себя воздух и куда-то порываясь и дрожа всем своим молодым и красивым телом, звала ее.

    Но шалунья долго не задумывалась над своими впечатленьями. Когда голос чалого замолк, она насмешливо поржала еще и, опустив голову, стала копать ногой землю, а потом пошла будить и дразнить пегого мерина. Пегий мерин был всегдашним мучеником и шутом этой счастливой молодежи. Он страдал от этой молодежи больше, чем от людей. Ни тем, ни другим он не делал зла. Людям он был нужен, но за что же мучали его молодые лошади?

    ГЛАВА IV

    Он был стар, они были молоды; он был худ, они были сыты; он был скучен, они были веселы. Стало быть, он был совсем чужой, посторонний, совсем другое существо, и нельзя было жалеть его. Лошади жалеют только самих себя и изредка только тех, в шкуре кого они себя легко могут представить. Но ведь не виноват же был пегий мерин в том, что он был стар и тощ и уродлив?.. Казалось бы, что нет. Но по-лошадиному он был виноват, и правы были всегда только те, которые были сильны, молоды и счастливы, те, у которых было все впереди, те, у которых от ненужного напряженья дрожал каждый мускул и колом поднимался хвост кверху. Может быть, что и сам пегий мерин понимал это и в спокойные минуты соглашался, что он виноват тем, что прожил уже жизнь, что ему надо платить за эту жизнь; но он все-таки был лошадь и не мог удерживаться часто от чувств оскорбленья, грусти и негодованья, глядя на всю эту молодежь, казнившую его за то самое, чему все они будут подлежать в конце жизни. Причиной безжалостности лошадей было тоже и аристократическое чувство. Каждая из них вела свою родословную по отцу или по матери от знаменитого Сметанки, пегий же был неизвестно какого рода; пегий был пришлец, купленный три года тому назад за восемьдесят рублей ассигнациями на ярманке.

    Бурая кобылка, как будто прогуливаясь, подошла к самому носу пегого мерина и толкнула его. Он уж знал, что это такое, и, не открывая глаз, приложил уши и оскалился. Кобылка повернулась задом и сделала вид, что хочет ударить его. Он открыл глаза и отошел в другую сторону. Спать ему уже не хотелось, и он начал есть. Снова шалунья, сопутствуемая своими подругами, подошла к мерину. Двухлетняя лысая кобылка, очень глупая, всегда подражавшая и во всем следовавшая за бурой, подошла с ней вместе и, как всегда поступают подражатели, начала пересаливать то самое, что делала зачинщица. Бурая кобылка обыкновенно подходила как будто по своему делу и проходила мимо самого носа мерина, не глядя на него, так что он решительно не знал, сердиться или нет, и это было действительно смешно. Она сделала это и теперь, но лысая, шедшая за ней и особенно развеселившаяся, уже прямо грудью ударила мерина. Он снова оскалил зубы, взвизгнул и с прытью, которую нельзя бы было ожидать от него, бросился за ней и укусил ее в ляжку. Лысенькая ударила всем задом и тяжело ударила старика по худым голым ребрам. Старик захрипел даже, хотел броситься еще, но потом раздумал и, тяжело вздохнув, отошел в сторону. Должно быть, вся молодежь табуна приняла за личное оскорбление дерзость, которую позволил себе пегий мерин в отношении лысой кобылки, и весь остальной день ему решительно не давали кормиться и ни на минуту не давали покоя, так что табунщик несколько раз унимал их и не мог понять, что с ними сделалось. Мерин так был обижен, что сам подошел к Нестеру, когда старик собрался гнать назад табун, и почувствовал себя счастливее и покойнее, когда его оседлали и сели на него.

    Бог знает, о чем думал старик мерин, унося на своей спине старика Нестера. С горечью ли думал он о неотвязчивой и жестокой молодежи, или, с свойственной старикам презрительной и молчаливой гордостью, прощал своих обидчиков, только он ничем не проявил своих размышлений до самого дома. В этот вечер к Нестеру приехали кумовья, и, прогоняя табун мимо дворовых изб, он заметил телегу с лошадью, привязанную к его крыльцу. Загнав табун, он так поторопился, что, не сняв седла, пустил на двор мерина и, крикнув Ваське, чтоб он расседлал табунного, запер ворота и пошел к кумовьям. Вследствие ли оскорбления, нанесенного лысой кобылке, Сметанкиной правнучке, «коростовой дрянью», купленной на конной и не знающей отца и матери, и оскорбленного поэтому аристократического чувства всего варка, или вследствие того, что мерин в высоком седле без седока представлял странно фантастическое для лошадей зрелище, только на варке произошло в эту ночь что-то необыкновенное. Все лошади, молодые и старые, с оскаленными зубами бегали за мерином, гоняя его по двору, раздавались звуки копыт об его худые бока и тяжелое кряхтение. Мерин не мог более переносить этого, не мог более избегать ударов. Он остановился посередине двора, на лице его выразилось отвратительное слабое озлобление бессильной старости, потом отчаяние; он приложил уши, и вдруг что-то такое сделал, отчего все лошади вдруг затихли. Подошла самая старая кобыла Вязопуриха, понюхала мерина и вздохнула. Вздохнул и мерин.

    ГЛАВА V

    Посередине освещенного луной двора стояла высокая худая фигура мерина с высоким седлом, с торчащей шишкой луки. Лошади неподвижно и в глубоком молчании стояли вокруг него, как будто они что-то новое, необыкновенное узнали от него. И точно, новое и неожиданное они узнали от него.

    Вот что они узнали от него.

    НОЧЬ 1-я

    — Да, я сын Любезного первого и Бабы. Имя мое по родословной Мужик первый. Я Мужик первый по родословной, я Холстомер по-уличному, прозванный так толпою за длинный и размашистый ход, равного которому не было в России. По происхождению нет в мире лошади выше меня по крови. Я никогда бы не сказал вам этого. К чему? Вы бы никогда не узнали меня. Как не узнавала меня Вязопуриха, бывшая со мной вместе в Хреновом и теперь только признавшая меня. Вы бы и теперь не поверили мне, ежели бы не было свидетельства этой Вязопурихи. Я бы никогда не сказал вам этого. Мне не нужно лошадиное сожаление. Но вы хотели этого. Да, я тот Холстомер, которого отыскивают и не находят охотники, тот Холстомер, которого знал сам граф и сбыл с завода за то, что я обежал его любимца Лебедя.

    Когда я родился, я не знал, что такое значит пегий , Я думал, что я лошадь. Первое замечание о моей шерсти, помню, глубоко поразило меня и мою мать. Я родился, должно быть, ночью, к утру я, уже облизанный матерью, стоял на ногах. Помню, что мне все чего-то хотелось и все мне казалось чрезвычайно удивительно и вместе чрезвычайно просто. Денники у нас были в длинном теплом коридоре, с решетчатыми дверьми, сквозь которые все видно было. Мать подставляла мне соски, а я был так еще невинен, что тыкал носом то ей под передние ноги, то под комягу. Вдруг мать оглянулась на решетчатую дверь и, перенесши через меня ногу, посторонилась. Дневальный конюх смотрел к нам в денник через решетку.

    — Ишь ты, Баба-то ожеребилась,— сказал он и стал отворять задвижку; он взошел по свежей постилке и обнял меня руками. — Глянь-ка, Тарас,— крикнул он,— пегой какой, ровно сорока.

    Я рванулся от него и спотыкнулся на колени.

    — Вишь, чертенок,— проговорил он.

    Мать обеспокоилась, но не стала защищать меня и, только тяжело-тяжело вздохнув, отошла немного в сторону. Пришли конюха и стали смотреть меня. Один побежал объявить конюшему. Все смеялись, глядя на мои пежины, и давали мне разные странные названия. Не только я, но и мать не понимала значения этих слов. До сих пор между нами и всеми моими родными не было ни одного пегого. Мы не думали, чтоб в этом было что-нибудь дурное. Сложение же и силу мою и тогда все хвалили.

    — Вишь, какой шустрый,— говорил конюх,— не удержишь.

    Через несколько времени пришел конюший и стал удивляться на мой цвет, он даже казался огорченным.

    — И в кого такая уродина,— сказал он,— генерал его теперь не оставит в заводе. Эх, Баба, посадила ты меня,— обратился он к моей матери. — Хоть бы лысого ожеребила, а то вовсе пегого!

    Мать моя ничего не отвечала и, как всегда в подобных случаях, опять вздохнула.

    — И в какого черта он уродился, точно мужик,— продолжал он,— в заводе нельзя оставить, срам, а хорош, очень хорош,— говорил и он, говорили и все, глядя на меня. Через несколько дней пришел и сам генерал посмотреть на меня, и опять все чему-то ужасались и бранили меня и мою мать за цвет моей шерсти. «А хорош, очень хорош»,— повторял всякий, кто только меня видел.

    До весны мы жили в маточной все порознь, каждый при своей матери, только изредка, когда снег на крышах варков стал уже таять от солнца, нас с матерями стали выпускать на широкий двор, устланный свежей соломой. Тут в первый раз я узнал всех своих родных, близких и дальних. Тут из разных дверей я видел, как выходили с своими сосунками все знаменитые кобылы того времени. Тут была старая Голанка, Мушка — Сметанкина дочь, Краснуха, верховая Доброхотиха, все знаменитости того времени, все собирались тут с своими сосунками, похаживали по солнышку, катались по свежей соломе и обнюхивали друг друга, как и простые лошади. Вид этого варка, наполненного красавицами того времени, я не могу забыть до сих пор. Вам странно думать и верить, что и я был молод и резов, но это так было. Тут была эта самая Вязопуриха, тогда еще годовалым стригунчиком — милой, веселой и резвой лошадкой; но, не в обиду будь ей сказано, несмотря на то, что она редкостью по крови теперь считается между вами, тогда она была из худших лошадей того приплода. Она сама вам подтвердит это.

    Пестрота моя, так не нравившаяся людям, чрезвычайно понравилась всем лошадям; все окружили меня, любовались и заигрывали со мною. Я начал уже забывать слова людей о моей пестроте и чувствовал себя счастливым. Но скоро я узнал первое горе в моей жизни, и причиной его была мать. Когда уже начало таять, воробьи чирикали под навесом и в воздухе сильнее начала чувствоваться весна, мать моя стала переменяться в обращении со мною. Весь нрав ее изменился; то она вдруг без всякой причины начинала играть, бегая по двору, что совершенно не шло к ее почтенному возрасту; то задумывалась и начинала ржать; то кусала и брыкала в своих сестер-кобыл; то начинала обнюхивать меня и недовольно фыркать; то, выходя на солнце, клала свою голову чрез плечо своей двоюродной сестре Купчихе и долго задумчиво чесала ей спину и отталкивала меня от сосков. Один раз пришел конюший, велел надеть на нее недоуздок,— и ее повели из денника. Она заржала, я откликнулся ей и бросился за нею; но она и не оглянулась на меня. Конюх Тарас схватил меня в охапку, в то время как затворяли дверь за выведенной матерью. Я рванулся, сбил конюха в солому,— но дверь была заперта, и я только слышал все удалявшееся ржание матери. И в ржании этом я уже не слышал призыва, а слышал другое выражение. На ее голос далеко отозвался могущественный голос, как я после узнал, Доброго первого, который с двумя конюхами по сторонам шел на свидание с моею матерью. Я не помню, как вышел Тарас из моего денника: мне было слишком грустно. Я чувствовал, что навсегда потерял любовь своей матери. И все оттого, что я пегий, думал я, вспоминая слова людей о своей шерсти, и такое зло меня взяло, что я стал биться об стены денника головой и коленами — и бился до тех пор, пока не вспотел и не остановился в изнеможении.

    Через несколько времени мать вернулась ко мне. Я слышал, как она рысцой и непривычным ходом подбегала к нашему деннику, по коридору. Ей отворили дверь, я не узнал ее, как она помолодела и похорошела. Она обнюхала меня, фыркнула и начала гоготать. По всему выражению ее я видел, что она меня не любила. Она рассказывала мне про красоту Доброго и про свою любовь к нему. Свидания эти продолжались, и между мною и матерью отношения становились холоднее и холоднее.

    Скоро нас выпустили на траву. С этой поры я узнал новые радости, которые мне заменили потерю любви моей матери. У меня были подруги и товарищи, мы вместе учились есть траву, ржать так же, как и большие, и, подняв хвосты, скакать кругами вокруг своих матерей. Это было счастливое время. Мне все прощалось, все меня любили, любовались мною и снисходительно смотрели на все, что бы я ни сделал. Это продолжалось недолго. Тут скоро случилось со мной ужасное. — Мерин вздохнул тяжело-тяжело и пошел прочь от лошадей.

    Заря уже давно занялась. Заскрипели ворота, вошел Нестер. Лошади разошлись. Табунщик оправил седло на мерине и выгнал табун.

    ГЛАВА VI

    НОЧЬ 2-Я

    Как только лошади были загнаны, они опять столпились вокруг пегого.

    — В августе месяце нас разлучили с матерью,— продолжал пегий, — и я не чувствовал особенного горя. Я видел, что мать моя носила уже меньшого моего брата, знаменитого Усана, и я уже не был тем, чем был прежде. Я не ревновал, но я чувствовал, что становился холодней к ней. Кроме того, я знал, что, оставив мать, я поступлю в общее отделение жеребят, где мы стояли по двое и по трое,— и каждый день всей гурьбой молодежи выходили на воздух. Я стоял в одном деннике с Милым. Милый был верховый, и впоследствии на нем ездил император, и его изображали на картинках и в статуях. Тогда он еще был простой сосунок, с глянцевитой нежной шерстью, лебединой шейкой и, как струнки, ровными и тонкими ногами. Он был всегда весел, добродушен и любезен; всегда был готов играть, лизаться и подшутить над лошадью или человеком. Мы с ним невольно подружились, живя вместе, и дружба эта продолжалась во все время нашей молодости. Он был весел и легкомыслен. Он тогда уже начинал любить, заигрывал с кобылками и смеялся над моей невинностью. И, на мое несчастье, я из самолюбия стал подражать ему; и очень скоро увлекся любовью. И эта ранняя склонность моя была причиной величайшей перемены моей судьбы. Случилось так, что я увлекся.

    Вязопуриха была старше меня одним годом, мы с нею были особенно дружны; но под конец осени я заметил, что она начала дичиться меня... ...Но я не стану рассказывать всей этой несчастной истории моей первой любви, она сама помнит мое безумное увлечение, окончившееся для меня самой важной переменой в моей жизни. Табунщики бросились гонять ее и бить меня. Вечером меня загнали в особый денник; я ржал целую ночь, как будто предчувствуя события завтрашнего дня.

    Наутро пришли в коридор моего денника генерал, конюший, конюха и табунщики, и начался страшный крик. Генерал кричал на конюшего, конюший оправдывался, что он не велел меня пускать, а что это самовольно сделали конюха. Генерал сказал, что он всех перепорет, а жеребчиков нельзя держать. Конюший обещался, что все исполнит. Они затихли и ушли. Я ничего не понимал, но я видел, что что-то такое замышлялось обо мне.

    На другой день после этого я уже навеки перестал ржать, я стал тем, что я теперь. Весь свет изменился в моих глазах. Ничто мне не стало мило, я углубился в себя и стал размышлять. Сначала мне все было постыло. Я перестал даже пить, есть и ходить, а уж об игре и думать нечего. Иногда мне приходило в голову взбрыкнуть, поскакать, поржать; но сейчас же представлялся страшный вопрос: зачем? к чему? И последние силы пропадали.

    Один раз меня проваживали вечером, в то время как табун гнали с поля. Я издалека еще увидал облако пыли с неясными знакомыми очертаниями всех наших маток. Я услыхал веселое гоготанье и топот. Я остановился, несмотря на то, что веревка недоуздка, за который меня тянул конюх, резала мне затылок, и стал смотреть на приближающийся табун, как смотрят на всегда потерянное и невозвратимое счастие. Они приближались, и я различал по одной — все мне знакомые, красивые, величавые, здоровые и сытые фигуры. Кое-кто из них тоже оглянулся на меня. Я не чувствовал боль от дерганья недоуздка конюха. Я забылся и невольно, по старой памяти, заржал и побежал рысью; но ржание мое отозвалось грустно, смешно и нелепо. В табуне не засмеялись,— но я заметил, как многие из них из приличия отвернулись от меня. Им, видимо, и гадко, и жалко, и совестно, а главное — смешно было на меня. Им смешно было на мою тонкую невыразительную шею, большую голову (я похудел в это время), на мои длинные, неуклюжие ноги и на глупый аллюр рысцой, который я, по старой привычке, предпринял вокруг конюха. Никто не отозвался на мое ржание, все отвернулись от меня. Я вдруг все понял, понял, насколько я навсегда стал далек от всех их, и не помню, как пришел домой за конюхом.

    Я уже и прежде показывал склонность к серьезности и глубокомыслию, теперь же во мне сделался решительный переворот. Моя пежина, возбуждавшая такое странное презрение в людях, мое странное неожиданное несчастье и еще какое-то особенное положение мое на заводе, которое я чувствовал, но никак еще не мог объяснить себе, заставили меня углубиться в себя. Я задумывался над несправедливостью людей, осуждавших меня за то, что я пегий, я задумывался о непостоянстве материнской и вообще женской любви и зависимости ее от физических условий, и главное, я задумывался над свойствами той странной породы животных, с которыми мы так тесно связаны и которых мы называем людьми,— теми свойствами, из которых вытекала особенность моего положения на заводе, которую я чувствовал, но не мог понять. Значение этой особенности и свойств людских, на которых она была основана, открылось мне по следующему случаю.

    Это было зимою во время праздников. Целый день мне не давали корму и не поили меня. Как я после узнал, это происходило потому, что конюх был пьян. В этот же день конюший взошел ко мне, посмотрел, что нет корму, и начал ругать самыми дурными словами конюха, которого здесь не было, потом ушел. На другой день конюх с другим товарищем взошел в наш денник задавать нам сена, я заметил, что он особенно был бледен и печален; в особенности в выражении длинной спины его было что-то значительное и вызывающее сострадание. Он сердито бросил сено за решетку; я сунулся было головой чрез его плечо; но он кулаком так больно ударил меня по храпу, что я отскочил. Он еще ударил меня сапогом по животу.

    — Кабы не этот коростовый,— сказал он,— ничего бы не было.

    — А что? — спросил другой конюх.

    — Небось графских не ходит проведывать, а своего жеребенка по два раза в день наведывает.

    — Разве отдали ему пегого-то? —спросил другой.

    — Продали, подарили ли, пес их ведает. Графских хоть всех голодом помори — ничего, а вот как смел его жеребенку корму не дать. Ложись,— говорит,— и ну бузовать. Христианства нет. Скотину жалчей человека, креста, видно, на нем нет, сам считал, варвар. Генерал так не парывал, всю спину исполосовал, видно, христианской души нет.

    То, что они говорили о сечении и о христианстве, я хорошо понял,— но для меня совершенно было темно тогда, что такое значили слова: своего, его жеребенка, из которых я видел, что люди предполагали какую-то связь между мною и конюшим. В чем состояла эта связь, я никак не мог понять тогда. Только гораздо уже после, когда меня отделили от других лошадей, я понял, что это значило. Тогда же я никак не мог понять, что такое значило то, что меня называли собственностью человека. Слова: моя лошадь, относимые ко мне, живой лошади, казались мне так же странны, как слова: моя земля, мой воздух, моя вода.

    Но слова эти имели на меня огромное влияние. Я не переставая думал об этом и только долго после самых разнообразных отношении с людьми понял, наконец, значение, которое приписывается людьми этим странным словам. Значение их такое: люди руководятся в жизни не делами, а словами. Они любят не столько возможность делать или не делать что-нибудь, сколько возможность говорить о разных предметах условленные между ними слова. Таковые слова, считающиеся очень важными между ними, суть слова: мой, моя, мое, которые они говорят про различные вещи, существа и предметы, даже про землю, про людей и про лошадей. Про одну и ту же вещь они условливаются, чтобы только один говорил — мое . И тот, кто про наибольшее число вещей по этой условленной между ними игре говорит мое , тот считается у них счастливейшим. Для чего это так, я не знаю; но это так. Я долго прежде старался объяснить себе это какою-нибудь прямою выгодою; но это оказалось несправедливым.

    Многие из тех людей, которые меня, например, называли своей лошадью, не ездили на мне, но ездили на мне совершенно другие. Кормили меня тоже не они, а совершенно другие. Делали мне добро опять-таки не они — те, которые называли меня своей лошадью, а кучера, коновалы и вообще сторонние люди. Впоследствии, расширив круг своих наблюдений, я убедился, что не только относительно нас, лошадей, понятие мое не имеет никакого другого основания, как низкий и животный людской инстинкт, называемый ими чувством или правом собственности. Человек говорит: «дом мой», и никогда не живет в нем, а только заботится о постройке и поддержании дома. Купец говорит: «моя лавка». «Моя лавка сукон», например,— и не имеет одежды из лучшего сукна, которое есть у него в лавке. Есть люди, которые землю называют своею, а никогда не видали этой земли и никогда по ней не проходили. Есть люди, которые других людей называют своими, а никогда не видали этих людей; и все отношение их к этим людям состоит в том, что они делают им зло. Есть люди, которые женщин называют своими женщинами или женами, а женщины эти живут с другими мужчинами. И люди стремятся в жизни не к тому, чтобы делать то, что они считают хорошим, а к тому, чтобы называть как можно больше вещей своими . Я убежден теперь, что в этом-то и состоит существенное различие людей от нас. И потому, не говоря уже о других наших преимуществах перед людьми, мы уже по одному этому смело можем сказать, что стоим в лестнице живых существ выше, чем люди: деятельность людей — по крайней мере, тех, с которыми я был в сношениях, руководима словами, наша же — делом. И вот это право говорить обо мне моя лошадь получил конюший и от этого высек конюха. Это открытие сильно поразило меня и вместе с теми мыслями и суждениями, которые вызывала в людях моя пегая масть, и с задумчивостью, вызванною во мне изменою моей матери, заставило меня сделаться тем серьезным и глубокомысленным мерином, которым я есмь.

    Я был трижды несчастлив: я был пегий, я был мерин, и люди вообразили себе обо мне, что я принадлежал не богу и себе, как это свойственно всему живому, а что я принадлежал конюшему.

    Последствий того, что они вообразили себе это обо мне, было много. Первое из них уж было то, что меня держали отдельно, кормили лучше, чаще гоняли на корде и раньше запрягли. Меня запрягли в первый раз по третьему году. Я помню, как в первый раз сам конюший, который воображал, что я ему принадлежу, с толпою конюхов стали запрягать меня, ожидая от меня буйства или противодействия. Они скрянчили мне губу. Они обвили меня веревками, заводя в оглобли; они надели мне на спину широкий ременный крест и привязали его к оглоблям, чтоб я не бил задом; а я ожидал только случая показать свою охоту и любовь к труду.

    Они удивлялись, что я пошел, как старая лошадь. Меня стали проезжать, и я стал упражняться в беганье рысью. С каждым днем я делал большие и большие успехи, так что чрез три месяца сам генерал и многие другие хвалили мой ход. Но странное дело,— именно потому, что они воображали себе, что я не свой, а конюшего, ход мой получал для них совсем другое значение.

    Жеребцов, моих братьев, проезжали на бегу, вымеряли их пронос, выходили смотреть на них, ездили в золоченых дрожках, накидывали на них дорогие попоны. Я ездил в простых дрожках конюшего по его делам в Чесменку и другие хутора. Все это происходило оттого, что я был пегий, а главное потому, что я был, по их мнению, не графский, а собственность конюшего.

    Завтра, если будем живы, я расскажу вам, какое главное последствие имело для меня это право собственности, которое воображал себе конюший.

    Весь этот день лошади почтительно обращались с Холстомером. Но обращение Нестера было так же грубо. Чалый жеребеночек мужика, уже подходя к табуну, заржал, и бурая кобылка опять кокетничала.

    ГЛАВА VII

    НОЧЬ 3-я

    Народился месяц, и узенький серп его освещал фигуру Холстомера, стоявшего посередине двора. Лошади толпились около него.

    — Главное удивительное последствие для меня того, что я был не графский, не божий, а конюшего,— продолжал пегий,— было то, что то, что составляет главную заслугу нашу,— резвый ход, сделалось причиной моего изгнания. Проезжали на кругу Лебедя, а конюший из Чесменки подъехал на мне и стал у круга. Лебедь прошел мимо нас. Он хорошо ехал, но он все-таки щеголял, не было в нем той спорости, которую я выработал в себе, того, чтобы мгновенно при прикосновении одной ноги отделялась другая и не тратилось бы ни малейшего усилия праздно, а всякое усилие двигало бы вперед. Лебедь прошел мимо нас. Я потянулся в круг, конюший не задержал меня. «А что, померять моего Пегаша?» — крикнул он, и когда Лебедь поравнялся другой раз, он пустил меня. У того уж была набрана скорость, и потому я отстал на первом заезде, но во второй я стал набирать на него, стал близиться к дрожкам, стал равняться, обходить и обошел. Попытали другой раз — то же самое. Я был резвее. И это привело всех в ужас. Решили, чтобы скорее продать меня подальше, чтобы и слуху не было. «А то узнает граф — и беда!» Так говорили они. И меня продали барышнику в Коренной. У барышника я пробыл недолго. Меня купил гусар, приезжавший за ремонтом. Все это было так несправедливо, так жестоко, что я был рад, когда меня вывели из Хреновой и навсегда разлучили со всем, что мне было родно и мило. Мне было слишком тяжело между ними. Им предстояли любовь, почести, свобода, мне — труд, унижения, унижения, труд, и до конца моей жизни! За что? За то, что я был пегий и что от этого я должен был сделаться чьею-то лошадью.

    Дальше в этот вечер Холстомер не мог рассказывать. На варке случилось событие, переполошившее всех лошадей. Купчиха, жеребая запоздавшая кобыла, слушавшая сначала рассказ, вдруг повернулась и медленно отошла под сарай и там начала кряхтеть так громко, что все лошади обратили на нее внимание, потом она легла, потом опять встала, опять легла. Старые матки поняли, что с ней, но молодежь пришла в волненье и, оставив мерина, окружила больную. К утру был новый жеребенок, качавшийся на ножках. Нестер кликнул конюшего, и кобылу с жеребенком отвели в денник, а лошадей погнали без нее.

    ГЛАВА VIII

    НОЧЬ 4-я

    Вечером, когда ворота затворили и все затихло, пегий продолжал так:

    — Много наблюдений над людьми и лошадьми успел я сделать во время всех моих переходов из рук в руки. Дольше всего я был у двух хозяев: у князя, гусарского офицера, потом у старушки, жившей у Николы Явленного.

    У гусарского офицера я провел лучшее время моей жизни.

    Хотя он был причиной моей погибели, хотя он ничего и никого никогда не любил, я любил его и люблю его именно за это. Мне нравилось в нем именно то, что он был красив, счастлив, богат и потому никого не любил. Вы понимаете это наше высокое лошадиное чувство. Его холодность, его жестокость, моя зависимость от него придавали особенную силу моей любви к нему. Убей, загони меня, думал я, бывало, в наши хорошие времена, я тем буду счастливее.

    Он купил меня у барышника, которому за восемьсот рублей продал меня конюший. Он купил меня за то, что ни у кого не было пегих лошадей. Это было мое лучшее время. У него была любовница. Я знал это потому, что каждый день возил его к ней и ее, и иногда возил их вместе. Любовница его была красавица, и он был красавец, и кучер у него был красавец. И я всех их любил за это. И мне было хорошо жить. Жизнь моя проходила так: с утра приходил конюх чистить меня, не сам кучер, а конюх. Конюх был молодой молодчик, взятый из мужиков. Он отворял дверь, выпускал пар лошадиный, выкидывал навоз, снимал попоны и начинал ерзать щеткой по телу и скребницей класть беловатые ряды плоти на избитый шипами накатник пола. Я шутливо покусывал его за рукав, я постукивал ногой. Потом подводили одного за другим к чану холодной воды, и малый любовался на гладкие своего труда пежины, на ногу, прямую, как стрела, с широким копытом, и на лоснящийся круп и спину, хоть спать ложись. За высокие решетки закладывали сено, всыпали овес в дубовые ясли. Приходил Феофан, старший кучер.

    Хозяин и кучер были похожи. И тот и другой ничего не боялись и никого не любили, кроме себя, и за это все любили их. Феофан ходил в красной рубахе и плисовых штанах и поддевке. Я любил, когда он, бывало, в праздник, напомаженный, в поддевке, зайдет в конюшню и крикнет: «Ну, животина, забыла!»— и толканет рукояткой вилок меня по ляжке, но никогда не больно, а только для шутки. Я тотчас же понимал шутку и, прикладывая ухо, щелкал зубами.

    Был у нас вороной жеребец из пары. Меня по ночам запрягали и с ним. Полкан этот не понимал шуток, а был просто зол, как черт. И с ним рядом стоял, через стойло, и, бывало, серьезно грызся. Феофан не боялся его. Бывало, подойдет прямо, крикнет, кажется, убьет,— нет, мимо, и Феофан наденет оброть. Раз мы с ним в паре понесли вниз по Кузнецкому. Ни хозяин, ни кучер не испугались, оба смеялись, кричали на народ и сдерживали и поворачивали, так никого и не задавили.

    В их службе я потерял лучшие свои качества и половину жизни. Тут меня и опоили и разбили на ноги. Но несмотря на то, это было лучшее время моей жизни. В двенадцать приходили, впрягали, мазали копыты, смачивали челку и гриву и вводили в оглобли.

    Сани были камышовые плетеные, бархатные, сбруя с маленькими серебряными пряжечками, вожжи шелковые и одно время — филе. Запряжка была такая, что, когда все поводки, ремешки были прилажены и застегнуты, нельзя было разобрать, где кончается запряжка и начинается лошадь. Запрягут в сарае на развязке. Выйдет Феофан с задом шире плеч, в красном кушаке под мышки, оглядит запряжку, сядет, заправит кафтан, выставит ногу в стремя, пошутит что-нибудь всегда, привесит кнут, которым почти никогда не стегнет меня, только для порядка, и скажет: «Пущай!» И, играя каждым шагом, я трогаю из ворот, и кухарка, вышедшая выплеснуть помои, останавливается на пороге, и мужики, привезшие на двор дрова, таращат глаза. Выедет, проедет и станет. Выйдут лакеи, подъедут кучера, и пойдут разговоры. Всё ждут, часа три иногда стоим у подъезда, изредка проезжаем, заворачиваем и опять становимся.

    Наконец зашумят в дверях, выбежит во фраке седой Тихон с брюшком: «Подавай!» Тогда не было этой глупой манеры говорить: «вперед», как будто я не знаю, что ездят не назад, а вперед. Чмокнет Феофан. Подъедет, и выходит торопливо-небрежно, как будто ничего удивительного нет ни в этих санях, ни в лошади, ни в Феофане, который изогнет спину и вытянет руки так, как их, кажется, держать долго нельзя, выйдет князь в кивере и шинели с бобровым седым воротником, закрывающим румяное, чернобровое красивое лицо, которое бы никогда закрывать не надо, выйдет, побрякивая саблей, шпорами и медными задниками калош, ступая по ковру, как будто торопясь и не обращая внимания на меня и на Феофана, то, на что смотрят и чем любуются все, кроме его. Чмокнет Феофан, я влягу в поводья, и честно, шагом подъедем, станем; я покошусь на князя, взмахну кровной головой и тонкой челкой. Князь в духе, иногда пошутит с Феофаном, Феофан ответит, чуть оборачивая красивую голову, и, не спуская рук, делает чуть заметное, понятное для меня движение вожжами, и раз-раз-раз, все шире и шире, содрогаясь каждым мускулом и кидая снег с грязью под передок, я еду. Тогда тоже не было нынешней глупой манеры кричать: «О!» — как будто у кучера болит что-нибудь, а непонятное: «Пади берегись!» — «Пади берегись!»— покрикивает Феофан, и народ сторонится, и останавливается, и шею кривит, оглядываясь на красавца мерина, красавца кучера и красавца барина.

    Любил я перегнать рысака. Когда, бывало, мы издалека завидим с Феофаном упряжь, достойную нашего усилия, и мы, летя, как вихрь, медленно начинаем наплывать ближе и ближе, уж я кидаю грязь в спинку саней, равняюсь с седоком и над головой фыркаю ему, равняюсь с седелкой, с дугой, уж не вижу его и слышу только-сзади себя все удаляющиеся его звуки. А князь, и Феофан, и я — мы все молчим и делаем вид, что мы просто едем по своему делу, что мы и не замечаем тех, которые попадаются нам на пути на плохих лошадях. Любил я перегнать, но любил я также встретиться с хорошим рысаком; один миг, звук, взгляд, и мы уж разъехались и опять одиноко летим, каждый в свою сторону.

    Заскрипели ворота, и послышались голоса Нестера и Васьки.

    НОЧЬ 5-я

    Погода начала изменяться. Было пасмурно, с утра и росы не было, но тепло, и комары липли. Как только табун загнали, лошади собрались вокруг пегого, и он так кончил свою историю:

    — Счастливая жизнь моя кончилась скоро. Я прожил так только два года. В конце второй зимы случилось самое радостное для меня событие и вслед за ним самое большое мое несчастие. Это было на масленице, я повез князя на бег. На бегу ехали Атласный и Бычок. Не знаю, что он делал там в беседке, но знаю, что он вышел и велел Феофану въехать в круг. Помню, меня ввели в круг, поставили, и поставили Атласного. Атласный ехал с поддужным, я, как был, в городских санках. В завороте я его кинул; и хохот и рев восторга приветствовали меня.

    Когда меня проваживали, за мной ходила толпа. И человек пять предлагали князю тысячи. Он только смеялся, показывая свои белые зубы.

    — Нет,— говорил он,— то не лошадь, а друг, горы золота не возьму. До свиданья, господа,— расстегнул полость, сел.

    — На Стожинку! — Это была квартира его любовницы. И мы полетели. Это был наш последний счастливый день.

    Мы приехали к ней. Он называл ее своею. А она полюбила другого и уехала с ним. Он узнал это у нее на квартире. Было пять часов, и он, не отпрягая меня, поехал за ней. Чего никогда не было: меня стегали кнутом и пускали скакать. В первый раз я сделал сбой, и мне совестно стало, и я хотел поправиться; но вдруг я услыхал, князь кричал не своим голосом: «Валяй!» И свистнул кнут и резнул меня, и я поскакал, ударяя ногой в железо передка. Мы догнали ее за двадцать пять верст. Я довез его, но дрожал всю ночь и не мог ничего есть. Наутро мне дали воды. Я выпил и навек перестал быть той лошадью, какою я был. Я болел, меня мучали и калечили — лечили, как это называют люди. Сошли копыты, сделались наливы, и ноги согнулись, груди не стало и появилась вялость и слабость во всем. Меня продали барышнику. Он меня кормил морковью и еще чем-то и сделал из меня что-то совсем непохожее на меня, но такое, что могло обмануть незнающего. Ни силы, ни езды во мне уже не было. Кроме того, барышник мучал меня тем, что, как только приходили покупатели, он входил в мой денник и начинал больным кнутом стегать и пугать меня, так что доводил до бешенства. Потом затирал рубцы от кнута и выводил. У барышника купила меня старушка. Ездила она все к Николе Явленному и секла кучера. Кучер плакал в моем стойле. И тут я узнал, что слезы имеют приятный соленый вкус. Потом старушка умерла. Приказчик ее взял меня в деревню и продал краснорядцу, потом я объелся пшеницы и еще хуже заболел. Меня продали мужику. Там я пахал, почти ничего не ел, и мне подрезали ногу сошниками. Я опять болел. Цыган выменял меня. Он мучал меня ужасно и, наконец, продал здешнему приказчику. И вот я здесь.

    Все молчали. Стал накрапывать дождь.

    ГЛАВА IX

    Возвращаясь домой в следующий вечер, табун наткнулся на хозяина с гостем. Жулдыба, подходя к дому, покосилась на две мужские фигуры: один был молодой хозяин в соломенной шляпе, другой высокий, толстый, обрюзгший военный. Старуха покосилась на людей и, прижав, прошла подле него; остальные — молодежь — переполошились, замялись, особенно когда хозяин с гостем нарочно вошли в середину лошадей, что-то показывая друг другу и разговаривая.

    — Вот эту я у Воейкова купил — серую в яблоках,— говорил хозяин.

    — А эта молодая вороная белоножка чья? — хороша,— говорил гость. Они перебрали много лошадей, забегая и останавливая. Заметили и бурую кобылку.

    — Это от верховых хреновских осталась у меня порода,— сказал хозяин.

    Они не могли рассмотреть всех лошадей на ходу. Хозяин закричал Нестера, и старик, торопливо постукивая каблуками бока пегого, рысцой выбежал вперед. Пегий ковылял, припадая на одну ногу, но бежал так, что видно было, он ни в каком случае не стал бы роптать, даже ежели бы ему велели бежать так, насколько хватит силы, на край света. Он даже готов был бежать навскачь и даже покушался на это с правой ноги.

    — Вот лучше этой кобылы — я смело могу сказать — нет лошади в России,— сказал хозяин, указывая на одну из кобыл. Гость похвалил. Хозяин взволнованно заходил, забегал, показывал и рассказывал историю и породу каждой лошади. Гостю, очевидно, было скучно слушать хозяина, и он придумывал вопросы, чтобы было похоже, что и он интересуется этим.

    — Да, да,— говорил он рассеянно.

    — Ты взгляни,— говорил хозяин, не отвечая,— ноги взгляни... Дорого досталась, да уж у меня третьяк от нее и едет.

    — Хорошо едет? — сказал гость.

    Так перебрали почти всех лошадей, и показывать больше нечего было. И они замолчали.

    — Ну что ж, пойдем?

    — Пойдем. — Они пошли в ворота. Гость рад был, что кончилось показыванье и что пойдут домой, где можно поесть, попить, покурить, и видимо повеселел. Проходя мимо Нестера, который, сидя на пегом, ожидал еще приказаний, гость хлопнул большой жирной рукой по крупу пегого.

    — Вот расписной-то! — сказал он. — Такой-то у меня был пегий, помнишь, я тебе рассказывал.

    Хозяин услыхал, что говорят не об его лошадях, и не слушал, а, оглядываясь, продолжал смотреть на табун.

    Вдруг над самым ухом его послышалось глупое, слабое, старческое ржание. Это заржал пегий, не кончил и, как будто сконфузился, оборвал. Ни гость, ни хозяин не обратили внимания на это ржанье и прошли домой. Холстомер узнал в обрюзгшем старике своего любимого хозяина, бывшего блестящего богача-красавца Серпуховского.

    ГЛАВА X

    Дождь продолжал моросить. На варке было пасмурно, а в барском доме было совсем другое. У хозяина был накрыт роскошный вечерний чай в роскошной гостиной. За чаем сидели хозяин, хозяйка и приезжий гость.

    Хозяйка беременная, что очень заметно было по ее поднявшемуся животу, прямой, выгнутой позе, по полноте и в особенности по глазам, внутрь кротко и важно смотревшим большим глазам, сидела за самоваром.

    Хозяин держал в руках ящик особенных десятилетних сигар, каких ни у кого не было, по его словам, и сбирался похвастать ими перед гостем. Хозяин был красавец лет двадцати пяти, свежий, холеный, расчесанный. Он дома был одет в свежую широкую, толстую пару, сделанную в Лондоне. На цепочке у него были крупные дорогие брелоки. Запонки рубашки были большие, тоже массивные, золотые, с бирюзой. Борода была à la Наполеон III, и мышиные хвостики были напомажены и торчали так, как только могли это произвести в Париже. На хозяйке было платье шелковой кисеи с большими пестрыми букетами, на голове большие золотые, какие-то особенные шпильки в густых русых, хоть и не вполне своих, но прекрасных волосах. На руках было много браслетов и колец, и всё дорогие. Самовар был серебряный, сервиз тоненький. Лакей, великолепный в своем фраке и белом жилете и галстуке, как статуя, стоял у двери, ожидая приказаний. Мебель была гнутая, изогнутая и яркая; обои темные, большими цветами. Около стола звенела серебряным ошейником левретка, необычайно тонкая, которую звали необычайно трудным аглицким именем, плохо выговариваемым обоими, не знавшими по-аглицки. В углу, в цветах, стояло фортепьяно incrusté

    . От всего веяло новизной, роскошью и редкостностью. Все было очень хорошо, но на всем был особенный отпечаток излишка, богатства и отсутствия умственных интересов.

    Хозяин был рысистый охотник, крепыш-сангвиник, один из тех, которые никогда не переводятся, ездят в собольих шубах, бросают дорогие букеты актрисам, пьют вино самое дорогое, с самой новой маркой, в самой дорогой гостинице, дают призы своего имени и содержат самую дорогую.

    Приезжий, Никита Серпуховской, был человек лет за сорок, высокий, толстый, плешивый, с большими усами и бакенбардами. Он должен был быть очень красив. Теперь он опустился, видимо, физически, и морально, и денежно.

    На нем было столько долгов, что он должен был служить, чтобы его не посадили в яму. Он теперь ехал в губернский город начальником коннозаводства. Ему выхлопотали это его важные родные. Он был одет в военный китель и синие штаны. Китель и штаны были такие, каких бы никто себе не сделал, кроме богача, белье тоже, часы были тоже английские. Сапоги были на каких-то чудных, в палец толщины, подошвах.

    Никита Серпуховской промотал в жизни состояние в два мильона и остался еще должен сто двадцать тысяч. От такого куска всегда остается размах жизни, дающий кредит и возможность почти роскошно прожить еще лет десять. Лет десять уж проходили, и размах кончался, и Никите становилось грустно жить. Он начинал уже попивать, то есть хмелеть от вина, чего прежде с ним не бывало. Пить же, собственно, он никогда не начинал и не кончал. Более же всего заметно было его падение в беспокойстве взглядов (глаза его начинали бегать) и нетвердости интонаций и движений. Это беспокойство поражало тем, что оно, очевидно, недавно пришло к нему, потому что видно было, что он долго привык всю жизнь никого и ничего не бояться и что теперь, недавно только, он дошел тяжелыми страданиями до этого страха, столь несвойственного его натуре. Хозяин и хозяйка замечали это, переглядывались так, что, видимо, понимая друг друга, откладывали только до постели подробное обсуждение этого предмета и переносили бедного Никиту и даже ухаживали за ним. Вид счастья молодого хозяина унижал Никиту и заставлял его, вспоминая свое безвозвратное прошедшее, болезненно завидовать.

    — Что, вам ничего сигары, Мари? — сказал он, обращаясь к даме тем особенным, неуловимым и приобретаемым только опытностью тоном — вежливым, приятельским, но не вполне уважительным, которым говорят люди, знающие свет, с содержанками, в отличие от жен. Не то чтобы он хотел оскорбить ее, напротив, теперь он, скорее, хотел подделаться к ней и ее хозяину, хотя ни за что сам себе не признался бы в этом. Но он уж привык говорить так с такими женщинами. Он знал, что она сама бы удивилась, даже оскорбилась бы, ежели бы он с ней обходился, как с дамой. Притом надо было удержать за собой известный оттенок почтительного тона для настоящей жены своего равного. Он обращался с такими дамами всегда уважительно, но не потому, чтобы он разделял так называемые убеждения, которые проповедуются в журналах (он никогда не читал этой дряни) о уважении к личности каждого человека, о ничтожности брака и т. д., а потому, что так поступают все порядочные люди, а он был порядочный человек, хотя и упавший.

    Он взял сигару. Но хозяин неловко взял горсть сигар и предложил гостю.

    — Нет, ты увидишь, как хороши. Возьми.

    Никита отклонил рукой сигары, и в глазах его мелькнуло чуть заметно оскорбление и стыд.

    — Спасибо. — Он достал сигарочницу. — Попробуй моих.

    Хозяйка была чуткая. Она заметила это и поспешила заговорить с ним:

    — Я очень люблю сигары. Я бы сама курила, если бы не все курили вокруг меня.

    И она улыбнулась своей красивой, доброй улыбкой. Он улыбнулся в ответ ей нетвердо. Двух зубов у него не было.

    — Нет, ты возьми эту,— продолжал нечуткий хозяин.— Другие, те послабее. Фриц, bringen Sie noch eine Kasten ,— сказал он,— dedort zwei

    .

    Немец-лакей принес другой ящик.

    — Ты какие больше любишь? Крепкие? Эти очень хороши. Ты возьми все,— продолжал он совать. Он, видимо, был рад, что было перед кем похвастаться своими редкостями, и ничего не замечал. Серпуховской закурил и поспешил продолжать начатый разговор.

    — Так во сколько тебе пришелся Атласный? — сказал он.

    — Дорог пришелся, не меньше пяти тысяч, но, по крайней мере, уж я обеспечен. Какие дети, я тебе скажу!

    — Едут? — спросил Серпуховской.

    — Хорошо едут. Нынче сын его взял три приза: в Туле, Москве и в Петербурге бежал с воейковским Вороным. Каналья наездник сбил четыре сбоя, а то бы за флагом оставил.

    — Сыр он немного. Голандщины много, вот что я тебе скажу,— сказал Серпуховской.

    — Ну а матки-то на что? Я тебе покажу завтра. Добрыню я дал три тысячи. Ласковую — две тысячи.

    И опять хозяин начал перечислять свое богатство. Хозяйка видела, что Серпуховскому это тяжело и что он притворно слушает.

    — Будете еще чай пить? — спросила она.

    — Не буду,— сказал хозяин и продолжал рассказывать. Она встала, хозяин остановил ее, обнял и поцеловал.

    Серпуховской начал было улыбаться, глядя на них и для них, ненатуральной улыбкой, но когда хозяин встал и, обняв ее, вышел с ней до портьеры — лицо Никиты вдруг изменилось, он тяжело вздохнул, и на обрюзгшем лице его вдруг выразилось отчаяние. Даже злоба была видна на нем.

    ГЛАВА XI

    Хозяин вернулся и, улыбаясь, сел против Никиты. Они помолчали.

    — Да, ты говорил, у Воейкова купил,— сказал. Серпуховской, как будто небрежно.

    — Да — Атласного, ведь я говорил. Мне все хотелось кобыл у Дубовицкого купить. Да дрянь осталась.

    — Он прогорел,— сказал Серпуховской и вдруг остановился и оглянулся кругом. Он вспомнил, что должен этому самому прогоревшему двадцать тысяч. И что если говорить про кого «прогорел», то уж, верно, про него говорят это. Он замолчал.

    Оба опять долго молчали. Хозяин в голове перебирал, чем бы похвастаться перед гостем. Серпуховской придумывал, чем бы показать, что он не считает себя прогоревшим. Но у обоих мысли ходили туго, несмотря на то, что они старались подбодрять себя сигарами. «Что ж, когда выпить?»— думал Серпуховской. «Непременно надо выпить, а то с ним с тоски умрешь»,— думал хозяин.

    — Так как же ты долго здесь пробудешь? — сказал Серпуховской.

    — Да еще с месяц. Что ж, поужинаем, что ль? Фриц, готово?

    Они вышли в столовую. В столовой под лампой стоял стол, уставленный свечами и самыми необыкновенными вещами: сифоны, куколки на пробках, вино необыкновенное в графинах, необыкновенные закуски, водки. Они выпили, съели, еще выпили, еще съели, и разговор завязался. Серпуховской раскраснелся и стал говорить, не робея.

    Они говорили про женщин. У кого какая: цыганка, танцовщица, француженка.

    — Ну что ж, ты оставил Матье? — спросил хозяин. Это была содержанка, которая разорила Серпуховского.

    — Не я, а она. Ах, брат, как вспомнишь, что просадил в своей жизни! Теперь я рад, как заведутся тысяча рублев, рад, право, как уеду от всех. В Москве не могу. Ах, что говорить.

    Хозяину было скучно слушать Серпуховского. Ему хотелось говорить про себя — хвастаться. А Серпуховскому хотелось говорить про себя — про свое блестящее прошедшее. Хозяин налил ему вина и ждал, когда он кончит, чтобы рассказать ему про себя, как у него теперь устроен завод так, как ни у кого не был прежде. И что его Мари не только из-за денег, но сердцем любит его.

    — Я тебе хотел сказать, что в моем заводе... — начал было он. Но Серпуховской перебил его.

    — Было время, могу сказать,— начал он,— что я любил и умел пожить. Ты вот говоришь про езду, ну скажи, какая у тебя самая резвая лошадь?

    Хозяин обрадовался случаю рассказать еще про завод, и он начал было; но Серпуховской опять перебил его.

    — Да, да,— сказал он. — Ведь это у вас, у заводчиков, только для тщеславия, а не для удовольствий и для жизни. А у меня не так было. Вот я тебе говорил нынче, что у меня была ездовая лошадь, пегая, такие же пежины, как под твоим табунщиком. Ох, лошадь же была! Ты не мог знать; это было в сорок втором году, я только приехал в Москву; поехал к барышнику и вижу — пегий мерин. Ладов хороших. Мне понравился. Цена? Тысяча рублей. Мне понравился, я взял и стал ездить. Не было у меня, да и у тебя нет и не будет такой лошади. Лучше я не знал лошади ни ездой, ни силой, ни красотой. Ты мальчишка был тогда, ты не мог знать, но ты слышал, я думаю. Вся Москва знала его.

    — Да, я слышал,— неохотно сказал хозяин,— но я хотел тебе сказать про своих...

    — Так ты слышал. Я купил его так, без породы, без аттестата; потом уж я узнал. Мы с Воейковым добирались. Это был сын Любезного первого, Холстомер. Холсты меряет. Его за пежину отдали с Хреновского завода конюшему, а тот выхолостил и продал барышнику. Таких уж лошадей нет, дружок! Ах, время было. Ах ты, молодость! — пропел он из цыганской песни. Он начинал хмелеть. — Эх, хорошее было время. Мне было двадцать пять лет, у меня было восемьдесят тысяч серебром дохода тогда, ни одного седого волоса, все зубы как жемчуг. За что ни возьмусь, все удается; и все кончилось.

    — Ну, тогда не было той резвости,— сказал хозяин, пользуясь перерывом. — Я тебе скажу, что мои первые лошади стали ходить без...

    — Твои лошади! Да тогда резвее были.

    — Как резвее?

    — Резвее. Я как теперь помню, выехал я раз в Москве на бег на нем. Моих лошадей не было. Я не любил рысистых, у меня были кровные, Генерал, Шоле, Магомет. На пегом я ездил. Кучер у меня был славный малый, я любил его. Тоже спился. Так приехал я. — Серпуховской, когда,— говорят,— ты заведешь рысистых? — Мужиков-то ваших, черт их возьми, у меня извозчичий пегий всех ваших обежит. — Да вот не обегает. — Пари тысяча рублей. — Ударились. Пустили. На пять секунд обошел, тысячу рублей выиграл пари. Да это что. Я на кровных, на тройке, сто верст в три часа сделал. Вся Москва знает.

    И Серпуховской начал врать так складно и так непрерывно, что хозяин не мог вставить ни одного слова и с унылым лицом сидел против него, только для развлечения подливая себе и ему вино в стаканы.

    Стало уж светать. А они все сидели. Хозяину было мучительно скучно. Он встал.

    — Спать — так спать,— сказал Серпуховской, вставая и шатаясь, и, отдуваясь, пошел в отведенную комнату.

    Хозяин лежал с любовницей.

    — Нет, он невозможен. Напился и врет не переставая.

    — И за мной ухаживает.

    — Я боюсь, будет просить денег.

    Серпуховской лежал нераздетый на постели и отдувался.

    «Кажется, я много врал,— подумал он.— Ну все равно. Вино хорошо, но свинья он большая. Купеческое что-то. И я свинья большая,— сказал он сам себе и захохотал. — То я содержал, то меня содержат. Да, Винклерша содержит — я у ней деньги беру. Так ему и надо, так ему и надо! Однако раздеться, сапоги не снимешь».

    — Эй! Эй! — крикнул он, но человек, приставленный к нему, ушел давно спать.

    Он сел, снял китель, жилет и штаны стоптал с себя кое-как, но сапог долго не мог стащить, брюхо мягкое мешало. Кое-как стащил один, другой — бился, бился, запыхался и устал. И так, с ногой в голенище, повалился и захрапел, наполняя всю комнату запахом табаку, вина и грязной старости.

    ГЛАВА XII

    Ежели Холстомер что еще вспоминал в эту ночь, то его развлек Васька. Кинул на него попону и поскакал, до утра он держал его у двери кабака с мужицкой лошадью. Они лизались. Утром он пошел в табун и все чесался.

    «Что-то больно чешется»,— думал он.

    Прошло пять дней. Позвали коновала. Он с радостью сказал:

    — Короста. Позвольте цыганам продать.

    — Зачем? Зарежьте, только чтобы нынче его не было.

    Утро тихое, ясное. Табун пошел в поле. Холстомер остался. Пришел странный человек, худой, черный, грязный, в забрызганном чем-то черном кафтане. Это был драч. Он взял, не поглядев на него, повод оброти, надетой на Холстомера, и повел. Холстомер пошел спокойно, не оглядываясь, как всегда волоча ноги и цепляя задними по соломе. Выйдя за ворота, он потянулся к колодцу, но драч дернул и сказал: «Не к чему».

    Драч и Васька, шедший сзади, пришли в лощинку за кирпичным сараем и, как будто что-то особенное было на этом самом обыкновенном месте, остановились, и драч, передав Ваське повод, снял кафтан, засучил рукава, достал из голенища нож и брусок, стал точить о брусок. Мерин потянулся к поводу, хотел от скуки пожевать его, но далеко было, он вздохнул и закрыл глаза. Губа его повисла, открылись съеденные желтые зубы, и он стал задремывать под звуки точения ножа. Только подрагивала его больная с наплывом отставленная нога. Вдруг он почувствовал, что его взяли под салазки и поднимают кверху голову. Он открыл глаза. Две собаки были перед ним. Одна нюхала по направлению к драчу, другая сидела, глядя на мерина, как будто ожидая чего-то именно от него. Мерин взглянул на них и стал тереть скулою о руку, которая держала его.

    «Лечить, верно, хотят,— подумал он. — Пускай!»

    И точно, он почувствовал, что что-то сделали с его горлом. Ему стало больно, он вздрогнул, ботнул ногой, но удержался и стал ждать, что будет дальше. Дальше сделалось то, что что-то жидкое полилось большой струей ему на шею и грудь. Он вздохнул во все бока. И ему стало легче гораздо. Облегчилась вся тяжесть его жизни. Он закрыл глаза и стал склонять голову — никто не держал ее. Потом стала склоняться шея, потом ноги задрожали, зашаталось все тело. Он не столько испугался, сколько удивился. Все так ново стало. Он удивился, рванулся вперед, вверх. Но вместо этого ноги, сдвинувшись с места, заплелись, он стал валиться на бок и, желая переступить, завалился вперед и на левый бок. Драч подождал, пока прекратились судороги, отогнал собак, подвинувшихся ближе, и потом, взяв за ногу и отворотив мерина на спину и велев Ваське держать за ногу, начал свежевать.

    — Тоже лошадь была,— сказал Васька.

    — Кабы посытее, хороша бы кожа была,— сказал драч.

    Табун проходил вечером горой, и тем, которые шли с левого края, видно было что-то красное внизу, около чего возились хлопотливо собаки и перелетали воронья и коршуны. Одна собака, упершись лапами в стерву, мотая головой, отрывала с треском то, что зацепила. Бурая кобылка остановилась, вытянула голову и шею и долго втягивала в себя воздух. Насилу могли отогнать ее.

    На заре в овраге старого леса, в заросшем низу на полянке, радостно выли головастые волченята. Их было пять: четыре почти равные, а один маленький, с головой больше туловища. Худая линявшая волчица, волоча полное брюхо с отвисшими сосками по земле, вышла из кустов и села против волченят. Волченята полукругом стали против нее. Она подошла к самому маленькому и, опустив полено и перегнув морду книзу, сделала несколько судорожных движений и, открыв зубастый зев, натужилась и выхаркнула большой кусок конины. Волченята побольше сунулись к ней, но она угрожающе двинулась к ним и предоставила все маленькому. Маленький, как бы гневаясь, рыча ухватил конину под себя и стал жрать. Так же выхаркнула волчица другому, и третьему, и всем пятерым и тогда легла против них, отдыхая.

    Через неделю валялись у кирпичного сарая только большой череп и два мослака, остальное все было растаскано. На лето мужик, собиравший кости, унес и эти мослаки и череп и пустил их в дело.

    Ходившее по свету, евшее и пившее мертвое тело Серпуховского убрали в землю гораздо после. Ни кожа, ни мясо, ни кости его никуда не пригодились. А как уже двадцать лет всем в великую тягость было его ходившее по свету мертвое тело, так и уборка этого тела в землю было только лишним затруднением для людей. Никому уж он давно был не нужен, всем уж давно он был в тягость, но все-таки мертвые, хоронящие мертвых, нашли нужным одеть это, тотчас же загнившее, пухлое тело в хороший мундир, в хорошие сапоги, уложить в новый хороший гроб, с новыми кисточками на четырех углах, потом положить этот новый гроб в другой, свинцовый, и свезти его в Москву и там раскопать давнишние людские кости и именно туда спрятать это гниющее, кишащее червями тело в новом мундире и вычищенных сапогах и засыпать все землею.

    ↑

    Сюжет этот был задуман М. А. Стаховичем, автором «Ночного» и «Наездники», и передан автору А. А. Стаховичем. (Прим. Л. Н. Толстого.)

    ↑

    фр. incrusté — с инкрустацией.

    ↑

    нем. bringen Sie noch eine Kasten, dedort zwei — принесите еще один ящик, там два.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/feed/ 0 1385
    Хамелеон https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/ https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:40 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/

    Хамелеон

    Aproximadamente 1.208 palavras.

    Хамелеон
    https://ru.wikisource.org/wiki/Хамелеон_(Чехов)

    Хамелеон

    Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах

    Сочинения в восемнадцати томах

    М., «Наука», 1983

    Scan: Ershov V. G., 28.03.2006

    Read&Check: sad369 (06.05.2006)

    Через базарную площадь идет полицейский надзиратель Очумелов в новой шинели и с узелком в руке. За ним шагает рыжий городовой с решетом, доверху наполненным конфискованным крыжовником. Кругом тишина… На площади ни души… Открытые двери лавок и кабаков глядят на свет божий уныло, как голодные пасти; около них нет даже нищих.

    — Так ты кусаться, окаянная? — слышит вдруг Очумелов. — Ребята, не пущай ее! Нынче не велено кусаться! Держи! А… а!

    Слышен собачий визг. Очумелов глядит в сторону и видит: из дровяного склада купца Пичугина, прыгая на трех ногах и оглядываясь, бежит собака. За ней гонится человек в ситцевой крахмальной рубахе и расстегнутой жилетке. Он бежит за ней и, подавшись туловищем вперед, падает на землю и хватает собаку за задние лапы. Слышен вторично собачий визг и крик: «Не пущай!» Из лавок высовываются сонные физиономии, и скоро около дровяного склада, словно из земли выросши, собирается толпа.

    — Никак беспорядок, ваше благородие!.. — говорит городовой.

    Очумелов делает полуоборот налево и шагает к сборищу. Около самых ворот склада, видит он, стоит вышеписанный человек в расстегнутой жилетке и, подняв вверх правую руку, показывает толпе окровавленный палец. На полупьяном лице его как бы написано: «Ужо я сорву с тебя, шельма!» да и самый палец имеет вид знамения победы. В этом человеке Очумелов узнает золотых дел мастера Хрюкина. В центре толпы, растопырив передние ноги и дрожа всем телом, сидит на земле сам виновник скандала — белый борзой щенок с острой мордой и желтым пятном на спине. В слезящихся глазах его выражение тоски и ужаса.

    — По какому это случаю тут? — спрашивает Очумелов, врезываясь в толпу. — Почему тут? Это ты зачем палец?.. Кто кричал?

    — Иду я, ваше благородие, никого не трогаю… — начинает Хрюкин, кашляя в кулак. — Насчет дров с Митрий Митричем, — и вдруг эта подлая ни с того, ни с сего за палец… Вы меня извините, я человек, который работающий… Работа у меня мелкая. Пущай мне заплатят, потому — я этим пальцем, может, неделю не пошевельну… Этого, ваше благородие, и в законе нет, чтоб от твари терпеть… Ежели каждый будет кусаться, то лучше и не жить на свете…

    — Гм!.. Хорошо… — говорит Очумелов строго, кашляя и шевеля бровями. — Хорошо… Чья собака? Я этого так не оставлю. Я покажу вам, как собак распускать! Пора обратить внимание на подобных господ, не желающих подчиняться постановлениям! Как оштрафуют его, мерзавца, так он узнает у меня, что значит собака и прочий бродячий скот! Я ему покажу Кузькину мать!.. Елдырин, — обращается надзиратель к городовому, — узнай, чья это собака, и составляй протокол! А собаку истребить надо. Немедля! Она наверное бешеная… Чья это собака, спрашиваю?

    — Это, кажись, генерала Жигалова! — говорит кто-то из толпы.

    — Генерала Жигалова? Гм!.. Сними-ка, Елдырин, с меня пальто… Ужас как жарко! Должно полагать, перед дождем… Одного только я не понимаю: как она могла тебя укусить? — обращается Очумелов к Хрюкину. — Нешто она достанет до пальца? Она маленькая, а ты ведь вон какой здоровила! Ты, должно быть, расковырял палец гвоздиком, а потом и пришла в твою голову идея, чтоб сорвать. Ты ведь… известный народ! Знаю вас, чертей!

    — Он, ваше благородие, цыгаркой ей в харю для смеха, а она — не будь дура и тяпни… Вздорный человек, ваше благородие!

    — Врешь, кривой! Не видал, так, стало быть, зачем врать? Их благородие умный господин и понимают, ежели кто врет, а кто по совести, как перед богом… А ежели я вру, так пущай мировой рассудит. У него в законе сказано… Нынче все равны… У меня у самого брат в жандармах… ежели хотите знать…

    — Не рассуждать!

    — Нет, это не генеральская… — глубокомысленно замечает городовой. — У генерала таких нет. У него все больше легавые…

    — Ты это верно знаешь?

    — Верно, ваше благородие…

    — Я и сам знаю. У генерала собаки дорогие, породистые, а эта — черт знает что! Ни шерсти, ни вида… подлость одна только… И этакую собаку держать?!.. Где же у вас ум? Попадись этакая собака в Петербурге или Москве, то знаете, что было бы? Там не посмотрели бы в закон, а моментально — не дыши! Ты, Хрюкин, пострадал и дела этого так не оставляй… Нужно проучить! Пора…

    — А может быть, и генеральская… — думает вслух городовой. — На морде у ней не написано… Намедни во дворе у него такую видел.

    — Вестимо, генеральская! — говорит голос из толпы.

    — Гм!.. Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто… Что-то ветром подуло… Знобит… Ты отведешь ее к генералу и спросишь там. Скажешь, что я нашел и прислал… И скажи, чтобы ее не выпускали на улицу… Она, может быть, дорогая, а ежели каждый свинья будет ей в нос сигаркой тыкать, то долго ли испортить. Собака — нежная тварь… А ты, болван, опусти руку! Нечего свой дурацкий палец выставлять! Сам виноват!..

    — Повар генеральский идет, его спросим… Эй, Прохор! Поди-ка, милый, сюда! Погляди на собаку… Ваша?

    — Выдумал! Этаких у нас отродясь не бывало!

    — И спрашивать тут долго нечего, — говорит Очумелов. — Она бродячая! Нечего тут долго разговаривать… Ежели сказал, что бродячая, стало быть и бродячая… Истребить, вот и все.

    — Это не наша, — продолжает Прохор. — Это генералова брата, что намеднись приехал. Наш не охотник до борзых. Брат ихний охоч…

    — Да разве братец ихний приехали? Владимир Иваныч? — спрашивает Очумелов, и все лицо его заливается улыбкой умиления. — Ишь ты, господи! А я и не знал! Погостить приехали?

    — В гости…

    — Ишь ты, господи… Соскучились по братце… А я ведь и не знал! Так это ихняя собачка? Очень рад… Возьми ее… Собачонка ничего себе… Шустрая такая… Цап этого за палец! Ха-ха-ха… Ну, чего дрожишь? Ррр… Рр… Сердится, шельма… цуцык этакий…

    Прохор зовет собаку и идет с ней от дровяного склада… Толпа хохочет над Хрюкиным.

    — Я еще доберусь до тебя! — грозит ему Очумелов и, запахиваясь в шинель, продолжает свой путь по базарной площади.

    ПРИМЕЧАНИЯ

    Впервые — «Осколки», 1884, № 36, 8 сентября (ценз. разр. 7 сентября), стр. 4, с подзаголовком: Сценка. Подпись: А. Чехонте.

    Включено без подзаголовка, с мелкими поправками, в сборник «Пестрые рассказы», СПб., 1886, и во все последующие издания сборника.

    Вошло в издание А. Ф. Маркса.

    Печатается по тексту: Чехов , т. II, стр. 96-100, со следующим исправлением:

    Стр. 54, строка 9. И этакую собаку держать?! — вместо : И этакую собаку держат?! (по тексту «Осколков» и сборника «Пестрые рассказы», изд. 1-9) .

    А. С. Лазарев (Грузинский) в письме Н. М. Ежову от 15 сентября 1884 г. привел рассказ «Хамелеон» как пример удачного сочетания обличительной тенденции («вопияние») с задачами юмористического журнала: «Кто говорит, можно и вопиять, но главным образом вопиять, смешивая его с невопиянием и стараясь смешить . Что делать, такая доля! Да и нам с тобой ведь смешное нравится? Точно так же нравится оно и другим. Возьмем пример с Чехонте. В рассказе „Хирургия“ нет вопияния, и все-таки он хорош уже разнообразием . В рассказе „Хамелеон“ есть вопияние, но если и не смешное, то крайне остроумное и оригинальное. Так нужно стараться и нам. Это труднее. Одни резкие слова ставить куда легче» ( ЦГАЛИ , ф. 189, оп. 1, ед. хр. 7).

    М. Горький писал Чехову во второй половине июля 1902 г.: «Вот что: сапожник из села Борисполя, Полтавской губернии, просит Вас прислать ему книжку Вашу, в которой напечатан рассказ „Хамелеон“. Он, сидя в вагоне, слышал, как публика, читавшая этот рассказ и другие, — хвалила Ваши произведения, и вот, не зная Вашего адреса, написал мне, чтобы я попросил Вас послать ему книжку и Ваш портрет. Бедный он, большая семья. Пошлите ему, а?» (М. Горький. Собр. соч. в 30 томах, т. 28. М., 1954, стр. 266).

    При жизни Чехова рассказ был переведен на болгарский, венгерский, немецкий, польский, сербскохорватский, финский и чешский языки.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/feed/ 0 1383
    Хаджи-Мурат https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/ https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:40 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/

    Хаджи-Мурат

    Aproximadamente 35.963 palavras.

    Хаджи-Мурат
    https://ru.wikisource.org/wiki/Хаджи-Мурат_(Толстой)

    Я возвращался домой полями. Была самая середина лета. Луга убрали и только что собирались косить рожь.

    Есть прелестный подбор цветов этого времени года: красные, белые, розовые, душистые, пушистые кашки; наглые маргаритки; молочно-белые с ярко-желтой серединой «любишь-не-любишь» с своей прелой пряной вонью; желтая сурепка с своим медовым запахом; высоко стоящие лиловые и белые тюльпановидные колокольчики; ползучие горошки; желтые, красные, розовые, лиловые, аккуратные скабиозы; с чуть розовым пухом и чуть слышным приятным запахом подорожник; васильки, ярко-синие на солнце и в молодости и голубые и краснеющие вечером и под старость; и нежные, с миндальным запахом, тотчас же вянущие, цветы повилики.

    Я набрал большой букет разных цветов и шел домой, когда заметил в канаве чудный малиновый, в полном цвету, репей того сорта, который у нас называется «татарином» и который старательно окашивают, а когда он нечаянно скошен, выкидывают из сена покосники, чтобы не колоть на него рук. Мне вздумалось сорвать этот репей и положить его в середину букета. Я слез в канаву и, согнав впившегося в середину цветка и сладко и вяло заснувшего там мохнатого шмеля, принялся срывать цветок. Но это было очень трудно: мало того что стебель кололся со всех сторон, даже через платок, которым я завернул руку, — он был так страшно крепок, что я бился с ним минут пять, по одному разрывая волокна. Когда я, наконец, оторвал цветок, стебель уже был весь в лохмотьях, да и цветок уже не казался так свеж и красив. Кроме того, он по своей грубости и аляповатости не подходил к нежным цветам букета. Я пожалел, что напрасно погубил цветок, который был хорош в своем месте, и бросил его. «Какая, однако, энергия и сила жизни, — подумал я, вспоминая те усилия, с которыми я отрывал цветок. — Как он усиленно защищал и дорого продал свою жизнь».

    Дорога к дому шла паровым, только что вспаханным черноземным полем. Я шел наизволок по пыльной черноземной дороге. Вспаханное поле было помещичье, очень большое, так что с обеих сторон дороги и вперед в гору ничего не было видно, кроме черного, ровно взборожденного, еще не скороженного пара. Пахота была хорошая, и нигде по полю не виднелось ни одного растения, ни одной травки, — все было черно. «Экое разрушительное, жестокое существо человек, сколько уничтожил разнообразных живых существ, растений для поддержания своей жизни», — думал я, невольно отыскивая чего-нибудь живого среди этого мертвого черного поля. Впереди меня, вправо от дороги, виднелся какой-то кустик. Когда я подошел ближе, я узнал в кустике такого же «татарина», которого цветок я напрасно сорвал и бросил.

    Куст «татарина» состоял из трех отростков. Один был оторван, и, как отрубленная рука, торчал остаток ветки. На других двух было на каждом по цветку. Цветки эти когда-то были красные, теперь же были черные. Один стебель был сломан, и половина его, с грязным цветком на конце, висела книзу; другой, хотя и вымазанный черноземной грязью, все еще торчал кверху. Видно было, что весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и потому стоял боком, но все-таки стоял. Точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз. Но он все стоит и не сдается человеку, уничтожившему всех его братий кругом его.

    «Экая энергия! — подумал я. — Все победил человек, миллионы трав уничтожил, а этот все не сдается».

    И мне вспомнилась одна давнишняя кавказская история, часть которой я видел, часть слышал от очевидцев, а часть вообразил себе. История эта, так, как она сложилась в моем воспоминании и воображении, вот какая.

    I

    Это было в конце 1851-го года.

    В холодный ноябрьский вечер Хаджи-Мурат въезжал в курившийся душистым кизячным дымом чеченский немирно́й аул Махкет.

    Только что затихло напряженное пение муэдзина, и в чистом горном воздухе, пропитанном запахом кизячного дыма, отчетливо слышны были из-за мычания коров и блеяния овец, разбиравшихся по тесно, как соты, слепленным друг с другом саклям аула, гортанные звуки спорящих мужских голосов и женские и детские голоса снизу от фонтана.

    Хаджи-Мурат этот был знаменитый своими подвигами наиб Шамиля, не выезжавший иначе, как с своим значком в сопровождении десятков мюридов, джигитовавших вокруг него. Теперь, закутанный в башлык и бурку, из-под которой торчала винтовка, он ехал с одним мюридом, стараясь быть как можно меньше замеченным, осторожно вглядываясь своими быстрыми черными глазами в лица попадавшихся ему по дороге жителей.

    Въехав в середину аула, Хаджи-Мурат поехал не по улице, ведшей к площади, а повернул влево, в узенький проулочек. Подъехав ко второй в проулочке, врытой в полугоре сакле, он остановился, оглядываясь. Под навесом перед саклей никого не было, на крыше же за свежесмазанной глиняной трубой лежал человек, укрытый тулупом. Хаджи-Мурат тронул лежавшего на крыше человека слегка рукояткой плетки и цокнул языком. Из-под тулупа поднялся старик в ночной шапке и лоснящемся, рваном бешмете. Глаза старика, без ресниц, были красны и влажны, и он, чтобы разлепить их, мигал ими. Хаджи-Мурат проговорил обычное: «Селям алейкум», — и открыл лицо.

    — Алейкум селям, — улыбаясь беззубым ртом, проговорил старик, узнав Хаджи-Мурата, и, поднявшись на свои худые ноги, стал попадать ими в стоявшие подле трубы туфли с деревянными каблуками. Обувшись, он не торопясь надел в рукава нагольный сморщенный тулуп и полез задом вниз по лестнице, приставленной к крыше. И одеваясь и слезая, старик покачивал головой на тонкой сморщенной, загорелой шее и не переставая шамкал беззубым ртом. Сойдя на землю, он гостеприимно взялся за повод лошади Хаджи-Мурата и правое стремя. Но быстро слезший с своей лошади ловкий, сильный мюрид Хаджи-Мурата, отстранив старика, заменил его.

    Хаджи-Мурат слез с лошади и, слегка прихрамывая, вошел под навес. Навстречу ему из двери быстро вышел лет пятнадцати мальчик и удивленно уставился черными, как спелая смородина, блестящими глазами на приехавших.

    — Беги в мечеть, зови отца, — приказал ему старик и, опередив Хаджи-Мурата, отворил ему легкую скрипнувшую дверь в саклю. В то время как Хаджи-Мурат входил, из внутренней двери вышла немолодая, тонкая, худая женщина, в красном бешмете на желтой рубахе и синих шароварах, неся подушки.

    — Приход твой к счастью, — сказала она и, перегнувшись вдвое, стала раскладывать подушки у передней стены для сидения гостя.

    — Сыновья твои да чтобы живы были, — ответил Хаджи-Мурат, сняв с себя бурку, винтовку и шашку, и отдал их старику.

    Старик осторожно повесил на гвозди винтовку и шашку подле висевшего оружия хозяина, между двумя большими тазами, блестевшими на гладко вымазанной и чисто выбеленной стене.

    Хаджи-Мурат, оправив на себе пистолет за спиною, подошел к разложенным женщиной подушкам и, запахивая черкеску, сел на них. Старик сел против него на свои голые пятки и, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху. Хаджи-Мурат сделал то же. Потом они оба, прочтя молитву, огладили себе руками лица, соединив их в конце бороды.

    — Не хабар? — спросил Хаджи-Мурат старика, то есть: «что нового?»

    — Хабар иок — «нет нового», — отвечал старик, глядя не в лицо, а на грудь Хаджи-Мурата своими красными безжизненными глазами. — Я на пчельнике живу, нынче только пришел сына проведать. Он знает.

    Хаджи-Мурат понял, что старик не хочет говорить того, что знает и что нужно было знать Хаджи-Мурату, и, слегка кивнув головой, не стал больше спрашивать.

    — Хорошего нового ничего нет, — заговорил старик. — Только и нового, что все зайцы совещаются, как им орлов прогнать. А орлы всё рвут то одного, то другого. На прошлой неделе русские собаки у мичицких сено сожгли, раздерись их лицо, — злобно прохрипел старик.

    Вошел мюрид Хаджи-Мурата и, мягко ступая большими шагами своих сильных ног по земляному полу, так же как Хаджи-Мурат, снял бурку, винтовку и шашку и, оставив на себе только кинжал и пистолет, сам повесил их на те же гвозди, на которых висело оружие Хаджи-Мурата.

    — Он кто? — спросил старик у Хаджи-Мурата, указывая на вошедшего.

    — Мюрид мой. Элдар имя ему, — сказал Хаджи-Мурат.

    — Хорошо, — сказал старик и указал Элдару место на войлоке, подле Хаджи-Мурата.

    Элдар сел, скрестив ноги, и молча уставился своими красивыми бараньими глазами на лицо разговорившегося старика. Старик рассказывал, как ихние молодцы на прошлой неделе поймали двух солдат: одного убили, а другого послали в Ведено к Шамилю. Хаджи-Мурат рассеянно слушал, поглядывая на дверь и прислушиваясь к наружным звукам. Под навесом перед саклей послышались шаги, дверь скрипнула, и вошел хозяин.

    Хозяин сакли, Садо, был человек лет сорока, с маленькой бородкой, длинным носом и такими же черными, хотя и не столь блестящими глазами, как у пятнадцатилетнего мальчика, его сына, который бегал за ним и вместе с отцом вошел в саклю и сел у двери. Сняв у двери деревянные башмаки, хозяин сдвинул на затылок давно не бритой, зарастающей черным волосом головы старую, истертую папаху и тотчас же сел против Хаджи-Мурата на корточки.

    Так же как и старик, он, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху, прочел молитву, отер руками лицо и только тогда начал говорить. Он сказал, что от Шамиля был приказ задержать Хаджи-Мурата, живого или мертвого, что вчера только уехали посланные Шамиля, и что народ боится ослушаться Шамиля, и что поэтому надо быть осторожным.

    — У меня в доме, — сказал Садо, — моему кунаку, пока я жив, никто ничего не сделает. А вот в поле как? Думать надо.

    Хаджи-Мурат внимательно слушал и одобрительно кивал головой. Когда Садо кончил, он сказал:

    — Хорошо. Теперь надо послать к русским человека с письмом. Мой мюрид пойдет, только проводника надо.

    — Брата Вату пошлю, — сказал Садо. — Позови Бату, — обратился он к сыну.

    Мальчик, как на пружинах, вскочил на резвые ноги и быстро, махая руками, вышел из сакли. Минут через десять он вернулся с черно-загорелым, жилистым, коротконогим чеченцем в разлезающейся желтой черкеске с оборванными бахромой рукавами и спущенных черных ноговицах. Хаджи-Мурат поздоровался с вновь пришедшим и тотчас же, также не теряя лишних слов, коротко сказал:

    — Можешь свести моего мюрида к русским?

    — Можно, — быстро, весело заговорил Бата. — Все можно. Против меня ни один чеченец не сумеет пройти. А то другой пойдет, все пообещает, да ничего не сделает. А я могу.

    — Ладно, — сказал Хаджи-Мурат. — За труды получишь три, — сказал он, выставляя три пальца.

    Бата кивнул головой в знак того, что он понял, но прибавил, что ему дороги не деньги, а он из чести готов служить Хаджи-Мурату. Все в горах знают Хаджи-Мурата, как он русских свиней бил...

    — Хорошо, — сказал Хаджи-Мурат. — Веревка хороша длинная, а речь короткая.

    — Ну, молчать буду, — сказал Бата.

    — Где Аргун заворачивает, против кручи, поляна в лесу, два стога стоят. Знаешь?

    — Знаю.

    — Там мои три конные меня ждут, — сказал Хаджи-Мурат.

    — Айя! — кивая головой, говорил Бата.

    — Спросишь Хан-Магому. Хан-Магома знает, что делать и что говорить. Его свести к русскому начальнику, к Воронцову, князю. Можешь?

    — Сведу.

    — Свести и назад привести. Можешь?

    — Можно.

    — Сведешь, вернешься в лес, И я там буду.

    — Все сделаю, — сказал Бата, поднялся и, приложив руки к груди, вышел.

    — Еще человека в Гехи послать надо, — сказал Хаджи-Мурат хозяину, когда Бата вышел. — В Гехах надо вот что, — начал было он, взявшись за один из хозырей черкески, но тотчас же опустил руку и замолчал, увидав входивших в саклю двух женщин.

    Одна была жена Садо, та самая немолодая, худая женщина, которая укладывала подушки. Другая была совсем молодая девочка в красных шароварах и зеленом бешмете, с закрывавшей всю грудь занавеской из серебряных монет. На конце ее не длинной, но толстой, жесткой черной косы, лежавшей между плеч худой спины, был привешен серебряный рубль; такие же черные, смородинные глаза, как у отца и брата, весело блестели в молодом, старавшемся быть строгим лице. Она не смотрела на гостей, но видно было, что чувствовала их присутствие.

    Жена Садо несла низкий круглый столик, на котором были чай, пильгиши, блины в масле, сыр, чуре́к — тонко раскатанный хлеб — и мед. Девочка несла таз, кумган и полотенце.

    Садо и Хаджи-Мурат — оба молчали во все время, пока женщины, тихо двигаясь в своих красных бесподошвенных чувяках, устанавливали принесенное перед гостями. Элдар же, устремив свои бараньи глаза на скрещенные ноги, был неподвижен, как статуя, во все то время, пока женщины были в сакле. Только когда женщины вышли и совершенно затихли за дверью их мягкие шаги, Элдар облегченно вздохнул, а Хаджи-Мурат достал один из хозырей черкески, вынул из него пулю, затыкающую его, и из-под пули свернутую трубочкой записку.

    — Сыну отдать, — сказал он, показывая записку.

    — Куда ответ? — спросил Садо.

    — Тебе, а ты мне доставишь.

    — Будет сделано, — сказал Садо и переложил записку в хозырь своей черкески. Потом, взяв в руки кумган, он придвинул к Хаджи-Мурату таз. Хаджи-Мурат засучил рукава бешмета на мускулистых, белых выше кистей руках и подставил их под струю холодной прозрачной воды, которую лил из кумгана Садо. Вытерев руки чистым суровым полотенцем, Хаджи-Мурат подвинулся к еде. То же сделал и Элдар. Пока гости ели, Садо сидел против них и несколько раз благодарил за посещение. Сидевший у двери мальчик, не спуская своих блестящих черных глаз с Хаджи-Мурата, улыбался, как бы подтверждая своей улыбкой слова отца.

    Несмотря на то, что Хаджи-Мурат более суток ничего не ел, он съел только немного хлеба, сыра и, достав из-под кинжала ножичек, набрал меду и намазал его на хлеб.

    — Наш мед хороший. Нынешний год из всех годов мед: и много и хорош, — сказал старик, видимо довольный тем, что Хаджи-Мурат ел его мед.

    — Спасибо, — сказал Хаджи-Мурат и отстранился от еды.

    Элдару хотелось еще есть, но он так же, как его мюршид, отодвинулся от стола и подал Хаджи-Мурату таз и кумган.

    Садо знал, что, принимая Хаджи-Мурата, он рисковал жизнью, так как после ссоры Шамиля с Хаджи-Муратом было объявлено всем жителям Чечни, под угрозой казни, не принимать Хаджи-Мурата. Он знал, что жители аула всякую минуту могли узнать про присутствие Хаджи-Мурата в его доме и могли потребовать его выдачи. Но это не только не смущало, но радовало Садо. Садо считал своим долгом защищать гостя — кунака, хотя бы это стоило ему жизни, и он радовался на себя, гордился собой за то, что поступает так, как должно.

    — Пока ты в моем доме и голова моя на плечах, никто тебе ничего не сделает, — повторил он Хаджи-Мурату.

    Хаджи-Мурат внимательно посмотрел в его блестящие глаза и, поняв, что это была правда, несколько торжественно сказал:

    — Да получишь ты радость и жизнь.

    Садо молча прижал руку к груди в знак благодарности за доброе слово.

    Закрыв ставни сакли и затопив сучья в камине, Садо в особенно веселом и возбужденном состоянии вышел из кунацкой и вошел в то отделение сакли, где жило все его семейство. Женщины еще не спали и говорили об опасных гостях, которые ночевали у них в кунацкой.

    II

    В эту самую ночь из передовой крепости Воздвиженской, в пятнадцати верстах от аула, в котором ночевал Хаджи-Мурат, вышли из укрепления за Чахгиринские ворота три солдата с унтер-офицером. Солдаты были в полушубках и папахах, с скатанными шинелями через плечо и больших сапогах выше колена, как тогда ходили кавказские солдаты. Солдаты с ружьями на плечах шли сначала по дороге, потом, пройдя шагов пятьсот, свернули с нее и, шурша сапогами по сухим листьям, прошли шагов двадцать вправо и остановились у сломанной чинары, черный ствол которой виднелся и в темноте. К этой чинаре высылался обыкновенно секрет.

    Яркие звезды, которые как бы бежали по макушкам дерев, пока солдаты шли лесом, теперь остановились, ярко блестя между оголенных ветвей дерев.

    — Спасибо — сухо, — сказал унтер-офицер Панов, снимая с плеча длинное с штыком ружье, и, брякнув им, прислонил его к стволу дерева. Три солдата сделали то же.

    — А ведь и есть — потерял, — сердито проворчал Панов, — либо забыл, либо выскочила дорогой.

    — Чего ищешь-то? — спросил один из солдат бодрым, веселым голосом.

    — Трубку, черт ее знает куда запропала!

    — Чубук-то цел? — спросил бодрый голос.

    — Чубук - вот он.

    — А в землю прямо?

    — Ну, где там.

    — Это мы наладим живо.

    Курить в секрете запрещалось, но секрет этот был почти не секрет, а скорее передовой караул, который высылался затем, чтобы горцы не могли незаметно подвезти, как они это делали прежде, орудие и стрелять по укреплению, и Панов не считал нужным лишать себя курения и потому согласился на предложение веселого солдата. Веселый солдат достал из кармана ножик и стал копать землю. Выкопав ямку, он обгладил ее, приладил к ней чубучок, потом наложил табаку в ямку, прижал его, и трубка была готова. Серничок загорелся, осветив на мгновение скуластое лицо лежавшего на брюхе солдата. В чубуке засвистело, и Панов почуял приятный запах загоревшейся махорки.

    — Наладил? — сказал он, поднимаясь на ноги.

    — А то как же.

    — Эка молодчина Авдеев! Прокурат малый. Ну-ка?

    Авдеев отвалился набок, давая место Панову и выпуская дым изо рта.

    Накурившись, между солдатами завязался разговор.

    — А сказывали, ротный-то опять в ящик залез. Проигрался, вишь, — сказал один из солдат ленивым голосом.

    — Отдаст, — сказал Панов.

    — Известно, офицер хороший, — подтвердил Авдеев.

    — Хороший, хороший, — мрачно продолжал начавший разговор, — а по моему совету, надо роте поговорить с ним: коли взял, так скажи, сколько, когда отдашь.

    — Как рота рассудит, — сказал Панов, отрываясь от трубки.

    — Известное дело, мир — большой человек, — подтвердил Авдеев.

    — Надо, вишь, овса купить да сапоги к весне справить, денежки нужны, а как он их забрал... — настаивал недовольный.

    — Говорю, как рота хочет, — повторил Панов. — Не в первый раз: возьмет и отдаст.

    В те времена на Кавказе каждая рота заведовала сама через своих выборных всем хозяйством. Она получала деньги от казны по шесть рублей пятьдесят копеек на человека и сама себя продовольствовала: сажала капусту, косила сено, держала свои повозки, щеголяла сытыми ротными лошадьми. Деньги же ротные находились в ящике, ключи от которого были у ротного командира, и случалось часто, что ротный командир брал взаймы из ротного ящика. Так было и теперь, и про это-то и говорили солдаты. Мрачный солдат Никитин хотел потребовать отчет от ротного, а Панов и Авдеев считали, что этого не нужно было.

    После Панова покурил и Никитин и, подстелив под себя шинель, сел, прислонясь к дереву. Солдаты затихли. Только слышно было, как ветер шевелил высоко над головами макушки дерев. Вдруг из-за этого неперестающего тихого шелеста послышался вой, визг, плач, хохот шакалов.

    — Вишь, проклятые, как заливаются, — сказал Авдеев.

    — Это они с тебя смеются, что у тебя рожа набок, — сказал тонкий хохлацкий голос четвертого солдата.

    Опять все затихло, только ветер шевелил сучья дерев, то открывая, то закрывая звезды.

    — А что, Антоныч, — вдруг спросил веселый Авдеев Панова, — бывает тебе когда скучно?

    — Какая же скука? — неохотно отвечал Панов.

    — А мне другой раз так-то скучно, так скучно, что, кажись, и сам не знаю, что бы над собою сделал.

    — Вишь ты! — сказал Панов.

    — Я тогда деньги-то пропил, ведь это все от скуки. Накатило, накатило на меня. Думаю: дай пьян нарежусь.

    — А бывает, с вина еще хуже.

    — И это было. Да куда денешься?

    — Да с чего ж скучаешь-то?

    — Я-то? Да по дому скучаю.

    — Что ж — богато жили?

    — Не то что богачи, а жили справно. Хорошо жили. И Авдеев стал рассказывать то, что он уже много раз рассказывал тому же Панову.

    — Ведь я охотой за брата пошел, — рассказывал Авдеев. — У него ребята сам-пят! А меня только женили. Матушка просить стала. Думаю: что мне! Авось попомнят мое добро. Сходил к барину. Барин у нас хороший, говорит: «Молодец! ступай». Так и пошел за брата.

    — Что ж, это хорошо, — сказал Панов.

    — А вот веришь ли, Антоныч, теперь скучаю. И больше с того и скучаю, что зачем, мол, за брата пошел. Он, мол, теперь царствует, а ты вот мучаешься. И что больше думаю, то хуже. Такой грех, видно.

    Авдеев помолчал.

    — Аль покурим опять? — спросил Авдеев.

    — Ну что ж, налаживай!

    Но курить солдатам не пришлось. Только что Авдеев встал и хотел налаживать опять трубку, как из-за шелеста ветра послышались шаги по дороге. Панов взял ружье и толкнул ногой Никитина. Никитин встал на ноги и поднял шинель. Поднялся и третий — Бондаренко.

    — А я, братцы, какой сон видел...

    Авдеев шикнул на Бондаренку, и солдаты замерли, прислушиваясь. Мягкие шаги людей, обутых не в сапоги, приближались. Все явственнее и явственнее слышалось в темноте хрустение листьев и сухих веток. Потом послышался говор на том особенном, гортанном языке, которым говорят чеченцы. Солдаты теперь не только слышали, но и увидали две тени, проходившие в просвете между деревьями. Одна тень была пониже, другая — повыше. Когда тени поравнялись с солдатами, Панов, с ружьем на руку, вместе с своими двумя товарищами выступил на дорогу.

    — Кто идет? — крикнул он.

    — Чечен мирная, — заговорил тот, который был пониже. Это был Бата. — Ружье иок, шашка иок, — говорил он, показывая на себя. — Кинезь надо.

    Тот, который был повыше, молча стоял подле своего товарища. На нем тоже не было оружия.

    — Лазутчик. Значит — к полковому, — сказал Панов, объясняя своим товарищам.

    — Кинезь Воронцов крепко надо, большой дело надо, — говорил Бата.

    — Ладно, ладно, сведем, — сказал Панов. — Что ж, веди, что ли, ты с Бондаренкой, — обратился он к Авдееву, — а сдашь дежурному, приходи опять. Смотри, — сказал Панов, — осторожней, впереди себя вели идти. А то ведь эти гололобые — ловкачи.

    — А что это? — сказал Авдеев, сделав движение ружьем с штыком, как будто он закалывает. — Пырну разок — и пар вон.

    — Куда ж он годится, коли заколешь, — сказал Бондаренко. — Ну, марш!

    Когда затихли шаги двух солдат с лазутчиками, Панов и Никитин вернулись на свое место.

    — И черт их носит по ночам! — сказал Никитин.

    — Стало быть, нужно, — сказал Панов. — А свежо стало, — прибавил он и, раскатав шинель, надел и сел к дереву.

    Часа через два вернулся и Авдеев с Бондаренкой.

    — Что же, сдали? — спросил Панов.

    — Сдали. А у полкового еще не спят. Прямо к нему свели. А какие эти, братец ты мой, гололобые ребята хорошие, — продолжал Авдеев. — Ей-богу! Я с ними как разговорился.

    — Ты, известно, разговоришься, — недовольно сказал Никитин.

    — Право, совсем как российские. Один женатый. Марушка, говорю, бар? — Бар, говорит. — Баранчук, говорю, бар? — Бар. — Много? — Парочка, говорит. — Так разговорились хорошо. Хорошие ребята.

    — Как же, хорошие, — сказал Никитин, — попадись ему только один на один, он тебе требуху выпустит.

    — Должно, скоро светать будет, — сказал Панов.

    — Да, уж звездочки потухать стали, — сказал Авдеев, усаживаясь.

    И солдаты опять затихли.

    III

    В окнах казарм и солдатских домиков давно уже было темно, но в одном из лучших домов крепости светились еще все окна. Дом этот занимал полковой командир Куринского полка, сын главнокомандующего, флигель-адъютант князь Семен Михайлович Воронцов. Воронцов жил с женой, Марьей Васильевной, знаменитой петербургской красавицей, и жил в маленькой кавказской крепости роскошно, как никто никогда не жил здесь. Воронцову, и в особенности его жене, казалось, что они живут здесь не только скромной, но исполненной лишений жизнью; здешних же жителей жизнь эта удивляла своей необыкновенной роскошью.

    Теперь, в двенадцать часов ночи, в большой гостиной, с ковром во всю комнату, с опущенными тяжелыми портьерами, за ломберным столом, освещенным четырьмя свечами, сидели хозяева с гостями и играли в карты. Один из играющих был сам хозяин, длиннолицый белокурый полковник с флигель-адъютантскими вензелями и аксельбантами, Воронцов; партнером его был кандидат Петербургского университета, недавно выписанный княгиней Воронцовой учитель для ее маленького сына от первого мужа, лохматый юноша угрюмого вида. Против них играли два офицера: один — широколицый, румяный, перешедший из гвардии, ротный командир Полторацкий, и, очень прямо сидевший, с холодным выражением красивого лица, полковой адъютант. Сама княгиня Марья Васильевна, крупная, большеглазая, чернобровая красавица, сидела подле Полторацкого, касаясь его ног своим кринолином и заглядывая ему в карты. И в ее словах, и в ее взглядах, и улыбке, и во всех движениях ее тела, и в духах, которыми от нее пахло, было то, что доводило Полторацкого до забвения всего, кроме сознания ее близости, и он делал ошибку за ошибкой, все более и более раздражая своего партнера.

    — Нет, это невозможно! Опять просолил туза! — весь покраснев, проговорил адъютант, когда Полторацкий скинул туза.

    Полторацкий, точно проснувшись, не понимая глядел своими добрыми, широко расставленными черными глазами на недовольного адъютанта.

    — Ну простите его! — улыбаясь, сказала Марья Васильевна. — Видите, я вам говорила, — обратилась она к Полторацкому.

    — Да вы совсем не то говорили, — улыбаясь, сказал Полторацкий.

    — Разве не то? — сказала она и также улыбнулась. И эта ответная улыбка так страшно взволновала и обрадовала Полторацкого, что он багрово покраснел и, схватив карты, стал мешать их.

    — Не тебе мешать, — строго сказал адъютант и стал своей белой, с перстнем, рукой сдавать карты, так, как будто он только хотел поскорее избавиться от них.

    В гостиную вошел камердинер князя и доложил, что князя требует дежурный.

    — Извините, господа, — сказал Воронцов, с английским акцентом говоря по-русски. — Ты за меня, Marie, сядешь.

    — Согласны? — спросила княгиня, быстро и легко вставая во весь свой высокий рост, шурша шелком и улыбаясь своей сияющей улыбкой счастливой женщины.

    — Я всегда на все согласен, — сказал адъютант, очень довольный тем, что против него играет теперь совершенно не умеющая играть княгиня. Полторацкий же только развел руками, улыбаясь.

    Роббер кончался, когда князь вернулся в гостиную, Он пришел особенно веселый и возбужденный.

    — Знаете, что я вам предложу?

    — Ну?

    — Выпьемте шампанского.

    — На это я всегда готов, — сказал Полторацкий.

    — Что же, это очень приятно, — сказал адъютант.

    — Василий! подайте, — сказал князь.

    — Зачем тебя звали? — спросила Марья Васильевна.

    — Был дежурный и еще один человек.

    — Кто? Что? — поспешно спросила Марья Васильевна.

    — Не могу сказать, — пожав плечами, сказал Воронцов.

    — Не можешь сказать, — повторила Марья Васильевна.— Это мы увидим.

    Принесли шампанского. Гости выпили по стакану и, окончив игру и разочтясь, стали прощаться.

    — Ваша рота завтра назначена в лес? — спросил князь Полторацкого.

    — Моя. А что?

    — Так мы увидимся завтра с вами, — сказал князь, слегка улыбаясь.

    — Очень рад, — сказал Полторацкий, хорошенько не понимая того, что ему говорил Воронцов, и озабоченный только тем, как он сейчас пожмет большую белую руку Марьи Васильевны.

    Марья Васильевна, как всегда, не только крепко пожала, но и сильно тряхнула руку Полторацкого. И еще раз напомнив ему его ошибку, когда он пошел с бубен, она улыбнулась ему, как показалось Полторацкому, прелестной, ласковой и значительной улыбкой.

    ————————

    Полторацкий шел домой в том восторженном настроении, которое могут понимать только люди, как он, выросшие и воспитанные в свете, когда они, после месяцев уединенной военной жизни, вновь встречают женщину из своего прежнего круга. Да еще такую женщину, как княгиня Воронцова.

    Подойдя к домику, в котором он жил с товарищем, он толкнул входную дверь, но дверь была заперта. Он стукнул. Дверь не отпиралась. Ему стало досадно, и он стал барабанить в запертую дверь ногой и шашкой. За дверью послышались шаги, и Вавило, крепостной дворовый человек Полторацкого, откинул крючок.

    — С чего вздумал запирать?! Болван!

    — Да разве можно, Алексей Владимир...

    — Опять пьян! Вот я тебе покажу, как можно... Полторацкий хотел ударить Вавилу, но раздумал.

    — Ну, черт с тобой. Свечу зажги.

    — Сею минутую.

    Вавило был действительно выпивши, а выпил он потому, что был на именинах у каптенармуса. Вернувшись домой, он задумался о своей жизни в сравнении с жизнью Ивана Макеича, каптенармуса. Иван Макеич имел доходы, был женат и надеялся через год выйти в чистую. Вавило же был мальчиком взят в верх, то есть в услужение господам, и вот уже ему было сорок с лишком лет, а он не женился и жил походной жизнью при своем безалаберном барине. Барин был хороший, дрался мало, но какая же это была жизнь! «Обещал дать вольную, когда вернется с Кавказа. Да куда же мне идти с вольной. Собачья жизнь!» — думал Вавило. И ему так захотелось спать, что он, боясь, чтобы кто-нибудь не вошел и не унес что-нибудь, закинул крючок и заснул.

    Полторацкий вошел в комнату, где он спал вместе с товарищем Тихоновым.

    — Ну что, проигрался? — сказал проснувшийся Тихонов.

    — Ан нет, семнадцать рублей выиграл, и клико бутылочку распили.

    — И на Марью Васильевну смотрел?

    — И на Марью Васильевну смотрел, — повторил Полторацкий.

    — Скоро уж вставать, — сказал Тихонов, — и в шесть надо уж выступать.

    — Вавило, — крикнул Полторацкий. — Смотри, хорошенько буди меня завтра в пять.

    — Как же вас будить, когда вы деретесь.

    — Я говорю, чтоб разбудить. Слышал?

    — Слушаю.

    Вавило ушел, унося сапоги и платье.

    А Полторацкий лег в постель и, улыбаясь, закурил папироску и потушил свечу. Он в темноте видел перед собою улыбающееся лицо Марьи Васильевны.

    ————————

    У Воронцовых тоже не сейчас заснули. Когда гости ушли, Марья Васильевна подошла к мужу и, остановившись перед ним, строго сказала:

    — Eh bieu, vous allez me dire ce que c’est?

    — Mais, ma chère...

    — Pas de «ma chère»! C’est un émissaire, n’est-ce pas?

    — Quand même je ne puis pas vous le dire

    .

    — Vous ne pouvez pas? Alors c’est moi qui vais vous le dire!

    — Vous?

    — Хаджи-Мурат? да? — сказала княгиня, слыхавшая уже несколько дней о переговорах с Хаджи-Муратом и предполагавшая, что у ее мужа был сам Хаджи-Мурат.

    Воронцов не мог отрицать, но разочаровал жену в том, что был не сам Хаджи-Мурат, а только лазутчик, объявивший, что Хаджи-Мурат завтра выедет к нему в то место, где назначена рубка леса.

    Среди однообразия жизни в крепости молодые Воронцовы — и муж и жена — были очень рады этому событию. Поговорив о том, как приятно будет это известие его отцу, муж с женой в третьем часу легли спать.

    ↑

    фр. Eh bieu, vous allez me dire ce que c’est? — Ну, ты скажешь мне, в чем дело?

    ↑

    фр. Mais, ma chère... — Но, дорогая...

    ↑

    фр. Pas de «ma chère»! C’est un émissaire, n’est-ce pas? — При чем тут "дорогая"! Это, конечно, лазутчик?

    ↑

    фр. Quand même je ne puis pas vous le dire — Тем не менее я не могу тебе сказать.

    ↑

    фр. Vous ne pouvez pas? Alors c’est moi qui vais vous le dire! — Не можешь? Ну, так я тебе скажу!

    ↑

    фр. Vous? — Ты?

    IV

    После тех трех бессонных ночей, которые он провел, убегая от высланных против него мюридов Шамиля, Хаджи-Мурат заснул тотчас же, как только Садо вышел из сакли, пожелав ему спокойной ночи. Он спал не раздеваясь, облокотившись на руку, утонувшую локтем в подложенные ему хозяином пуховые красные подушки. Недалеко от него, у стены, спал Элдар. Элдар лежал на спине, раскинув широко свои сильные, молодые члены, так что высокая грудь его с черными хозырями на белой черкеске была выше откинувшейся свежебритой, синей головы, свалившейся с подушки. Оттопыренная, как у детей, с чуть покрывавшим ее пушком верхняя губа его точно прихлебывала, сжимаясь и распускаясь. Он спал так же, и как и Хаджи-Мурат: одетый, с пистолетом за поясом и кинжалом. В камине сакли догорали сучья, и в печурке чуть светился ночник.

    В середине ночи скрипнула дверь в кунацкой, и Хаджи-Мурат тотчас же поднялся и взялся за пистолет. В комнату, мягко ступая по земляному полу, вошел Садо.

    — Что надо? — спросил Хаджи-Мурат бодро, как будто никогда не спал.

    — Думать надо, — сказал Садо, усаживаясь на корточки перед Хаджи-Муратом. — Женщина с крыши видела, как ты ехал, — сказал он, — и рассказала мужу, а теперь весь аул знает. Сейчас прибегала к жене соседка, сказывала, что старики собрались у мечети и хотят остановить тебя.

    — Ехать надо, — сказал Хаджи-Мурат.

    — Кони готовы, — сказал Садо и быстро вышел из сакли.

    — Элдар, — прошептал Хаджи-Мурат, и Элдар, услыхав свое имя и, главное, голос своего мюршида, вскочил на сильные ноги, оправляя папаху. Хаджи-Мурат надел оружие на бурку. Элдар сделал то же. И оба молча вышли из сакли под навес. Черноглазый мальчик подвел лошадей. На стук копыт по убитой дороге улицы чья-то голова высунулась из двери соседней сакли, и, стуча деревянными башмаками, пробежал какой-то человек в гору к мечети.

    Месяца не было, но звезды ярко светили в черном небе, и в темноте видны были очертания крыш саклей и больше других здание мечети с минаретом в верхней части аула. От мечети доносился гул голосов.

    Хаджи-Мурат, быстро прихватив ружье, вложил ногу в узкое стремя и, беззвучно, незаметно перекинув тело, неслышно сел на высокую подушку седла.

    — Бог да воздаст вам! — сказал он, обращаясь к хозяину, отыскивая привычным движением правой ноги другое стремя, и чуть-чуть тронул мальчика, державшего лошадь, плетью, в знак того, чтобы он посторонился. Мальчик посторонился, и лошадь, как будто сама зная, что ей надо делать, бодрым шагом тронулась из проулка на главную дорогу. Элдар ехал сзади; Садо, в шубе, быстро размахивая руками, почти бежал за ними, перебегая то на одну, то на другую сторону узкой улицы. У выезда, через дорогу, показалась движущаяся тень, потом — другая.

    — Стой! Кто едет? Остановись! — крикнул голос, и несколько людей загородили дорогу.

    Вместо того чтобы остановиться, Хаджи-Мурат выхватил пистолет из-за пояса и, прибавляя хода, направил лошадь прямо на заграждавших дорогу людей. Стоявшие на дороге люди разошлись, и Хаджи-Мурат, не оглядываясь, большой иноходью пустился вниз по дороге. Элдар большой рысью ехал за ним. Позади их щелкнули два выстрела, просвистели две пули, не задевшие ни его, ни Элдара. Хаджи-Мурат продолжал ехать тем же ходом. Отъехав шагов триста, он остановил слегка запыхавшуюся лошадь и стал прислушиваться. Впереди, внизу, шумела быстрая вода. Сзади слышны были перекликающиеся петухи в ауле. Из-за этих звуков послышался приближающийся лошадиный топот и говор позади Хаджи-Мурата. Хаджи-Мурат тронул лошадь я поехал тем же ровным про́ездом.

    Ехавшие сзади скакали и скоро догнали Хаджи-Мурата. Их было человек двадцать верховых. Это были жители аула, решившие задержать Хаджи-Мурата или по крайней мере, для очистки себя перед Шамилем, сделать вид, что они хотят задержать его. Когда они приблизились настолько, что стали видны в темноте, Хаджи-Мурат остановился, бросив поводья, и, привычным движением левой руки отстегнув чехол винтовки, правой рукой вынул ее. Элдар сделал то же.

    — Чего надо? — крикнул Хаджи-Мурат. — Взять хотите? Ну, бери! — И он поднял винтовку. Жители аула остановились.

    Хаджи-Мурат, держа винтовку в руке, стал спускаться в лощину. Конные, не приближаясь, ехали за ним. Когда Хаджи-Мурат переехал на другую сторону лощины, ехавшие за ним верховые закричали ему, чтобы он выслушал то, что они хотят сказать. В ответ на это Хаджи-Мурат выстрелил из винтовки и пустил свою лошадь вскачь. Когда он остановил ее, погони за ним уже не слышно было; не слышно было и петухов, а только яснее слышалось в лесу журчание воды и изредка плач филина. Черная стена леса была совсем близко. Это был тот самый лес, в котором дожидались его его мюриды. Подъехав к лесу, Хаджи-Мурат остановился и, забрав много воздуху в легкие, засвистал и потом затих, прислушиваясь. Через минуту такой же свист послышался из леса. Хаджи-Мурат свернул с дороги и поехал в лес. Проехав шагов сто, Хаджи-Мурат увидал сквозь стволы деревьев костер, тени людей, сидевших у огня, и до половины освещенную огнем стреноженную лошадь в седле.

    Один из сидевших у костра людей быстро встал и подошел к Хаджи-Мурату, взявшись за повод и за стремя. Это был аварец Ханефи, названый брат Хаджи-Мурата, заведующий его хозяйством.

    — Огонь потушить, — сказал Хаджи-Мурат, слезая с лошади. Люди стали раскидывать костер и топтать горевшие сучья.

    — Был здесь Вата? — спросил Хаджи-Мурат, подходя к расстеленной бурке.

    — Был, давно ушли с Хан-Магомой.

    — По какой дороге пошли?

    — По этой, — отвечал Ханефи, указывая на противоположную сторону той, по которой приехал Хаджи-Мурат.

    — Ладно, — сказал Хаджи-Мурат и, сняв винтовку, стал заряжать ее. — Поберечься надо, гнались за мной, — сказал он, обращаясь к человеку, тушившему огонь.

    Это был чеченец Гамзало. Гамзало подошел к бурке, взял лежавшую на ней в чехле винтовку и молча пошел на край поляны, к тому месту, из которого подъехал Хаджи-Мурат. Элдар, слезши с лошади, взял лошадь Хаджи-Мурата и, высоко подтянув обеим головы, привязал их к деревьям, потом, так же как Гамзало, с винтовкой за плечами стал на другой край поляны. Костер был потушен, и лес не казался уже таким черным, как прежде, и на небе, хотя и слабо, но светились звезды.

    Поглядев на звезды; на Стожары, поднявшиеся уже на половину неба, Хаджи-Мурат рассчитал, что было далеко за полночь и что давно уже была пора ночной молитвы. Он спросил у Ханефи кумган, всегда возимый с собой в сумах, и, надев бурку, пошел к воде.

    Разувшись и совершив омовение, Хаджи-Мурат стал босыми ногами на бурку, потом сел на икры и, сначала заткнув пальцами уши и закрыв глаза, произнес, обращаясь на восток, обычные молитвы.

    Окончив молитву, он вернулся на свое место, где были переметные сумы, и, сев на бурку, облокотил руки на колена и, опустив голову, задумался.

    Хаджи-Мурат всегда верил в свое счастие. Затевая что-нибудь, он был вперед твердо уверен в удаче, — и все удавалось ему. Так это было, за редкими исключениями, во все продолжение его бурной военной жизни. Так, он надеялся, что будет и теперь. Он представлял себе, как он с войском, которое даст ему Воронцов, пойдет на Шамиля и захватит его в плен, и отомстит ему, и как русский царь наградит его, и он опять будет управлять не только Аварией, но и всей Чечней, которая покорится ему. С этими мыслями он не заметил, как заснул.

    Он видел во сне, как он с своими молодцами, с песнью и криком «Хаджи-Мурат идет» летит на Шамиля и захватывает его с его женами, и слышит, как плачут и рыдают его жены. Он проснулся. Песня «Ля илляха», и крики: «Хаджи-Мурат идет», и плач жен Шамиля — это были вой, плач и хохот шакалов, который разбудил его. Хаджи-Мурат поднял голову, взглянул на светлевшееся уже сквозь стволы дерев небо на востоке и спросил у сидевшего поодаль от него мюрида о Хан-Магоме. Узнав, что Хан-Магома еще не возвращался, Хаджи-Мурат опустил голову и тотчас же опять задремал.

    Разбудил его веселый голос Хана-Магомы, возвращавшегося с Ватою из своего посольства. Хан-Магома тотчас же подсел к Хаджи-Мурату и стал рассказывать, как солдаты встретили их и проводили к самому князю, как он говорил с самим князем, как князь радовался и обещал утром встретить их там, где русские будут рубить лес, за Мичиком, на Шалинской поляне. Бата перебивал речь своего сотоварища, вставляя свои подробности.

    Хаджи-Мурат расспросил подробно о том, какими именно словами отвечал Воронцов на предложение Хаджи-Мурата выйти к русским. И Хан-Магома и Бата в один голос говорили, что князь обещал принять Хаджи-Мурата как гостя и сделать так, чтобы ему хорошо было. Хаджи-Мурат расспросил еще про дорогу, и когда Хан-Магома заверил его, что он хорошо знает дорогу и прямо приведет туда, Хаджи-Мурат достал деньги и отдал Бате обещанные три рубля; своим же велел достать из переметных сум свое с золотой насечкой оружие и папаху с чалмою, самим же мюридам почиститься, чтобы приехать к русским в хорошем виде. Пока чистили оружие, седла, сбрую и коней, звезды померкли, стало совсем светло, и потянул предрассветный ветерок.

    V

    Рано утром, еще в темноте, две роты с топорами, под командой Полторацкого, вышли за десять верст за Чахгиринские ворота и, рассыпав цепь стрелков, как только стало светать, принялись за рубку леса. К восьми часам туман, сливавшийся с душистым дымом шипящих и трещащих на кострах сырых сучьев, начал подниматься кверху, и рубившие лес, прежде за пять шагов не видавшие, а только слышавшие друг друга, стали видеть и костры, и заваленную деревьями дорогу, шедшую через лес; солнце то показывалось светлым пятном в тумане, то опять скрывалось. На полянке, поодаль от дороги, сидели на барабанах: Полторацкий с своим субалтерн-офицером Тихоновым, два офицера 3-й роты и бывший кавалергард, разжалованный за дуэль, товарищ Полторацкого по Пажескому корпусу, барон Фрезе. Вокруг барабанов валялись бумажки от закусок, окурки и пустые бутылки. Офицеры выпили водки, закусили и пили портер. Барабанщик откупоривал восьмую бутылку. Полторацкий, несмотря на то, что не выспался, был в том особенном настроении подъема душевных сил и доброго, беззаботного веселья, в котором он чувствовал себя всегда среди своих солдат и товарищей там, где могла быть опасность.

    Между офицерами шел оживленный разговор о последней новости, смерти генерала Слепцова. В этой смерти никто не видел того важнейшего в этой жизни момента — окончания ее и возвращения к тому источнику, из которого она вышла, а виделось только молодечество лихого офицера, бросившегося с шашкой, на горцев и отчаянно рубившего их.

    Хотя все, в особенности побывавшие в делах офицеры, знали и могли знать, что на войне тогда на Кавказе, да и никогда нигде не бывает той рубки врукопашную шашками, которая всегда предполагается и описывается (а если и бывает такая рукопашная шашками и штыками, то рубят и колют всегда только бегущих), эта фикция рукопашной признавалась офицерами и придавала им ту спокойную гордость и веселость, с которой они, одни в молодецких, другие, напротив, в самых скромных позах, сидели на барабанах, курили, пили и шутили, не заботясь о смерти, которая, так же как и Слепцова, могла всякую минуту постигнуть каждого из них. И действительно, как бы в подтверждение их ожидания в середине их разговора влево от дороги послышался бодрящий, красивый звук винтовочного, резко щелкнувшего выстрела, и пулька, весело посвистывая, пролетела где-то в туманном воздухе и щелкнулась в дерево. Несколько грузно-громких выстрелов солдатских ружей ответили на неприятельский выстрел.

    — Эге! — крикнул веселым голосом Полторацкий, — ведь это в цепи! Ну, брат Костя, — обратился он к Фрезе, — твое счастие. Иди к роте. Мы сейчас такое устроим сражение, что прелесть! И представление сделаем.

    Разжалованный барон вскочил на ноги и быстрым шагом пошел в область дыма, где была его рота. Полторацкому подали его маленького каракового кабардинца, он сел на него и, выстроив роту, повел ее к цепи по направлению выстрелов. Цепь стояла на опушке леса перед спускающейся голой балкой. Ветер тянул на лес, и не только спуск балки, но и та сторона ее были ясно видны.

    Когда Полторацкий подъехал к цепи, солнце выглянуло из-за тумана, и на противоположной стороне балки, у другого начинавшегося там мелкого леса, сажен за сто, виднелось несколько всадников. Чеченцы эти были те, которые преследовали Хаджи-Мурата и хотели видеть его приезд к русским. Один из них выстрелил по цепи. Несколько солдат из цепи ответили ему. Чеченцы отъехали назад, и стрельба прекратилась. Но когда Полторацкий подошел с ротой, он велел стрелять, и только что была передана команда, по всей линии цепи послышался непрерывный веселый, бодрящий треск ружей, сопровождаемый красиво расходившимися дымками. Солдаты, радуясь развлечению, торопились заряжать и выпускали заряд за зарядом. Чеченцы, очевидно, почувствовали задор и, выскакивая вперед, один за другим выпустили несколько выстрелов по солдатам. Один из их выстрелов ранил солдата. Солдат этот был тот самый Авдеев, который был в секрете. Когда товарищи подошли к нему, он лежал кверху спиной, держа обеими руками рану в животе, и равномерно покачивался.

    — Только стал ружье заряжать, слышу — чикнуло, — говорил солдат, бывший с ним в паре. — Смотрю, а он ружье выпустил.

    Авдеев был из роты Полторацкого. Увидев собравшуюся кучку солдат, Полторацкий подъехал к ним.

    — Что, брат, попало? — сказал он. — Куда? Авдеев не отвечал.

    — Только стал заряжать, ваше благородие, — заговорил солдат, бывший в паре с Авдеевым, — слышу — чикнуло, смотрю — он ружье выпустил.

    — Те-те, — пощелкал языком Полторацкий.— Что же, больно, Авдеев?

    — Не больно, а идти не дает. Винца бы, ваше благородие.

    Водка, то есть спирт, который пили солдаты на Кавказе, нашелся, и Панов, строго нахмурившись, поднес Авдееву крышку спирта. Авдеев начал пить, но тотчас же отстранил крышку рукой.

    — Не признает душа, — сказал он. — Пей сам.

    Панов допил спирт. Авдеев опять попытался подняться и опять сел. Расстелили шинель и положили на нее Авдеева.

    — Ваше благородие, полковник едет, — сказал фельдфебель Полторацкому.

    — Ну ладно, распорядись ты, — сказал Полторацкий и, взмахнув плетью, поехал большой рысью навстречу Воронцову.

    Воронцов ехал на своем английском, кровном рыжем жеребце, сопутствуемый адъютантом полка, казаком и чеченцем-переводчиком.

    — Что это у вас? — спросил он Полторацкого.

    — Да вот выехала партия, напала на цепь, — отвечал ему Полторацкий.

    — Ну-ну, и всё вы затеяли.

    — Да не я, князь, — улыбаясь, сказал Полторацкий, — сами лезли.

    — Я слышал, солдата ранили?

    — Да, очень жаль. Солдат хороший.

    — Тяжело?

    — Кажется, тяжело, — в живот.

    — А я, вы знаете, куда еду? — спросил Воронцов.

    — Не знаю.

    — Неужели не догадываетесь?

    — Нет.

    — Хаджи-Мурат вышел и сейчас встретит нас.

    — Не может быть!

    — Вчера лазутчик от него был, — сказал Воронцов, с трудом сдерживая улыбку радости. — Сейчас должен ждать меня на Шалинской поляне; так вы рассыпьте стрелков до поляны и потом приезжайте ко мне.

    — Слушаю, — сказал Полторацкий, приложив руку к папахе, и поехал к своей роте. Сам он свел цепь на правую сторону, с левой же стороны велел это сделать фельдфебелю. Раненого между тем четыре солдата унесли в крепость.

    Полторацкий уже возвращался к Воронцову, когда увидал сзади себя догоняющих его верховых. Полторацкий остановился и подождал их.

    Впереди всех ехал на белогривом коне, в белой черкеске, в чалме на папахе и в отделанном золотом оружии человек внушительного вида. Человек этот был Хаджи-Мурат. Он подъехал к Полторацкому и сказал ему что-то по-татарски. Полторацкий, подняв брови, развел руками в знак того, что не понимает, и улыбнулся. Хаджи-Мурат ответил улыбкой на улыбку, и улыбка эта поразила Полторацкого своим детским добродушием. Полторацкий никак не ожидал видеть таким этого страшного горца. Он ожидал мрачного, сухого, чуждого человека, а перед ним был самый простой человек, улыбавшийся такой доброй улыбкой, что он казался не чужим, а давно знакомым приятелем. Только одно было в нем особенное: это были его широко расставленные глаза, которые внимательно, проницательно и спокойно смотрели в глаза другим людям.

    Свита Хаджи-Мурата состояла из четырех человек. Был в этой свите тот Хан-Магома, который нынче ночью ходил к Воронцову. Это был румяный, с черными, без век, яркими глазами, круглолицый человек, сияющий жизнерадостным выражением. Был еще коренастый волосатый человек с сросшимися бровями. Этот был тавлинец Ханефи, заведующий всем имуществом Хаджи-Мурата. Он вел с собой заводную лошадь с туго наполненными переметными сумами. Особенно же выделялись из свиты два человека: один — молодой, тонкий, как женщина, в поясе и широкий в плечах, с чуть пробивающейся русой бородкой, красавец с бараньими глазами, — это был Элдар, и другой, кривой на один глаз, без бровей и без ресниц, с рыжей подстриженной бородой и шрамом через нос и лицо, — чеченец Гамзало.

    Полторацкий указал Хаджи-Мурату на показавшегося по дороге Воронцова. Хаджи-Мурат направился к нему и, подъехав вплоть, приложил правую руку к груди и сказал что-то по-татарски и остановился. Чеченец-переводчик перевел:

    — Отдаюсь, говорит, на волю русского царя, хочу, говорит, послужить ему. Давно хотел, говорит. Шамиль не пускал.

    Выслушав переводчика, Воронцов протянул руку в замшевой перчатке Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат взглянул на эту руку, секунду помедлил, но потом крепко сжал ее и еще сказал что-то, глядя то на переводчика, то на Воронцова.

    — Он, говорит, ни к кому не хотел выходить, а только к тебе, потому ты сын сардаря. Тебя уважал крепко.

    Воронцов кивнул головой в знак того, что благодарит. Хаджи-Мурат еще сказал что-то, указывая на свою свиту.

    — Он говорит, что люди эти, его мюриды, будут так же, как и он, служить русским.

    Воронцов оглянулся на них, кивнул и им головой.

    Веселый, черноглазый, без век, Хан-Магома, также кивая головой, что-то, должно быть, смешное проговорил Воронцову, потому что волосатый аварец оскалил улыбкой ярко-белые зубы. Рыжий же Гамзало только блеснул на мгновение одним своим красным глазом на Воронцова и опять уставился на уши своей лошади.

    Когда Воронцов и Хаджи-Мурат, сопутствуемые свитой, проезжали назад к крепости, солдаты, снятые с цепи и собравшиеся кучкой, делали свои замечания:

    — Сколько душ загубил, проклятый, теперь, поди, как его ублаготворять будут, — сказал один.

    — А то как же. Первый камандер у Шмеля был. Теперь, небось...

    — А молодчина, что говорить, джигит.

    — А рыжий-то, рыжий, — как зверь, косится.

    — Ух, собака, должно быть.

    Все особенно заметили рыжего.

    Там, где шла рубка, солдаты, бывшие ближе к дороге, выбегали смотреть. Офицер крикнул на них, но Воронцов остановил его.

    — Пускай посмотрят своего старого знакомого. Ты знаешь, кто это? — спросил Воронцов у ближе стоявшего солдата, медленно выговаривая слова с своим аглицким акцентом.

    — Никак нет, ваше сиятельство.

    — Хаджи-Мурат, — слыхал?

    — Как не слыхать, ваше сиятельство, били его много раз.

    — Ну, да и от него доставалось.

    — Так точно, ваше сиятельство, — отвечал солдат, довольный тем, что удалось поговорить с начальником.

    Хаджи-Мурат понимал, что говорят про него, и веселая улыбка светилась в его глазах. Воронцов в самом веселом расположении духа вернулся в крепость.

    VI

    Воронцов был очень доволен тем, что ему, именно ему, удалось выманить и принять главного, могущественнейшего, второго после Шамиля, врага России. Одно было неприятно: командующий войсками в Воздвиженской был генерал Меллер-Закомельский, и, по-настоящему, надо было через него вести все дело. Воронцов же сделал все сам, не донося ему, так что могла выйти неприятность. И эта мысль отравляла немного удовольствие Воронцова.

    Подъехав к своему дому, Воронцов поручил полковому адъютанту мюридов Хаджи-Мурата, а сам ввел его к себе в дом.

    Княгиня Марья Васильевна, нарядная, улыбающаяся, вместе с сыном, шестилетним красавцем, кудрявым мальчиком, встретила Хаджи-Мурата в гостиной, и Хаджи-Мурат, приложив свои руки к груди, несколько торжественно сказал через переводчика, который вошел с ним, что он считает себя кунаком князя, так как он принял его к себе, а что вся семья кунака так же священна для кунака, как и он сам. И наружность и манеры Хаджи-Мурата понравились Марье Васильевне. То же, что он вспыхнул, покраснел, когда она подала ему свою большую белую руку, еще более расположило ее в его пользу. Она предложила ему сесть и, спросив его, пьет ли он кофей, велела подать. Хаджи-Мурат, однако, отказался от кофея, когда ему подали его. Он немного понимал по-русски, но не мог говорить, и когда не понимал, улыбался, и улыбка его понравилась Марье Васильевне так же, как и Полторацкому. Кудрявый же, востроглазый сынок Марьи Васильевны, которого мать называла Булькой, стоя подле матери, не спускал глаз с Хаджи-Мурата, про которого он слышал как про необыкновенного воина.

    Оставив Хаджи-Мурата у жены, Воронцов пошел в канцелярию, чтобы сделать распоряжение об извещении начальства о выходе Хаджи-Мурата. Написав донесение начальнику левого фланга, генералу Козловскому, в Грозную, и письмо отцу, Воронцов поспешил домой, боясь недовольства жены за то, что навязал ей чужого, страшного человека, с которым надо было обходиться так, чтобы и не обидеть и не слишком приласкать. Но страх его был напрасен. Хаджи-Мурат сидел на кресле, держа на колене Бульку, пасынка Воронцова, и, склонив голову, внимательно слушал то, что ему говорил переводчик, передавая слова смеющейся Марьи Васильевны. Марья Васильевна говорила ему, что если он будет отдавать всякому кунаку ту свою вещь, которую кунак этот похвалит, то ему скоро придется ходить, как Адаму...

    Хаджи-Мурат при входе князя снял с колена удивленного и обиженного этим Бульку и встал, тотчас же переменив игривое выражение лица на строгое и серьезное. Он сел только тогда, когда сел Воронцов. Продолжая разговор, он ответил на слова Марьи Васильевны тем, что такой их закон, что все, что понравилось кунаку, то надо отдать кунаку.

    — Твоя сын — кунак, — сказал он по-русски, гладя по курчавым волосам Бульку, влезшего ему опять на колено.

    — Он прелестен, твой разбойник, — по-французски сказала Марья Васильевна мужу. — Булька стал любоваться его кинжалом — он подарил его ему.

    Булька показал кинжал отчиму.

    — C’est un objet de prix

    , — сказала Марья Васильевна.

    — Il faudra trouver l’occasion de lui faire cadeau

    , — сказал Воронцов.

    Хаджи-Мурат сидел, опустив глаза, и, гладя мальчика по курчавой голове, приговаривал:

    — Джигит, джигит.

    — Прекрасный кинжал, прекрасный, — сказал Воронцов, вынув до половины отточенный булатный кинжал с дорожкой посередине. — Благодарствуй.

    — Спроси его, чем я могу услужить ему, — сказал Воронцов переводчику.

    Переводчик передал, и Хаджи-Мурат тотчас же отвечал, что ему ничего не нужно, но что он просит, чтобы его теперь отвели в место, где бы он мог помолиться. Воронцов позвал камердинера и велел ему исполнить желание Хаджи-Мурата.

    Как только Хаджи-Мурат остался один в отведенной ему комнате, лицо его изменилось: исчезло выражение удовольствия и то ласковости, то торжественности, и выступило выражение озабоченности.

    Прием, сделанный ему Воронцовым, был гораздо лучше того, что он ожидал. Но чем лучше был этот прием, тем меньше доверял Хаджи-Мурат Воронцову и его офицерам. Он боялся всего: и того, что его схватят, закуют и сошлют в Сибирь или просто убьют, и потому был настороже.

    Он спросил у пришедшего Элдара, где поместили мюридов, где лошади и не отобрали ли у них оружие.

    Элдар донес, что лошади в княжеской конюшне, людей поместили в сарае, оружие оставили при них и переводчик угащивает их едою и чаем.

    Хаджи-Мурат, недоумевая, покачал головой и, раздевшись, стал на молитву. Окончив ее, он велел принести себе серебряный кинжал и, одевшись и подпоясавшись, сел с ногами на тахту, дожидаясь того, что будет.

    В пятом часу его позвали обедать к князю.

    За обедом Хаджи-Мурат ничего не ел, кроме плова, которого он взял себе на тарелку из того самого места, из которого взяла себе Марья Васильевна.

    — Он боится, чтобы мы не отравили его, — сказала Марья Васильевна мужу. — Он взял, где я взяла. — И тотчас обратилась к Хаджи-Мурату через переводчика, спрашивая, когда он теперь опять будет молиться. Хаджи-Мурат поднял пять пальцев и показал на солнце.

    — Стало быть, скоро.

    Воронцов вынул брегет и прижал пружинку, — часы пробили четыре и одну четверть. Хаджи-Мурата, очевидно, удивил этот звон, и он попросил позвонить еще и посмотреть часы.

    — Voilà l’occasion. Donnez-lui la montre

    , — сказала Марья Васильевна мужу.

    Воронцов тотчас предложил часы Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат приложил руку к груди и взял часы. Несколько раз он нажимал пружинку, слушал и одобрительно покачивал головой.

    После обеда князю доложили об адъютанте Меллера-Закомельского.

    Адъютант передал князю, что генерал, узнав об выходе Хаджи-Мурата, очень недоволен тем, что ему но было доложено об этом, и что он требует, чтобы Хаджи-Мурат сейчас же был доставлен к нему. Воронцов сказал, что приказание генерала будет исполнено, и, через переводчика передав Хаджи-Мурату требование генерала, попросил его идти вместе с ним к Меллеру.

    Марья Васильевна, узнав о том, зачем приходил адъютант, тотчас же поняла, что между ее мужем и генералом может произойти неприятность, и, несмотря на все отговоры мужа, собралась вместе с ним и Хаджи-Муратом к генералу.

    — Vous feriez beaucoup mieux de rester; c’est mon affaire, mais pas la vôtre

    .

    — Vous ne pouvez pas m’empêcher d’aller voir madame la générale

    .

    — Можно бы в другое время.

    — А я хочу теперь.

    Делать было нечего. Воронцов согласился, и они пошли все трое.

    Когда они вошли, Меллер с мрачной учтивостью проводил Марью Васильевну к жене, адъютанту же велел проводить Хаджи-Мурата в приемную и не выпускать никуда до его приказания.

    — Прошу, — сказал он Воронцову, отворяя дверь в кабинет и пропуская в нее князя вперед себя.

    Войдя в кабинет, он остановился перед князем и, не прося его сесть, сказал:

    — Я здесь воинский начальник, и потому все переговоры с неприятелем должны быть ведены через меня. Почему вы не донесли мне о выходе Хаджи-Мурата?

    — Ко мне пришел лазутчик и объявил желание Хаджи-Мурата отдаться мне, — отвечал Воронцов, бледнея от волнения, ожидая грубой выходки разгневанного генерала и вместе с тем заражаясь его гневом.

    — Я спрашиваю, почему не донесли мне?

    — Я намеревался сделать это, барон, но...

    — Я вам не барон, а ваше превосходительство.

    И тут вдруг прорвалось долго сдерживаемое раздражение барона. Он высказал все, что давно накипело у него в душе.

    — Я не затем двадцать семь лет служу своему государю, чтобы люди, со вчерашнего дня начавшие служить, пользуясь своими родственными связями, у меня под носом распоряжались тем, что их не касается.

    — Ваше превосходительство! Я прошу вас не говорить того, что несправедливо, — перебил его Воронцов.

    — Я говорю правду и не позволю... — еще раздражительнее заговорил генерал.

    В это время, шурша юбками, вошла Марья Васильевна и за ней невысокая скромная дама, жена Меллера-Закомельского.

    — Ну, полноте, барон, Simon не хотел вам сделать неприятности, — заговорила Марья Васильевна.

    — Я, княгиня, не про то говорю...

    — Ну, знаете, лучше оставим это. Знаете: худой спор лучше доброй ссоры. Что я говорю... — Она засмеялась.

    И сердитый генерал покорился обворожительной улыбке красавицы. Под усами его мелькнула улыбка.

    — Я признаю, что я был неправ, — сказал Воронцов, — но...

    — Ну, и я погорячился, — сказал Меллер и подал руку князю.

    Мир был установлен, и решено было на время оставить Хаджи-Мурата у Меллера, а потом отослать к начальнику левого фланга.

    Хаджи-Мурат сидел рядом в комнате и, хотя не понимал того, что говорили, понял то, что ему нужно было понять: что они спорили о нем, и что его выход от Шамиля есть дело огромной важности для русских, и что поэтому, если только его не сошлют и не убьют, ему много можно будет требовать от них. Кроме того, понял он и то, что Меллер-Закомельский, хотя и начальник, не имеет того значения, которое имеет Воронцов, его подчиненный, и что важен Воронцов, а не важен Меллер-Закомельский; и поэтому, когда Меллер-Закомельский позвал к себе Хаджи-Мурата и стал расспрашивать его, Хаджи-Мурат держал себя гордо и торжественно, говоря, что вышел из гор, чтобы служить белому царю, и что он обо всем даст отчет только его сардарю, то есть главнокомандующему, князю Воронцову, в Тифлисе.

    ↑

    фр. C’est un objet de prix — Это ценная вещь.

    ↑

    фр. Il faudra trouver l’occasion de lui faire cadeau — Надо будет найти случай отдарить его.

    ↑

    фр. Voilà l’occasion. Donnez-lui la montre — Вот случай. Подари ему часы.

    ↑

    фр. Vous feriez beaucoup mieux de rester; c’est mon affaire, mais pas la vôtre — Ты сделала бы гораздо лучше, если бы осталась; это мое дело, а не твое.

    ↑

    фр. Vous ne pouvez pas m’empêcher d’aller voir madame la générale — Ты не можешь препятствовать мне навестить генеральшу.

    VII

    Раненого Авдеева снесли в госпиталь, помещавшийся в небольшом крытом тесом доме на выезде из крепости, и положили в общую палату на одну из пустых коек. В палате было четверо больных: один — метавшийся в жару тифозный, другой — бледный, с синевой под глазами, лихорадочный, дожидавшийся пароксизма и непрестанно зевавший, и еще два раненных в набеге три недели тому назад — один в кисть руки (этот был на ногах), другой в плечо (этот сидел на койке). Все, кроме тифозного, окружили принесенного и расспрашивали принесших.

    — Другой раз палят, как горохом осыпают, и — ничего, а тут всего раз пяток выстрелили, — рассказывал один из принесших.

    — Кому что назначено!

    — Ох, — громко крякнул, сдерживая боль, Авдеев, когда его стали класть на койку. Когда же его положили, он нахмурился и не стонал больше, но только не переставая шевелил ступнями. Он держал рану руками и неподвижно смотрел перед собой.

    Пришел доктор и велел перевернуть раненого, чтобы посмотреть, не вышла ли пуля сзади.

    — Это что ж? — спросил доктор, указывая на перекрещивающиеся белые рубцы на спине и заду.

    — Это старок, ваше высокоблагородие, — кряхтя, проговорил Авдеев.

    Это были следы его наказания за пропитые деньги.

    Авдеева опять перевернули, и доктор долго ковырял зондом в животе и нащупал пулю, но не мог достать ее. Перевязав рану и заклеив ее липким пластырем, доктор ушел. Во все время ковыряния раны и перевязывания ее Авдеев лежал с стиснутыми зубами и закрытыми глазами. Когда же доктор ушел, он открыл глаза и удивленно оглянулся вокруг себя. Глаза его были направлены на больных и фельдшера, но он как будто не видел их, а видел что-то другое, очень удивлявшее его.

    Пришли товарищи Авдеева — Панов и Серёгин, Авдеев все так же лежал, удивленно глядя перед собою. Он долго не мог узнать товарищей, несмотря на то, что глаза его смотрели прямо на них.

    — Ты, Пётра, чего домой приказать не хочешь ли? — сказал Панов.

    Авдеев не отвечал, хотя и смотрел в лицо Панову.

    — Я говорю, домой приказать не хочешь ли чего? — опять спросил Панов, трогая его за холодную ширококостую руку.

    Авдеев как будто очнулся.

    — А, Антоныч пришел!

    — Да вот пришел. Не прикажешь ли чего домой? Серёгин напишет.

    — Серёгин, — сказал Авдеев, с трудом переводя глаза на Серёгина, — напишешь?.. Так вот отпиши: «Сын, мол, ваш Петруха долго жить приказал». Завиствовал брату. Я тебе нонче сказывал. А теперь, значит, сам рад. Не замай живет. Дай бог ему, я рад. Так и пропиши.

    Сказав это, он долго молчал, уставившись глазами на Панова.

    — Ну, а трубку нашел? — вдруг спросил он. Панов покачал головой и не отвечал.

    — Трубку, трубку, говорю, нашел? — повторил Авдеев.

    — В сумке была.

    — То-то. Ну, а теперь свечку мне дайте, я сейчас помирать буду, — сказал Авдеев.

    В это время пришел Полторацкий проведать своего солдата.

    — Что, брат, плохо? — сказал он.

    Авдеев закрыл глаза и отрицательно покачал головой. Скуластое лицо его было бледно и строго. Он ничего не ответил и только опять повторил, обращаясь к Панову:

    — Свечку дай. Помирать буду.

    Ему дали свечу в руку, но пальцы не сгибались, и ее вложили между пальцев и придерживали. Полторацкий ушел, и пять минут после его ухода фельдшер приложил ухо к сердцу Авдеева и сказал, что он кончился.

    Смерть Авдеева в реляции, которая была послана в Тифлис, описывалась следующим образом: «23 ноября две роты Куринского полка выступили из крепости для рубки леса. В середине дня значительное скопище горцев внезапно атаковало рубщиков. Цепь начала отступать, и в это время вторая рота ударила в штыки и опрокинула горцев. В деле легко ранены два рядовых и убит один. Горцы же потеряли около ста человек убитыми и ранеными».

    VIII

    В тот самый день, когда Петруха Авдеев кончался в Воздвиженском госпитале, его старик отец, жена брата, за которого он пошел в солдаты, и дочь старшего брата, девка-невеста, молотили овес на морозном току. Накануне выпал глубокий снег, и к утру сильно заморозило. Старик проснулся еще с третьими петухами и, увидав в замерзшем окне яркий свет месяца, слез с печи, обулся, надел шубу, шапку и пошел на гумно. Проработав там часа два, старик вернулся в избу и разбудил сына и баб. Когда бабы и девка пришли на гумно, ток был расчищен, деревянная лопата стояла воткнутой в белый сыпучий снег и рядом с нею метла прутьями вверх, и овсяные снопы были разостланы в два ряда, волоть с волотью, длинной веревкой по чистому току. Разобрали цепы и стали молотить, равномерно ладя тремя ударами. Старик крепко бил тяжелым цепом, разбивая солому, девка ровным ударом била сверху, сноха отворачивала.

    Месяц зашел, и начинало светать; и уже кончали веревку, когда старший сын, Аким, в полушубке и шапке вышел к работающим.

    — Ты чего лодырничаешь? — крикнул на него отец, останавливаясь молотить и опираясь на цеп.

    — Лошадей убрать надо же.

    — Лошадей убрать, — передразнил отец. — Старуха уберет. Бери цеп. Больно жирен стал. Пьяница!

    — Ты, что ли, меня поил? — пробурчал сын.

    — Чаго? — нахмурившись и пропуская удар, грозно спросил старик.

    Сын молча взял цеп, и работа пошла в четыре цепа: трап, та-па-тап, трап, та-па-тап... Трап! — ударял после трех раз тяжелый цеп старика.

    — Загривок-то, глянь, как у барина доброго. Вот у меня так портки не держатся, — проговорил старик, пропуская свой удар и только, чтобы не потерять такту, переворачивая в воздухе цепинкой.

    Веревку кончили, и бабы граблями стали снимать солому.

    — Дурак Петруха, что за тебя пошел. Из тебя бы в солдатах дурь-то повыбили бы, а он-то дома пятерых таких, как ты, стоил.

    — Ну, будет, батюшка, — сказала сноха, откидывая разбитые свясла.

    — Да, корми вас сам-шёст, а работы и от одного нету. Петруха, бывало, за двоих один работает, не то что...

    По протоптанной из двора тропинке, скрипя по снегу новыми лаптями на туго обвязанных шерстяных онучах, подошла старуха. Мужики сгребали невеяное зерно в ворох, бабы и девка заметали.

    — Выборный заходил. На барщину всем кирпич возить, — сказала старуха. — Я завтракать собрала. Идите, что ль.

    — Ладно. Чалого запряги и ступай, — сказал старик Акиму. — Да смотри, чтоб не так, как намедни, отвечать за тебя. Попомнишь Петруху.

    — Как он был дома, его ругал, — огрызнулся теперь Аким на отца, — а нет его, меня глодаешь.

    — Значит, сто́ишь, — так же сердито сказала мать. — Не с Петрухой тебя сменять.

    — Ну, ладно! — сказал сын.

    — То-то ладно. Муку пропил, а теперь говоришь: ладно.

    — Про старые дрожжи поминать двожды, — сказала сноха, и все, положив цепы, пошли к дому.

    Нелады между отцом и сыном начались уже давно, почти со времени отдачи Петра в солдаты. Уже тогда старик почувствовал, что он променял кукушку на ястреба. Правда, что по закону, как разумел его старик, надо было бездетному идти за семейного. У Акима было четверо детей, у Петра никого, но работник Петр был такой же, как и отец: ловкий, сметливый, сильный, выносливый и, главное, трудолюбивый. Он всегда работал. Если он проходил мимо работающих, так же как и делывал старик, он тотчас же брался помогать — или пройдет ряда два с косой, или навьет воз, или срубит дерево, или порубит дров. Старик жалел его, но делать было нечего. Солдатство было как смерть. Солдат был отрезанный ломоть, и поминать о нем — душу бередить — незачем было. Только изредка, чтобы уколоть старшего сына, старик, как нынче, вспоминал его. Мать же часто поминала меньшего сына и уже давно, второй год, просила старика, чтобы он послал Петрухе деньжонок. Но старик отмалчивался.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/feed/ 0 1381
    Три сестры https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/ https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:39 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/

    Три сестры

    Aproximadamente 16.640 palavras.

    Три сестры
    https://ru.wikisource.org/wiki/Три_сестры_(Чехов)

    Автограф с правкой. Начало пьесы в переработанной редакции.

    Действие первое

    В доме Прозоровых. Гостиная с колоннами, за которыми виден большой зал. Полдень; на дворе солнечно, весело. В зале накрывают стол для завтрака.

    Ольга в синем форменном платье учительницы женской гимназии, все время поправляет ученические тетрадки, стоя и на ходу; Маша в черном платье, со шляпкой на коленях сидит и читает книжку, Ирина в белом платье стоит задумавшись.

    Ольга . Отец умер ровно год назад, как раз в этот день, пятого мая, в твои именины, Ирина. Было очень холодно, тогда шел снег. Мне казалось, я не переживу, ты лежала в обмороке, как мертвая. Но вот прошел год, и мы вспоминаем об этом легко, ты уже в белом платье, лицо твое сияет. (Часы бьют двенадцать.) И тогда также били часы.

    Пауза.

    Помню, когда отца несли, то играла музыка, на кладбище стреляли. Он был генерал, командовал бригадой, между тем народу шло мало. Впрочем, был дождь тогда. Сильный дождь и снег.

    Ирина . Зачем вспоминать!

    За колоннами, в зале около стола показываются барон Тузенбах , Чебутыкин и Соленый .

    Ольга . Сегодня тепло, можно окна держать настежь, а березы еще не распускались. Отец получил бригаду и выехал с нами из Москвы одиннадцать лет назад, и, я отлично помню, в начале мая, вот в эту пору в Москве уже все в цвету, тепло, все залито солнцем. Одиннадцать лет прошло, а я помню там все, как будто выехали вчера. Боже мой! Сегодня утром проснулась, увидела массу света, увидела весну, и радость заволновалась в моей душе, захотелось на родину страстно.

    Чебутыкин . Черта с два!

    Тузенбах . Конечно, вздор.

    Маша , задумавшись над книжкой, тихо насвистывает песню.

    Ольга . Не свисти, Маша. Как это ты можешь!

    Пауза.

    Оттого, что я каждый день в гимназии и потом даю уроки до вечера, у меня постоянно болит голова и такие мысли, точно я уже состарилась. И в самом деле, за эти четыре года, пока служу в гимназии, я чувствую, как из меня выходят каждый день по каплям и силы, и молодость. И только растет и крепнет одна мечта…

    Ирина . Уехать в Москву. Продать дом, покончить все здесь и — в Москву…

    Ольга . Да! Скорее в Москву.

    Чебутыкин и Тузенбах смеются.

    Ирина . Брат, вероятно, будет профессором, он все равно не станет жить здесь. Только вот остановка за бедной Машей.

    Ольга . Маша будет приезжать в Москву на все лето, каждый год.

    Маша тихо насвистывает песню.

    Ирина . Бог даст, все устроится. (Глядя в окно.) Хорошая погода сегодня. Я не знаю, отчего у меня на душе так светло! Сегодня утром вспомнила, что я именинница, и вдруг почувствовала радость, и вспомнила детство, когда еще была жива мама. И какие чудные мысли волновали меня, какие мысли!

    Ольга . Сегодня ты вся сияешь, кажешься необыкновенно красивой. И Маша тоже красива. Андрей был бы хорош, только он располнел очень, это к нему не идет. А я постарела, похудела сильно, оттого, должно быть, что сержусь в гимназии на девочек. Вот сегодня я свободна, я дома, и у меня не болит голова, я чувствую себя моложе, чем вчера. Мне двадцать восемь лет, только… Все хорошо, все от бога, но мне кажется, если бы я вышла замуж и целый день сидела дома, то это было бы лучше.

    Пауза.

    Я бы любила мужа.

    Тузенбах

    (Соленому) . Такой вы вздор говорите, надоело вас слушать. (Входя в гостиную.) Забыл сказать. Сегодня у вас с визитом будет наш новый батарейный командир Вершинин . (Садится у пианино.)

    Ольга . Ну, что ж! Очень рада.

    Ирина . Он старый?

    Тузенбах . Нет, ничего. Самое большее, лет сорок, сорок пять. (Тихо наигрывает.) По-видимому, славный малый. Неглуп, это — несомненно. Только говорит много.

    Ирина . Интересный человек?

    Тузенбах . Да, ничего себе, только жена, теща и две девочки. Притом женат во второй раз. Он делает визиты и везде говорит, что у него жена и две девочки. И здесь скажет. Жена какая-то полоумная, с длинной девической косой, говорит одни высокопарные вещи, философствует и часто покушается на самоубийство, очевидно, чтобы насолить мужу. Я бы давно ушел от такой, но он терпит и только жалуется.

    Соленый

    (входя из залы в гостиную с Чебутыкиным ) . Одной рукой я поднимаю только полтора пуда, а двумя пять, даже шесть пудов. Из этого я заключаю, что два человека сильнее одного не вдвое, а втрое, даже больше…

    Чебутыкин

    (читает на ходу газету) . При выпадении волос… два золотника нафталина на полбутылки спирта… растворить и употреблять ежедневно… (Записывает в книжку.) Запишем-с! (Соленому.) Так вот, я говорю вам, пробочка втыкается в бутылочку, и сквозь нее проходит стеклянная трубочка… Потом вы берете щепоточку самых простых, обыкновеннейших квасцов…

    Ирина . Иван Романыч, милый Иван Романыч!

    Чебутыкин . Что, девочка моя, радость моя?

    Ирина . Скажите мне, отчего я сегодня так счастлива? Точно я на парусах, надо мной широкое голубое небо и носятся большие белые птицы. Отчего это? Отчего?

    Чебутыкин

    (целуя ей обе руки, нежно) . Птица моя белая…

    Ирина . Когда я сегодня проснулась, встала и умылась, то мне вдруг стало казаться, что для меня все ясно на этом свете, и я знаю, как надо жить. Милый Иван Романыч, я знаю все. Человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги. Как хорошо быть рабочим, который встает чуть свет и бьет на улице камни, или пастухом, или учителем, который учит детей, или машинистом на железной дороге… Боже мой, не то что человеком, лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать, чем молодой женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается… о, как это ужасно! В жаркую погоду так иногда хочется пить, как мне захотелось работать. И если я не буду рано вставать и трудиться, то откажите мне в вашей дружбе, Иван Романыч.

    Чебутыкин

    (нежно) . Откажу, откажу…

    Ольга . Отец приучил нас вставать в семь часов. Теперь Ирина просыпается в семь и по крайней мере до девяти лежит и о чем-то думает. А лицо серьезное! (Смеется.)

    Ирина . Ты привыкла видеть меня девочкой и тебе странно, когда у меня серьезное лицо. Мне двадцать лет!

    Тузенбах . Тоска по труде, о боже мой, как она мне понятна! Я не работал ни разу в жизни. Родился я в Петербурге, холодном и праздном, в семье, которая никогда не знала труда и никаких забот. Помню, когда я приезжал домой из корпуса, то лакей стаскивал с меня сапоги, я капризничал в это время, а моя мать смотрела на меня с благоговением и удивлялась, когда другие на меня смотрели иначе. Меня оберегали от труда. Только едва ли удалось оберечь, едва ли! Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку. Я буду работать, а через какие-нибудь 25—30 лет работать будет уже каждый человек. Каждый!

    Чебутыкин . Я не буду работать.

    Тузенбах . Вы не в счет.

    Соленый . Через двадцать пять лет вас уже не будет на свете, слава богу. Года через два-три вы умрете от кондрашки, или я вспылю и всажу вам пулю в лоб, ангел мой. (Вынимает из кармана флакон с духами и опрыскивает себе грудь, руки.)

    Чебутыкин

    (смеется) . А я в самом деле никогда ничего не делал. Как вышел из университета, так не ударил пальцем о палец, даже ни одной книжки не прочел, а читал только одни газеты… (Вынимает из кармана другую газету.) Вот… Знаю по газетам, что был, положим, Добролюбов, а что он там писал — не знаю… Бог его знает…

    Слышно, как стучат в пол из нижнего этажа.

    Вот… Зовут меня вниз, кто-то ко мне пришел. Сейчас приду… погодите… (Торопливо уходит, расчесывая бороду.)

    Ирина . Это он что-то выдумал.

    Тузенбах . Да. Ушел с торжественной физиономией, очевидно, принесет вам сейчас подарок.

    Ирина . Как это неприятно!

    Ольга . Да, это ужасно. Он всегда делает глупости.

    Маша . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… Златая цепь на дубе том… (Встает и напевает тихо.)

    Ольга . Ты сегодня невеселая, {Маша.

    Маша , напевая, надевает шляпу.

    Куда ты?

    Маша . Домой.

    Ирина . Странно…

    Тузенбах . Уходить с именин!

    Маша . Все равно… Приду вечером. Прощай, моя хорошая… (Целует Ирину.) Желаю тебе еще раз, будь здорова, будь счастлива. В прежнее время, когда был жив отец, к нам на именины приходило всякий раз по тридцать-сорок офицеров, было шумно, а сегодня только полтора человека и тихо, как в пустыне… Я уйду… Сегодня я в мерлехлюндии , невесело мне, и ты не слушай меня. (Смеясь сквозь слезы.) После поговорим, а пока прощай, моя милая, пойду куда-нибудь.

    Ирина

    (недовольная) . Ну, какая ты…

    Ольга

    (со слезами) . Я понимаю тебя, Маша .

    Соленый . Если философствует мужчина, то это будет философистика или там софистика; если же философствует женщина или две женщины, то уж это будет — потяни меня за палец.

    Маша . Что вы хотите этим сказать, ужасно страшный человек?

    Соленый . Ничего. Он ахнуть не успел, как на него медведь насел.

    Пауза.

    Маша

    (Ольге, сердито) . Не реви!

    Входят Анфиса и Ферапонт с тортом.

    Анфиса . Сюда, батюшка мой. Входи, ноги у тебя чистые. (Ирине.) Из земской управы, от Протопопова, Михаила Иваныча… Пирог.

    Ирина . Спасибо. Поблагодари. (Принимает торт.)

    Ферапонт . Чего?

    Ирина

    (громче) . Поблагодари!

    Ольга . Нянечка, дай ему пирога. Ферапонт, иди, там тебе пирога дадут.

    Ферапонт . Чего?

    Анфиса . Пойдем, батюшка Ферапонт Спиридоныч. Пойдем… (Уходит с Ферапонтом.)

    Маша . Не люблю я Протопопова, этого Михаила Потапыча, или Иваныча. Его не следует приглашать.

    Ирина . Я не приглашала.

    Маша . И прекрасно.

    Входит Чебутыкин , за ним солдат с серебряным самоваром; гул изумления и недовольства.

    Ольга

    (закрывает лицо руками) . Самовар! Это ужасно! (Уходит в залу к столу.)

    Вместе {

    Ирина . Голубчик Иван Романыч, что вы делаете!

    Тузенбах

    (смеется) . Я говорил вам.

    Маша . Иван Романыч, у вас просто стыда нет!

    Чебутыкин . Милые мои, хорошие мои, вы у меня единственные, вы для меня самое дорогое, что только есть на свете. Мне скоро шестьдесят, я старик, одинокий, ничтожный старик… Ничего во мне нет хорошего, кроме этой любви к вам, и если бы не вы, то я бы давно уже не жил на свете… (Ирине.) Милая, деточка моя, я знаю вас со дня вашего рождения… носил на руках… я любил покойницу маму…

    Ирина . Но зачем такие дорогие подарки!

    Чебутыкин

    (сквозь слезы, сердито) . Дорогие подарки… Ну вас совсем! (Денщику.) Неси самовар туда… (Дразнит.) Дорогие подарки…

    Денщик уносит самовар в залу.

    Анфиса

    (проходя через гостиную) . Милые, полковник незнакомый! Уж пальто снял, деточки, сюда идет. Аринушка, ты же будь ласковая, вежливенькая… (Уходя.) И завтракать уже давно пора… Господи…

    Тузенбах . Вершинин , должно быть.

    Входит Вершинин .

    Подполковник Вершинин!

    Вершинин

    (Маше и Ирине) . Честь имею представиться: Вершинин . Очень, очень рад, что, наконец, я у вас. Какие вы стали! Ай! ай!

    Ирина . Садитесь, пожалуйста. Нам очень приятно.

    Вершинин

    (весело) . Как я рад, как я рад! Но ведь вас три сестры. Я помню — три девочки. Лиц уж не помню, но что у вашего отца, полковника Прозорова, были три маленьких девочки, я отлично помню и видел собственными глазами. Как идет время! Ой, ой, как идет время!

    Тузенбах . Александр Игнатьевич из Москвы.

    Ирина . Из Москвы? Вы из Москвы?

    Вершинин . Да, оттуда. Ваш покойный отец был там батарейным командиром, а я в той же бригаде офицером. (Маше.) Вот ваше лицо немножко помню, кажется.

    Маша . А я вас — нет!

    Ирина . Оля! Оля! (Кричит в залу.) Оля, иди же!

    Ольга входит из залы в гостиную.

    Подполковник Вершинин, оказывается, из Москвы.

    Вершинин . Вы, стало быть, Ольга Сергеевна, старшая… А вы Мария… А вы Ирина — младшая…

    Ольга . Вы из Москвы?

    Вершинин . Да. Учился в Москве и начал службу в Москве, долго служил там, наконец получил здесь батарею — перешел сюда, как видите. Я вас не помню собственно, помню только, что вас было три сестры. Ваш отец сохранился у меня в памяти, вот закрою глаза и вижу, как живого. Я у вас бывал в Москве…

    Ольга . Мне казалось, я всех помню, и вдруг…

    Вершинин . Меня зовут Александром Игнатьевичем…

    Ирина . Александр Игнатьевич, вы из Москвы… Вот неожиданность!

    Ольга . Ведь мы туда переезжаем.

    Ирина . Думаем, к осени уже будем там. Наш родной город, мы родились там… На Старой Басманной улице…

    Обе смеются от радости.

    Маша . Неожиданно земляка увидели. (Живо.) Теперь вспомнила! Помнишь, Оля, у нас говорили: «влюбленный майор». Вы были тогда поручиком и в кого-то были влюблены, и вас все дразнили почему-то майором…

    Вершинин

    (смеется) . Вот, вот… Влюбленный майор, это так…

    Маша . У вас были тогда только усы… О, как вы постарели! (Сквозь слезы.) Как вы постарели!

    Вершинин . Да, когда меня звали влюбленным майором, я был еще молод, был влюблен. Теперь не то.

    Ольга . Но у вас еще ни одного седого волоса. Вы постарели, но еще не стары.

    Вершинин . Однако уже сорок третий год. Вы давно из Москвы?

    Ирина . Одиннадцать лет. Ну, что ты, Маша , плачешь, чудачка… (Сквозь слезы.) И я заплачу…

    Маша . Я ничего. А на какой вы улице жили?

    Вершинин . На Старой Басманной.

    Ольга . И мы там тоже…

    Вершинин . Одно время я жил на Немецкой улице. С Немецкой улицы я хаживал в Красные казармы. Там по пути угрюмый мост, под мостом вода шумит. Одинокому становится грустно на душе.

    Пауза.

    А здесь какая широкая, какая богатая река! Чудесная река!

    Ольга . Да, но только холодно. Здесь холодно и комары…

    Вершинин . Что вы! Здесь такой здоровый, хороший, славянский климат. Лес, река… и здесь тоже березы. Милые, скромные березы, я люблю их больше всех деревьев. Хорошо здесь жить. Только странно, вокзал железной дороги в двадцати верстах… И никто не знает, почему это так.

    Соленый . А я знаю, почему это так.

    Все глядят на него.

    Потому что если бы вокзал был близко, то не был бы далеко, а если он далеко, то, значит, не близко.

    Неловкое молчание.

    Тузенбах . Шутник, Василий Васильич.

    Ольга . Теперь и я вспомнила вас. Помню.

    Вершинин . Я вашу матушку знал.

    Чебутыкин . Хорошая была, царство ей небесное.

    Ирина . Мама в Москве погребена.

    Ольга . В Ново-Девичьем…

    Маша . Представьте, я уж начинаю забывать ее лицо. Так и о нас не будут помнить. Забудут.

    Вершинин . Да. Забудут. Такова уж судьба наша, ничего не поделаешь. То, что кажется нам серьезным, значительным, очень важным, — придет время, — будет забыто или будет казаться неважным.

    Пауза.

    И интересно, мы теперь совсем не можем знать, что, собственно, будет считаться высоким, важным и что жалким, смешным. Разве открытие Коперника или, положим, Колумба не казалось в первое время ненужным, смешным, а какой-нибудь пустой вздор, написанный чудаком, не казался истиной? И может статься, что наша теперешняя жизнь, с которой мы так миримся, будет со временем казаться странной, неудобной, неумной, недостаточно чистой, быть может, даже грешной.

    Тузенбах . Кто знает? А быть может, нашу жизнь назовут высокой и вспомнят о ней с уважением. Теперь нет пыток, нет казней, нашествий, но вместе с тем сколько страданий!

    Соленый

    (тонким голосом.) Цып, цып, цып… Барона кашей не корми, а только дай ему пофилософствовать.

    Тузенбах . Василий Васильич, прошу вас оставить меня в покое… (Садится на другое место.) Это скучно, наконец.

    Соленый

    (тонким голосом) . Цып, цып, цып…

    Тузенбах

    ( Вершинину ) . Страдания, которые наблюдаются теперь, — их так много! — говорят все-таки об известном нравственном подъеме, которого уже достигло общество…

    Вершинин . Да, да, конечно.

    Чебутыкин . Вы только что сказали, барон, нашу жизнь назовут высокой; но люди всё же низенькие… (Встает.) Глядите, какой я низенький. Это для моего утешения надо говорить, что жизнь моя высокая, понятная вещь.

    За сценой игра на скрипке.

    Маша . Это Андрей играет, наш брат.

    Ирина . Он у нас ученый. Должно быть, будет профессором. Папа был военным, а его сын избрал себе ученую карьеру.

    Маша . По желанию папы.

    Ольга . Мы сегодня его задразнили. Он, кажется, влюблен немножко.

    Ирина . В одну здешнюю барышню. Сегодня она будет у нас, по всей вероятности.

    Маша . Ах, как она одевается! Не то чтобы некрасиво, не модно, а просто жалко. Какая-то странная, яркая, желтоватая юбка с этакой пошленькой бахромой и красная кофточка. И щеки такие вымытые, вымытые! Андрей не влюблен — я не допускаю, все-таки у него вкус есть, а просто он так, дразнит нас, дурачится. Я вчера слышала, она выходит за Протопопова, председателя здешней управы. И прекрасно… (В боковую дверь.)

    Андрей , поди сюда! Милый, на минутку!

    Входит Андрей .

    Ольга . Это мой брат, Андрей Сергеич.

    Вершинин . Вершинин.

    Андрей . Прозоров. (Утирает вспотевшее лицо.) Вы к нам батарейным командиром?

    Ольга . Можешь представить, Александр Игнатьич из Москвы.

    Андрей . Да? Ну, поздравляю, теперь мои сестрицы не дадут вам покою.

    Вершинин . Я уже успел надоесть вашим сестрам.

    Ирина . Посмотрите, какую рамочку для портрета подарил мне сегодня Андрей ! (Показывает рамочку.) Это он сам сделал.

    Вершинин

    (глядя на рамочку и не зная, что сказать) . Да… вещь…

    Ирина . И вот ту рамочку, что над пианино, он тоже сделал.

    Андрей машет рукой и отходит.

    Ольга . Он у нас и ученый, и на скрипке играет, и выпиливает разные штучки, одним словом, мастер на все руки. Андрей , не уходи! У него манера — всегда уходить. Поди сюда!

    Маша и Ирина берут его под руки и со смехом ведут назад.

    Маша . Иди, иди!

    Андрей . Оставьте, пожалуйста.

    Маша . Какой смешной! Александра Игнатьевича называли когда-то влюбленным майором, и он нисколько не сердился.

    Вершинин . Нисколько!

    Маша . А я хочу тебя назвать: влюбленный скрипач!

    Ирина . Или влюбленный профессор!..

    Ольга . Он влюблен! Андрюша влюблен!

    Ирина

    (аплодируя) . Браво, браво! Бис! Андрюшка влюблен!

    Чебутыкин

    (подходит сзади к Андрею и берет его обеими руками за талию) . Для любви одной природа нас на свет произвела!

    (Хохочет; он все время с газетой.)

    Андрей . Ну, довольно, довольно… (Утирает лицо.) Я всю ночь не спал и теперь немножко не в себе, как говорится. До четырех часов читал, потом лег, но ничего не вышло. Думал о том, о сем, а тут ранний рассвет, солнце так и лезет в спальню. Хочу за лето, пока буду здесь, перевести одну книжку с английского.

    Вершинин . А вы читаете по-английски?

    Андрей . Да. Отец, царство ему небесное, угнетал нас воспитанием. Это смешно и глупо, но в этом все-таки надо сознаться, после его смерти я стал полнеть и вот располнел в один год, точно мое тело освободилось от гнета. Благодаря отцу я и сестры знаем французский, немецкий и английский языки, а Ирина знает еще по-итальянски. Но чего это стоило!

    Маша . В этом городе знать три языка ненужная роскошь. Даже и не роскошь, а какой-то ненужный придаток, вроде шестого пальца. Мы знаем много лишнего.

    Вершинин . Вот-те на! (Смеется.) Знаете много лишнего! Мне кажется, нет и не может быть такого скучного и унылого города, в котором был бы не нужен умный, образованный человек. Допустим, что среди ста тысяч населения этого города, конечно, отсталого и грубого, таких, как вы, только три. Само собою разумеется, вам не победить окружающей вас темной массы; в течение вашей жизни мало-помалу вы должны будете уступить и затеряться в стотысячной толпе, вас заглушит жизнь, но все же вы не исчезнете, не останетесь без влияния; таких, как вы, после вас явится уже, быть может, шесть, потом двенадцать и так далее, пока наконец такие, как вы, не станут большинством. Через двести, триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, изумительной. Человеку нужна такая жизнь, и если ее нет пока, то он должен предчувствовать ее, ждать, мечтать, готовиться к ней, он должен для этого видеть и знать больше, чем видели и знали его дед и отец. (Смеется.) А вы жалуетесь, что знаете много лишнего.

    Маша

    (снимает шляпу) . Я остаюсь завтракать.

    Ирина

    (со вздохом) . Право, все это следовало бы записать…

    Андрея нет, он незаметно ушел.

    Тузенбах . Через много лет, вы говорите, жизнь на земле будет прекрасной, изумительной. Это правда. Но, чтобы участвовать в ней теперь, хотя издали, нужно приготовляться к ней, нужно работать…

    Вершинин

    (встает) . Да. Сколько, однако, у вас цветов! (Оглядываясь.) И квартира чудесная. Завидую! А я всю жизнь мою болтался по квартиркам с двумя стульями, с одним диваном, и с печами, которые всегда дымят. У меня в жизни не хватало именно вот таких цветов… (Потирает руки.) Эх! Ну, да что!

    Тузенбах . Да, нужно работать. Вы, небось, думаете: расчувствовался немец. Но я, честное слово, русский и по-немецки даже не говорю. Отец у меня православный…

    Пауза.

    Вершинин

    (ходит по сцене) . Я часто думаю: что если бы начать жизнь снова, притом сознательно? Если бы одна жизнь, которая уже прожита, была, как говорится, начерно, другая — начисто! Тогда каждый из нас, я думаю, постарался бы прежде всего не повторять самого себя, по крайней мере создал бы для себя иную обстановку жизни, устроил бы себе такую квартиру с цветами, с массою света… У меня жена, двое девочек, притом жена дама нездоровая и так далее, и так далее, ну, а если бы начинать жизнь сначала, то я не женился бы… Нет, нет!

    Входит Кулыгин в форменном фраке.

    Кулыгин

    (подходит к Ирине) . Дорогая сестра, позволь мне поздравить тебя с днем твоего ангела и пожелать искренно, от души, здоровья и всего того, что можно пожелать девушке твоих лет. И позволь поднести тебе в подарок вот эту книжку. (Подает книжку.) История нашей гимназии за пятьдесят лет, написанная мною. Пустяшная книжка, написана от нечего делать, но ты все-таки прочти. Здравствуйте, господа! ( Вершинину .) Кулыгин, учитель здешней гимназии. Надворный советник. (Ирине.) В этой книжке ты найдешь список всех кончивших курс в нашей гимназии за эти пятьдесят лет. Feci quod potui, faciant meliora potentes .

    (Целует Машу.)

    Ирина . Но ведь на Пасху ты уже подарил мне такую книжку.

    Кулыгин

    (смеется) . Не может быть! В таком случае отдай назад, или вот лучше отдай полковнику. Возьмите, полковник. Когда-нибудь прочтете от скуки.

    Вершинин . Благодарю вас. (Собирается уйти.) Я чрезвычайно рад, что познакомился…

    Ольга . Вы уходите? Нет, нет!

    Ирина . Вы останетесь у нас завтракать. Пожалуйста.

    Ольга . Прошу вас!

    Вершинин

    (кланяется) . Я, кажется, попал на именины. Простите, я не знал, не поздравил вас… (Уходит с Ольгой в залу.)

    Кулыгин . Сегодня, господа, воскресный день, день отдыха, будем же отдыхать, будем веселиться каждый сообразно со своим возрастом и положением. Ковры надо будет убрать на лето и спрятать до зимы… Персидским порошком или нафталином… Римляне были здоровы, потому что умели трудиться, умели и отдыхать, у них была mens sana in corpore sano . Жизнь их текла по известным формам. Наш директор говорит: главное во всякой жизни — это ее форма… Что теряет свою форму, то кончается — и в нашей обыденной жизни то же самое. (Берет Машу за талию, смеясь.)

    Маша меня любит. Моя жена меня любит. И оконные занавески тоже туда с коврами… Сегодня я весел, в отличном настроении духа. Маша , в четыре часа сегодня мы у директора. Устраивается прогулка педагогов и их семейств.

    Маша . Не пойду я.

    Кулыгин

    (огорченный) . Милая Маша, почему?

    Маша . После об этом… (Сердито.) Хорошо, я пойду, только отстань, пожалуйста… (Отходит.)

    Кулыгин . А затем вечер проведем у директора. Несмотря на свое болезненное состояние, этот человек старается прежде всего быть общественным. Превосходная, светлая личность. Великолепный человек. Вчера после совета он мне говорит: «Устал, Федор Ильич! Устал!» (Смотрит на стенные часы, потом на свои.) Ваши часы спешат на семь, минут. Да, говорит, устал!

    За сценой игра на скрипке.

    Ольга . Господа, милости просим, пожалуйте завтракать! Пирог!

    Кулыгин . Ах, милая моя Ольга, милая моя! Я вчера работал с утра до одиннадцати часов вечера, устал и сегодня чувствую себя счастливым. (Уходит в залу к столу.) Милая моя…

    Чебутыкин

    (кладет газету в карман, причесывает бороду) . Пирог? Великолепно!

    Маша

    ( Чебутыкину строго) . Только смотрите: ничего не пить сегодня. Слышите? Вам вредно пить.

    Чебутыкин . Эва! У меня уж прошло. Два года, как запоя не было. (Нетерпеливо.) Э, матушка, да не все ли равно!

    Маша . Все-таки не смейте пить. Не смейте. (Сердито, но так, чтобы не слышал муж.) Опять, черт подери, скучать целый вечер у директора!

    Тузенбах . Я бы не пошел на вашем месте… Очень просто.

    Чебутыкин . Не ходите, дуся моя.

    Маша . Да, не ходите… Эта жизнь проклятая, невыносимая… (Идет в залу.)

    Чебутыкин

    (идет к ней) . Ну-у!

    Соленый

    (проходя в залу) . Цып, цып, цып…

    Тузенбах . Довольно, Василий Васильич. Будет!

    Соленый . Цып, цып, цып…

    Кулыгин

    (весело) . Ваше здоровье, полковник! Я педагог, и здесь в доме свой человек, Машин муж… Она добрая, очень добрая…

    Вершинин . Я выпью вот этой темной водки… (Пьет.) Ваше здоровье! (Ольге.) Мне у вас так хорошо!..

    В гостиной остаются только Ирина и Тузенбах .

    Ирина . Маша сегодня не в духе. Она вышла замуж восемнадцати лет, когда он казался ей самым умным человеком. А теперь не то. Он самый добрый, но не самый умный.

    Ольга

    (нетерпеливо) . Андрей , иди же наконец!

    Андрей

    (за сценой) . Сейчас. (Входит и идет к столу.)

    Тузенбах . О чем вы думаете?

    Ирина . Так. Я не люблю и боюсь этого вашего Соленого. Он говорит одни глупости…

    Тузенбах . Странный он человек. Мне и жаль его, и досадно, но больше жаль. Мне кажется, он застенчив… Когда мы вдвоем с ним, то он бывает очень умен и ласков, а в обществе он грубый человек, бретер. Не ходите, пусть пока сядут за стол. Дайте мне побыть около вас. О чем вы думаете?

    Пауза.

    Вам двадцать лет, мне еще нет тридцати. Сколько лет нам осталось впереди, длинный, длинный ряд дней, полных моей любви к вам…

    Ирина . Николай Львович, не говорите мне о любви.

    Тузенбах

    (не слушая) . У меня страстная жажда жизни, борьбы, труда, и эта жажда в душе слилась с любовью к вам, Ирина, и, как нарочно, вы прекрасны, и жизнь мне кажется такой прекрасной! О чем вы думаете?

    Ирина . Вы говорите: прекрасна жизнь. Да, но если она только кажется такой! У нас, трех сестер, жизнь не была еще прекрасной, она заглушала нас, как сорная трава… Текут у меня слезы. Это не нужно… (Быстро вытирает лицо, улыбается.) Работать нужно, работать. Оттого нам невесело и смотрим мы на жизнь так мрачно, что не знаем труда. Мы родились от людей, презиравших труд…

    Наталия Ивановна входит; она в розовом платье, с зеленым поясом.

    Наташа . Там уже завтракать садятся… Я опоздала… (Мельком глядится в зеркало, поправляется.) Кажется, причесана ничего себе… (Увидев Ирину.) Милая Ирина Сергеевна, поздравляю вас! (Целует крепко и продолжительно.) У вас много гостей, мне, право, совестно… Здравствуйте, барон!

    Ольга

    (входя в гостиную) . Ну, вот и Наталия Ивановна. Здравствуйте, моя милая!

    Целуются.

    Наташа . С именинницей. У вас такое большое общество, я смущена ужасно…

    Ольга . Полно, у нас всё свои. (Вполголоса испуганно.) На вас зеленый пояс! Милая, это не хорошо!

    Наташа . Разве есть примета?

    Ольга . Нет, просто не идет… и как-то странно…

    Наташа

    (плачущим голосом) . Да? Но ведь это не зеленый, а скорее матовый. (Идет за Ольгой в залу.)

    В зале садятся завтракать; в гостиной ни души.

    Кулыгин . Желаю тебе, Ирина, жениха хорошего. Пора тебе уж выходить.

    Чебутыкин . Наталья Ивановна, и вам женишка желаю.

    Кулыгин . У Натальи Ивановны уже есть женишок.

    Маша

    (стучит вилкой по тарелке) . Выпью рюмочку винца! Эх-ма, жизнь малиновая, где наша не пропадала!

    Кулыгин . Ты ведешь себя на три с минусом.

    Вершинин . А наливка вкусная. На чем это настоено?

    Соленый . На тараканах.

    Ирина

    (плачущим голосом) . Фу! Фу! Какое отвращение!..

    Ольга . За ужином будет жареная индейка и сладкий пирог с яблоками. Слава богу, сегодня целый день я дома, вечером — дома… Господа, вечером приходите.

    Вершинин . Позвольте и мне прийти вечером!

    Ирина . Пожалуйста.

    Наташа . У них попросту.

    Чебутыкин . Для любви одной природа нас на свет произвела. (Смеется.)

    Андрей

    (сердито) . Перестаньте, господа! Не надоело вам.

    Федотик и Родэ входят с большой корзиной цветов.

    Федотик . Однако уже завтракают.

    Родэ

    (громко и картавя) . Завтракают? Да, уже завтракают…

    Федотик . Погоди минутку! (Снимает фотографию.) Раз! Погоди еще немного… (Снимает другую фотографию.) Два! Теперь готово!

    Берут корзину и идут в залу, где их встречают с шумом.

    Родэ

    (громко) . Поздравляю, желаю всего, всего! Погода сегодня очаровательная, одно великолепие. Сегодня все утро гулял с гимназистами. Я преподаю в гимназии гимнастику…

    Федотик . Можете двигаться, Ирина Сергеевна, можете! (Снимая фотографию.) Вы сегодня интересны. (Вынимает из кармана волчок.) Вот, между прочим, волчок… Удивительный звук…

    Ирина . Какая прелесть!

    Маша . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… Златая цепь на дубе том… (Плаксиво.) Ну, зачем я это говорю? Привязалась ко мне эта фраза с самого утра…

    Кулыгин . Тринадцать за столом!

    Родэ

    (громко) . Господа, неужели вы придаете значение предрассудкам?

    Смех.

    Кулыгин . Если тринадцать за столом, то, значит, есть тут влюбленные. Уж не вы ли, Иван Романович, чего доброго…

    Смех.

    Чебутыкин . Я старый грешник, а вот отчего Наталья Ивановна сконфузилась, решительно понять не могу.

    Громкий смех; Наташа выбегает из залы в гостиную, за ней Андрей .

    Андрей . Полно, не обращайте внимания! Погодите… постойте, прошу вас…

    Наташа . Мне стыдно… Я не знаю, что со мной делается, а они поднимают меня на смех. То, что я сейчас вышла из-за стола, неприлично, но я не могу… не могу… (Закрывает лицо руками.)

    Андрей . Дорогая моя, прошу вас, умоляю, не волнуйтесь. Уверяю вас, они шутят, они от доброго сердца. Дорогая моя, моя хорошая, они все добрые, сердечные люди и любят меня и вас. Идите сюда к окну, нас здесь не видно им… (Оглядывается.)

    Наташа . Я так не привыкла бывать в обществе!..

    Андрей . О молодость, чудная, прекрасная молодость! Моя дорогая, моя хорошая, не волнуйтесь так!.. Верьте мне, верьте… Мне так хорошо, душа полна любви, восторга… О, нас не видят! Не видят! За что, за что я полюбил вас, когда полюбил — о, ничего не понимаю. Дорогая моя, хорошая, чистая, будьте моей женой! Я вас люблю, люблю… как никого никогда…

    Поцелуй.

    Два офицера входят и, увидев целующуюся пару, останавливаются в изумлении.

    Занавес

    Примечания

    ↑

    Золотник — старая русская мера веса, равная 1/96 фунта, или 4,26 г.

    ↑

    Мерлехлюндия — тоска, хандра.

    ↑

    Цитата из старинной оперы-водевиля «Оборотни или Спорь до слез, а об заклад не бейся» (1808 г.), переделанной с фр.

    П.Кобяковым .

    ↑

    лат. Feci quod potui, faciant meliora potentes — Сделал, что мог, пусть, кто может, сделает лучше.

    ↑

    лат. mens sana in corpore sano — здоровый дух в здоровом теле.

    Действие второе

    Декорация первого акта.

    Восемь часов вечера. За сценой на улице едва слышно играют на гармонике. Нет огня.

    Входит Наталья Ивановна в капоте, со свечой; она идет и останавливается у двери, которая ведет в комнату Андрея.

    Наташа . Ты, Андрюша, что делаешь? Читаешь? Ничего, я так только... (Идет, отворяет другую дверь и, заглянув в нее, затворяет.) Огня нет ли...

    Андрей

    (входит с книгой в руке) . Ты что, Наташа?

    Наташа . Смотрю, огня нет ли... Теперь масленица, прислуга сама не своя, гляди да и гляди, чтоб чего не вышло. Вчера в полночь прохожу через столовую, а там свеча горит. Кто зажег, так и не добилась толку. (Ставит свечу.) Который час?

    Андрей

    (взглянув на часы) . Девятого четверть.

    Наташа . А Ольги и Ирины до сих пор еще нет. Не пришли. Всё трудятся бедняжки. Ольга на педагогическом совете, Ирина на телеграфе... (Вздыхает.) Сегодня утром говорю твоей сестре: «Побереги, говорю, себя, Ирина, голубчик». И не слушает. Четверть девятого, говоришь? Я боюсь, Бобик наш совсем нездоров. Отчего он холодный такой? Вчера у него был жар, а сегодня холодный весь... Я так боюсь!

    Андрей . Ничего, Наташа. Мальчик здоров.

    Наташа . Но все-таки лучше пускай диэта. Я боюсь. И сегодня в десятом часу, говорили, ряженые у нас будут, лучше бы они не приходили, Андрюша.

    Андрей . Право, я не знаю. Их ведь звали.

    Наташа . Сегодня мальчишечка проснулся утром и глядит на меня, и вдруг улыбнулся; значит, узнал. «Бобик, говорю, здравствуй! Здравствуй, милый!» А он смеется. Дети понимают, отлично понимают. Так, значит, Андрюша, я скажу, чтобы ряженых не принимали.

    Андрей

    (нерешительно) . Да ведь это как сестры. Они тут хозяйки.

    Наташа . И они тоже, я им скажу. Они добрые... (Идет.) К ужину я велела простокваши. Доктор говорит, тебе нужно одну простоквашу есть, иначе не похудеешь. (Останавливается.) Бобик холодный. Я боюсь, ему холодно в его комнате, пожалуй. Надо бы хоть до теплой погоды поместить его в другой комнате. Например, у Ирины комната как раз для ребенка: и сухо, и целый день солнце. Надо ей сказать, она пока может с Ольгой в одной комнате... Все равно днем дома не бывает, только ночует...

    Пауза.

    Андрюшанчик, отчего ты молчишь?

    Андрей . Так, задумался... Да и нечего говорить...

    Наташа . Да... Что-то я хотела тебе сказать... Ах, да. Там из управы Ферапонт пришел, тебя спрашивает.

    Андрей

    (зевает) . Позови его.

    Наташа уходит; Андрей , нагнувшись к забытой ею свече, читает книгу. Входит Ферапонт ; он в старом трепаном пальто, с поднятым воротником, уши повязаны.

    Здравствуй, душа моя. Что скажешь?

    Ферапонт . Председатель прислал книжку и бумагу какую-то. Вот... (Подает книгу и пакет.)

    Андрей . Спасибо. Хорошо. Отчего же ты пришел так не рано? Ведь девятый час уже.

    Ферапонт . Чего?

    Андрей

    (громче) . Я говорю, поздно пришел, уже девятый час.

    Ферапонт . Так точно. Я пришел к вам, еще светло было, да не пускали всё. Барин, говорят, занят. Ну, что ж. Занят так занят, спешить мне некуда. (Думая, что Андрей спрашивает его о чем-то.) Чего?

    Андрей . Ничего. (Рассматривая книгу.) Завтра пятница, у нас нет присутствия, но я все равно приду... займусь. Дома скучно...

    Пауза.

    Милый дед, как странно меняется, как обманывает жизнь! Сегодня от скуки, от нечего делать, я взял в руки вот эту книгу — старые университетские лекции, и мне стало смешно... Боже мой, я секретарь земской управы, той управы, где председательствует Протопопов, я секретарь, и самое большее, на что я могу надеяться, это — быть членом земской управы! Мне быть членом здешней земской управы, мне, которому снится каждую ночь, что я профессор московского университета, знаменитый ученый, которым гордится русская земля!

    Ферапонт . Не могу знать... Слышу-то плохо...

    Андрей . Если бы ты слышал как следует, то я, быть может, и не говорил бы с тобой. Мне нужно говорить с кем-нибудь, а жена меня не понимает, сестер я боюсь почему-то, боюсь, что они засмеют меня, застыдят... Я не пью, трактиров не люблю, но с каким удовольствием я посидел бы теперь в Москве у Тестова или в Большом Московском, голубчик мой.

    Ферапонт . А в Москве, в управе давеча рассказывал подрядчик, какие-то купцы ели блины; один, который съел сорок блинов, будто помер. Не то сорок, не то пятьдесят. Не упомню.

    Андрей . Сидишь в Москве, в громадной зале ресторана, никого не знаешь и тебя никто не знает, и в то же время не чувствуешь себя чужим. А здесь ты всех знаешь и тебя все знают, но чужой, чужой... Чужой и одинокий.

    Ферапонт . Чего?

    Пауза.

    И тот же подрядчик сказывал — может, и врет, — будто поперек всей Москвы канат протянут.

    Андрей . Для чего?

    Ферапонт . Не могу знать. Подрядчик говорил.

    Андрей . Чепуха. (Читает книгу.) Ты был когда-нибудь в Москве?

    Ферапонт

    (после паузы) . Не был. Не привел бог.

    Пауза.

    Мне идти?

    Андрей . Можешь идти. Будь здоров.

    Ферапонт уходит.

    Будь здоров. (Читая.) Завтра утром придешь, возьмешь тут бумаги... Ступай...

    Пауза.

    Он ушел.

    Звонок.

    Да, дела... (Потягивается и не спеша уходит к себе.)

    За сценой поет нянька, укачивая ребенка. Входят Маша и Вершинин . Пока они потом беседуют, горничная зажигает лампу и свечи.

    Маша . Не знаю.

    Пауза.

    Не знаю. Конечно, много значит привычка. После смерти отца, например, мы долго не могли привыкнуть к тому, что у нас уже нет денщиков. Но и помимо привычки, мне кажется, говорит во мне просто справедливость. Может быть, в других местах и не так, но в нашем городе самые порядочные, самые благородные и воспитанные люди — это военные.

    Вершинин . Мне пить хочется. Я бы выпил чаю.

    Маша

    (взглянув на часы) . Скоро дадут. Меня выдали замуж, когда мне было восемнадцать лет, и я своего мужа боялась, потому что он был учителем, а я тогда едва кончила курс. Он казался мне тогда ужасно ученым, умным и важным. А теперь уж не то, к сожалению.

    Вершинин . Так... да.

    Маша . Про мужа я не говорю, к нему я привыкла, но между штатскими вообще так много людей грубых, не любезных, не воспитанных. Меня волнует, оскорбляет грубость, я страдаю, когда вижу, что человек недостаточно тонок, недостаточно мягок, любезен. Когда мне случается быть среди учителей, товарищей мужа, то я просто страдаю.

    Вершинин . Да-с... Но мне кажется, все равно, что штатский, что военный, одинаково неинтересно, по крайней мере, в этом городе. Все равно! Если послушать здешнего интеллигента, штатского или военного, то с женой он замучился, с домом замучился, с имением замучился, с лошадьми замучился... Русскому человеку в высшей степени свойственен возвышенный образ мыслей, но скажите, почему в жизни он хватает так невысоко? Почему?

    Маша . Почему?

    Вершинин . Почему он с детьми замучился, с женой замучился? А почему жена и дети с ним замучились?

    Маша . Вы сегодня немножко не в духе.

    Вершинин . Может быть. Я сегодня не обедал, ничего не ел с утра. У меня дочь больна немножко, а когда болеют мои девочки, то мною овладевает тревога, меня мучает совесть за то, что у них такая мать. О, если бы вы видели ее сегодня! Что за ничтожество! Мы начали браниться с семи часов утра, а в девять я хлопнул дверью и ушел.

    Пауза.

    Я никогда не говорю об этом, и странно, жалуюсь только вам одной. (Целует руку.) Не сердитесь на меня. Кроме вас одной, у меня нет никого, никого...

    Пауза.

    Маша . Какой шум в печке. У нас незадолго до смерти отца гудело в трубе. Вот точно так.

    Вершинин . Вы с предрассудками?

    Маша . Да.

    Вершинин . Странно это. (Целует руку.) Вы великолепная, чудная женщина. Великолепная, чудная! Здесь темно, но я вижу блеск ваших глаз.

    Маша

    (садится на другой стул) . Здесь светлей...

    Вершинин . Я люблю, люблю, люблю... Люблю ваши глаза, ваши движения, которые мне снятся... Великолепная, чудная женщина!

    Маша

    (тихо смеясь) . Когда вы говорите со мной так, то я почему-то смеюсь, хотя мне страшно. Не повторяйте, прошу вас... (Вполголоса.) А впрочем, говорите, мне все равно... (Закрывает лицо руками.) Мне все равно. Сюда идут, говорите о чем-нибудь другом...

    Ирина и Тузенбах входят через залу.

    Тузенбах . У меня тройная фамилия. Меня зовут барон Тузенбах-Кроне-Альтшауер, но я русский, православный, как вы. Немецкого у меня осталось мало, разве только терпеливость, упрямство, с каким я надоедаю вам. Я провожаю вас каждый вечер.

    Ирина . Как я устала!

    Тузенбах . И каждый вечер буду приходить на телеграф и провожать вас домой, буду десять-двадцать лет, пока вы не прогоните... (Увидев Машу и Вершинина, радостно.) Это вы? Здравствуйте.

    Ирина . Вот я и дома, наконец. (Маше.) Сейчас приходит одна дама, телеграфирует своему брату в Саратов, что у ней сегодня сын умер, и никак не может вспомнить адреса. Так и послала без адреса, просто в Саратов. Плачет. И я ей нагрубила ни с того ни с сего. «Мне, говорю, некогда». Так глупо вышло. Сегодня у нас ряженые?

    Маша . Да.

    Ирина

    (садится в кресле) . Отдохнуть. Устала.

    Тузенбах

    (с улыбкой) . Когда вы приходите с должности, то кажетесь такой маленькой, несчастненькой...

    Пауза.

    Ирина . Устала. Нет, не люблю я телеграфа, не люблю.

    Маша . Ты похудела... (Насвистывает.) И помолодела, и на мальчишку стала похожа лицом.

    Тузенбах . Это от прически.

    Ирина . Надо поискать другую должность, а эта не по мне. Чего я так хотела, о чем мечтала, того-то в ней именно и нет. Труд без поэзии, без мыслей...

    Стук в пол.

    Доктор стучит. (Тузенбаху.) Милый, постучите. Я не могу... устала...

    Тузенбах стучит в пол.

    Сейчас придет. Надо бы принять какие-нибудь меры. Вчера доктор и наш Андрей были в клубе и опять проигрались. Говорят, Андрей двести рублей проиграл.

    Маша

    (равнодушно) . Что ж теперь делать!

    Ирина . Две недели назад проиграл, в декабре проиграл. Скорее бы всё проиграл, быть может, уехали бы из этого города. Господи боже мой, мне Москва снится каждую ночь, я совсем как помешанная. (Смеется.) Мы переезжаем туда в июне, а до июня осталось еще... февраль, март, апрель, май... почти полгода!

    Маша . Надо только, чтобы Наташа не узнала как-нибудь о проигрыше.

    Ирина . Ей, я думаю, все равно.

    Чебутыкин , только что вставший с постели, — он отдыхал после обеда, — входит в залу и причесывает бороду, потом садится там за стол и вынимает из кармана газету.

    Маша . Вот пришел... Он заплатил за квартиру?

    Ирина

    (смеется) . Нет. За восемь месяцев ни копеечки. Очевидно, забыл.

    Маша

    (смеется) . Как он важно сидит!

    Все смеются; пауза.

    Ирина . Что вы молчите, Александр Игнатьич?

    Вершинин . Не знаю. Чаю хочется. Полжизни за стакан чаю! С утра ничего не ел...

    Чебутыкин . Ирина Сергеевна!

    Ирина . Что вам?

    Чебутыкин . Пожалуйте сюда. Venez ici.

    Ирина идет и садится за стол.

    Я без вас не могу.

    Ирина раскладывает пасьянс.

    Вершинин . Что ж? Если не дают чаю, то давайте хоть пофилософствуем.

    Тузенбах . Давайте. О чем?

    Вершинин . О чем? Давайте помечтаем... например, о той жизни, какая будет после нас, лет через двести-триста.

    Тузенбах . Что ж? После нас будут летать на воздушных шарах, изменятся пиджаки, откроют, быть может, шестое чувство и разовьют его, но жизнь останется все та же, жизнь трудная, полная тайн и счастливая. И через тысячу лет человек будет так же вздыхать: «ах, тяжко жить!» — и вместе с тем точно так же, как теперь, он будет бояться и не хотеть смерти.

    Вершинин

    (подумав) . Как вам сказать? Мне кажется, все на земле должно измениться мало-помалу и уже меняется на наших глазах. Через двести-триста, наконец, тысячу лет, — дело не в сроке, — настанет новая, счастливая жизнь. Участвовать в этой жизни мы не будем, конечно, но мы для нее живем теперь, работаем, ну, страдаем, мы творим ее — и в этом одном цель нашего бытия и, если хотите, наше счастье.

    Маша тихо смеется.

    Тузенбах . Что вы?

    Маша . Не знаю. Сегодня весь день смеюсь с утра.

    Вершинин . Я кончил там же, где и вы, в академии я не был; читаю я много, но выбирать книг не умею и читаю, быть может, совсем не то, что нужно, а между тем, чем больше живу, тем больше хочу знать. Мои волосы седеют, я почти старик уже, но знаю мало, ах, как мало! Но все же, мне кажется, самое главное и настоящее я знаю, крепко знаю. И как бы мне хотелось доказать вам, что счастья нет, не должно быть и не будет для нас... Мы должны только работать и работать, а счастье это удел наших далеких потомков.

    Пауза.

    Не я, то хоть потомки потомков моих.

    Федотик и Родэ показываются в зале; они садятся и напевают тихо, наигрывая на гитаре.

    Тузенбах . По-вашему, даже не мечтать о счастье! Но если я счастлив!

    Вершинин . Нет.

    Тузенбах

    (всплеснув руками и смеясь) . Очевидно, мы не понимаем друг друга. Ну, как мне убедить вас?

    Маша тихо смеется.

    (Показывая ей палец.) Смейтесь! (Вершинину.) Не то что через двести или триста, но и через миллион лет жизнь останется такою же, как и была; она не меняется, остается постоянною, следуя своим собственным законам, до которых вам нет дела или, по крайней мере, которых вы никогда не узнаете. Перелетные птицы, журавли, например, летят и летят, и какие бы мысли, высокие или малые, ни бродили в их головах, все же будут лететь и не знать, зачем и куда. Они летят и будут лететь, какие бы философы ни завелись среди них; и пускай философствуют, как хотят, лишь бы летели...

    Маша . Все-таки смысл?

    Тузенбах . Смысл... Вот снег идет. Какой смысл?

    Пауза.

    Маша . Мне кажется, человек должен быть верующим или должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста... Жить и не знать, для чего журавли летят, для чего дети родятся, для чего звезды на небе... Или знать, для чего живешь, или же все пустяки, трын-трава.

    Пауза.

    Вершинин . Все-таки жалко, что молодость прошла...

    Маша . У Гоголя сказано: скучно жить на этом свете, господа!

    Тузенбах . А я скажу: трудно с вами спорить, господа! Ну вас совсем...

    Чебутыкин

    (читая газету) . Бальзак венчался в Бердичеве.

    Ирина напевает тихо.

    Даже запишу себе это в книжку. (Записывает.) Бальзак венчался в Бердичеве. (Читает газету.)

    Ирина

    (раскладывает пасьянс, задумчиво) . Бальзак венчался в Бердичеве.

    Тузенбах . Жребий брошен. Вы знаете, Мария Сергеевна, я подаю в отставку.

    Маша . Слышала. И ничего я не вижу в этом хорошего. Не люблю я штатских.

    Тузенбах . Все равно... (Встает.) Я не красив, какой я военный? Ну, да все равно, впрочем... Буду работать. Хоть один день в моей жизни поработать так, чтобы прийти вечером домой, в утомлении повалиться в постель и уснуть тотчас же. (Уходя в залу.) Рабочие, должно быть, спят крепко!

    Федотик

    (Ирине) . Сейчас на Московской у Пыжикова купил для вас цветных карандашей. И вот этот ножичек...

    Ирина . Вы привыкли обращаться со мной, как с маленькой, но ведь я уже выросла... (Берет карандаши и ножичек, радостно.) Какая прелесть!

    Федотик . А для себя я купил ножик... вот поглядите... нож, еще другой нож, третий, это в ушах ковырять, это ножнички, это ногти чистить...

    Родэ

    (громко) . Доктор, сколько вам лет?

    Чебутыкин . Мне? Тридцать два.

    Смех.

    Федотик . Я сейчас покажу вам другой пасьянс... (Раскладывает пасьянс.)

    Подают самовар; Анфиса около самовара; немного погодя приходит Наташа и тоже суетится около стола; приходит Соленый и, поздоровавшись, садится за стол.

    Вершинин . Однако, какой ветер!

    Маша . Да. Надоела зима. Я уже и забыла, какое лето.

    Ирина . Выйдет пасьянс, я вижу. Будем в Москве.

    Федотик . Нет, не выйдет. Видите, осьмерка легла на двойку пик. (Смеется.) Значит, вы не будете в Москве.

    Чебутыкин

    (читает газету) . Цицикар. Здесь свирепствует оспа.

    Анфиса

    (подходя к Маше) . Маша, чай кушать, матушка. (Вершинину.) Пожалуйте, ваше высокоблагородие... простите, батюшка, забыла имя, отчество...

    Маша . Принеси сюда, няня. Туда не пойду.

    Ирина . Няня!

    Анфиса . Иду-у!

    Наташа

    (Соленому) . Грудные дети прекрасно понимают. «Здравствуй, говорю, Бобик. Здравствуй, милый!» Он взглянул на меня как-то особенно. Вы думаете, во мне говорит только мать, но нет, нет, уверяю вас! Это необыкновенный ребенок.

    Соленый . Если бы этот ребенок был мой, то я изжарил бы его на сковородке и съел бы. (Идет со стаканом в гостиную и садится в угол.)

    Наташа

    (закрыв лицо руками) . Грубый, невоспитанный человек!

    Маша . Счастлив тот, кто не замечает, лето теперь или зима. Мне кажется, если бы я была в Москве, то относилась бы равнодушно к погоде...

    Вершинин . На днях я читал дневник одного французского министра, писанный в тюрьме. Министр был осужден за Панаму. С каким упоением, восторгом упоминает он о птицах, которых видит в тюремном окне и которых не замечал раньше, когда был министром. Теперь, конечно, когда он выпущен на свободу, он уже по-прежнему не замечает птиц. Так же и вы не будете замечать Москвы, когда будете жить в ней. Счастья у нас нет и не бывает, мы только желаем его.

    Тузенбах

    (берет со стола коробку) . Где же конфекты?

    Ирина . Соленый съел.

    Тузенбах . Все?

    Анфиса

    (подавая чай) . Вам письмо, батюшка.

    Вершинин . Мне? (Берет письмо.) От дочери. (Читает.) Да, конечно... Я, извините, Мария Сергеевна, уйду потихоньку. Чаю не буду пить. (Встает взволнованный.) Вечно эти истории...

    Маша . Что такое? Не секрет?

    Вершинин

    (тихо) . Жена опять отравилась. Надо идти. Я пройду незаметно. Ужасно неприятно все это. (Целует Маше руку.) Милая моя, славная, хорошая женщина... Я здесь пройду потихоньку... (Уходит.)

    Анфиса . Куда же он? А я чай подала... Экой какой.

    Маша

    (рассердившись) . Отстань! Пристаешь тут, покоя от тебя нет... (Идет с чашкой к столу.) Надоела ты мне, старая!

    Анфиса . Что ж ты обижаешься? Милая!

    Голос Андрея . Анфиса!

    Анфиса

    (дразнит) . Анфиса! Сидит там... (Уходит.)

    Маша

    (в зале у стола, сердито) . Дайте же мне сесть! (Мешает на столе карты.) Расселись тут с картами. Пейте чай!

    Ирина . Ты, Машка, злая.

    Маша . Раз я злая, не говорите со мной. Не трогайте меня!

    Чебутыкин

    (смеясь) . Не трогайте ее, не трогайте...

    Маша . Вам шестьдесят лет, а вы, как мальчишка, всегда городите черт знает что.

    Наташа

    (вздыхает) . Милая Маша, к чему употреблять в разговоре такие выражения? При твоей прекрасной наружности в приличном светском обществе ты, я тебе прямо скажу, была бы просто очаровательна, если бы не эти твои слова. Je vous prie, pardonnez moi, Marie, mais vous avez des manières un peu grossières .

    Тузенбах

    (сдерживая смех) . Дайте мне... дайте мне... Там, кажется, коньяк...

    Наташа . Il parait, que mon Бобик déjà ne dort pas , проснулся. Он у меня сегодня нездоров. Я пойду к нему, простите... (Уходит.)

    Ирина . А куда ушел Александр Игнатьич?

    Маша . Домой. У него опять с женой что-то необычайное.

    Тузенбах

    (идет к Соленому, в руках графинчик с коньяком) . Все вы сидите один, о чем-то думаете — и не поймешь, о чем. Ну, давайте мириться. Давайте выпьем коньяку.

    Пьют.

    Сегодня мне придется играть на пианино всю ночь, вероятно, играть всякий вздор... Куда ни шло!

    Соленый . Почему мириться? Я с вами не ссорился.

    Тузенбах . Всегда вы возбуждаете такое чувство, как будто между нами что-то произошло. У вас характер странный, надо сознаться.

    Соленый

    (декламируя) . Я странен, не странен кто ж! Не сердись, Алеко!

    Тузенбах . И при чем тут Алеко...

    Пауза.

    Соленый . Когда я вдвоем с кем-нибудь, то ничего, я как все, но в обществе я уныл, застенчив и... говорю всякий вздор. Но все-таки я честнее и благороднее очень, очень многих. И могу это доказать.

    Тузенбах . Я часто сержусь на вас, вы постоянно придираетесь ко мне, когда мы бываем в обществе, но все же вы мне симпатичны почему-то. Куда ни шло, напьюсь сегодня. Выпьем!

    Соленый . Выпьем.

    Пьют.

    Я против вас, барон, никогда ничего не имел. Но у меня характер Лермонтова. (Тихо.) Я даже немножко похож на Лермонтова... как говорят... (Достает из кармана флакон с духами и льет на руки.)

    Тузенбах . Подаю в отставку. Баста! Пять лет все раздумывал и, наконец, решил. Буду работать.

    Соленый

    (декламируя) . Не сердись, Алеко... Забудь, забудь мечтания свои...

    Пока они говорят, Андрей входит с книгой тихо и садится у свечи.

    Тузенбах . Буду работать.

    Чебутыкин

    (идя в гостиную с Ириной) . И угощение было тоже настоящее кавказское: суп с луком, а на жаркое — чехартма, мясное.

    Соленый . Черемша вовсе не мясо, а растение вроде нашего лука.

    Чебутыкин . Нет-с, ангел мой. Чехартма не лук, а жаркое из баранины.

    Соленый . А я вам говорю, черемша — лук.

    Чебутыкин . А я вам говорю, чехартма — баранина.

    Соленый . А я вам говорю, черемша — лук.

    Чебутыкин . Что же я буду с вами спорить! Вы никогда не были на Кавказе и не ели чехартмы.

    Соленый . Не ел, потому что терпеть не могу. От черемши такой же запах, как от чеснока.

    Андрей

    (умоляюще) . Довольно, господа! Прошу вас!

    Тузенбах . Когда придут ряженые?

    Ирина . Обещали к девяти; значит, сейчас.

    Тузенбах

    (обнимает Андрея) . Ах вы сени, мои сени, сени новые мои...

    Андрей

    (пляшет и поет) . Сени новые, кленовые...

    Чебутыкин

    (пляшет) . Решетчаты-е!

    Смех.

    Тузенбах

    (целует Андрея) . Черт возьми, давайте выпьем. Андрюша, давайте выпьем на ты. И я с тобой, Андрюша, в Москву, в университет.

    Соленый . В какой? В Москве два университета.

    Андрей . В Москве один университет.

    Соленый . А я вам говорю — два.

    Андрей . Пускай хоть три. Тем лучше.

    Соленый . В Москве два университета!

    Ропот и шиканье.

    В Москве два университета: старый и новый. А если вам неугодно слушать, если мои слова раздражают вас, то я могу не говорить. Я даже могу уйти в другую комнату... (Уходит в одну из дверей.)

    Тузенбах . Браво, браво! (Смеется.) Господа, начинайте, я сажусь играть! Смешной этот Соленый... (Садится за пианино, играет вальс.)

    Маша

    (танцует вальс одна) . Барон пьян, барон пьян, барон пьян!

    Входит Наташа .

    Наташа

    (Чебутыкину) . Иван Романыч! (Говорит о чем-то Чебутыкину, потом тихо уходит.)

    Чебутыкин трогает Тузенбаха за плечо и шепчет ему о чем-то.

    Ирина . Что такое?

    Чебутыкин . Нам пора уходить. Будьте здоровы.

    Тузенбах . Спокойной ночи. Пора уходить.

    Ирина . Позвольте... А ряженые?..

    Андрей

    (сконфуженный) . Ряженых не будет. Видишь ли, моя милая, Наташа говорит, что Бобик не совсем здоров, и потому... Одним словом, я не знаю, мне решительно все равно.

    Ирина

    (пожимая плечами) . Бобик нездоров!

    Маша . Где наша не пропадала! Гонят, стало быть надо уходить. (Ирине.) Не Бобик болен, а она сама... Вот! (Стучит пальцем по лбу.) Мещанка!

    Андрей уходит в правую дверь к себе, Чебутыкин идет за ним; в зале прощаются.

    Федотик . Какая жалость! Я рассчитывал провести вечерок, но если болен ребеночек, то, конечно... Я завтра принесу ему игрушечку...

    Родэ

    (громко) . Я сегодня нарочно выспался после обеда, думал, что всю ночь буду танцевать. Ведь теперь только девять часов!

    Маша . Выйдем на улицу, там потолкуем. Решим, что и как.

    Слышно: «Прощайте! Будьте здоровы!» Слышен веселый смех Тузенбаха. Все уходят. Анфиса и горничная убирают со стола, тушат огни. Слышно, как поет нянька. Андрей в пальто и шляпе и Чебутыкин тихо входят.

    Чебутыкин . Жениться я не успел, потому что жизнь промелькнула, как молния, да и потому, что безумно любил твою матушку, которая была замужем...

    Андрей . Жениться не нужно. Не нужно, потому что скучно.

    Чебутыкин . Так-то оно так, да одиночество. Как там ни философствуй, а одиночество страшная штука, голубчик мой... Хотя в сущности... конечно, решительно все равно!

    Андрей . Пойдемте скорей.

    Чебутыкин . Что же спешить? Успеем.

    Андрей . Я боюсь, жена бы не остановила.

    Чебутыкин . А!

    Андрей . Сегодня я играть не стану, только так посижу. Нездоровится... Что мне делать, Иван Романыч, от одышки?

    Чебутыкин . Что спрашивать! Не помню, голубчик. Не знаю.

    Андрей . Пройдем кухней.

    Уходят.

    Звонок, потом опять звонок; слышны голоса, смех.

    Ирина

    (входит) . Что там?

    Анфиса

    (шепотом) . Ряженые!

    Звонок.

    Ирина . Скажи, нянечка, дома нет никого. Пусть извинят.

    Анфиса уходит. Ирина в раздумье ходит по комнате; она взволнована. Входит Соленый.

    Соленый

    (в недоумении) . Никого нет... А где же все?

    Ирина . Ушли домой.

    Соленый . Странно. Вы одни тут?

    Ирина . Одна.

    Пауза.

    Прощайте.

    Соленый . Давеча я вел себя недостаточно сдержанно, нетактично. Но вы не такая, как все, вы высоки и чисты, вам видна правда... Вы одна, только вы одна можете понять меня. Я люблю, глубоко, бесконечно люблю...

    Ирина . Прощайте! Уходите.

    Соленый . Я не могу жить без вас. (Идя за ней.) О, мое блаженство! (Сквозь слезы.) О, счастье! Роскошные, чудные, изумительные глаза, каких я не видел ни у одной женщины...

    Ирина

    (холодно) . Перестаньте, Василий Васильич!

    Соленый . Первый раз я говорю о любви к вам, и точно я не на земле, а на другой планете. (Трет себе лоб.) Ну, да все равно. Насильно мил не будешь, конечно... Но счастливых соперников у меня не должно быть... Не должно... Клянусь вам всем святым, соперника я убью... О, чудная!

    Наташа проходит со свечой.

    Наташа

    (заглядывает в одну дверь, в другую и проходит мимо двери, ведущей в комнату мужа) . Тут Андрей. Пусть читает. Вы простите, Василий Васильич, я не знала, что вы здесь, я по-домашнему.

    Соленый . Мне все равно. Прощайте! (Уходит.)

    Наташа . А ты устала, милая, бедная моя девочка! (Целует Ирину.) Ложилась бы спать пораньше.

    Ирина . Бобик спит?

    Наташа . Спит. Но неспокойно спит. Кстати, милая, я хотела тебе сказать, да все то тебя нет, то мне некогда... Бобику в теперешней детской, мне кажется, холодно и сыро. А твоя комната такая хорошая для ребенка. Милая, родная, переберись пока к Оле!

    Ирина

    (не понимая) . Куда?

    Слышно, к дому подъезжает тройка с бубенчиками.

    Наташа . Ты с Олей будешь в одной комнате, пока что, а твою комнату Бобику. Он такой милашка, сегодня я говорю ему: «Бобик, ты мой! Мой!» А он на меня смотрит своими глазеночками.

    Звонок.

    Должно быть, Ольга. Как она поздно!

    Горничная подходит к Наташе и шепчет ей на ухо.

    Протопопов? Какой чудак. Приехал Протопопов, зовет меня покататься с ним на тройке. (Смеется.) Какие странные эти мужчины...

    Звонок.

    Кто-то там пришел. Поехать разве на четверть часика прокатиться... (Горничной.) Скажи, сейчас.

    Звонок.

    Звонят... там Ольга, должно быть. (Уходит.)

    Горничная убегает; Ирина сидит задумавшись; входят Кулыгин , Ольга , за ними Вершинин .

    Кулыгин . Вот тебе и раз. А говорили, что у них будет вечер.

    Вершинин . Странно, я ушел недавно, полчаса назад, и ждали ряженых...

    Ирина . Все ушли.

    Кулыгин . И Маша ушла? Куда она ушла? А зачем Протопопов внизу ждет на тройке? Кого он ждет?

    Ирина . Не задавайте вопросов... Я устала.

    Кулыгин . Ну, капризница...

    Ольга . Совет только что кончился. Я замучилась. Наша начальница больна, теперь я вместо нее. Голова, голова болит, голова... (Садится.) Андрей проиграл вчера в карты двести рублей... Весь город говорит об этом...

    Кулыгин . Да, и я устал на совете. (Садится.)

    Вершинин . Жена моя сейчас вздумала попугать меня, едва не отравилась. Все обошлось, и я рад, отдыхаю теперь... Стало быть, надо уходить? Что ж, позвольте пожелать всего хорошего. Федор Ильич, поедемте со мной куда-нибудь! Я дома не могу оставаться, совсем не могу... Поедемте!

    Кулыгин . Устал. Не поеду. (Встает.) Устал. Жена домой пошла?

    Ирина . Должно быть.

    Кулыгин

    (целует Ирине руку) . Прощай. Завтра и послезавтра целый день отдыхать. Всего хорошего! (Идет.) Чаю очень хочется. Рассчитывал провести вечер в приятном обществе и — o, fallacem hominum spem !.. Винительный падеж при восклицании...

    Вершинин . Значит, один поеду. (Уходит с Кулыгиным, посвистывая.)

    Ольга . Голова болит, голова... Андрей проиграл... весь город говорит... Пойду лягу. (Идет.) Завтра я свободна... О, боже мой, как это приятно! Завтра свободна, послезавтра свободна... Голова болит, голова... (Уходит.)

    Ирина

    (одна) . Все ушли. Никого нет.

    На улице гармоника, нянька поет песню.

    Наташа

    (в шубе и шапке идет через залу; за ней горничная) . Через полчаса я буду дома. Только проедусь немножко. (Уходит.)

    Ирина

    (оставшись одна, тоскует) . В Москву! В Москву! В Москву!

    Занавес

    Примечания

    ↑

    фр. Je vous prie, pardonnez moi, Marie, mais vous avez des manières un peu grossières — Прошу извинить меня, Мари, но у вас несколько грубые манеры.

    ↑

    фр. Il parait, que mon Бобик déjà ne dort pas — Кажется, мой Бобик уже не спит

    ↑

    лат. fallacem hominum spem — О, призрачная надежда людская!

    Действие третье

    Комната Ольги и Ирины. Налево и направо постели, загороженные ширмами. Третий час ночи. За сценой бьют в набат по случаю пожара, начавшегося уже давно. Видно, что в доме еще не ложились спать. На диване лежит Маша , одетая, как обыкновенно, в черное платье.

    Входят Ольга и Анфиса .

    Анфиса . Сидят теперь внизу под лестницей… А говорю — «пожалуйте наверх, нешто, говорю, можно так», — плачут. «Папаша, говорят, не знаем где. Не дай бог, говорят, сгорел». Выдумали! И на дворе какие-то… тоже раздетые.

    Ольга

    (вынимает из шкапа платья) . Вот это серенькое возьми… И вот это… Кофточку тоже… И эту юбку бери, нянечка… Что же это такое, боже мой! Кирсановский переулок сгорел весь, очевидно… Это возьми… Это возьми… (Кидает ей на руки платье.) Вершинины бедные напугались… Их дом едва не сгорел. Пусть у нас переночуют… домой их нельзя пускать… У бедного Федотика все сгорело, ничего не осталось…

    Анфиса . Ферапонта позвала бы, Олюшка, а то не донесу…

    Ольга

    (звонит) . Не дозвонишься… (В дверь.) Подите сюда, кто там есть!

    В открытую дверь видно окно, красное от зарева; слышно, как мимо дома проезжает пожарная команда.

    Какой это ужас. И как надоело!

    Входит Ферапонт .

    Вот возьми снеси вниз… Там под лестницей стоят барышни Колотилины… отдай им. И это отдай…

    Ферапонт . Слушаю. В двенадцатом году Москва тоже горела. Господи ты боже мой! Французы удивлялись.

    Ольга . Иди, ступай…

    Ферапонт . Слушаю. (Уходит.)

    Ольга . Нянечка, милая, всё отдавай. Ничего нам не надо, всё отдавай, нянечка… Я устала, едва на ногах стою… Вершининых нельзя отпускать домой… Девочки лягут в гостиной, Александра Игнатьича вниз к барону… Федотика тоже к барону, или пусть у нас в зале… Доктор, как нарочно, пьян, ужасно пьян, и к нему никого нельзя. И жену Вершинина тоже в гостиной.

    Анфиса

    (утомленно) . Олюшка милая, не гони ты меня! Не гони!

    Ольга . Глупости ты говоришь, няня. Никто тебя не гонит.

    Анфиса

    (кладет ей голову на грудь) . Родная моя, золотая моя, я тружусь, я работаю… Слаба стану, все скажут: пошла! А куда я пойду? Куда? Восемьдесят лет. Восемьдесят второй год…

    Ольга . Ты посиди, нянечка… Устала ты, бедная… (Усаживает ее.) Отдохни, моя хорошая. Побледнела как!

    Наташа входит.

    Наташа . Там говорят, поскорее нужно составить общество для помощи погорельцам. Что ж? Прекрасная мысль. Вообще нужно помогать бедным людям, это обязанность богатых. Бобик и Софочка спят себе, спят, как ни в чем не бывало. У нас так много народу везде, куда ни пойдешь, полон дом. Теперь в городе инфлюэнца, боюсь, как бы не захватили дети.

    Ольга

    (не слушая ее) . В этой комнате не видно пожара, тут покойно…

    Наташа . Да… Я, должно быть, растрепанная. (Перед зеркалом.) Говорят, я пополнела… и не правда! Ничуть! А Маша спит, утомилась, бедная… (Анфисе холодно.) При мне не смей сидеть! Встань! Ступай отсюда!

    Анфиса уходит; пауза.

    И зачем ты держишь эту старуху, не понимаю!

    Ольга

    (оторопев) . Извини, я тоже не понимаю…

    Наташа . Ни к чему она тут. Она крестьянка, должна в деревне жить… Что за баловство! Я люблю в доме порядок! Лишних не должно быть в доме. (Гладит ее по щеке.) Ты, бедняжка, устала! Устала наша начальница! А когда моя Софочка вырастет и поступит в гимназию, я буду тебя бояться.

    Ольга . Не буду я начальницей.

    Наташа . Тебя выберут, Олечка. Это решено.

    Ольга . Я откажусь. Не могу… Это мне не по силам… (Пьет воду.) Ты сейчас так грубо обошлась с няней… Прости, я не в состоянии переносить… даже в глазах потемнело…

    Наташа

    (взволнованно) . Прости, Оля, прости… Я не хотела тебя огорчать.

    Маша встает, берет подушку и уходит, сердитая.

    Ольга . Пойми, милая… мы воспитаны, быть может, странно, но я не переношу этого. Подобное отношение угнетает меня, я заболеваю… я просто падаю духом!

    Наташа . Прости, прости… (Целует ее.)

    Ольга . Всякая, даже малейшая грубость, неделикатно сказанное слово волнует меня…

    Наташа . Я часто говорю лишнее, это правда, но согласись, моя милая, она могла бы жить в деревне.

    Ольга . Она уже тридцать лет у нас.

    Наташа . Но ведь теперь она не может работать! Или я тебя не понимаю, или же ты не хочешь меня понять. Она не способна к труду, она только спит или сидит.

    Ольга . И пускай сидит.

    Наташа

    (удивленно) . Как пускай сидит? Но ведь она же прислуга. (Сквозь слезы.) Я тебя не понимаю, Оля. У меня нянька есть, кормилица есть, у нас горничная, кухарка… для чего же нам еще эта старуха? Для чего?

    За сценой бьют в набат.

    Ольга . В эту ночь я постарела на десять лет.

    Наташа . Нам нужно уговориться, Оля. Раз навсегда… Ты в гимназии, я — дома, у тебя ученье, у меня — хозяйство. И если я говорю что насчет прислуги, то знаю, что говорю; я знаю, что го-во-рю… И чтоб завтра же не было здесь этой старой воровки, старой хрычовки… (стучит ногами) этой ведьмы!.. Не сметь меня раздражать! Не сметь! (Спохватившись.) Право, если ты не переберешься вниз, то мы всегда будем ссориться. Это ужасно.

    Входит Кулыгин .

    Кулыгин . Где Маша? Нам пора бы уже домой. Пожар, говорят, стихает. (Потягивается.) Сгорел только один квартал, а ведь был ветер, вначале казалось, горит весь город. (Садится.) Утомился. Олечка моя милая… Я часто думаю: если бы не Маша, то я на тебе б женился, Олечка. Ты очень хорошая… Замучился. (Прислушивается.)

    Ольга . Что?

    Кулыгин . Как нарочно, у доктора запой, пьян он ужасно. Как нарочно! (Встает.) Вот он идет сюда, кажется… Слышите? Да, сюда… (Смеется.) Экий какой, право… Я спрячусь. (Идет в угол к шкапу.) Этакий разбойник.

    Ольга . Два года не пил, а тут вдруг взял и напился… (Идет с Наташей в глубину комнаты.)

    Чебутыкин входит; не шатаясь, как трезвый, проходит по комнате, останавливается, смотрит, потом подходит к рукомойнику и начинает мыть руки.

    Чебутыкин

    (угрюмо) . Черт бы всех побрал… подрал… Думают, я доктор, умею лечить всякие болезни, а я не знаю решительно ничего, все позабыл, что знал, ничего не помню, решительно ничего.

    Ольга и Наташа , незаметно для него, уходят.

    Черт бы побрал. В прошлую среду лечил на Засыпи женщину — умерла, и я виноват, что она умерла. Да… Кое-что знал лет двадцать пять назад, а теперь ничего не помню. Ничего… В голове пусто, на душе холодно. Может быть, я и не человек, а только делаю вид, что у меня руки и ноги… и голова; может быть, я и не существую вовсе, а только кажется мне, что я хожу, ем, сплю. (Плачет.) О, если бы не существовать! (Перестает плакать, угрюмо.) Черт знает… Третьего дня разговор в клубе; говорят, Шекспир , Вольтер… Я не читал, совсем не читал, а на лице своем показал, будто читал. И другие тоже, как я. Пошлость! Низость! И та женщина, что уморил в среду, вспомнилась… и все вспомнилось, и стало на душе криво, гадко, мерзко… пошел, запил…

    Ирина , Вершинин и Тузенбах входят; на Тузенбахе штатское платье, новое и модное.

    Ирина . Здесь посидим. Сюда никто не войдет.

    Вершинин . Если бы не солдаты, то сгорел бы весь город. Молодцы! (Потирает от удовольствия руки.) Золотой народ! Ах, что за молодцы!

    Кулыгин

    (подходя к ним) . Который час, господа?

    Тузенбах . Уже четвертый час. Светает.

    Ирина . Все сидят в зале, никто не уходит. И ваш этот Соленый сидит… (Чебутыкину.) Вы бы, доктор, шли спать.

    Чебутыкин . Ничего-с… Благодарю-с. (Причесывает бороду.)

    Кулыгин

    (смеется) . Назюзюкался, Иван Романыч! (Хлопает по плечу.) Молодец! In vino veritas , говорили древние.

    Тузенбах . Меня всё просят устроить концерт в пользу погорельцев.

    Ирина . Ну, кто там…

    Тузенбах . Можно бы устроить, если захотеть. Марья Сергеевна, например, играет на рояле чудесно.

    Кулыгин . Чудесно играет!

    Ирина . Она уже забыла. Три года не играла… или четыре.

    Тузенбах . Здесь в городе решительно никто не понимает музыки, ни одна душа, но я, я понимаю и честным словом уверяю вас, Марья Сергеевна играет великолепно, почти талантливо.

    Кулыгин . Вы правы, барон. Я ее очень люблю, Машу. Она славная.

    Тузенбах . Уметь играть так роскошно и в то же время сознавать, что тебя никто, никто не понимает!

    Кулыгин

    (вздыхает) . Да… Но прилично ли ей участвовать в концерте?

    Пауза.

    Я ведь, господа, ничего не знаю. Может быть, это и хорошо будет. Должен признаться, наш директор хороший человек, даже очень хороший, умнейший, но у него такие взгляды… Конечно, не его дело, но все-таки, если хотите, то я, пожалуй, поговорю с ним.

    Чебутыкин берет в руки фарфоровые часы и рассматривает их.

    Вершинин . На пожаре я загрязнился весь, ни на что не похож.

    Пауза.

    Вчера я мельком слышал, будто нашу бригаду хотят перевести куда-то далеко. Одни говорят, в Царство Польское, другие — будто в Читу.

    Тузенбах . Я тоже слышал. Что ж? Город тогда совсем опустеет.

    Ирина . И мы уедем!

    Чебутыкин

    (роняет часы, которые разбиваются) . Вдребезги!

    Пауза; все огорчены и сконфужены.

    Кулыгин

    (подбирает осколки) . Разбить такую дорогую вещь — ах, Иван Романыч, Иван Романыч! Ноль с минусом вам за поведение!

    Ирина . Это часы покойной мамы.

    Чебутыкин . Может быть… Мамы так мамы. Может, я не разбивал, а только кажется, что разбил. Может быть, нам только кажется, что мы существуем, а на самом деле нас нет. Ничего я не знаю, никто ничего не знает. (У двери.) Что смотрите? У Наташи романчик с Протопоповым, а вы не видите… Вы вот сидите тут и ничего не видите, а у Наташи романчик с Протопоповым… (Поет.) Не угодно ль этот финик вам принять… (Уходит.)

    Вершинин . Да… (Смеется.) Как все это в сущности странно!

    Пауза.

    Когда начался пожар, я побежал скорей домой; подхожу, смотрю — дом наш цел и невредим и вне опасности, но мои две девочки стоят у порога в одном белье, матери нет, суетится народ, бегают лошади, собаки, и у девочек на лицах тревога, ужас, мольба, не знаю что; сердце у меня сжалось, когда я увидел эти лица. Боже мой, думаю, что придется пережить еще этим девочкам в течение долгой жизни! Я хватаю их, бегу и все думаю одно: что им придется пережить еще на этом свете!

    Набат; пауза.

    Прихожу сюда, а мать здесь, кричит, сердится.

    Маша входит с подушкой и садится на диван.

    И когда мои девочки стояли у порога в одном белье, босые, и улица была красной от огня, был страшный шум, то я подумал, что нечто похожее происходило много лет назад, когда набегал неожиданно враг, грабил, зажигал… Между тем, в сущности, какая разница между тем, что есть и что было! А пройдет еще немного времени, каких-нибудь двести-триста лет, и на нашу теперешнюю жизнь также будут смотреть и со страхом, и с насмешкой, все нынешнее будет казаться и угловатым, и тяжелым, и очень неудобным, и странным. О, наверное, какая это будет жизнь, какая жизнь! (Смеется.) Простите, я опять зафилософствовался. Позвольте продолжать, господа. Мне ужасно хочется философствовать, такое у меня теперь настроение.

    Пауза.

    Точно спят все. Так я говорю: какая это будет жизнь! Вы можете себе только представить… Вот таких, как вы, в городе теперь только три, в следующих поколениях — больше, все больше и больше, и придет время, когда все изменится по-вашему, жить будут по-вашему, а потом и вы устареете, народятся люди, которые будут лучше вас… (Смеется.) Сегодня у меня какое-то особенное настроение. Хочется жить чертовски… (Поет.) Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны… (Смеется.)

    Маша . Трам-там-там…

    Вершинин . Трам-там…

    Маша . Тра-ра-ра?

    Вершинин . Тра-та-та. (Смеется.)

    Входит Федотик .

    Федотик

    (танцует) . Погорел, погорел! Весь дочиста!

    Смех.

    Ирина . Что ж за шутки. Все сгорело?

    Федотик

    (смеется) . Все дочиста. Ничего не осталось. И гитара сгорела, и фотография сгорела, и все мои письма… И хотел подарить вам записную книжечку — тоже сгорела.

    Входит Соленый .

    Ирина . Нет, пожалуйста, уходите, Василий Васильич. Сюда нельзя.

    Соленый . Почему же это барону можно, а мне нельзя?

    Вершинин . Надо уходить, в самом деле. Как пожар?

    Соленый . Говорят, стихает. Нет, мне положительно странно, почему это барону можно, а мне нельзя? (Вынимает флакон с духами и прыскается.)

    Вершинин . Трам-там-там.

    Маша . Трам-там.

    Вершинин

    (смеется, Соленому) . Пойдемте в залу.

    Соленый . Хорошо-с, так и запишем. Мысль эту можно б боле пояснить, да боюсь, как бы гусей не раздразнить… (Глядя на Тузенбаха.) Цып, цып, цып…

    Уходит с Вершининым и Федотиком .

    Ирина . Как накурил этот Соленый… (В недоумении.) Барон спит! Барон! Барон!

    Тузенбах

    (очнувшись) . Устал я, однако… Кирпичный завод… Это я не брежу, а в самом деле, скоро поеду на кирпичный завод, начну работать… Уже был разговор. (Ирине нежно.) Вы такая бледная, прекрасная, обаятельная… Мне кажется, ваша бледность проясняет темный воздух, как свет… Вы печальны, вы недовольны жизнью… О, поедемте со мной, поедемте работать вместе!

    Маша . Николай Львович, уходите отсюда.

    Тузенбах

    (смеясь) . Вы здесь? Я не вижу. (Целует Ирине руку.) Прощайте, я пойду… Я гляжу на вас теперь, и вспоминается мне, как когда-то давно, в день ваших именин, вы, бодрая, веселая, говорили о радостях труда… И какая мне тогда мерещилась счастливая жизнь! Где она? (Целует руку.) У вас слезы на глазах. Ложитесь спать, уж светает… начинается утро… Если бы мне было позволено отдать за вас жизнь свою!

    Маша . Николай Львович, уходите! Ну, что право…

    Тузенбах . Ухожу… (Уходит.)

    Маша

    (ложится) . Ты спишь, Федор?

    Кулыгин . А?

    Маша . Шел бы домой.

    Кулыгин . Милая моя Маша, дорогая моя Маша…

    Ирина . Она утомилась. Дал бы ей отдохнуть, Федя.

    Кулыгин . Сейчас уйду… Жена моя хорошая, славная… Люблю тебя, мою единственную…

    Маша

    (сердито) . Amo, amas, amat, amamus, amatis, amant .

    Кулыгин

    (смеется) . Нет, право, она удивительная. Женат я на тебе семь лет, а кажется, венчались только вчера. Честное слово. Нет, право, ты удивительная женщина. Я доволен, я доволен, я доволен!

    Маша . Надоело, надоело, надоело… (Встает и говорит сидя.) И вот не выходит у меня из головы… Просто возмутительно. Сидит гвоздем в голове, не могу молчать. Я про Андрея… Заложил он этот дом в банке, и все деньги забрала его жена, а ведь дом принадлежит не ему одному, а нам четверым! Он должен это знать, если он порядочный человек.

    Кулыгин . Охота тебе, Маша! На что тебе? Андрюша кругом должен, ну, и бог с ним.

    Маша . Это во всяком случае возмутительно. (Ложится.)

    Кулыгин . Мы с тобой не бедны. Я работаю, хожу в гимназию, потом уроки даю… Я честный человек. Простой… Omnia mea mecum porto , как говорится.

    Маша . Мне ничего ненужно, но меня возмущает несправедливость.

    Пауза.

    Ступай, Федор.

    Кулыгин

    (целует ее) . Ты устала, отдохни с полчасика, а я там посижу, подожду. Спи… (Идет.) Я доволен, я доволен, я доволен. (Уходит.)

    Ирина . В самом деле, как измельчал наш Андрей, как он выдохся и постарел около этой женщины! Когда-то готовился в профессора, а вчера хвалился, что попал, наконец, в члены земской управы. Он член управы, а Протопопов председатель… Весь город говорит, смеется, и только он один ничего не знает и не видит… И вот все побежали на пожар, а он сидит у себя в комнате и никакого внимания. Только на скрипке играет. (Нервно.) О, ужасно, ужасно, ужасно! (Плачет.) Я не могу, не могу переносить больше!.. Не могу, не могу!..

    Ольга входит, убирает около своего столика.

    (Громко рыдает.) Выбросьте меня, выбросьте, я больше не могу!..

    Ольга

    (испугавшись) . Что ты, что ты? Милая!

    Ирина

    (рыдая) . Куда? Куда все ушло? Где оно? О, боже мой, боже мой! Я все забыла, забыла… у меня перепуталось в голове… Я не помню, как по-итальянски окно или вот потолок… Все забываю, каждый день забываю, а жизнь уходит и никогда не вернется, никогда, никогда мы не уедем в Москву… Я вижу, что не уедем…

    Ольга . Милая, милая…

    Ирина

    (сдерживаясь) . О, я несчастная… Не могу я работать, не стану работать. Довольно, довольно! Была телеграфисткой, теперь служу в городской управе и ненавижу, презираю все, что только мне дают делать… Мне уже двадцать четвертый год, работаю уже давно, и мозг высох, похудела, подурнела, постарела, и ничего, ничего, никакого удовлетворения, а время идет, и все кажется, что уходишь от настоящей прекрасной жизни, уходишь все дальше и дальше, в какую-то пропасть. Я в отчаянии, я в отчаянии! И как я жива, как не убила себя до сих пор, не понимаю…

    Ольга . Не плачь, моя девочка, не плачь… Я страдаю.

    Ирина . Я не плачу, не плачу… Довольно… Ну, вот я уже не плачу. Довольно… Довольно!

    Ольга . Милая, говорю тебе как сестра, как друг, если хочешь моего совета, выходи за барона!

    Ирина тихо плачет.

    Ведь ты его уважаешь, высоко ценишь… Он, правда, некрасивый, но он такой порядочный, чистый… Ведь замуж выходят не из любви, а только для того, чтобы исполнить свой долг. Я, по крайней мере, так думаю, и я бы вышла без любви. Кто бы ни посватал, все равно бы пошла, лишь бы порядочный человек. Даже за старика бы пошла…

    Ирина . Я все ждала, переселимся в Москву, там мне встретится мой настоящий, я мечтала о нем, любила… Но оказалось, все вздор, все вздор…

    Ольга

    (обнимает сестру) . Милая моя, прекрасная сестра, я все понимаю; когда барон Николай Львович оставил военную службу и пришел к нам в пиджаке, то показался мне таким некрасивым, что я даже заплакала… Он спрашивает: «что вы плачете?» Как я ему скажу! Но если бы бог привел ему жениться на тебе, то я была бы счастлива. Тут ведь другое, совсем другое.

    Наташа со свечой проходит через сцену из правой двери в левую молча.

    Маша

    (садится) . Она ходит так, как будто она подожгла.

    Ольга . Ты, Маша, глупая. Самая глупая в нашей семье это ты. Извини, пожалуйста.

    Пауза.

    Маша . Мне хочется каяться, милые сестры. Томится душа моя. Покаюсь вам и уж больше никому, никогда… Скажу сию минуту. (Тихо.) Это моя тайна, но вы всё должны знать… Не могу молчать…

    Пауза.

    Я люблю, люблю… Люблю этого человека… Вы его только что видели… Ну, да что там. Одним словом, люблю Вершинина…

    Ольга

    (идет к себе за ширму) . Оставь это. Я все равно не слышу.

    Маша . Что же делать! (Берется за голову.) Он казался мне сначала странным, потом я жалела его… потом полюбила… полюбила с его голосом, его словами, несчастьями, двумя девочками…

    Ольга

    (за ширмой) . Я не слышу, все равно. Какие бы ты глупости ни говорила, я все равно не слышу.

    Маша . Э, чуднáя ты, Оля. Люблю — такая, значит, судьба моя. Значит, доля моя такая… И он меня любит… Это все страшно. Да? Не хорошо это? (Тянет Ирину за руку, привлекает к себе.) О моя милая… Как-то мы проживем нашу жизнь, что из нас будет… Когда читаешь роман какой-нибудь, то кажется, что все это старо, и все так понятно, а как сама полюбишь, то и видно тебе, что никто ничего не знает и каждый должен решать сам за себя… Милые мои, сестры мои… Призналась вам, теперь буду молчать… Буду теперь, как гоголевский сумасшедший… молчание… молчание…

    Входит Андрей , за ним Ферапонт .

    Андрей

    (сердито) . Что тебе нужно? Я не понимаю.

    Ферапонт

    (в дверях, нетерпеливо) . Я, Андрей Сергеич, уж говорил раз десять.

    Андрей . Во-первых, я тебе не Андрей Сергеич, а ваше высокоблагородие!

    Ферапонт . Пожарные, ваше высокородие, просят, дозвольте на реку садом проехать. А то кругом ездиют, ездиют — чистое наказание.

    Андрей . Хорошо. Скажи, хорошо.

    Ферапонт уходит.

    Надоели. Где Ольга?

    Ольга показывается из-за ширмы.

    Я пришел к тебе, дай мне ключ от шкапа, я затерял свой. У тебя есть такой маленький ключик.

    Ольга подает ему молча ключ. Ирина идет к себе за ширму; пауза.

    А какой громадный пожар! Теперь стало утихать. Черт знает, разозлил меня этот Ферапонт, я сказал ему глупость… Ваше высокоблагородие…

    Пауза.

    Что же ты молчишь, Оля?

    Пауза.

    Пора уже оставить эти глупости и не дуться так, здорово-живешь… Ты, Маша, здесь, Ирина здесь, ну вот прекрасно — объяснимся начистоту, раз навсегда. Что вы имеете против меня? Что?

    Ольга . Оставь, Андрюша. Завтра объяснимся. (Волнуясь.) Какая мучительная ночь!

    Андрей

    (он очень смущен) . Не волнуйся. Я совершенно хладнокровно вас спрашиваю: что вы имеете против меня? Говорите прямо.

    Голос Вершинина : «Трам-там-там!»

    Маша

    (встает, громко) . Тра-та-та! (Ольге.) Прощай, Оля, господь с тобой. (Идет за ширму, целует Ирину.) Спи покойно… Прощай, Андрей. Уходи, они утомлены… завтра объяснишься… (Уходит.)

    Ольга . В самом деле, Андрюша, отложим до завтра… (Идет к себе за ширму.) Спать пора.

    Андрей . Только скажу и уйду. Сейчас… Во-первых, вы имеете что-то против Наташи, моей жены, и это я замечаю с самого дня моей свадьбы. Если желаете знать, Наташа прекрасный, честный человек, прямой и благородный — вот мое мнение. Свою жену я люблю и уважаю, понимаете, уважаю и требую, чтобы ее уважали также и другие. Повторяю, она честный, благородный человек, а все ваши неудовольствия, простите, это просто капризы…

    Пауза.

    Во-вторых, вы как будто сердитесь за то, что я не профессор, не занимаюсь наукой. Но я служу в земстве, я член земской управы и это свое служение считаю таким же святым и высоким, как служение науке. Я член земской управы и горжусь этим, если желаете знать…

    Пауза.

    В-третьих… Я еще имею сказать… Я заложил дом, не испросив у вас позволения… В этом я виноват, да, и прошу меня извинить. Меня побудили к тому долги… тридцать пять тысяч… Я уже не играю в карты, давно бросил, но главное, что могу сказать в свое оправдание, это то, что вы девушки, вы получаете пенсию, я же не имел… заработка, так сказать…

    Пауза.

    Кулыгин

    (в дверь) . Маши здесь нет? (Встревоженно.) Где же она? Это странно… (Уходит.)

    Андрей . Не слушают. Наташа превосходный, честный человек. (Ходит по сцене молча, потом останавливается.) Когда я женился, я думал, что мы будем счастливы… все счастливы… Но боже мой… (Плачет.) Милые мои сестры, дорогие сестры, не верьте мне, не верьте… (Уходит.)

    Кулыгин

    (в дверь встревоженно) . Где Маша? Здесь Маши нет? Удивительное дело. (Уходит.)

    Набат, сцена пустая.

    Ирина

    (за ширмами) . Оля! Кто это стучит в пол?

    Ольга . Это доктор Иван Романыч. Он пьян.

    Ирина . Какая беспокойная ночь!

    Пауза.

    Оля! (Выглядывает из-за ширм.) Слышала? Бригаду берут от нас, переводят куда-то далеко.

    Ольга . Это слухи только.

    Ирина . Останемся мы тогда одни… Оля!

    Ольга . Ну?

    Ирина . Милая, дорогая, я уважаю, я ценю барона, он прекрасный человек, я выйду за него, согласна, только поедем в Москву! Умоляю тебя, поедем! Лучше Москвы нет ничего на свете! Поедем, Оля! Поедем!

    Занавес

    Примечания

    ↑

    лат. In vino veritas — Истина в вине

    ↑

    лат. Amo, amas, amat, amamus, amatis, amant — Люблю, любишь, любит, любим, любите, любят

    ↑

    лат. Omnia mea mecum porto — Все мое ношу с собой

    Действие четвертое

    Старый сад при доме Прозоровых. Длинная еловая аллея, в конце которой видна река. На той стороне реки — лес. Направо терраса дома; здесь на столе бутылки и стаканы; видно, что только что пили шампанское. Двенадцать часов дня. С улицы к реке через сад ходят изредка прохожие; быстро проходят человек пять солдат.

    Чебутыкин в благодушном настроении, которое не покидает его в течение всего акта, сидит в кресле, в саду, ждет, когда его позовут; он в фуражке и с палкой. Ирина , Кулыгин с орденом на шее, без усов, и Тузенбах , стоя на террасе, провожают Федотика и Родэ , которые сходят вниз; оба офицера в походной форме.

    Тузенбах

    (целуется с Федотиком) . Вы хороший, мы жили так дружно. (Целуется с Родэ.) Еще раз… Прощайте, дорогой мой!

    Ирина . До свиданья!

    Федотик . Не до свиданья, а прощайте, мы больше уже никогда не увидимся!

    Кулыгин . Кто знает! (Вытирает глаза, улыбается.) Вот и я заплакал.

    Ирина . Когда-нибудь встретимся.

    Федотик . Лет через десять-пятнадцать? Но тогда мы едва узнаем друг друга, холодно поздороваемся… (Снимает фотографию.) Стойте… Еще в последний раз.

    Родэ

    (обнимает Тузенбаха) . Не увидимся больше… (Целует руку Ирине.) Спасибо за все, за все!

    Федотик

    (с досадой) . Да постой!

    Тузенбах . Даст бог, увидимся. Пишите же нам. Непременно пишите.

    Родэ

    (окидывает взглядом сад) . Прощайте, деревья! (Кричит.) Гоп-гоп!

    Пауза.

    Прощай, эхо!

    Кулыгин . Чего доброго женитесь там, в Польше… Жена полька обнимет и скажет: «кохане!» (Смеется.)

    Федотик

    (взглянув на часы) . Осталось меньше часа. Из нашей батареи только Соленый пойдет на барже, мы же со строевой частью. Сегодня уйдут три батареи дивизионно, завтра опять три — и в городе наступит тишина и спокойствие.

    Тузенбах . И скучища страшная.

    Родэ . А Мария Сергеевна где?

    Кулыгин . Маша в саду.

    Федотик . С ней проститься.

    Родэ . Прощайте, надо уходить, а то я заплачу… (Обнимает быстро Тузенбаха и Кулыгина, целует руку Ирине.) Прекрасно мы здесь пожили…

    Федотик

    (Кулыгину) . Это вам на память… книжка с карандашиком… Мы здесь пойдем к реке…

    Отходят, оба оглядываются.

    Родэ

    (кричит) . Гоп-гоп!

    Кулыгин

    (кричит) . Прощайте!

    В глубине сцены Федотик и Родэ встречаются с Машей и прощаются с нею; она уходит с ними.

    Ирина . Ушли… (Садится на нижнюю ступень террасы.)

    Чебутыкин . А со мной забыли проститься.

    Ирина . Вы же чего?

    Чебутыкин . Да и я как-то забыл. Впрочем, скоро увижусь с ними, ухожу завтра. Да… Еще один денек остался. Через год дадут мне отставку, опять приеду сюда и буду доживать свой век около вас. Мне до пенсии только один годочек остался… (Кладет в карман газету, вынимает другую.) Приеду сюда к вам и изменю жизнь коренным образом. Стану таким тихоньким, благо… благоугодным, приличненьким…

    Ирина . А вам надо бы изменить жизнь, голубчик. Надо бы как-нибудь.

    Чебутыкин . Да. Чувствую. (Тихо напевает.) Тарара… бумбия… сижу на тумбе я…

    Кулыгин . Неисправим Иван Романыч! Неисправим!

    Чебутыкин . Да вот к вам бы на выучку. Тогда бы исправился.

    Ирина . Федор сбрил себе усы. Видеть не могу!

    Кулыгин . А что?

    Чебутыкин . Я бы сказал, на что теперь похожа ваша физиономия, да не могу.

    Кулыгин . Что ж! Так принято, это modus vivendi Директор у нас с выбритыми усами, и я тоже, как стал инспектором, побрился. Никому не нравится, а для меня все равно. Я доволен. С усами я или без усов, а я одинаково доволен… (Садится.)

    В глубине сцены Андрей провозит в колясочке спящего ребенка.

    Ирина . Иван Романыч, голубчик, родной мой, я страшно обеспокоена. Вы вчера были на бульваре, скажите, что произошло там?

    Чебутыкин . Что произошло? Ничего. Пустяки. (Читает газету.) Все равно!

    Кулыгин . Так рассказывают, будто Соленый и барон встретились вчера на бульваре около театра…

    Тузенбах . Перестаньте! Ну, что право… (Машет рукой и уходит в дом.)

    Кулыгин . Около театра… Соленый стал придираться к барону, а тот не стерпел, сказал что-то обидное…

    Чебутыкин . Не знаю. Чепуха все.

    Кулыгин . В какой-то семинарии учитель написал на сочинении «чепуха», а ученик прочел «реникса» — думал, по-латыни написано. (Смеется.) Смешно удивительно. Говорят, Соленый влюблен в Ирину и будто возненавидел барона… Это понятно. Ирина очень хорошая девушка. Она даже похожа на Машу, такая же задумчивая. Только у тебя, Ирина, характер мягче. Хотя и у Маши, впрочем, тоже очень хороший характер. Я ее люблю, Машу.

    В глубине сада за сценой: «Ау! Гоп-гоп!»

    Ирина

    (вздрагивает) . Меня как-то все пугает сегодня.

    Пауза.

    У меня уже все готово, я после обеда отправляю свои вещи. Мы с бароном завтра венчаемся, завтра же уезжаем на кирпичный завод, и послезавтра я уже в школе, начинается новая жизнь. Как-то мне поможет бог! Когда я держала экзамен на учительницу, то даже плакала от радости, от благости…

    Пауза.

    Сейчас приедет подвода за вещами…

    Кулыгин . Так-то оно так, только как-то все это не серьезно. Одни только идеи, а серьезного мало. Впрочем, от души тебе желаю.

    Чебутыкин

    (в умилении) . Славная моя, хорошая… Золотая моя… Далеко вы ушли, не догонишь вас. Остался я позади, точно перелетная птица, которая состарилась, не может лететь. Летите, мои милые, летите с богом!

    Пауза.

    Напрасно, Федор Ильич, вы усы себе сбрили.

    Кулыгин . Будет вам! (Вздыхает.) Вот сегодня уйдут военные, и все опять пойдет по-старому. Что бы там ни говорили, Маша хорошая, честная женщина, я ее очень люблю и благодарю свою судьбу. Судьба у людей разная… Тут в акцизе служит некто Козырев. Он учился со мной, его уволили из пятого класса гимназии за то, что никак не мог понять ut consecutivum. Теперь он ужасно бедствует, болен, и я, когда встречаюсь, то говорю ему: «Здравствуй, ut consecutivum» — Да, говорит, именно consecutivum… а сам кашляет. А мне вот всю мою жизнь везет, я счастлив, вот имею даже Станислава второй степени и сам теперь преподаю другим это ut consecutivum. Конечно, я умный человек, умнее очень многих, но счастье не в этом…

    В доме играют на рояле «Молитву девы».

    Ирина . А завтра вечером я уже не буду слышать этой «Молитвы девы», не буду встречаться с Протопоповым…

    Пауза.

    А Протопопов сидит там в гостиной; и сегодня пришел…

    Кулыгин . Начальница еще не приехала?

    В глубине сцены тихо проходит Маша , прогуливаясь.

    Ирина . Нет. За ней послали. Если б только вы знали, как мне трудно жить здесь одной, без Оли… Она живет в гимназии; она начальница, целый день занята делом, а я одна, мне скучно, нечего делать, и ненавистна комната, в которой живу… Я так и решила: если мне не суждено быть в Москве, то так тому и быть. Значит, судьба. Ничего не поделаешь… Всё в божьей воле, это правда. Николай Львович сделал мне предложение… Что ж? Подумала и решила. Он хороший человек, удивительно даже, такой хороший… И у меня вдруг точно крылья выросли на душе, я повеселела, стало мне легко и опять захотелось работать, работать… Только вот вчера произошло что-то, какая-то тайна нависла надо мной…

    Чебутыкин . Реникса. Чепуха.

    Наташа

    (в окно) . Начальница!

    Кулыгин . Приехала начальница. Пойдем.

    Уходит с Ириной в дом.

    Чебутыкин

    (читает газету и тихо напевает) . Тара-ра… бумбия… сижу на тумбе я…

    Маша подходит; в глубине Андрей провозит колясочку.

    Маша . Сидит себе здесь, посиживает…

    Чебутыкин . А что?

    Маша

    (садится) . Ничего…

    Пауза.

    Вы любили мою мать?

    Чебутыкин . Очень.

    Маша . А она вас?

    Чебутыкин

    (после паузы) . Этого я уже не помню.

    Маша . Мой здесь? Так когда-то наша кухарка Марфа говорила про своего городового: мой. Мой здесь?

    Чебутыкин . Нет еще.

    Маша . Когда берешь счастье урывочками, по кусочкам, потом его теряешь, как я, то мало-помалу грубеешь, становишься злющей. (Указывает себе на грудь.) Вот тут у меня кипит… (Глядя на брата Андрея, который провозит колясочку.) Вот Андрей наш, братец… Все надежды пропали. Тысячи народа поднимали колокол, потрачено было много труда и денег, а он вдруг упал и разбился. Вдруг, ни с того ни с сего. Так и Андрей…

    Андрей . И когда, наконец, в доме успокоятся. Такой шум.

    Чебутыкин . Скоро. (Смотрит на часы, потом заводит их; часы бьют.) У меня часы старинные, с боем… Первая, вторая и пятая батарея уйдут ровно в час.

    Пауза.

    А я завтра.

    Андрей . Навсегда?

    Чебутыкин . Не знаю. Может, через год вернусь. Хотя черт его знает… все равно…

    Слышно, как где-то далеко играют на арфе и скрипке.

    Андрей . Опустеет город. Точно его колпаком накроют.

    Пауза.

    Что-то произошло вчера около театра; все говорят, а я не знаю.

    Чебутыкин . Ничего. Глупости. Соленый стал придираться к барону, а тот вспылил и оскорбил его, и вышло так в конце концов, что Соленый обязан был вызвать его на дуэль. (Смотрит на часы.) Пора бы, кажется, уж… В половине первого, в казенной роще, вот в той, что отсюда видать за рекой… Пиф-паф. (Смеется.) Соленый воображает, что он Лермонтов, и даже стихи пишет. Вот шутки шутками, а уж у него третья дуэль.

    Маша . У кого?

    Чебутыкин . У Соленого.

    Маша . А у барона?

    Чебутыкин . Что у барона?

    Пауза.

    Маша . В голове у меня перепуталось… Все-таки, я говорю, не следует им позволять. Он может ранить барона или даже убить.

    Чебутыкин . Барон хороший человек, но одним бароном больше, одним меньше — не все ли равно? Пускай! Все равно!

    За садом крик: «Ау! Гоп-гоп!»

    Подождешь. Это Скворцов кричит, секундант. В лодке сидит.

    Пауза.

    Андрей . По-моему, и участвовать на дуэли, и присутствовать на ней, хотя бы в качестве врача, просто безнравственно.

    Чебутыкин . Это только кажется… Ничего нет на свете, нас нет, мы не существуем, а только кажется, что существуем… И не все ли равно!

    Маша . Так вот целый день говорят, говорят… (Идет.) Живешь в таком климате, того гляди снег пойдет, а тут еще эти разговоры… (Останавливаясь.) Я не пойду в дом, я не могу туда ходить… Когда придет Вершинин, скажете мне… (Идет по аллее.) А уже летят перелетные птицы… (Глядит вверх.) Лебеди, или гуси… Милые мои, счастливые мои… (Уходит.)

    Андрей . Опустеет наш дом. Уедут офицеры, уедете вы, сестра замуж выйдет, и останусь в доме я один.

    Чебутыкин . А жена?

    Ферапонт входит с бумагами.

    Андрей . Жена есть жена. Она честная, порядочная, ну, добрая, но в ней есть при всем том нечто принижающее ее до мелкого, слепого, этакого шаршавого животного. Во всяком случае, она не человек. Говорю вам как другу, единственному человеку, которому могу открыть свою душу. Я люблю Наташу, это так, но иногда она мне кажется удивительно пошлой, и тогда я теряюсь, не понимаю, за что, отчего я так люблю ее, или, по крайней мере, любил…

    Чебутыкин

    (встает) . Я, брат, завтра уезжаю, может, никогда не увидимся, так вот тебе мой совет. Знаешь, надень шапку, возьми в руки палку и уходи… уходи и иди, иди без оглядки. И чем дальше уйдешь, тем лучше.

    Соленый проходит в глубине сцены с двумя офицерами ; увидев Чебутыкина, он поворачивает к нему; офицеры идут дальше.

    Соленый . Доктор, пора! Уже половина первого. (Здоровается с Андреем.)

    Чебутыкин . Сейчас. Надоели вы мне все. (Андрею.) Если кто спросит меня, Андрюша, то скажешь, я сейчас… (Вздыхает.) Охо-хо-хо!

    Соленый . Он ахнуть не успел, как на него медведь насел. (Идет с ним.) Что вы кряхтите, старик?

    Чебутыкин . Ну!

    Соленый . Как здоровье?

    Чебутыкин

    (сердито) . Как масло коровье.

    Соленый . Старик волнуется напрасно. Я позволю себе немного, я только подстрелю его, как вальдшнепа. (Вынимает духи и брызгает на руки.) Вот вылил сегодня целый флакон, а они всё пахнут. Они у меня пахнут трупом.

    Пауза.

    Так-с… Помните стихи? А он, мятежный, ищет бури, как будто в бурях есть покой…

    Чебутыкин . Да. Он ахнуть не успел, как на него медведь насел. (Уходит с Соленым.)

    Слышны крики: «Гоп! Ау!» Андрей и Ферапонт входят.

    Ферапонт . Бумаги подписать…

    Андрей

    (нервно) . Отстань от меня! Отстань! Умоляю! (Уходит с колясочкой.)

    Ферапонт . На то ведь и бумаги, чтоб их подписывать. (Уходит в глубину сцены.)

    Входят Ирина и Тузенбах в соломенной шляпе, Кулыгин проходит через сцену, крича: «Ау, Маша, ау!»

    Тузенбах . Это, кажется, единственный человек в городе, который рад, что уходят военные.

    Ирина . Это понятно.

    Пауза.

    Наш город опустеет теперь.

    Тузенбах . Милая, я сейчас приду.

    Ирина . Куда ты?

    Тузенбах . Мне нужно в город, затем… проводить товарищей.

    Ирина . Неправда… Николай, отчего ты такой рассеянный сегодня?

    Пауза.

    Что вчера произошло около театра?

    Тузенбах

    (нетерпеливое движение) . Через час я вернусь и опять буду с тобой. (Целует ей руки.) Ненаглядная моя… (Всматривается ей в лицо.) Уже пять лет прошло, как я люблю тебя, и все не могу привыкнуть, и ты кажешься мне все прекраснее. Какие прелестные, чудные волосы! Какие глаза! Я увезу тебя завтра, мы будем работать, будем богаты, мечты мои оживут. Ты будешь счастлива. Только вот одно, только одно: ты меня не любишь!

    Ирина . Это не в моей власти! Я буду твоей женой, и верной, и покорной, но любви нет, что же делать! (Плачет.) Я не любила ни разу в жизни. О, я так мечтала о любви, мечтаю уже давно, дни и ночи, но душа моя, как дорогой рояль, который заперт и ключ потерян.

    Пауза.

    У тебя беспокойный взгляд.

    Тузенбах . Я не спал всю ночь. В моей жизни нет ничего такого страшного, что могло бы испугать меня, и только этот потерянный ключ терзает мою душу, не дает мне спать. Скажи мне что-нибудь.

    Пауза.

    Скажи мне что-нибудь…

    Ирина . Что? Что? Кругом все так таинственно, старые деревья стоят, молчат… (Кладет голову ему на грудь.)

    Тузенбах . Скажи мне что-нибудь.

    Ирина . Что? Что сказать? Что?

    Тузенбах . Что-нибудь.

    Ирина . Полно! Полно!

    Пауза.

    Тузенбах . Какие пустяки, какие глупые мелочи иногда приобретают в жизни значение, вдруг ни с того ни с сего. По-прежнему смеешься над ними, считаешь пустяками, и все же идешь и чувствуешь, что у тебя нет сил остановиться. О, не будем говорить об этом! Мне весело. Я точно первый раз в жизни вижу эти ели, клены, березы, и все смотрит на меня с любопытством и ждет. Какие красивые деревья и, в сущности, какая должна быть около них красивая жизнь!

    Крик: «Ау! Гоп-гоп!»

    Надо идти, уже пора… Вот дерево засохло, но все же оно вместе с другими качается от ветра. Так, мне кажется, если я и умру, то все же буду участвовать в жизни так или иначе. Прощай, моя милая… (Целует руки.) Твои бумаги, что ты мне дала, лежат у меня на столе, под календарем.

    Ирина . И я с тобой пойду.

    Тузенбах

    (тревожно) . Нет, нет! (Быстро идет, на аллее останавливается.) Ирина!

    Ирина . Что?

    Тузенбах

    (не зная, что сказать) . Я не пил сегодня кофе. Скажешь, чтобы мне сварили… (Быстро уходит.)

    Ирина стоит задумавшись, потом уходит в глубину сцены и садится на качели. Входит Андрей с колясочкой, показывается Ферапонт .

    Ферапонт . Андрей Сергеич, бумаги-то ведь не мои, а казенные. Не я их выдумал.

    Андрей . О, где оно, куда ушло мое прошлое, когда я был молод, весел, умен, когда я мечтал и мыслил изящно, когда настоящее и будущее мое озарялись надеждой? Отчего мы, едва начавши жить, становимся скучны, серы, неинтересны, ленивы, равнодушны, бесполезны, несчастны… Город наш существует уже двести лет, в нем сто тысяч жителей, и ни одного, который не был бы похож на других, ни одного подвижника ни в прошлом, ни в настоящем, ни одного ученого, ни одного художника, ни мало-мальски заметного человека, который возбуждал бы зависть или страстное желание подражать ему. Только едят, пьют, спят, потом умирают… родятся другие и тоже едят, пьют, спят и, чтобы не отупеть от скуки, разнообразят жизнь свою гадкой сплетней, водкой, картами, сутяжничеством, и жены обманывают мужей, а мужья лгут, делают вид, что ничего не видят, ничего не слышат, и неотразимо пошлое влияние гнетет детей, и искра божия гаснет в них, и они становятся такими же жалкими, похожими друг на друга мертвецами, как их отцы и матери… (Ферапонту сердито.) Что тебе?

    Ферапонт . Чего? Бумаги подписать.

    Андрей . Надоел ты мне.

    Ферапонт

    (подавая бумаги) . Сейчас швейцар из казенной палаты сказывал… Будто, говорит, зимой в Петербурге мороз был в двести градусов.

    Андрей . Настоящее противно, но зато когда я думаю о будущем, то как хорошо! Становится так легко, так просторно; и вдали забрезжит свет, я вижу свободу, я вижу, как я и дети мои становимся свободны от праздности, от квасу, от гуся с капустой, от сна после обеда, от подлого тунеядства…

    Ферапонт . Две тысячи людей померзло будто. Народ, говорит, ужасался. Не то в Петербурге, не то в Москве — не упомню.

    Андрей

    (охваченный нежным чувством) . Милые мои сестры, чудные мои сестры! (Сквозь слезы.) Маша, сестра моя…

    Наташа

    (в окне) . Кто здесь разговаривает так громко? Это ты, Андрюша? Софочку разбудишь. Il ne faut pas faire du bruit, la Sophie est dormée déjà. Vous êtes un ours .

    (Рассердившись.) Если хочешь разговаривать, то отдай колясочку с ребенком кому-нибудь другому. Ферапонт, возьми у барина колясочку!

    Ферапонт . Слушаю. (Берет колясочку.)

    Андрей

    (сконфуженно) . Я говорю тихо.

    Наташа

    (за окном, лаская своего мальчика) . Бобик! Шалун Бобик! Дурной Бобик!

    Андрей

    (оглядывая бумаги) . Ладно, пересмотрю и, что нужно, подпишу, а ты снесешь опять в управу…

    (Уходит в дом, читая бумаги; Ферапонт везет колясочку.)

    Наташа

    (за окном) . Бобик, как зовут твою маму? Милый, милый! А это кто? Это тетя Оля. Скажи тете: здравствуй, Оля!

    Бродячие музыканты, мужчина и девушка, играют на скрипке и арфе; из дому выходят Вершинин , Ольга и Анфиса и с минуту слушают молча; подходит Ирина.

    Ольга . Наш сад, как проходной двор, через него и ходят, и ездят. Няня, дай этим музыкантам что-нибудь!..

    Анфиса

    (подает музыкантам) . Уходите с богом, сердечные. (Музыканты кланяются и уходят.) Горький народ. От сытости не заиграешь. (Ирине.) Здравствуй, Ариша! (Целует ее.) И-и, деточка, вот живу! Вот живу! В гимназии на казенной квартире, золотая, вместе с Олюшкой — определил господь на старости лет. Отродясь я, грешница, так не жила… Квартира большая, казенная, и мне цельная комнатка и кроватка. Все казенное. Проснусь ночью и — о господи, матерь божия, счастливей меня человека нету!

    Вершинин

    (взглянув на часы) . Сейчас уходим, Ольга Сергеевна. Мне пора.

    Пауза.

    Я желаю вам всего, всего… Где Мария Сергеевна?

    Ирина . Она где-то в саду. Я пойду поищу ее.

    Вершинин . Будьте добры. Я тороплюсь.

    Анфиса . Пойду и я поищу. (Кричит.) Машенька, ау!

    Уходит вместе с Ириной в глубину сада.

    А-у, а-у!

    Вершинин . Все имеет свой конец. Вот и мы расстаемся. (Смотрит на часы.) Город давал нам что-то вроде завтрака, пили шампанское, городской голова говорил речь, я ел и слушал, а душой был здесь, у вас… (Оглядывает сад.) Привык я к вам.

    Ольга . Увидимся ли мы еще когда-нибудь?

    Вершинин . Должно быть, нет.

    Пауза.

    Жена моя и обе девочки проживут здесь еще месяца два; пожалуйста, если что случится или что понадобится…

    Ольга . Да, да, конечно. Будьте покойны.

    Пауза.

    В городе завтра не будет уже ни одного военного, все станет воспоминанием, и, конечно, для нас начнется новая жизнь…

    Пауза.

    Все делается не по-нашему. Я не хотела быть начальницей и все-таки сделалась ею. В Москве, значит, не быть…

    Вершинин . Ну… Спасибо вам за все. Простите мне, если что не так… Много, очень уж много я говорил — и за это простите, не поминайте лихом.

    Ольга

    (утирает глаза) . Что ж это Маша не идет…

    Вершинин . Что же еще вам сказать на прощание? О чем пофилософствовать?.. (Смеется.) Жизнь тяжела. Она представляется многим из нас глухой и безнадежной, но все же, надо сознаться, она становится все яснее и легче, и, по-видимому, не далеко время, когда она станет совсем ясной. (Смотрит на часы.) Пора мне, пора! Прежде человечество было занято войнами, заполняя все свое существование походами, набегами, победами, теперь же все это отжило, оставив после себя громадное пустое место, которое пока нечем заполнить; человечество страстно ищет и конечно найдет. Ах, только бы поскорее!

    Пауза.

    Если бы, знаете, к трудолюбию прибавить образование, а к образованию трудолюбие. (Смотрит на часы.) Мне, однако, пора…

    Ольга . Вот она идет.

    Маша входит.

    Вершинин . Я пришел проститься…

    Ольга отходит немного в сторону, чтобы не помешать прощанию.

    Маша

    (смотрит ему в лицо) . Прощай…

    Продолжительный поцелуй.

    Ольга . Будет, будет…

    Маша сильно рыдает.

    Вершинин . Пиши мне… Не забывай! Пусти меня… пора… Ольга Сергеевна, возьмите ее, мне уже… пора… опоздал… (Растроганный, целует руки Ольге, потом еще раз обнимает Машу и быстро уходит.)

    Ольга . Будет, Маша! Перестань, милая…

    Входит Кулыгин .

    Кулыгин

    (в смущении) . Ничего, пусть поплачет, пусть… Хорошая моя Маша, добрая моя Маша… Ты моя жена, и я счастлив, что бы там ни было… Я не жалуюсь, не делаю тебе ни одного упрека… вот и Оля свидетельница… Начнем жить опять по-старому, и я тебе ни одного слова, ни намека…

    Маша

    (сдерживая рыдания) . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… златая цепь на дубе том… Я с ума схожу… У лукоморья… дуб зеленый…

    Ольга . Успокойся, Маша… Успокойся… Дай ей воды.

    Маша . Я больше не плачу…

    Кулыгин . Она уже не плачет… она добрая…

    Слышен глухой далекий выстрел.

    Маша . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… Кот зеленый… дуб зеленый… Я путаю… (Пьет воду.) Неудачная жизнь… Ничего мне теперь не нужно… Я сейчас успокоюсь… Все равно… Что значит у лукоморья? Почему это слово у меня в голове? Путаются мысли.

    Ирина входит.

    Ольга . Успокойся, Маша. Ну, вот умница… Пойдем в комнату.

    Маша

    (сердито) . Не пойду я туда. (Рыдает, но тотчас же останавливается.) Я в дом уже не хожу, и не пойду…

    Ирина . Давайте посидим вместе, хоть помолчим. Ведь завтра я уезжаю…

    Пауза.

    Кулыгин . Вчера в третьем классе у одного мальчугана я отнял вот усы и бороду… (Надевает усы и бороду.) Похож на учителя немецкого языка…

    (Смеется.) Не правда ли? Смешные эти мальчишки.

    Маша . В самом деле похож на вашего немца.

    Ольга

    (смеется) . Да.

    Маша плачет.

    Ирина . Будет, Маша!

    Кулыгин . Очень похож…

    Входит Наташа .

    Наташа

    (горничной) . Что? С Софочкой посидит Протопопов, Михаил Иваныч, а Бобика пусть покатает Андрей Сергеич. Столько хлопот с детьми… (Ирине.) Ты завтра уезжаешь, Ирина, — такая жалость. Останься еще хоть недельку. (Увидев Кулыгина, вскрикивает; тот смеется и снимает усы и бороду.) Ну вас совсем, испугали! (Ирине.) Я к тебе привыкла и расстаться с тобой, ты думаешь, мне будет легко? В твою комнату я велю переселить Андрея с его скрипкой — пусть там пилит! — а в его комнату мы поместим Софочку. Дивный, чудный ребенок! Что за девчурочка! Сегодня она посмотрела на меня своими глазками и — «мама»!

    Кулыгин . Прекрасный ребенок, это верно.

    Наташа . Значит, завтра я уже одна тут. (Вздыхает.) Велю прежде всего срубить эту еловую аллею, потом вот этот клен. По вечерам он такой страшный, некрасивый… (Ирине.) Милая, совсем не к лицу тебе этот пояс… Это безвкусица. Надо что-нибудь светленькое. И тут везде я велю понасажать цветочков, цветочков, и будет запах… (Строго.) Зачем здесь на скамье валяется вилка? (Проходя в дом, горничной.) Зачем здесь на скамье валяется вилка, я спрашиваю? (Кричит.) Молчать!

    Кулыгин . Разошлась!

    За сценой музыка играет марш; все слушают.

    Ольга . Уходят.

    Входит Чебутыкин .

    Маша . Уходят наши. Ну, что ж… Счастливый им путь! (Мужу.) Надо домой… Где моя шляпа и тальма…

    Кулыгин . Я в дом отнес… Принесу сейчас. (Уходит в дом.)

    Ольга . Да, теперь можно по домам. Пора.

    Чебутыкин . Ольга Сергеевна!

    Ольга . Что?

    Пауза.

    Что?

    Чебутыкин . Ничего… Не знаю, как сказать вам… (Шепчет ей на ухо.)

    Ольга

    (в испуге) . Не может быть!

    Чебутыкин . Да… такая история… Утомился я, замучился, больше не хочу говорить… (С досадой.) Впрочем, все равно!

    Маша . Что случилось?

    Ольга

    (обнимает Ирину) . Ужасный сегодня день… Я не знаю, как тебе сказать, моя дорогая…

    Ирина . Что? Говорите скорей: что? Бога ради! (Плачет.)

    Чебутыкин . Сейчас на дуэли убит барон.

    Ирина . Я знала, я знала…

    Чебутыкин

    (в глубине сцены садится на скамью) . Утомился… (Вынимает из кармана газету.) Пусть поплачут… (Тихо напевает.) Та-ра-ра-бумбия… сижу на тумбе я… Не все ли равно!

    Три сестры стоят, прижавшись друг к другу.

    Маша . О, как играет музыка! Они уходят от нас, один ушел совсем, совсем навсегда, мы останемся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить… Надо жить…

    Ирина

    (кладет голову на грудь Ольге) . Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн, а пока надо жить… надо работать, только работать! Завтра я поеду одна, буду учить в школе и всю свою жизнь отдам тем, кому она, быть может, нужна. Теперь осень, скоро придет зима, засыплет снегом, а я буду работать, буду работать…

    Ольга

    (обнимает обеих сестер) . Музыка играет так весело, бодро, и хочется жить! О, боже мой! Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живет теперь. О, милые сестры, жизнь наша еще не кончена. Будем жить! Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем… Если бы знать, если бы знать!

    Музыка играет все тише и тише; Кулыгин , веселый, улыбающийся, несет шляпу и тальму, Андрей везет другую колясочку, в которой сидит Бобик.

    Чебутыкин

    (тихо напевает) . Тара… ра… бумбия… сижу на тумбе я… (Читает газету.) Все равно! Все равно!

    Ольга . Если бы знать, если бы знать!

    Занавес

    Примечания

    ↑

    фр. Il ne faut pas faire du bruit, la Sophie est dormée déjà. Vous êtes un ours — Не шумите, Софи уже спит. Вы медведь

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/feed/ 0 1379
    Тарас Бульба https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/ https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:38 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/

    Тарас Бульба

    Aproximadamente 37.226 palavras.

    Тарас Бульба
    https://ru.wikisource.org/wiki/Тарас_Бульба_(Гоголь)

    Тарас Бульба

    Редакция 1842 г.

    I

    — А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой! Что это на вас за поповские подрясники? И эдак все ходят в академии? — Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе и приехавших домой к отцу.

    Сыновья его только что слезли с коней. Это были два дюжие молодца, еще смотревшие исподлобья, как недавно выпущенные семинаристы. Крепкие, здоровые лица их были покрыты первым пухом волос, которого еще не касалась бритва. Они были очень смущены таким приемом отца и стояли неподвижно, потупив глаза в землю.

    — Стойте, стойте! Дайте мне разглядеть вас хорошенько, — продолжал он, поворачивая их, — какие же длинные на вас свитки! [ Свиткой называется верхняя одежда у малороссиян. — Прим. Н. В. Гоголя ] Экие свитки! Таких свиток еще и на свете не было. А побеги который-нибудь из вас! я посмотрю, не шлепнется ли он на землю, запутавшися в полы.

    — Не смейся, не смейся, батьку! — сказал наконец старший из них.

    — Смотри ты, какой пышный ! А отчего ж бы не смеяться?

    — Да так, хоть ты мне и батько, а как будешь смеяться, то, ей-богу, поколочу!

    — Ах ты, сякой-такой сын! Как, батька?.. — сказал Тарас Бульба, отступивши с удивлением несколько шагов назад.

    — Да хоть и батька. За обиду не посмотрю и не уважу никого.

    — Как же хочешь ты со мною биться? разве на кулаки?

    — Да уж на чем бы то ни было.

    — Ну, давай на кулаки! — говорил Тарас Бульба, засучив рукава, — посмотрю я, что за человек ты в кулаке!

    И отец с сыном, вместо приветствия после давней отлучки, начали насаживать друг другу тумаки и в бока, и в поясницу, и в грудь, то отступая и оглядываясь, то вновь наступая.

    — Смотрите, добрые люди: одурел старый! совсем спятил с ума! — говорила бледная, худощавая и добрая мать их, стоявшая у порога и не успевшая еще обнять ненаглядных детей своих. — Дети приехали домой, больше году их не видали, а он задумал невесть что: на кулаки биться!

    — Да он славно бьется! — говорил Бульба, остановившись. — Ей-богу, хорошо! — продолжал он, немного оправляясь, — так, хоть бы даже и не пробовать. Добрый будет козак! Ну, здорово, сынку! почеломкаемся! — И отец с сыном стали целоваться. — Добре, сынку! Вот так колоти всякого, как меня тузил; никому не спускай! А все-таки на тебе смешное убранство: что это за веревка висит? А ты, бейбас, что стоишь и руки опустил? — говорил он, обращаясь к младшему, — что ж ты, собачий сын, не колотишь меня?

    — Вот еще что выдумал! — говорила мать, обнимавшая между тем младшего. — И придет же в голову этакое, чтобы дитя родное било отца. Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет его биться!

    — Э, да ты мазунчик, как я вижу! — говорил Бульба. -Не слушай, сынку, матери: она-баба, она ничего не знает. Какая вам нежба? Ваша нежба — чистое поле да добрый конь: вот ваша нежба! А видите вот эту саблю? вот ваша матерь! Это все дрянь, чем набивают головы ваши; и академия, и все те книжки, буквари, и философия — все это ка зна що , я плевать на все это! — Здесь Бульба пригнал в строку такое слово, которое даже не употребляется в печати. — А вот, лучше, я вас на той же неделе отправлю на Запорожье. Вот где наука так наука! Там вам школа; там только наберетесь разуму.

    — И всего только одну неделю быть им дома? — говорила жалостно, со слезами на глазах, худощавая старуха мать. — И погулять им, бедным, не удастся; не удастся и дому родного узнать, и мне не удастся наглядеться на них!

    — Полно, полно выть, старуха! Козак не на то, чтобы возиться с бабами. Ты бы спрятала их обоих себе под юбку, да и сидела бы на них, как на куриных яйцах. Ступай, ступай, да ставь нам скорее на стол все, что есть. Не нужно пампушек, медовиков, маковников и других пундиков ; тащи нам всего барана, козу давай, меды сорокалетние! Да горелки побольше, не с выдумками горелки, не с изюмом и всякими вытребеньками , а чистой, пенной горелки, чтобы играла и шипела как бешеная.

    Бульба повел сыновей своих в светлицу, откуда проворно выбежали две красивые девки-прислужницы в червонных монистах, прибиравшие комнаты. Они, как видно, испугались приезда паничей, не любивших спускать никому, или же просто хотели соблюсти свой женский обычай: вскрикнуть и броситься опрометью, увидевши мужчину, и потому долго закрываться от сильного стыда рукавом. Светлица была убрана во вкусе того времени, о котором живые намеки остались только в песнях да в народных думах, уже не поющихся более на Украйне бородатыми старцами-слепцами в сопровождении тихого треньканья бандуры, в виду обступившего народа; во вкусе того бранного, трудного времени, когда начались разыгрываться схватки и битвы на Украйне за унию. Все было чисто, вымазано цветной глиною. На стенах — сабли, нагайки, сетки для птиц, невода и ружья, хитро обделанный рог для пороху, золотая уздечка на коня и путы с серебряными бляхами. Окна в светлице были маленькие, с круглыми тусклыми стеклами, какие встречаются ныне только в старинных церквах, сквозь которые иначе нельзя было глядеть, как приподняв надвижное стекло. Вокруг окон и дверей были красные отводы. На полках по углам стояли кувшины, бутыли и фляжки зеленого и синего стекла, резные серебряные кубки, позолоченные чарки всякой работы: венецейской, турецкой, черкесской, зашедшие в светлицу Бульбы всякими путями, через третьи и четвертые руки, что было весьма обыкновенно в те удалые времена. Берестовые скамьи вокруг всей комнаты; огромный стол под образами в парадном углу; широкая печь с запечьями, уступами и выступами, покрытая цветными пестрыми изразцами, — все это было очень знакомо нашим двум молодцам, приходившим каждый год домой на каникулярное время; приходившим потому, что у них не было еще коней, и потому, что не в обычае было позволять школярам ездить верхом. У них были только длинные чубы, за которые мог выдрать их всякий козак, носивший оружие. Бульба только при выпуске их послал им из табуна своего пару молодых жеребцов.

    Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин, кто только был налицо; и когда пришли двое из них и есаул Дмитро Товкач, старый его товарищ, он им тот же час представил сыновей, говоря: «Вот смотрите, какие молодцы! На Сечь их скоро пошлю». Гости поздравили и Бульбу, и обоих юношей и сказали им, что доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь.

    — Ну ж, паны-браты, садись всякий, где кому лучше, за стол. Ну, сынки! прежде всего выпьем горелки! — так говорил Бульба. — Боже, благослови! Будьте здоровы, сынки: и ты, Остап, и ты, Андрий! Дай же боже, чтоб вы на войне всегда были удачливы! Чтобы бусурменов били, и турков бы били, и татарву били бы; когда и ляхи начнут что против веры нашей чинить, то и ляхов бы били! Ну, подставляй свою чарку; что, хороша горелка? А как по-латыни горелка? То-то, сынку, дурни были латынцы: они и не знали, есть ли на свете горелка. Как, бишь, того звали, что латинские вирши писал? Я грамоте разумею не сильно, а потому и не знаю: Гораций, что ли?

    «Вишь, какой батько! — подумал про себя старший сын, Остап, — все старый, собака, знает, а еще и прикидывается».

    — Я думаю, архимандрит не давал вам и понюхать горелки, — продолжал Тарас. — А признайтесь, сынки, крепко стегали вас березовыми и свежим вишняком по спине и по всему, что ни есть у козака? А может, так как вы сделались уже слишком разумные, так, может, и плетюганами пороли? Чай, не только по субботам, а доставалось и в середу и в четверги?

    — Нечего, батько, вспоминать, что было, — отвечал хладнокровно Остап, — что было, то прошло!

    — Пусть теперь попробует! — сказал Андрий. — Пускай только теперь кто-нибудь зацепит. Вот пусть только подвернется теперь какая-нибудь татарва, будет знать она, что за вещь козацкая сабля!

    — Добре, сынку! ей-богу, добре! Да когда на то пошло, то и я с вами еду! ей-богу, еду! Какого дьявола мне здесь ждать? Чтоб я стал гречкосеем, домоводом, глядеть за овцами да за свиньями да бабиться с женой? Да пропади она: я козак, не хочу! Так что же, что нет войны? Я так поеду с вами на Запорожье, погулять. Ей-богу, поеду! — И старый Бульба мало-помалу горячился, горячился, наконец рассердился совсем, встал из-за стола и, приосанившись, топнул ногою. — Затра же едем! Зачем откладывать! Какого врага мы можем здесь высидеть? На что нам эта хата? К чему нам все это? На что эти горшки? — Сказавши это, он начал колотить и швырять горшки и фляжки.

    Бедная старушка, привыкшая уже к таким поступкам своего мужа, печально глядела, сидя на лавке. Она не смела ничего говорить; но услыша о таком страшном для нее решении, она не могла удержаться от слез; взглянула на детей своих, с которыми угрожала ей такая скорая разлука, — и никто бы не мог описать всей безмолвной силы ее горести, которая, казалось, трепетала в глазах ее и в судорожно сжатых губах.

    Бульба был упрям страшно. Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак). Это было, точно, необыкновенное явленье русской силы: его вышибло из народной груди огниво бед. Вместо прежних уделов, мелких городков, наполненных псарями и ловчими, вместо враждующих и торгующих городами мелких князей возникли грозные селения, курени и околицы, связанные общей опасностью и ненавистью против нехристианских хищников. Уже известно всем из истории, как их вечная борьба и беспокойная жизнь спасли Европу от неукротимых набегов, грозивших ее опрокинуть. Короли польские, очутившиеся, наместо удельных князей, властителями сих пространных земель, хотя отдаленными и слабыми, поняли значенье козаков и выгоды таковой бранной сторожевой жизни. Они поощряли их и льстили сему расположению. Под их отдаленною властью гетьманы, избранные из среды самих же козаков, преобразовали околицы и курени в полки и правильные округи. Это не было строевое собранное войско, его бы никто не увидал; но в случае войны и общего движенья в восемь дней, не больше, всякий являлся на коне, во всем своем вооружении, получа один только червонец платы от короля, — и в две недели набиралось такое войско, какого бы не в силах были набрать никакие рекрутские наборы. Кончился поход — воин уходил в луга и пашни, на днепровские перевозы, ловил рыбу, торговал, варил пиво и был вольный козак. Современные иноземцы дивились тогда справедливо необыкновенным способностям его. Не было ремесла, которого бы не знал козак: накурить вина, снарядить телегу, намолоть пороху, справить кузнецкую, слесарную работу и, в прибавку к тому, гулять напропалую, пить и бражничать, как только может один русский, — все это было ему по плечу. Кроме рейстровых козаков , считавших обязанностью являться во время войны, можно было во всякое время, в случае большой потребности, набрать целые толпы охочекомонных : стоило только есаулам пройти по рынкам и площадям всех сел и местечек и прокричать во весь голос, ставши на телегу: «Эй вы, пивники, броварники ! полно вам пиво варить, да валяться по запечьям, да кормить своим жирным телом мух! Ступайте славы рыцарской и чести добиваться! Вы, плугари, гречкосеи, овцепасы, баболюбы! полно вам за плугом ходить, да пачкатъ в земле свои желтые чеботы, да подбираться к жинкам и губить силу рыцарскую! Пора доставать козацкой славы!» И слова эти были как искры, падавшие на сухое дерево. Пахарь ломал свой плуг, бровари и пивовары кидали свои кади и разбивали бочки, ремесленник и торгаш посылал к черту и ремесло и лавку, бил горшки в доме. И все, что ни было, садилось на коня. Словом, русский характер получил здесь могучий, широкий размах, дюжую наружность.

    Тарас был один из числа коренных, старых полковников: весь был он создан для бранной тревоги и отличался грубой прямотой своего нрава. Тогда влияние Польши начинало уже оказываться на русском дворянстве. Многие перенимали уже польские обычаи, заводили роскошь, великолепные прислуги, соколов, ловчих, обеды, дворы. Тарасу было это не по сердцу. Он любил простую жизнь козаков и перессорился с теми из своих товарищей, которые были наклонны к варшавской стороне, называя их холопьями польских панов. Вечно неугомонный, он считал себя законным защитником православия. Самоуправно входил в села, где только жаловались на притеснения арендаторов и на прибавку новых пошлин с дыма. Сам с своими козаками производил над ними расправу и положил себе правилом, что в трех случаях всегда следует взяться за саблю, именно: когда комиссары не уважили в чем старшин и стояли пред ними в шапках, когда поглумились над православием и не почтили предковского закона и, наконец, когда враги были бусурманы и турки, против которых он считал во всяком случае позволительным поднять оружие во славу христианства.

    Теперь он тешил себя заранее мыслью, как он явится с двумя сыновьями своими на Сечь и скажет: «Вот посмотрите, каких я молодцов привел к вам!»; как представит их всем старым, закаленным в битвах товарищам; как поглядит на первые подвиги их в ратной науке и бражничестве, которое почитал тоже одним из главных достоинств рыцаря. Он сначала хотел было отправить их одних. Но при виде их свежести, рослости, могучей телесной красоты вспыхнул воинский дух его, и он на другой же день решился ехать с ними сам, хотя необходимостью этого была одна упрямая воля. Он уже хлопотал и отдавал приказы, выбирал коней и сбрую для молодых сыновей, наведывался и в конюшни и в амбары, отобрал слуг, которые должны были завтра с ними ехать. Есаулу Товкачу передал свою власть вместе с крепким наказом явиться сей же час со всем полком, если только он подаст из Сечи какую-нибудь весть. Хотя он был и навеселе и в голове его еще бродил хмель, однако ж не забыл ничего. Даже отдал приказ напоить коней и всыпать им в ясли крупной и лучшей пшеницы и пришел усталый от своих забот.

    — Ну, дети, теперь надобно спать, а завтра будем делать то, что бог даст. Да не стели нам постель! Нам не нужна постель. Мы будем спать на дворе.

    Ночь еще только что обняла небо, но Бульба всегда ложился рано. Он развалился на ковре, накрылся бараньим тулупом, потому что ночной воздух был довольно свеж и потому что Бульба любил укрыться потеплее, когда был дома. Он вскоре захрапел, и за ним последовал весь двор; все, что ни лежало в разных его углах, захрапело и запело; прежде всего заснул сторож, потому что более всех напился для приезда паничей.

    Одна бедная мать не спала. Она приникла к изголовью дорогих сыновей своих, лежавших рядом; она расчесывала гребнем их молодые, небрежно всклоченные кудри и смачивала их слезами; она глядела на них вся, глядела всеми чувствами, вся превратилась в одно зрение и не могла наглядеться. Она вскормила их собственною грудью, она возрастила, взлелеяла их — и только на один миг видит их перед собою. «Сыны мои, сыны мои милые! что будет с вами? что ждет вас?» — говорила она, и слезы остановились в морщинах, изменивших ее когда-то прекрасное лицо. В самом деле, она была жалка, как всякая женщина того удалого века. Она миг только жила любовью, только в первую горячку страсти, в первую горячку юности, — и уже суровый прельститель ее покидал ее для сабли, для товарищей, для бражничества. Она видела мужа в год два-три дня, и потом несколько лет о нем не бывало слуху. Да и когда виделась с ним, когда они жили вместе, что за жизнь ее была? Она терпела оскорбления, даже побои; она видела из милости только оказываемые ласки, она была какое-то странное существо в этом сборище безженных рыцарей, на которых разгульное Запорожье набрасывало суровый колорит свой. Молодость без наслаждения мелькнула перед нею, и ее прекрасные свежие щеки и перси без лобзаний отцвели и покрылись преждевременными морщинами. Вся любовь, все чувства, все, что есть нежного и страстного в женщине, все обратилось у ней в одно материнское чувство. Она с жаром, с страстью, с слезами, как степная чайка, вилась над детьми своими. Ее сыновей, ее милых сыновей берут от нее, берут для того, чтобы не увидеть их никогда! Кто знает, может быть, при первой битве татарин срубит им головы и она не будет знать, где лежат брошенные тела их, которые расклюет хищная подорожная птица; а за каждую каплю крови их она отдала бы себя всю. Рыдая, глядела она им в очи, когда всемогущий сон начинал уже смыкать их, и думала: «Авось либо Бульба, проснувшись, отсрочит денька на два отъезд; может быть, он задумал оттого так скоро ехать, что много выпил».

    Месяц с вышины неба давно уже озарял весь двор, наполненный спящими, густую кучу верб и высокий бурьян, в котором потонул частокол, окружавший двор. Она все сидела в головах милых сыновей своих, ни на минуту не сводила с них глаз и не думала о сне. Уже кони, чуя рассвет, все полегли на траву и перестали есть; верхние листья верб начали лепетать, и мало-помалу лепечущая струя спустилась по ним до самого низу. Она просидела до самого света, вовсе не была утомлена и внутренне желала, чтобы ночь протянулась как можно дольше. Со степи понеслось звонкое ржание жеребенка; красные полосы ясно сверкнули на небе.

    Бульба вдруг проснулся и вскочил. Он очень хорошо помнил все, что приказывал вчера.

    — Ну, хлопцы, полно спать! Пора, пора! Напойте коней! А где стара́? (Так он обыкновенно называл жену свою.) Живее, стара, готовь нам есть: путь лежит великий!

    Бедная старушка, лишенная последней надежды, уныло поплелась в хату. Между тем как она со слезами готовила все, что нужно к завтраку, Бульба раздавал свои приказания, возился на конюшне и сам выбирал для детей своих лучшие убранства. Бурсаки вдруг преобразились: на них явились, вместо прежних запачканных сапогов, сафьянные красные, с серебряными подковами; шаровары шириною в Черное море, с тысячью складок и со сборами, перетянулись золотым очкуром ; к очкуру прицеплены были длинные ремешки, с кистями и прочими побрякушками, для трубки. Казакин алого цвета, сукна яркого, как огонь, опоясался узорчатым поясом; чеканные турецкие пистолеты были задвинуты за пояс; сабля брякала по ногам. Их лица, еще мало загоревшие, казалось, похорошели и побелели; молодые черные усы теперь как-то ярче оттеняли белизну их и здоровый, мощный цвет юности; они были хороши под черными бараньими шапками с золотым верхом. Бедная мать как увидела их, и слова не могла промолвить, и слезы остановились в глазах ее.

    — Ну, сыны, все готово! нечего мешкать! — произнес наконец Бульба. — Теперь, по обычаю христианскому, нужно перед дорогою всем присесть.

    Все сели, не выключая даже и хлопцев, стоявших почтительно у дверей.

    — Теперь благослови, мать, детей своих! — сказал Бульба. — Моли бога, чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую [ рыцарскую — Прим. Н. В. Гоголя ], чтобы стояли всегда за веру Христову, а не то — пусть лучше пропадут, чтобы и духу их не было на свете! Подойдите, дети, к матери: молитва материнская и на воде и на земле спасает.

    Мать, слабая, как мать, обняла их, вынула две небольшие иконы, надела им, рыдая, на шею.

    — Пусть хранит вас… божья матерь… Не забывайте, сынки, мать вашу… пришлите хоть весточку о себе… — Далее она не могла говорить.

    — Ну, пойдем, дети! — сказал Бульба.

    У крыльца стояли оседланные кони. Бульба вскочил на своего Черта, который бешено отшатнулся, почувствовав на себе двадцатипудовое бремя, потому что Тарас был чрезвычайно тяжел и толст.

    Когда увидела мать, что уже и сыны ее сели на коней, она кинулась к меньшому, у которого в чертах лица выражалось более какой-то нежности: она схватила его за стремя, она прилипнула к седлу его и с отчаяньем в глазах не выпускала его из рук своих. Два дюжих козака взяли ее бережно и унесли в хату. Но когда выехали они за ворота, она со всею легкостию дикой козы, несообразной ее летам, выбежала за ворота, с непостижимою силою остановила лошадь и обняла одного из сыновей с какою-то помешанною, бесчувственною горячностию; ее опять увели.

    Молодые козаки ехали смутно и удерживали слезы, боясь отца, который, с своей стороны, был тоже несколько смущен, хотя старался этого не показывать. День был серый; зелень сверкала ярко; птицы щебетали как-то вразлад. Они, проехавши, оглянулись назад; хутор их как будто ушел в землю; только видны были над землей две трубы скромного их домика да вершины дерев, по сучьям которых они лазили, как белки; один только дальний луг еще стлался перед ними, — тот луг, по которому они могли припомнить всю историю своей жизни, от лет, когда катались по росистой траве его, до лет, когда поджидали в нем чернобровую козачку, боязливо перелетавшую через него с помощию своих свежих, быстрых ног. Вот уже один только шест над колодцем с привязанным вверху колесом от телеги одиноко торчит в небе; уже равнина, которую они проехали, кажется издали горою и все собою закрыла. — Прощайте и детство, и игры, и всё, и всё!

    II

    Все три всадника ехали молчаливо. Старый Тарас думал о давнем: перед ним проходила его молодость, его лета, его протекшие лета, о которых всегда плачет козак, желавший бы, чтобы вся жизнь его была молодость. Он думал о том, кого он встретит на Сечи из своих прежних сотоварищей. Он вычислял, какие уже перемерли, какие живут еще. Слеза тихо круглилась на его зенице, и поседевшая голова его уныло понурилась.

    Сыновья его были заняты другими мыслями. Но нужно сказать поболее о сыновьях его. Они были отданы по двенадцатому году в Киевскую академию, потому что все почетные сановники тогдашнего времени считали необходимостью дать воспитание своим детям, хотя это делалось с тем, чтобы после совершенно позабыть его. Они тогда были, как все поступавшие в бурсу, дики, воспитаны на свободе, и там уже они обыкновенно несколько шлифовались и получали что-то общее, делавшее их похожими друг на друга. Старший, Остап, начал с того свое поприще, что в первый год еще бежал. Его возвратили, высекли страшно и засадили за книгу. Четыре раза закапывал он свой букварь в землю, и четыре раза, отодравши его бесчеловечно, покупали ему новый. Но, без сомнения, он повторил бы и в пятый, если бы отец не дал ему торжественного обещания продержать его в монастырских служках целые двадцать лет и не поклялся наперед, что он не увидит Запорожья вовеки, если не выучится в академии всем наукам. Любопытно, что это говорил тот же самый Тарас Бульба, который бранил всю ученость и советовал, как мы уже видели, детям вовсе не заниматься ею. С этого времени Остап начал с необыкновенным старанием сидеть за скучною книгою и скоро стал наряду с лучшими. Тогдашний род учения страшно расходился с образом жизни: эти схоластические, грамматические, риторические и логические тонкости решительно не прикасались к времени, никогда не применялись и не повторялись в жизни. Учившиеся им ни к чему не могли привязать своих познаний, хотя бы даже менее схоластических. Самые тогдашние ученые более других были невежды, потому что вовсе были удалены от опыта. Притом же это республиканское устройство бурсы, это ужасное множество молодых, дюжих, здоровых людей — все это должно было им внушить деятельность совершенно вне их учебного занятия. Иногда плохое содержание, иногда частые наказания голодом, иногда многие потребности, возбуждающиеся в свежем, здоровом, крепком юноше, — все это, соединившись, рождало в них ту предприимчивость, которая после развивалась на Запорожье. Голодная бурса рыскала по улицам Киева и заставляла всех быть осторожными. Торговки, сидевшие на базаре, всегда закрывали руками своими пироги, бублики, семечки из тыкв, как орлицы детей своих, если только видели проходившего бурсака. Консул , долженствовавший, по обязанности своей, наблюдать над подведомственными ему сотоварищами, имел такие страшные карманы в своих шароварах, что мог поместить туда всю лавку зазевавшейся торговки. Эти бурсаки составляли совершенно отдельный мир: в круг высший, состоявший из польских и русских дворян, они не допускались. Сам воевода, Адам Кисель, несмотря на оказываемое покровительство академии, не вводил их в общество и приказывал держать их построже. Впрочем, это наставление было вовсе излишне, потому что ректор и профессоры-монахи не жалели лоз и плетей, и часто ликторы по их приказанию пороли своих консулов так жестоко, что те несколько недель почесывали свои шаровары. Многим из них это было вовсе ничего и казалось немного чем крепче хорошей водки с перцем; другим наконец сильно надоедали такие беспрестанные припарки, и они убегали на Запорожье, если умели найти дорогу и если не были перехватываемы на пути. Остап Бульба, несмотря на то что начал с большим старанием учить логику и даже богословие, никак не избавлялся неумолимых розг. Естественно, что все это должно было как-то ожесточить характер и сообщить ему твердость, всегда отличавшую козаков. Остап считался всегда одним из лучших товарищей. Он редко предводительствовал другими в дерзких предприятиях — обобрать чужой сад или огород, но зато он был всегда одним из первых, приходивших под знамена предприимчивого бурсака, и никогда, ни в каком случае, не выдавал своих товарищей. Никакие плети и розги не могли заставить его это сделать. Он был суров к другим побуждениям, кроме войны и разгульной пирушки; по крайней мере, никогда почти о другом не думал. Он был прямодушен с равными. Он имел доброту в таком виде, в каком она могла только существовать при таком характере и в тогдашнее время. Он душевно был тронут слезами бедной матери, и это одно только его смущало и заставляло задумчиво опустить голову.

    Меньшой брат его, Андрий, имел чувства несколько живее и как-то более развитые. Он учился охотнее и без напряжения, с каким обыкновенно принимается тяжелый и сильный характер. Он был изобретательнее своего брата; чаще являлся предводителем довольно опасного предприятия и иногда с помощию изобретательного ума своего умел увертываться от наказания, тогда как брат его Остап, отложивши всякое попечение, скидал с себя свитку и ложился на пол, вовсе не думая просить о помиловании. Он также кипел жаждою подвига, но вместе с нею душа его была доступна и другим чувствам. Потребность любви вспыхнула в нем живо, когда он перешел за восемнадцать лет. Женщина чаще стала представляться горячим мечтам его; он, слушая философические диспуты, видел ее поминутно, свежую, черноокую, нежную. Пред ним беспрерывно мелькали ее сверкающие, упругие перси, нежная, прекрасная, вся обнаженная рука; самое платье, облипавшее вокруг ее девственных и вместе мощных членов, дышало в мечтах его каким-то невыразимым сладострастием. Он тщательно скрывал от своих товарищей эти движения страстной юношеской души, потому что в тогдашний век было стыдно и бесчестно думать козаку о женщине и любви, не отведав битвы. Вообще в последние годы он реже являлся предводителем какой-нибудь ватаги, но чаще бродил один где-нибудь в уединенном закоулке Киева, потопленном в вишневых садах, среди низеньких домиков, заманчиво глядевших на улицу. Иногда он забирался и в улицу аристократов, в нынешнем старом Киеве, где жили малороссийские и польские дворяне и домы были выстроены с некоторою прихотливостию. Один раз, когда он зазевался, наехала почти на него колымага какого-то польского пана, и сидевший на козлах возница с престрашными усами хлыснул его довольно исправно бичом. Молодой бурсак вскипел: с безумною смелостию схватил он мощною рукою своею за заднее колесо и остановил колымагу. Но кучер, опасаясь разделки, ударил по лошадям, они рванули — и Андрий, к счастию успевший отхватить руку, шлепнулся на землю, прямо лицом в грязь. Самый звонкий и гармонический смех раздался над ним. Он поднял глаза и увидел стоявшую у окна красавицу, какой еще не видывал отроду: черноглазую и белую, как снег, озаренный утренним румянцем солнца. Она смеялась от всей души, и смех придавал сверкающую силу ее ослепительной красоте. Он оторопел. Он глядел на нее, совсем потерявшись, рассеянно обтирая с лица своего грязь, которою еще более замазывался. Кто бы была эта красавица? Он хотел было узнать от дворни, которая толпою, в богатом убранстве, стояла за воротами, окружив игравшего молодого бандуриста. Но дворня подняла смех, увидевши его запачканную рожу, и не удостоила его ответом. Наконец он узнал, что это была дочь приехавшего на время ковенского воеводы. В следующую же ночь, с свойственною одним бурсакам дерзостью, он пролез чрез частокол в сад, взлез на дерево, которое раскидывалось ветвями на самую крышу дома; с дерева перелез он на крышу и через трубу камина пробрался прямо в спальню красавицы, которая в это время сидела перед свечою и вынимала из ушей своих дорогие серьги. Прекрасная полячка так испугалась, увидевши вдруг перед собою незнакомого человека, что не могла произнесть ни одного слова; но когда приметила, что бурсак стоял, потупив глаза и не смея от робости пошевелить рукою, когда узнала в нем того же самого, который хлопнулся перед ее глазами на улице, смех вновь овладел ею. Притом в чертах Андрия ничего не было страшного: он был очень хорош собою. Она от души смеялась и долго забавлялась над ним. Красавица была ветрена, как полячка, но глаза ее, глаза чудесные, пронзительно-ясные, бросали взгляд долгий, как постоянство. Бурсак не мог пошевелить рукою и был связан, как в мешке, когда дочь воеводы смело подошла к нему, надела ему на голову свою блистательную диадему, повесила на губы ему серьги и накинула на него кисейную прозрачную шемизетку с фестонами, вышитыми золотом. Она убирала его и делала с ним тысячу разных глупостей с развязностию дитяти, которою отличаются ветреные полячки и которая повергла бедного бурсака в еще большее смущение. Он представлял смешную фигуру, раскрывши рот и глядя неподвижно в ее ослепительные очи. Раздавшийся в это время у дверей стук испугал ее. Она велела ему спрятаться под кровать, и как только беспокойство прошло, она кликнула свою горничную, пленную татарку, и дала ей приказание осторожно вывесть его в сад и оттуда отправить через забор. Но на этот раз бурсак наш не так счастливо перебрался через забор: проснувшийся сторож хватил его порядочно по ногам, и собравшаяся дворня долго колотила его уже на улице, покамест быстрые ноги не спасли его. После этого проходить возле дома было очень опасно, потому что дворня у воеводы была очень многочисленна. Он встретил ее еще раз в костеле: она заметила его и очень приятно усмехнулась, как давнему знакомому. Он видел ее вскользь еще один раз, и после этого воевода ковенский скоро уехал, и вместо прекрасной черноглазой полячки выглядывало из окон какое-то толстое лицо. Вот о чем думал Андрий, повесив голову и потупив глаза в гриву коня своего.

    А между тем степь уже давно приняла их всех в свои зеленые объятия, и высокая трава, обступивши, скрыла их, и только козачьи черные шапки одни мелькали между ее колосьями.

    — Э, э, э! что же это вы, хлопцы, так притихли? — сказал наконец Бульба, очнувшись от своей задумчивости. — Как будто какие-нибудь чернецы! Ну, разом все думки к нечистому! Берите в зубы люльки, да закурим, да пришпорим коней, да полетим так, чтобы и птица не угналась за нами!

    И козаки, принагнувшись к коням, пропали в траве. Уже и черных шапок нельзя было видеть; одна только струя сжимаемой травы показывала след их быстрого бега.

    Солнце выглянуло давно на расчищенном небе и живительным, теплотворным светом своим облило степь. Все, что смутно и сонно было на душе у козаков, вмиг слетело; сердца их встрепенулись, как птицы.

    Степь чем далее, тем становилась прекраснее. Тогда весь юг, все то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря, было зеленою, девственною пустынею. Никогда плуг не проходил по неизмеримым волнам диких растений. Одни только кони, скрывавшиеся в них, как в лесу, вытоптывали их. Ничего в природе не могло быть лучше. Вся поверхность земли представлялася зелено-золотым океаном, по которому брызнули миллионы разных цветов. Сквозь тонкие, высокие стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые волошки; желтый дров выскакивал вверх своею пирамидальною верхушкою; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности; занесенный бог знает откуда колос пшеницы наливался в гуще. Под тонкими их корнями шныряли куропатки, вытянув свои шеи. Воздух был наполнен тысячью разных птичьих свистов. В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву. Крик двигавшейся в стороне тучи диких гусей отдавался бог весть в каком дальнем озере. Из травы подымалась мерными взмахами чайка и роскошно купалась в синих волнах воздуха. Вон она пропала в вышине и только мелькает одною черною точкою. Вон она перевернулась крылами и блеснула перед солнцем… Черт вас возьми, степи, как вы хороши!..

    Наши путешественники останавливались только на несколько минут для обеда, причем ехавший с ними отряд из десяти козаков слезал с лошадей, отвязывал деревянные баклажки с горелкою и тыквы, употребляемые вместо сосудов. Ели только хлеб с салом или коржи, пили только по одной чарке, единственно для подкрепления, потому что Тарас Бульба не позволял никогда напиваться в дороге, и продолжали путь до вечера. Вечером вся степь совершенно переменялась. Все пестрое пространство ее охватывалось последним ярким отблеском солнца и постепенно темнело, так что видно было, как тень перебегала по нем, и она становилась темнозеленою; испарения подымались гуще, каждый цветок, каждая травка испускала амбру, и вся степь курилась благовонием. По небу, изголуба-темному, как будто исполинскою кистью наляпаны были широкие полосы из розового золота; изредка белели клоками легкие и прозрачные облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрогивался до щек. Вся музыка, звучавшая днем, утихала и сменялась другою. Пестрые суслики выпалзывали из нор своих, становились на задние лапки и оглашали степь свистом. Трещание кузнечиков становилось слышнее. Иногда слышался из какого-нибудь уединенного озера крик лебедя и, как серебро, отдавался в воздухе. Путешественники, остановившись среди полей, избирали ночлег, раскладывали огонь и ставили на него котел, в котором варили себе кулиш ; пар отделялся и косвенно дымился на воздухе. Поужинав, козаки ложились спать, пустивши по траве спутанных коней своих, Они раскидывались на свитках. На них прямо глядели ночные звезды. Они слышали своим ухом весь бесчисленный мир насекомых, наполнявших траву, весь их треск, свист, стрекотанье, — все это звучно раздавалось среди ночи, очищалось в свежем воздухе и убаюкивало дремлющий слух. Если же кто-нибудь из них подымался и вставал на время, то ему представлялась степь усеянною блестящими искрами светящихся червей. Иногда ночное небо в разных местах освещалось дальним заревом от выжигаемого по лугам и рекам сухого тростника, и темная вереница лебедей, летевших на север, вдруг освещалась серебряно-розовым светом, и тогда казалось, что красные платки летали по темному небу.

    Путешественники ехали без всяких приключений. Нигде не попадались им деревья, все та же бесконечная, вольная, прекрасная степь. По временам только в стороне синели верхушки отдаленного леса, тянувшегося по берегам Днепра. Один только раз Тарас указал сыновьям на маленькую, черневшую в дальней траве точку, сказавши: «Смотрите, детки, вон скачет татарин!» Маленькая головка с усами уставила издали прямо на них узенькие глаза свои, понюхала воздух, как гончая собака, и, как серна, пропала, увидевши, что козаков было тринадцать человек. «А ну, дети, попробуйте догнать татарина!.. И не пробуйте — вовеки не поймаете: у него конь быстрее моего Черта». Однако ж Бульба взял предосторожность, опасаясь где-нибудь скрывшейся засады. Они прискакали к небольшой речке, называвшейся Татаркою, впадающей в Днепр, кинулись в воду с конями своими и долго плыли по ней. чтобы скрыть след свой, и тогда уже, выбравшись на берег, они продолжали далее путь.

    Чрез три дни после этого они были уже недалеко от места бывшего предметом их поездки. В воздухе вдруг захолодело; они почувствовали близость Днепра. Вот он сверкает вдали и темною полосою отделился от горизонта. Он веял холодными волнами и расстилался ближе, ближе и, наконец, обхватил половину всей поверхности земли. Это было то место Днепра, где он, дотоле спертый порогами, брал наконец свое и шумел, как море, разлившись по воле; где брошенные в средину его острова вытесняли его еще далее из берегов и волны его стлались широко по земле, не встречая ни утесов, ни возвышений. Козаки сошли с коней своих, взошли на паром и чрез три часа плавания были уже у берегов острова Хортицы, где была тогда Сечь, так часто переменявшая свое жилище.

    Куча народу бранилась на берегу с перевозчиками. Козаки оправили коней. Тарас приосанился, стянул на себе покрепче пояс и гордо провел рукою по усам. Молодые сыны его тоже осмотрели себя с ног до головы с каким-то страхом и неопределенным удовольствием, — и все вместе въехали в предместье, находившееся за полверсты от Сечи. При въезде их оглушили пятьдесят кузнецких молотов, ударявших в двадцати пяти кузницах, покрытых дерном и вырытых в земле. Сильные кожевники сидели под навесом крылец на улице и мяли своими дюжими руками бычачьи кожи. Крамари под ятками сидели с кучами кремней, огнивами и порохом. Армянин развесил дорогие платки. Татарин ворочал на рожнах бараньи катки с тестом. Жид, выставив вперед свою голову, цедил из бочки горелку. Но первый, кто попался им навстречу, это был запорожец, спавший на самой средине дороги, раскинув руки и ноги. Тарас Бульба не мог не остановиться и не полюбоваться на него.

    — Эх, как важно развернулся! Фу ты, какая пышная фигура! — говорил он, остановивши коня.

    В самом деле, это была картина довольно смелая: запорожец как лев растянулся на дороге. Закинутый гордо чуб его захватывал на пол-аршина земли. Шаровары алого дорогого сукна были запачканы дегтем для показания полного к ним презрения. Полюбовавшись, Бульба пробирался далее по тесной улице, которая была загромождена мастеровыми, тут же отправлявшими ремесло свое, и людьми всех наций, наполнявшими это предместие Сечи, которое было похоже на ярмарку и которое одевало и кормило Сечь, умевшую только гулять да палить из ружей.

    Наконец они миновали предместие и увидели несколько разбросанных куреней, покрытых дерном или, по-татарски, войлоком. Иные уставлены были пушками. Нигде не видно было забора или тех низеньких домиков с навесами на низеньких деревянных столбиках, какие были в предместье. Небольшой вал и засека, не хранимые решительно никем, показывали страшную беспечность. Несколько дюжих запорожцев, лежавших с трубками в зубах на самой дороге, посмотрели на них довольно равнодушно и не сдвинулись с места. Тарас осторожно проехал с сыновьями между них, сказавши: «Здравствуйте, панове!» — «Здравствуйте и вы!» — отвечали запорожцы. Везде, по всему полю, живописными кучами пестрел народ. По смуглым лицам видно было, что все они были закалены в битвах, испробовали всяких невзгод. Так вот она, Сечь! Вот то гнездо, откуда вылетают все те гордые и крепкие, как львы! Вот откуда разливается воля и козачество на всю Украйну!

    Путники выехали на обширную площадь, где обыкновенно собиралась рада. На большой опрокинутой бочке сидел запорожец без рубашки: он держал в руках ее и медленно зашивал на ней дыры. Им опять перегородила дорогу целая толпа музыкантов, в средине которых отплясывал молодой запорожец, заломивши шапку чертом и вскинувши руками. Он кричал только: «Живее играйте, музыканты! Не жалей, Фома, горелки православным христианам!» И Фома, с подбитым глазом, мерял без счету каждому пристававшему по огромнейшей кружке. Около молодого запорожца четверо старых выработывали довольно мелко ногами, вскидывались, как вихорь, на сторону, почти на голову музыкантам, и, вдруг опустившись, неслись вприсядку и били круто и крепко своими серебряными подковами плотно убитую землю. Земля глухо гудела на всю округу, и в воздухе далече отдавались гопаки и тропаки, выбиваемые звонкими подковами сапогов. Но один всех живее вскрикивал и летел вслед за другими в танце. Чуприна развевалась по ветру, вся открыта была сильная грудь; теплый зимний кожух был надет в рукава, и пот градом лил с него, как из ведра. «Да сними хоть кожух! — сказал наконец Тарас. — Видишь, как парит!» — «Не можно!» — кричал запорожец. «Отчего?» — «Не можно; у меня уж такой нрав: что скину, то пропью». А шапки уж давно не было на молодце, ни пояса на кафтане, ни шитого платка; все пошло куда следует. Толпа росла; к танцующим приставали другие, и нельзя было видеть без внутреннего движенья, как все отдирало танец самый вольный, самый бешеный, какой только видел когда-либо свет и который, по своим мощным изобретателям, назван козачком.

    — Эх, если бы не конь! — вскрикнул Тарас, — пустился бы, право, пустился бы сам в танец!

    А между тем в народе стали попадаться и степенные, уваженные по заслугам всею Сечью, седые, старые чубы, бывавшие не раз старшинами. Тарас скоро встретил множество знакомых лиц. Остап и Андрий слышали только приветствия: «А, это ты, Печерица! Здравствуй, Козолуп!» — «Откуда бог несет тебя, Тарас?» — «Ты как сюда зашел, Долото?» — «Здорово, Кирдяга! Здорово, Густый! Думал ли я видеть тебя, Ремень?» И витязи, собравшиеся со всего разгульного мира восточной России, целовались взаимно; и тут понеслись вопросы: «А что Касьян? Что Бородавка? Что Колопер? Что Пидсышок?» И слышал только в ответ Тарас Бульба, что Бородавка повешен в Толопане, что с Колопера содрали кожу под Кизикирменом, что Пидсышкова голова посолена в бочке и отправлена в самый Царьград. Понурил голову старый Бульба и раздумчиво говорил: «Добрые были козаки!»

    III

    Уже около недели Тарас Бульба жил с сыновьями своими на Сечи. Остап и Андрий мало занимались военною школою. Сечь не любила затруднять себя военными упражнениями и терять время; юношество воспитывалось и образовывалось в ней одним опытом, в самом пылу битв, которые оттого были почти беспрерывны. Промежутки козаки почитали скучным занимать изучением какой-нибудь дисциплины, кроме разве стрельбы в цель да изредка конной скачки и гоньбы за зверем в степях и лугах; все прочее время отдавалось гульбе — признаку широкого размета душевной воли. Вся Сечь представляла необыкновенное явление. Это было какое-то беспрерывное пиршество, бал, начавшийся шумно и потерявший конец свой. Некоторые занимались ремеслами, иные держали лавочки и торговали; но большая часть гуляла с утра до вечера, если в карманах звучала возможность и добытое добро не перешло еще в руки торгашей и шинкарей. Это общее пиршество имело в себе что-то околдовывающее. Оно не было сборищем бражников, напивавшихся с горя, но было просто бешеное разгулье веселости. Всякий приходящий сюда позабывал и бросал все, что дотоле его занимало. Он, можно сказать, плевал на свое прошедшее и беззаботно предавался воле и товариществу таких же, как сам, гуляк, не имевших ни родных, ни угла, ни семейства, кроме вольного неба и вечного пира души своей. Это производило ту бешеную веселость, которая не могла бы родиться ни из какого другого источника. Рассказы и болтовня среди собравшейся толпы, лениво отдыхавшей на земле, часто так были смешны и дышали такою силою живого рассказа, что нужно было иметь всю хладнокровную наружность запорожца, чтобы сохранять неподвижное выражение лица, не моргнув даже усом, — резкая черта, которою отличается доныне от других братьев своих южный россиянин. Веселость была пьяна, шумна, но при всем том это не был черный кабак, где мрачно-искажающим весельем забывается человек; это был тесный круг школьных товарищей. Разница была только в том, что вместо сидения за указкой и пошлых толков учителя они производили набег на пяти тысячах коней; вместо луга, где играют в мяч, у них были неохраняемые, беспечные границы, в виду которых татарин выказывал быструю свою голову и неподвижно, сурово глядел турок в зеленой чалме своей. Разница та, что вместо насильной воли, соединившей их в школе, они сами собою кинули отцов и матерей и бежали из родительских домов; что здесь были те, у которых уже моталась около шеи веревка и которые вместо бледной смерти увидели жизнь — и жизнь во всем разгуле; что здесь были те, которые, по благородному обычаю, не могли удержать в кармане своем копейки; что здесь были те, которые дотоле червонец считали богатством, у которых, по милости арендаторов-жидов, карманы можно было выворотить без всякого опасения что-нибудь выронить. Здесь были все бурсаки, не вытерпевшие академических лоз и не вынесшие из школы ни одной буквы; но вместе с ними здесь были и те, которые знали, что такое Гораций, Цицерон и Римская республика. Тут было много тех офицеров, которые потом отличались в королевских войсках; тут было множество образовавшихся опытных партизанов, которые имели благородное убеждение мыслить, что все равно, где бы ни воевать, только бы воевать, потому что неприлично благородному человеку быть без битвы. Много было и таких, которые пришли на Сечь с тем, чтобы потом сказать, что они были на Сечи и уже закаленные рыцари. Но кого тут не было? Эта странная республика была именно потребностию того века. Охотники до военной жизни, до золотых кубков, богатых парчей, дукатов и реалов во всякое время могли найти здесь работу. Одни только обожатели женщин не могли найти здесь ничего, потому что даже в предместье Сечи не смела показываться ни одна женщина.

    Остапу и Андрию казалось чрезвычайно странным, что при них же приходила на Сечь гибель народа, и хоть бы кто-нибудь спросил: откуда эти люди, кто они и как их зовут. Они приходили сюда, как будто бы возвращаясь в свой собственный дом, из которого только за час пред тем вышли. Пришедший являлся только к кошевому ; который обыкновенно говорил:

    — Здравствуй! Что, во Христа веруешь?

    — Верую! — отвечал приходивший.

    — И в троицу святую веруешь?

    — Верую!

    — И в церковь ходишь?

    — Хожу!

    — А ну, перекрестись!

    Пришедший крестился.

    — Ну, хорошо, — отвечал кошевой, — ступай же в который сам знаешь курень.

    Этим оканчивалась вся церемония. И вся Сечь молилась в одной церкви и готова была защищать ее до последней капли крови, хотя и слышать не хотела о посте и воздержании. Только побуждаемые сильною корыстию жиды, армяне и татары осмеливались жить и торговать в предместье, потому что запорожцы никогда не любили торговаться, а сколько рука вынула из кармана денег, столько и платили. Впрочем, участь этих корыстолюбивых торгашей была очень жалка. Они были похожи на тех, которые селились у подошвы Везувия, потому что как только у запорожцев не ставало денег, то удалые разбивали их лавочки и брали всегда даром. Сечь состояла из шестидесяти с лишком куреней, которые очень походили на отдельные, независимые республики, а еще более походили на школу и бурсу детей, живущих на всем готовом. Никто ничем не заводился и не держал у себя. Все было на руках у куренного атамана, который за это обыкновенно носил название батька. У него были на руках деньги, платья, весь харч, саламата, каша и даже топливо; ему отдавали деньги под сохран. Нередко происходила ссора у куреней с куренями. В таком случае дело тот же час доходило до драки. Курени покрывали площадь и кулаками ломали друг другу бока, пока одни не пересиливали наконец и не брали верх, и тогда начиналась гульня. Такова была эта Сечь, имевшая столько приманок для молодых людей.

    Остап и Андрий кинулись со всею пылкостию юношей в это разгульное море и забыли вмиг и отцовский дом, и бурсу, и все, что волновало прежде душу, и предались новой жизни. Все занимало их: разгульные обычаи Сечи и немногосложная управа и законы, которые казались им иногда даже слишком строгими среди такой своевольной республики. Если козак проворовался, украл какую-нибудь безделицу, это считалось уже поношением всему козачеству: его, как бесчестного, привязывали к позорному столбу и клали возле него дубину, которою всякий проходящий обязан был нанести ему удар, пока таким образом не забивали его насмерть. Не платившего должника приковывали цепью к пушке, где должен был он сидеть до тех пор, пока кто-нибудь из товарищей не решался его выкупить и заплатить за него долг. Но более всего произвела впечатленья на Андрия страшная казнь, определенная за смертоубийство. Тут же, при нем, вырыли яму, опустили туда живого убийцу и сверх него поставили гроб, заключавший тело им убиенного, и потом обоих засыпали землею. Долго потом все чудился ему страшный обряд казни и все представлялся этот заживо засыпанный человек вместе с ужасным гробом.

    Скоро оба молодые козака стали на хорошем счету у козаков. Часто вместе с другими товарищами своего куреня, а иногда со всем куренем и с соседними куренями выступали они в степи для стрельбы несметного числа всех возможных степных птиц, оленей и коз или же выходили на озера, реки и протоки, отведенные по жребию каждому куреню, закидывать невода, сети и тащить богатые тони на продовольствие всего куреня. Хотя и не было тут науки, на которой пробуется козак, но они стали уже заметны между другими молодыми прямою удалью и удачливостью во всем. Бойко и метко стреляли в цель, переплывали Днепр против течения — дело, за которое новичок принимался торжественно в козацкие круги.

    Но старый Тарас готовил другую им деятельность. Ему не по душе была такая праздная жизнь — настоящего дела хотел он. Он все придумывал, как бы поднять Сечь на отважное предприятие, где бы можно было разгуляться как следует рыцарю. Наконец в один день пришел к кошевому и сказал ему прямо:

    — Что, кошевой, пора бы погулять запорожцам?

    — Негде погулять, — отвечал кошевой, вынувши изо рта маленькую трубку и сплюнув на сторону.

    — Как негде? Можно пойти на Турещину или на Татарву.

    — Не можно ни в Турещину, ни в Татарву, — отвечал кошевой, взявши опять хладнокровно в рот свою трубку.

    — Как не можно?

    — Так. Мы обещали султану мир.

    — Да ведь он бусурмен: и бог и Святое писание велит бить бусурменов.

    — Не имеем права. Если б не клялись еще нашею верою, то, может быть, и можно было бы; а теперь нет, не можно.

    — Как не можно? Как же ты говоришь: не имеем права? Вот у меня два сына, оба молодые люди. Еще ни разу ни тот, ни другой не был на войне, а ты говоришь — не имеем права; а ты говоришь — не нужно идти запорожцам.

    — Ну, уж не следует так.

    — Так, стало быть, следует, чтобы пропадала даром козацкая сила, чтобы человек сгинул, как собака, без доброго дела, чтобы ни отчизне, ни всему христианству не было от него никакой пользы? Так на что же мы живем, на какого черта мы живем? растолкуй ты мне это. Ты человек умный, тебя недаром выбрали в кошевые, растолкуй ты мне, на что мы живем?

    Кошевой не дал ответа на этот запрос Это был упрямый козак. Он немного помолчал и потом сказал:

    — А войне все-таки не бывать.

    — Так не бывать войне? — спросил опять Тарас.

    — Нет.

    — Так уж и думать об этом нечего?

    — И думать об этом нечего.

    «Постой же ты, чертов кулак! — сказал Бульба про себя, — ты у меня будешь знать!» И положил тут же отмстить кошевому.

    Сговорившись с тем и другим, задал он всем попойку, и хмельные козаки, в числе нескольких человек, повалили прямо на площадь, где стояли привязанные к столбу литавры, в которые обыкновенно били сбор на раду. Не нашедши палок, хранившихся всегда у довбиша, они схватили по полену в руки и начали колотить в них. На бой прежде всего прибежал довбиш, высокий человек с одним только глазом, несмотря, однако ж, на то, страшно заспанным.

    — Кто смеет бить в литавры? — закричал он.

    — Молчи! возьми свои палки, да и колоти, когда тебе велят! — отвечали подгулявшие старшины.

    Довбиш вынул тотчас из кармана палки, которые он взял с собою, очень хорошо зная окончание подобных происшествий. Литавры грянули, — и скоро на площадь, как шмели, стали собираться черные кучи запорожцев. Все собрались в кружок, и после третьего боя показались наконец старшины: кошевой с палицей в руке — знаком своего достоинства, судья с войсковою печатью, писарь с чернильницею и есаул с жезлом. Кошевой и старшины сняли шапки и раскланялись на все стороны козакам, которые гордо стояли, подпершись руками в бока.

    — Что значит это собранье? Чего хотите, панове? — сказал кошевой. Брань и крики не дали ему говорить.

    — Клади палицу! Клади, чертов сын, сей же час палицу! Не хотим тебя больше! — кричали из толпы козаки.

    Некоторые из трезвых куреней хотели, как казалось, противиться; но курени, и пьяные и трезвые, пошли на кулаки. Крик и шум сделались общими.

    Кошевой хотел было говорить, но, зная, что разъярившаяся, своевольная толпа может за это прибить его насмерть, что всегда почти бывает в подобных случаях, поклонился очень низко, положил палицу и скрылся в толпе.

    — Прикажете, панове, и нам положить знаки достоинства? — сказали судья, писарь и есаул и готовились тут же положить чернильницу, войсковую печать и жезл.

    — Нет, вы оставайтесь! — закричали из толпы. — нам нужно было только прогнать кошевого, потому что он баба, а нам нужно человека в кошевые.

    — Кого же выберете теперь в кошевые? — сказали старшины.

    — Кукубенка выбрать! — кричала часть.

    — Не хотим Кукубенка! — кричала другая. — Рано ему, еще молоко на губах не обсохло!

    — Шило пусть будет атаманом! — кричали одни. — Шила посадить в кошевые!

    — В спину тебе шило! — кричала с бранью толпа. — Что он за козак, когда проворовался, собачий сын, как татарин? К черту в мешок пьяницу Шила!

    — Бородатого, Бородатого посадим в кошевые!

    — Не хотим Бородатого! К нечистой матери Бородатого!

    — Кричите Кирдягу! — шепнул Тарас Бульба некоторым.

    — Кирдягу! Кирдягу! — кричала толпа. — Бородатого! Бородатого! Кирдягу! Кирдягу! Шила! К черту с Шилом! Кирдягу!

    Все кандидаты, услышавши произнесенными свои имена, тотчас же вышли из толпы, чтобы не подать никакого повода думать, будто бы они помогали личным участьем своим в избрании.

    — Кирдягу! Кирдягу! — раздавалось сильнее прочих. — Бородатого!

    Дело принялись доказывать кулаками, и Кирдяга восторжествовал.

    — Ступайте за Кирдягою! — закричали.

    Человек десяток козаков отделилось тут же из толпы; некоторые из них едва держались на ногах — до такой степени успели нагрузиться, — и отправились прямо к Кирдяге, объявить ему о его избрании.

    Кирдяга, хотя престарелый, но умный козак, давно уже сидел в своем курене и как будто бы не ведал ни о чем происходившем.

    — Что, панове, что вам нужно? — спросил он.

    — Иди, тебя выбрали в кошевые!..

    — Помилосердствуйте, панове! — сказал Кирдяга. — Где мне быть достойну такой чести! Где мне быть кошевым! Да у меня и разума не хватит к отправленью такой должности. Будто уже никого лучшего не нашлось в целом войске?

    — Ступай же, говорят тебе! — кричали запорожцы. Двое из них схватили его под руки, и как он ни упирался ногами, но был наконец притащен на площадь, сопровождаемый бранью, подталкиваньем сзади кулаками, пинками и увещаньями. — Не пяться же, чертов сын! Принимай же честь, собака, когда тебе дают ее!

    Таким образом введен был Кирдяга в козачий круг.

    — Что, панове? — провозгласили во весь народ приведшие его. — Согласны ли вы, чтобы сей козак был у нас кошевым?

    — Все согласны! — закричала толпа, и от крику долго гремело все поле.

    Один из старшин взял палицу и поднес ее новоизбранному кошевому. Кирдяга, по обычаю, тотчас же отказался. Старшина поднес в другой раз. Кирдяга отказался и в другой раз и потом уже, за третьим разом, взял палицу. Ободрительный крик раздался по всей толпе, и вновь далеко загудело от козацкого крика все поле. Тогда выступило из средины народа четверо самых старых, седоусых и седочупринных козаков (слишком старых не было на Сечи, ибо никто из запорожцев не умирал своею смертью) и, взявши каждый в руки земли, которая на ту пору от бывшего дождя растворилась в грязь, положили ее ему на голову. Стекла с головы его мокрая земля, потекла по усам и по щекам и все лицо замазала ему грязью. Но Кирдяга стоял не сдвинувшись и благодарил козаков за оказанную честь.

    Таким образом кончилось шумное избрание, которому, неизвестно, были ли так рады другие, как рад был Бульба: этим он отомстил прежнему кошевому; к тому же и Кирдяга был старый его товарищ и бывал с ним в одних и тех же сухопутных и морских походах, деля суровости и труды боевой жизни. Толпа разбрелась тут же праздновать избранье, и поднялась гульня, какой еще не видывали дотоле Остап и Андрий. Винные шинки были разбиты; мед, горелка и пиво забирались просто, без денег; шинкари были уже рады и тому, что сами остались целы. Вся ночь прошла в криках и песнях, славивших подвиги. И взошедший месяц долго еще видел толпы музыкантов, проходивших по улицам с бандурами, турбанами, круглыми балалайками, и церковных песельников, которых держали на Сечи для пенья в церкви и для восхваленья запорожских дел. Наконец хмель и утомленье стали одолевать крепкие головы. И видно было, как то там, то в другом месте падал на землю козак. Как товарищ, обнявши товарища, расчувствовавшись и даже заплакавши, валился вместе с ним. Там гурьбою улегалась целая куча; там выбирал иной, как бы получше ему улечься, и лег прямо на деревянную колоду. Последний, который был покрепче, еще выводил какие-то бессвязные речи; наконец и того подкосила хмельная сила, и тот повалился — и заснула вся Сечь.

    IV

    А на другой день Тарас Бульба уже совещался с новым кошевым, как поднять запорожцев на какое-нибудь дело. Кошевой был умный и хитрый козак, знал вдоль и поперек запорожцев и сначала сказал: «Не можно клятвы преступить, никак не можно». А потом, помолчавши, прибавил: «Ничего, можно; клятвы мы не преступим, а так кое-что придумаем. Пусть только соберется народ, да не то чтобы по моему приказу, а просто своею охотою. Вы уж знаете, как это сделать. А мы с старшинами тотчас и прибежим на площадь, будто бы ничего не знаем».

    Не прошло часу после их разговора, как уже грянули в литавры. Нашлись вдруг и хмельные и неразумные козаки. Миллион козацких шапок высыпал вдруг на площадь. Поднялся говор: «Кто?.. Зачем?.. Из-за какого дела пробили сбор?» Никто не отвечал. Наконец в том и в другом углу стало раздаваться: «Вот пропадает даром козацкая сила: нет войны!.. Вот старшины забайбачились наповал, позаплыли жиром очи!.. Нет, видно, правды на свете!» Другие козаки слушали сначала, а потом и сами стали говорить: «А и вправду нет никакой правды на свете!» Старшины казались изумленными от таких речей. Наконец кошевой вышел вперед и сказал:

    — Позвольте, панове запорожцы, речь держать!

    — Держи!

    — Вот в рассуждении того теперь идет речь, панове добродийство, — да вы, может быть, и сами лучше это знаете, — что многие запорожцы позадолжались в шинки жидам и своим братьям столько, что ни один черт теперь и веры неймет. Потом опять в рассуждении того пойдет речь, что есть много таких хлопцев, которые еще и в глаза не видали, что такое война, тогда как молодому человеку, — и сами знаете, панове, — без войны не можно пробыть. Какой и запорожец из него, если он еще ни разу не бил бусурмена?

    «Он хорошо говорит», — подумал Бульба.

    — Не думайте, панове, чтобы я, впрочем, говорил это для того, чтобы нарушить мир: сохрани бог! Я только так это говорю. Притом же у нас храм божий — грех сказать, что такое: вот сколько лет уже, как, по милости божией, стоит Сечь, а до сих пор не то уже чтобы снаружи церковь, но даже образа без всякого убранства. Хотя бы серебряную ризу кто догадался им выковать! Они только то и получили, что отказали в духовной иные козаки. Да и даяние их было бедное, потому что почти всё пропили еще при жизни своей. Так я все веду речь эту не к тому, чтобы начать войну с бусурменами: мы обещали султану мир, и нам бы великий был грех, потому что мы клялись по закону нашему.

    — Что ж он путает такое? — сказал про себя Бульба.

    — Да, так видите, панове, что войны не можно начать. Рыцарская честь не велит. А по своему бедному разуму вот что я думаю: пустить с челнами одних молодых, пусть немного пошарпают берега Натолии . Как думаете, панове?

    — Веди, веди всех! — закричала со всех сторон толпа. — За веру мы готовы положить головы!

    Кошевой испугался; он ничуть не хотел подымать всего Запорожья: разорвать мир ему казалось в этом случае делом неправым.

    — Позвольте, панове, еще одну речь держать!

    — Довольно! — кричали запорожцы, — лучше не скажешь!

    — Когда так, то пусть будет так. Я слуга вашей воли. Уж дело известное, и по Писанью известно, что глас народа — глас божий. Уж умнее того нельзя выдумать, что весь народ выдумал. Только вот что: вам известно, панове, что султан не оставит безнаказанно то удовольствие, которым потешатся молодцы. А мы тем временем были бы наготове, и силы у нас были бы свежие, и никого б не побоялись. А во время отлучки и татарва может напасть: они, турецкие собаки, в глаза не кинутся и к хозяину на дом не посмеют прийти, а сзади укусят за пяты, да и больно укусят. Да если уж пошло на то, чтобы говорить правду, у нас и челнов нет столько в запасе, да и пороху не намолото в таком количестве, чтобы можно было всем отправиться. А я, пожалуй, я рад: я слуга вашей воли.

    Хитрый атаман замолчал. Кучи начали переговариваться, куренные атаманы совещаться; пьяных, к счастью, было немного, и потому решились послушаться благоразумного совета.

    В тот же час отправились несколько человек на противуположный берег Днепра, в войсковую скарбницу, где, в неприступных тайниках, под водою и в камышах, скрывалась войсковая казна и часть добытых у неприятеля оружий. Другие все бросились к челнам, осматривать их и снаряжать в дорогу. Вмиг толпою народа наполнился берег. Несколько плотников явились с топорами в руках. Старые, загорелые, широкоплечие, дюженогие запорожцы, с проседью в усах и черноусые, засучив шаровары, стояли по колени в воде и стягивали челны с берега крепким канатом. Другие таскали готовые сухие бревна и всякие деревья. Там обшивали досками челн; там, переворотивши его вверх дном, конопатили и смолили; там увязывали к бокам других челнов, по козацкому обычаю, связки длинных камышей, чтобы не затопило челнов морскою волною; там, дальше по всему прибрежью, разложили костры и кипятили в медных казанах смолу на заливанье судов. Бывалые и старые поучали молодых. Стук и рабочий крик подымался по всей окружности; весь колебался и двигался живой берег.

    В это время большой паром начал причаливать к берегу. Стоявшая на нем толпа людей еще издали махала руками. Это были козаки в оборванных свитках. Беспорядочный наряд — у многих ничего не было, кроме рубашки и коротенькой трубки в зубах, — показывал, что они или только что избегнули какой-нибудь беды, или же до того загулялись, что прогуляли все, что ни было на теле. Из среды их отделился и стал впереди приземистый, плечистый козак, человек лет пятидесяти. Он кричал и махал рукою сильнее всех, но за стуком и криками рабочих не было слышно его слов.

    — А с чем приехали? — спросил кошевой, когда паром приворотил к берегу.

    Все рабочие, остановив свои работы и подняв топоры и долота, смотрели в ожидании.

    — С бедою! — кричал с парома приземистый козак.

    — С какою?

    — Позвольте, панове запорожцы, речь держать?

    — Говори!

    — Или хотите, может быть, собрать раду?

    — Говори, мы все тут.

    Народ весь стеснился в одну кучу.

    — А вы разве ничего не слыхали о том, что делается на гетьманщине?

    — А что? — произнес один из куренных атаманов.

    — Э! что? Видно, вам татарин заткнул клейтухом уши, что вы ничего не слыхали.

    — Говори же, что там делается?

    — А то делается, что и родились и крестились, еще не видали такого.

    — Да говори нам, что делается, собачий сын! — закричал один из толпы, как видно, потеряв терпение.

    — Такая пора теперь завелась, что уже церкви святые теперь не наши.

    — Как не наши?

    — Теперь у жидов они на аренде. Если жиду вперед не заплатишь, то и обедни нельзя править.

    — Что ты толкуешь?

    — И если рассобачий жид не положит значка нечистою своею рукою на святой пасхе, то и святить пасхи нельзя.

    — Врет он, паны-браты, не может быть того, чтобы нечистый жид клал значок на святой пасхе!

    — Слушайте!.. еще не то расскажу: и ксендзы ездят теперь по всей Украйне в таратайках. Да не то беда, что в таратайках, а то беда, что запрягают уже не коней, а просто православных христиан. Слушайте! еще не то расскажу: уже говорят, жидовки шьют себе юбки из поповских риз. Вот какие дела водятся на Украйне, панове! А вы тут сидите на Запорожье да гуляете, да, видно, татарин такого задал вам страху, что у вас уже ни глаз, ни ушей — ничего нет, и вы не слышите, что делается на свете.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/feed/ 0 1377
    Степь https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/ https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:37 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/

    Степь

    Aproximadamente 28.420 palavras.

    Степь
    https://ru.wikisource.org/wiki/Степь_(Чехов)

    I

    Из N., уездного города Z-ой губернии, ранним июльским утром выехала и с громом покатила по почтовому тракту безрессорная, ошарпанная бричка, одна из тех допотопных бричек, на которых ездят теперь на Руси только купеческие приказчики, гуртовщики и небогатые священники. Она тарахтела и взвизгивала при малейшем движении; ей угрюмо вторило ведро, привязанное к ее задку, — и по одним этим звукам да по жалким кожаным тряпочкам, болтавшимся на ее облезлом теле, можно было судить о ее ветхости и готовности идти в слом.

    В бричке сидело двое N-ских обывателей: N-ский купец Иван Иваныч Кузьмичов, бритый, в очках и в соломенной шляпе, больше похожий на чиновника, чем на купца, и другой — отец Христофор Сирийский, настоятель N-ской Николаевской церкви, маленький длинноволосый старичок в сером парусиновом кафтане, в широкополом цилиндре и в шитом, цветном поясе. Первый о чем-то сосредоточенно думал и встряхивал головою, чтобы прогнать дремоту; на лице его привычная деловая сухость боролась с благодушием человека, только что простившегося с родней и хорошо выпившего; второй же влажными глазками удивленно глядел на мир божий и улыбался так широко, что, казалось, улыбка захватывала даже поля цилиндра; лицо его было красно и имело озябший вид. Оба они, как Кузьмичов, так и о. Христофор, ехали теперь продавать шерсть. Прощаясь с домочадцами, они только что сытно закусили пышками со сметаной и, несмотря на раннее утро, выпили… Настроение духа у обоих было прекрасное.

    Кроме только что описанных двух и кучера Дениски, неутомимо стегавшего по паре шустрых гнедых лошадок, в бричке находился еще один пассажир — мальчик лет девяти, с темным от загара и мокрым от слез лицом. Это был Егорушка, племянник Кузьмичова. С разрешения дяди и с благословения о. Христофора, он ехал куда-то поступать в гимназию. Его мамаша, Ольга Ивановна, вдова коллежского секретаря и родная сестра Кузьмичова, любившая образованных людей и благородное общество, умолила своего брата, ехавшего продавать шерсть, взять с собою Егорушку и отдать его в гимназию; и теперь мальчик, не понимая, куда и зачем он едет, сидел на облучке рядом с Дениской, держался за его локоть, чтоб не свалиться, и подпрыгивал, как чайник на конфорке. От быстрой езды его красная рубаха пузырем вздувалась на спине и новая ямщицкая шляпа с павлиньим пером то и дело сползала на затылок. Он чувствовал себя в высшей степени несчастным человеком и хотел плакать.

    Когда бричка проезжала мимо острога, Егорушка взглянул на часовых, тихо ходивших около высокой белой стены, на маленькие решетчатые окна, на крест, блестевший на крыше, и вспомнил, как неделю тому назад, в день Казанской божией матери, он ходил с мамашей в острожную церковь на престольный праздник; а еще ранее, на Пасху, он приходил в острог с кухаркой Людмилой и с Дениской и приносил сюда куличи, яйца, пироги и жареную говядину; арестанты благодарили и крестились, а один из них подарил Егорушке оловянные запонки собственного изделия.

    Мальчик всматривался в знакомые места, а ненавистная бричка бежала мимо и оставляла всё позади. За острогом промелькнули черные, закопченные кузницы, за ними уютное, зеленое кладбище, обнесенное оградой из булыжника; из-за ограды весело выглядывали белые кресты и памятники, которые прячутся в зелени вишневых деревьев и издали кажутся белыми пятнами. Егорушка вспомнил, что, когда цветет вишня, эти белые пятна мешаются с вишневыми цветами в белое море; а когда она спеет, белые памятники и кресты бывают усыпаны багряными, как кровь, точками. За оградой под вишнями день и ночь спали Егорушкин отец и бабушка Зинаида Даниловна. Когда бабушка умерла, ее положили в длинный, узкий гроб и прикрыли двумя пятаками ее глаза, которые не хотели закрываться. До своей смерти она была жива и носила с базара мягкие бублики, посыпанные маком, теперь же она спит, спит…

    А за кладбищем дымились кирпичные заводы. Густой, черный дым большими клубами шел из-под длинных камышовых крыш, приплюснутых к земле, и лениво поднимался вверх. Небо над заводами и кладбищем было смугло, и большие тени от клубов дыма ползли по полю и через дорогу. В дыму около крыш двигались люди и лошади, покрытые красной пылью…

    За заводами кончался город и начиналось поле. Егорушка в последний раз оглянулся на город, припал лицом к локтю Дениски и горько заплакал…

    — Ну, не отревелся еще, рёва! — сказал Кузьмичов. — Опять, баловник, слюни распустил! Не хочешь ехать, так оставайся. Никто силой не тянет!

    — Ничего, ничего, брат Егор, ничего… — забормотал скороговоркой о. Христофор. — Ничего, брат… Призывай бога… Не за худом едешь, а за добром. Ученье, как говорится, свет, а неученье — тьма… Истинно так.

    — Хочешь вернуться? — спросил Кузьмичов.

    — Хо… хочу… — ответил Егорушка, всхлипывая.

    — И вернулся бы. Всё равно попусту едешь, за семь верст киселя хлебать.

    — Ничего, ничего, брат… — продолжал о. Христофор. — Бога призывай… Ломоносов так же вот с рыбарями ехал, однако из него вышел человек на всю Европу. Умственность, воспринимаемая с верой, дает плоды, богу угодные. Как сказано в молитве? Создателю во славу, родителям же нашим на утешение, церкви и отечеству на пользу… Так-то.

    — Польза разная бывает… — сказал Кузьмичов, закуривая дешевую сигару. — Иной двадцать лет обучается, а никакого толку.

    — Это бывает.

    — Кому наука в пользу, а у кого только ум путается. Сестра — женщина непонимающая, норовит всё по благородному и хочет, чтоб из Егорки ученый вышел, а того не понимает, что я и при своих занятиях мог бы Егорку на век осчастливить. Я это к тому вам объясняю, что ежели все пойдут в ученые да в благородные, тогда некому будет торговать и хлеб сеять. Все с голоду поумирают.

    — А ежели все будут торговать и хлеб сеять, тогда некому будет учения постигать.

    И думая, что оба они сказали нечто убедительное и веское, Кузьмичов и о. Христофор сделали серьезные лица и одновременно кашлянули. Дениска, прислушивавшийся к их разговору и ничего не понявший, встряхнул головой и, приподнявшись, стегнул по обеим гнедым. Наступило молчание.

    Между тем перед глазами ехавших расстилалась уже широкая, бесконечная равнина, перехваченная цепью холмов. Теснясь и выглядывая друг из-за друга, эти холмы сливаются в возвышенность, которая тянется вправо от дороги до самого горизонта и исчезает в лиловой дали; едешь-едешь и никак не разберешь, где она начинается и где кончается… Солнце уже выглянуло сзади из-за города и тихо, без хлопот принялось за свою работу. Сначала, далеко впереди, где небо сходится с землею, около курганчиков и ветряной мельницы, которая издали похожа на маленького человечка, размахивающего руками, поползла по земле широкая ярко-желтая полоса; через минуту такая же полоса засветилась несколько ближе, поползла вправо и охватила холмы; что-то теплое коснулось Егорушкиной спины, полоса света, подкравшись сзади, шмыгнула через бричку и лошадей, понеслась навстречу другим полосам, и вдруг вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полутень, улыбнулась и засверкала росой.

    Сжатая рожь, бурьян, молочай, дикая конопля — всё, побуревшее от зноя, рыжее и полумертвое, теперь омытое росою и обласканное солнцем, оживало, чтоб вновь зацвести. Над дорогой с веселым криком носились старички, в траве перекликались суслики, где-то далеко влево плакали чибисы. Стадо куропаток, испуганное бричкой, вспорхнуло и со своим мягким «тррр» полетело к холмам. Кузнечики, сверчки, скрипачи и медведки затянули в траве свою скрипучую, монотонную музыку.

    Но прошло немного времени, роса испарилась, воздух застыл, и обманутая степь приняла свой унылый июльский вид. Трава поникла, жизнь замерла. Загорелые холмы, буро-зеленые, вдали лиловые, со своими покойными, как тень, тонами, равнина с туманной далью и опрокинутое над ними небо, которое в степи, где нет лесов и высоких гор, кажется страшно глубоким и прозрачным, представлялись теперь бесконечными, оцепеневшими от тоски…

    Как душно и уныло! Бричка бежит, а Егорушка видит всё одно и то же — небо, равнину, холмы… Музыка в траве приутихла. Старички улетели, куропаток не видно. Над поблекшей травой, от нечего делать, носятся грачи; все они похожи друг на друга и делают степь еще более однообразной.

    Летит коршун над самой землей, плавно взмахивая крыльями, и вдруг останавливается в воздухе, точно задумавшись о скуке жизни, потом встряхивает крыльями и стрелою несется над степью, и непонятно, зачем он летает и что ему нужно. А вдали машет крыльями мельница…

    Для разнообразия мелькнет в бурьяне белый череп или булыжник; вырастет на мгновение серая каменная баба или высохшая ветла с синей ракшей на верхней ветке, перебежит дорогу суслик, и — опять бегут мимо глаз бурьян, холмы, грачи…

    Но вот, слава богу, навстречу едет воз со снопами. На самом верху лежит девка. Сонная, изморенная зноем, поднимает она голову и глядит на встречных. Дениска зазевался на нее, гнедые протягивают морды к снопам, бричка, взвизгнув, целуется с возом, и колючие колосья, как веником, проезжают по цилиндру о. Христофора.

    — На людей едешь, пухлая! — кричит Дениска. — Ишь, рожу-то раскорячило, словно шмель укусил!

    Девка сонно улыбается и, пошевелив губами, опять ложится… А вот на холме показывается одинокий тополь; кто его посадил и зачем он здесь — бог его знает. От его стройной фигуры и зеленой одежды трудно оторвать глаза. Счастлив ли этот красавец? Летом зной, зимой стужа и метели, осенью страшные ночи, когда видишь только тьму и не слышишь ничего, кроме беспутного, сердито воющего ветра, а главное — всю жизнь один, один… За тополем ярко-желтым ковром, от верхушки холма до самой дороги, тянутся полосы пшеницы. На холме хлеб уже скошен и убран в копны, а внизу еще только косят… Шесть косарей стоят рядом и взмахивают косами, а косы весело сверкают и в такт, все вместе издают звук: «Вжжи, вжжи!» По движениям баб, вяжущих снопы, по лицам косарей, по блеску кос видно, что зной жжет и душит. Черная собака с высунутым языком бежит от косарей навстречу к бричке, вероятно с намерением залаять, но останавливается на полдороге и равнодушно глядит на Дениску, грозящего ей кнутом: жарко лаять! Одна баба поднимается и, взявшись обеими руками за измученную спину, провожает глазами кумачовую рубаху Егорушки. Красный ли цвет ей понравился, или вспомнила она про своих детей, только долго стоит она неподвижно и смотрит вслед…

    Но вот промелькнула и пшеница. Опять тянется выжженная равнина, загорелые холмы, знойное небо, опять носится над землею коршун. Вдали по-прежнему машет крыльями мельница и всё еще она похожа на маленького человечка, размахивающего руками. Надоело глядеть на нее и кажется, что до нее никогда не доедешь, что она бежит от брички.

    О. Христофор и Кузьмичов молчали. Дениска стегал по гнедым и покрикивал, а Егорушка уж не плакал, а равнодушно глядел по сторонам. Зной и степная скука утомили его. Ему казалось, что он давно уже едет и подпрыгивает, что солнце давно уже печет ему в спину. Не проехали еще и десяти верст, а он уже думал: «Пора бы отдохнуть!» С лица дяди мало-помалу сошло благодушие и осталась одна только деловая сухость, а бритому, тощему лицу, в особенности когда оно в очках, когда нос и виски покрыты пылью, эта сухость придает неумолимое, инквизиторское выражение. Отец же Христофор не переставал удивленно глядеть на мир божий и улыбаться. Молча, он думал о чем-то хорошем и веселом, и добрая, благодушная улыбка застыла на его лице. Казалось, что и хорошая, веселая мысль застыла в его мозгу от жары…

    — А что, Дениска, догоним нынче обозы? — спросил Кузьмичов.

    Дениска поглядел на небо, приподнялся, стегнул по лошадям и потом уже ответил:

    — К ночи, бог даст, догоним…

    Послышался собачий лай. Штук шесть громадных степных овчарок вдруг, выскочив точно из засады, с свирепым воющим лаем бросились навстречу бричке. Все они, необыкновенно злые, с мохнатыми паучьими мордами и с красными от злобы глазами, окружили бричку и, ревниво толкая друг друга, подняли хриплый рев. Они ненавидели страстно и, кажется, готовы были изорвать в клочья и лошадей, и бричку, и людей… Дениска, любивший дразнить и стегать, обрадовался случаю и, придав своему лицу злорадное выражение, перегнулся и хлестнул кнутом по овчарке. Псы пуще захрипели, лошади понесли; и Егорушка, еле державшийся на передке, глядя на глаза и зубы собак, понимал, что, свались он, его моментально разнесут в клочья, но страха не чувствовал, а глядел так же злорадно, как Дениска, и жалел, что у него в руках нет кнута.

    Бричка поравнялась с отарой овец.

    — Стой! — закричал Кузьмичов. — Держи! Тпрр…

    Дениска подался всем туловищем назад и осадил гнедых. Бричка остановилась.

    — Поди сюда! — крикнул Кузьмичов чебану. — Уйми собак, будь они прокляты!

    Старик-чебан, оборванный и босой, в теплой шапке, с грязным мешком у бедра и с крючком на длинной палке — совсем ветхозаветная фигура — унял собак и, снявши шапку, подошел к бричке. Точно такая же ветхозаветная фигура стояла, не шевелясь, на другом краю отары и равнодушно глядела на проезжих.

    — Чья это отара? — спросил Кузьмичов.

    — Варламовская! — громко ответил старик.

    — Варламовская! — повторил чебан, стоявший на другом краю отары.

    — Что, проезжал тут вчерась Варламов или нет?

    — Никак нет… Приказчик ихний проезжали, это точно…

    — Трогай!

    Бричка покатила дальше, и чебаны со своими злыми собаками остались позади. Егорушка нехотя глядел вперед на лиловую даль, и ему уже начинало казаться, что мельница, машущая крыльями, приближается. Она становилась всё больше и больше, совсем выросла, и уж можно было отчетливо разглядеть ее два крыла. Одно крыло было старое, заплатанное, другое только недавно сделано из нового дерева и лоснилось на солнце.

    Бричка ехала прямо, а мельница почему-то стала уходить влево. Ехали, ехали, а она всё уходила влево и не исчезала из глаз.

    — Славный ветряк поставил сыну Болтва! — заметил Дениска.

    — А что-то хутора его не видать.

    — Он туда, за балочкой.

    Скоро показался и хутор Болтвы, а ветряк всё еще не уходил назад, не отставал, глядел на Егорушку своим лоснящимся крылом и махал. Какой колдун!

    II

    Около полудня бричка свернула с дороги вправо, проехала немного шагом и остановилась. Егорушка услышал тихое, очень ласковое журчанье и почувствовал, что к его лицу прохладным бархатом прикоснулся какой-то другой воздух. Из холма, склеенного природой из громадных, уродливых камней, сквозь трубочку из болиголова, вставленную каким-то неведомым благодетелем, тонкой струйкой бежала вода. Она падала на землю и, прозрачная, веселая, сверкающая на солнце и тихо ворча, точно воображая себя сильным и бурным потоком, быстро бежала куда-то влево. Недалеко от холма маленькая речка расползалась в лужицу; горячие лучи и раскаленная почва, жадно выпивая ее, отнимали у нее силу; но немножко далее она, вероятно, сливалась с другой такою же речонкой, потому что шагах в ста от холма по ее течению зеленела густая, пышная осока, из которой, когда подъезжала бричка, с криком вылетело три бекаса.

    Путники расположились у ручья отдыхать и кормить лошадей. Кузьмичов, о. Христофор и Егорушка сели в жидкой тени, бросаемой бричкою и распряженными лошадьми, на разостланном войлоке и стали закусывать. Хорошая, веселая мысль, застывшая от жары в мозгу о. Христофора, после того, как он напился воды и съел одно печеное яйцо, запросилась наружу. Он ласково взглянул на Егорушку, пожевал и начал:

    — Я сам, брат, учился. С самого раннего возраста бог вложил в меня смысл и понятие, так что я не в пример прочим, будучи еще таким, как ты, утешал родителей и наставников своим разумением. Пятнадцати лет мне еще не было, а я уж говорил и стихи сочинял по-латынски всё равно как по-русски. Помню, был я жезлоносцем у преосвященного Христофора. Раз после обедни, как теперь помню, в день тезоименитства благочестивейшего государя Александра Павловича Благословенного, он разоблачался в алтаре, поглядел на меня ласково и спрашивает: « Puer bone, quam appellaris ?» А я отвечаю: « Christophorus sum » . А он: « Ergo connominati sumus », то есть, мы, значит, тезки… Потом спрашивает по-латынски: «Чей ты?» Я и отвечаю тоже по-латынски, что я сын диакона Сирийского в селе Лебединском. Видя такую мою скороспешность и ясность ответов, преосвященный благословил меня и сказал: «Напиши отцу, что я его не оставлю, а тебя буду иметь в виду». Протоиереи и священники, которые в алтаре были, слушая латинский диспут, тоже немало удивлялись, и каждый в похвалу мне изъявил свое удовольствие. Еще у меня усов не было, а я уж, брат, читал и по-латынски, и по-гречески, и по-французски, знал философию, математику, гражданскую историю и все науки. Память мне бог дал на удивление. Бывало, которое прочту раза два, наизусть помню. Наставники и благодетели мои удивлялись и так предполагали, что из меня выйдет ученейший муж, светильник церкви. Я и сам думал в Киев ехать, науки продолжать, да родители не благословили. «Ты, говорил отец, весь век учиться будешь, когда же мы тебя дождемся?» Слыша такие слова, я бросил науки и поступил на место. Оно, конечно, ученый из меня не вышел, да зато я родителей не ослушался, старость их успокоил, похоронил с честью. Послушание паче поста и молитвы!

    — Должно быть, вы уж все науки забыли! — заметил Кузьмичов.

    — Как не забыть? Слава богу, уж восьмой десяток пошел! Из философии и риторики кое-что еще помню, а языки и математику совсем забыл.

    О. Христофор зажмурил глаза, подумал и сказал вполголоса:

    — Что такое существо? Существо есть вещь самобытна, не требуя иного ко своему исполнению.

    Он покрутил головой и засмеялся от умиления.

    — Духовная пища! — сказал он. — Истинно, материя питает плоть, а духовная пища душу!

    — Науки науками, — вздохнул Кузьмичов, — а вот как не догоним Варламова, так и будет нам наука.

    — Человек — не иголка, найдем. Он теперь в этих местах кружится.

    Над осокой пролетели знакомые три бекаса, и в их писке слышались тревога и досада, что их согнали с ручья. Лошади степенно жевали и пофыркивали; Дениска ходил около них и, стараясь показать, что он совершенно равнодушен к огурцам, пирогам и яйцам, которые ели хозяева, весь погрузился в избиение слепней и мух, облеплявших лошадиные животы и спины. Он аппетитно, издавая горлом какой-то особенный, ехидно-победный звук, хлопал по своим жертвам, а в случае неудачи досадливо крякал и провожал глазами всякого счастливца, избежавшего смерти.

    — Дениска, где ты там! Поди ешь! — сказал Кузьмичов, глубоко вздыхая и тем давая знать, что он уже наелся.

    Дениска несмело подошел к войлоку и выбрал себе пять крупных и желтых огурцов, так называемых «желтяков» (выбрать помельче и посвежее он посовестился), взял два печеных яйца, черных и с трещинами, потом нерешительно, точно боясь, чтобы его не ударили по протянутой руке, коснулся пальцем пирожка.

    — Бери, бери! — поторопил его Кузьмичов. Дениска решительно взял пирог и, отойдя далеко в сторону, сел на земле, спиной к бричке. Тотчас же послышалось такое громкое жеванье, что даже лошади обернулись и подозрительно поглядели на Дениску.

    Закусивши, Кузьмичов достал из брички мешок с чем-то и сказал Егорушке:

    — Я буду спать, а ты поглядывай, чтобы у меня из-под головы этого мешка не вытащили.

    О. Христофор снял рясу, пояс и кафтан, и Егорушка, взглянув на него, замер от удивления. Он никак не предполагал, что священники носят брюки, а на о. Христофоре были настоящие парусинковые брюки, засунутые в высокие сапоги, и кургузая пестрядинная курточка. Глядя на него, Егорушка нашел, что в этом неподобающем его сану костюме он, со своими длинными волосами и бородой, очень похож на Робинзона Крузе. Разоблачившись, о. Христофор и Кузьмичов легли в тень под бричкой, лицом друг к другу, и закрыли глаза. Дениска, кончив жевать, растянулся на припеке животом вверх и тоже закрыл глаза.

    — Поглядывай, чтоб кто коней не увел! — сказал он Егорушке и тотчас же заснул.

    Наступила тишина. Слышно было только, как фыркали и жевали лошади да похрапывали спящие; где-то не близко плакал один чибис и изредка раздавался писк трех бекасов, прилетавших поглядеть, не уехали ли непрошеные гости; мягко картавя, журчал ручеек, но все эти звуки не нарушали тишины, не будили застывшего воздуха, а, напротив, вгоняли природу в дремоту.

    Егорушка, задыхаясь от зноя, который особенно чувствовался теперь после еды, побежал к осоке и отсюда оглядел местность. Увидел он то же самое, что видел и до полудня: равнину, холмы, небо, лиловую даль; только холмы стояли поближе, да не было мельницы, которая осталась далеко назади. Из-за скалистого холма, где тек ручей, возвышался другой, поглаже и пошире; на нем лепился небольшой поселок из пяти-шести дворов. Около изб не было видно ни людей, ни деревьев, ни теней, точно поселок задохнулся в горячем воздухе и высох. От нечего делать Егорушка поймал в траве скрипача, поднес его в кулаке к уху и долго слушал, как тот играл на своей скрипке. Когда надоела музыка, он погнался за толпой желтых бабочек, прилетавших к осоке на водопой, и сам не заметил, как очутился опять возле брички. Дядя и о. Христофор крепко спали; сон их должен был продолжаться часа два-три, пока не отдохнут лошади… Как же убить это длинное время и куда деваться от зноя! Задача мудреная… Машинально Егорушка подставил рот под струйку, бежавшую из трубочки; во рту его стало холодно и запахло болиголовом; пил он сначала с охотой, потом через силу и до тех пор, пока острый холод изо рта не побежал по всему телу и пока вода не полилась по сорочке. Затем он подошел к бричке и стал глядеть на спящих. Лицо дяди по-прежнему выражало деловую сухость. Фанатик своего дела, Кузьмичов всегда, даже во сне и за молитвой в церкви, когда пели «Иже херувимы», думал о своих делах, ни на минуту не мог забыть о них, и теперь, вероятно, ему снились тюки с шерстью, подводы, цены, Варламов… Отец же Христофор, человек мягкий, легкомысленный и смешливый, во всю свою жизнь не знал ни одного такого дела, которое, как удав, могло бы сковать его душу. Во всех многочисленных делах, за которые он брался на своем веку, его прельщало не столько само дело, сколько суета и общение с людьми, присущие всякому предприятию. Так, в настоящей поездке его интересовали не столько шерсть, Варламов и цены, сколько длинный путь, дорожные разговоры, спанье под бричкой, еда не вовремя… И теперь, судя по его лицу, ему снились, должно быть, преосвященный Христофор, латинский диспут, его попадья, пышки со сметаной и всё такое, что не могло сниться Кузьмичову.

    В то время, как Егорушка смотрел на сонные лица, неожиданно послышалось тихое пение. Где-то не близко пела женщина, а где именно и в какой стороне, трудно было понять. Песня тихая, тягучая и заунывная, похожая на плач и едва уловимая слухом, слышалась то справа, то слева, то сверху, то из-под земли, точно над степью носился невидимый дух и пел. Егорушка оглядывался и не понимал, откуда эта странная песня; потом же, когда он прислушался, ему стало казаться, что это пела трава; в своей песне она, полумертвая, уже погибшая, без слов, но жалобно и искренно убеждала кого-то, что она ни в чем не виновата, что солнце выжгло ее понапрасну; она уверяла, что ей страстно хочется жить, что она еще молода и была бы красивой, если бы не зной и не засуха; вины не было, но она все-таки просила у кого-то прощения и клялась, что ей невыносимо больно, грустно и жалко себя…

    Егорушка послушал немного и ему стало казаться, что от заунывной, тягучей песни воздух сделался душнее, жарче и неподвижнее… Чтобы заглушить песню, он, напевая и стараясь стучать ногами, побежал к осоке. Отсюда он поглядел во все стороны и нашел того, кто пел. Около крайней избы поселка стояла баба в короткой исподнице, длинноногая и голенастая, как цапля, и что-то просеивала; из-под ее решета вниз по бугру лениво шла белая пыль. Теперь было очевидно, что пела она. На сажень от нее неподвижно стоял маленький мальчик в одной сорочке и без шапки. Точно очарованный песнею, он не шевелился и глядел куда-то вниз, вероятно, на кумачовую рубаху Егорушки.

    Песня стихла. Егорушка поплелся к бричке и опять, от нечего делать, занялся струйкой воды.

    И опять послышалась тягучая песня. Пела всё та же голенастая баба за бугром в поселке. К Егорушке вдруг вернулась его скука. Он оставил трубочку и поднял глаза вверх. То, что увидел он, было так неожиданно, что он немножко испугался. Над его головой на одном из больших неуклюжих камней стоял маленький мальчик в одной рубахе, пухлый, с большим, оттопыренным животом и на тоненьких ножках, тот самый, который раньше стоял около бабы. С тупым удивлением и не без страха, точно видя перед собой выходцев с того света, он, не мигая и разинув рот, оглядывал кумачовую рубаху Егорушки и бричку. Красный цвет рубахи манил и ласкал его, а бричка и спавшие под ней люди возбуждали его любопытство; быть может, он и сам не заметил, как приятный красный цвет и любопытство притянули его из поселка вниз, и, вероятно, теперь удивлялся своей смелости. Егорушка долго оглядывал его, а он Егорушку. Оба молчали и чувствовали некоторую неловкость. После долгого молчания Егорушка спросил:

    — Тебя как звать?

    Щеки незнакомца еще больше распухли; он прижался спиной к камню, выпучил глаза, пошевелил губами и ответил сиплым басом:

    — Тит.

    Больше мальчики не сказали друг другу ни слова. Помолчав еще немного и не отрывая глаз от Егорушки, таинственный Тит задрал вверх одну ногу, нащупал пяткой точку опоры и взобрался на камень; отсюда он, пятясь назад и глядя в упор на Егорушку, точно боясь, чтобы тот не ударил его сзади, поднялся на следующий камень и так поднимался до тех пор, пока совсем не исчез за верхушкой бугра.

    Проводив его глазами, Егорушка обнял колени руками и склонил голову… Горячие лучи жгли ему затылок, шею и спину. Заунывная песня то замирала, то опять проносилась в стоячем, душном воздухе, ручей монотонно журчал, лошади жевали, а время тянулось бесконечно, точно и оно застыло и остановилось. Казалось, что с утра прошло уже сто лет… Не хотел ли бог, чтобы Егорушка, бричка и лошади замерли в этом воздухе и, как холмы, окаменели бы и остались навеки на одном месте?

    Егорушка поднял голову и посоловевшими глазами поглядел вперед себя; лиловая даль, бывшая до сих пор неподвижною, закачалась и вместе с небом понеслась куда-то еще дальше… Она потянула за собою бурую траву, осоку, и Егорушка понесся с необычайною быстротою за убегавшею далью. Какая-то сила бесшумно влекла его куда-то, а за ним вдогонку неслись зной и томительная песня. Егорушка склонил голову и закрыл глаза…

    Первый проснулся Дениска. Его что-то укусило, потому что он вскочил, быстро почесал плечо и проговорил:

    — Анафема идолова, нет на тебя погибели!

    Затем он подошел к ручью, напился и долго умывался. Его фырканье и плеск воды вывели Егорушку из забытья. Мальчик поглядел на его мокрое лицо, покрытое каплями и крупными веснушками, которые делали лицо похожим на мрамор, и спросил:

    — Скоро поедем?

    Дениска поглядел, как высоко стоит солнце, и ответил:

    — Должно, скоро.

    Он вытерся подолом рубахи и, сделав очень серьезное лицо, запрыгал на одной ноге.

    — А ну-ка, кто скорей доскачет до осоки! — сказал он.

    Егорушка был изнеможен зноем и полусном, но все-таки поскакал за ним. Дениске было уже около 20-ти лет, служил он в кучерах и собирался жениться, но не перестал еще быть маленьким. Он очень любил пускать змеи, гонять голубей, играть в бабки, бегать вдогонки и всегда вмешивался в детские игры и ссоры. Нужно было только хозяевам уйти или уснуть, чтобы он занялся чем-нибудь вроде прыганья на одной ножке или подбрасыванья камешков. Всякому взрослому, при виде того искреннего увлечения, с каким он резвился в обществе малолетков, трудно было удержаться, чтобы не проговорить: «Этакая дубина!» Дети же во вторжении большого кучера в их область не видели ничего странного: пусть играет, лишь бы не дрался! Точно так маленькие собаки не видят ничего странного, когда в их компанию затесывается какой-нибудь большой, искренний пес и начинает играть с ними.

    Дениска перегнал Егорушку и, по-видимому, остался этим очень доволен. Он подмигнул глазом и, чтобы показать, что он может проскакать на одной ножке какое угодно пространство, предложил Егорушке, не хочет ли тот проскакать с ним по дороге и оттуда, не отдыхая, назад к бричке? Егорушка отклонил это предложение, потому что очень запыхался и ослабел.

    Вдруг Дениска сделал очень серьезное лицо, какого он не делал, даже когда Кузьмичов распекал его или замахивался на него палкой; прислушиваясь, он тихо опустился на одно колено, и на лице его показалось выражение строгости и страха, какое бывает у людей, слышащих ересь. Он нацелился на одну точку глазами, медленно поднял вверх кисть руки, сложенную лодочкой, и вдруг упал животом на землю и хлопнул лодочкой по траве.

    — Есть! — прохрипел он торжествующе и, вставши, поднес к глазам Егорушки большого кузнечика.

    Думая, что это приятно кузнечику, Егорушка и Дениска погладили его пальцами по широкой зеленой спине и потрогали его усики. Потом Дениска поймал жирную муху, насосавшуюся крови, и предложил ее кузнечику. Тот очень равнодушно, точно давно уже был знаком с Дениской, задвигал своими большими, похожими на забрало челюстями и отъел мухе живот. Его выпустили, он сверкнул розовой подкладкой своих крыльев и, опустившись в траву, тотчас же затрещал свою песню. Выпустили и муху; она расправила крылья и без живота полетела к лошадям.

    Из-под брички послышался глубокий вздох. Это проснулся Кузьмичов. Он быстро поднял голову, беспокойно поглядел вдаль, и по этому взгляду, безучастно скользнувшему мимо Егорушки и Дениски, видно было, что, проснувшись, он думал о шерсти и Варламове.

    — Отец Христофор, вставайте, пора! — заговорил он встревоженно. — Будет спать, и так уж дело проспали! Дениска, запрягай!

    О. Христофор проснулся с такою же улыбкою, с какою уснул. Лицо его от сна помялось, поморщилось и, казалось, стало вдвое меньше. Умывшись и одевшись, он не спеша вытащил из кармана маленький засаленный псалтирь и, став лицом к востоку, начал шёпотом читать и креститься.

    — Отец Христофор! — сказал укоризненно Кузьмичов. — Пора ехать, уж лошади готовы, а вы ей-богу…

    — Сейчас, сейчас… — забормотал о. Христофор. — Кафизмы почитать надо… Не читал еще нынче.

    — Можно и после с кафизмами.

    — Иван Иваныч, на каждый день у меня положение… Нельзя.

    — Бог не взыскал бы.

    Целую четверть часа о. Христофор стоял неподвижно лицом к востоку и шевелил губами, а Кузьмичов почти с ненавистью глядел на него и нетерпеливо пожимал плечами. Особенно его сердило, когда о. Христофор после каждой «славы» втягивал в себя воздух, быстро крестился и намеренно громко, чтоб другие крестились, говорил трижды:

    — Аллилуя, аллилуя, аллилуя, слава тебе, боже!

    Наконец он улыбнулся, поглядел вверх на небо и, кладя псалтирь в карман, сказал:

    — Fini!

    Через минуту бричка тронулась в путь. Точно она ехала назад, а не дальше, путники видели то же самое, что и до полудня. Холмы всё еще тонули в лиловой дали, и не было видно их конца; мелькал бурьян, булыжник, проносились сжатые полосы, и всё те же грачи да коршун, солидно взмахивающий крыльями, летали над степью. Воздух всё больше застывал от зноя и тишины, покорная природа цепенела в молчании… Ни ветра, ни бодрого, свежего звука, ни облачка.

    Но вот, наконец, когда солнце стало спускаться к западу, степь, холмы и воздух не выдержали гнета и, истощивши терпение, измучившись, попытались сбросить с себя иго. Из-за холмов неожиданно показалось пепельно-седое кудрявое облако. Оно переглянулось со степью — я, мол, готово — и нахмурилось. Вдруг в стоячем воздухе что-то порвалось, сильно рванул ветер и с шумом, со свистом закружился по степи. Тотчас же трава и прошлогодний бурьян подняли ропот, на дороге спирально закружилась пыль, побежала по степи и, увлекая за собой солому, стрекоз и перья, черным вертящимся столбом поднялась к небу и затуманила солнце. По степи, вдоль и поперек, спотыкаясь и прыгая, побежали перекати-поле, а одно из них попало в вихрь, завертелось, как птица, полетело к небу и, обратившись там в черную точку, исчезло из виду. За ним понеслось другое, потом третье, и Егорушка видел, как два перекати-поле столкнулись в голубой вышине и вцепились друг в друга, как на поединке.

    У самой дороги вспорхнул стрепет. Мелькая крыльями и хвостом, он, залитый солнцем, походил на рыболовную блесну или на прудового мотылька, у которого, когда он мелькает над водой, крылья сливаются с усиками и кажется, что усики растут у него и спереди, и сзади, и с боков… Дрожа в воздухе, как насекомое, играя своей пестротой, стрепет поднялся высоко вверх по прямой линии, потом, вероятно испуганный облаком пыли, понесся в сторону и долго еще было видно его мелькание…

    А вот, встревоженный вихрем и не понимая, в чем дело, из травы вылетел коростель. Он летел за ветром, а не против, как все птицы; от этого его перья взъерошились, весь он раздулся до величины курицы и имел очень сердитый, внушительный вид. Одни только грачи, состарившиеся в степи и привыкшие к степным переполохам, покойно носились над травой или же равнодушно, ни на что не обращая внимания, долбили своими толстыми клювами черствую землю.

    За холмами глухо прогремел гром; подуло свежестью. Дениска весело свистнул и стегнул по лошадям. О. Христофор и Кузьмичов, придерживая свои шляпы, устремили глаза на холмы… Хорошо, если бы брызнул дождь!

    Еще бы, кажется, небольшое усилие, одна потуга, и степь взяла бы верх. Но невидимая гнетущая сила мало-помалу сковала ветер и воздух, уложила пыль, и опять, как будто ничего не было, наступила тишина. Облако спряталось, загорелые холмы нахмурились, воздух покорно застыл и одни только встревоженные чибисы где-то плакали и жаловались на судьбу…

    Затем скоро наступил вечер.

    III

    В вечерних сумерках показался большой одноэтажный дом с ржавой железной крышей и с темными окнами. Этот дом назывался постоялым двором, хотя возле него никакого двора не было и стоял он посреди степи, ничем не огороженный. Несколько в стороне от него темнел жалкий вишневый садик с плетнем, да под окнами, склонив свои тяжелые головы, стояли спавшие подсолнечники. В садике трещала маленькая мельничка, поставленная для того, чтобы пугать стуком зайцев. Больше же около дома не было видно и слышно ничего, кроме степи.

    Едва бричка остановилась около крылечка с навесом, как в доме послышались радостные голоса — один мужской, другой женский, — завизжала дверь на блоке, и около брички в одно мгновение выросла высокая тощая фигура, размахивавшая руками и фалдами. Это был хозяин постоялого двора Мойсей Мойсеич, немолодой человек с очень бледным лицом и с черной, как тушь, красивой бородой. Одет он был в поношенный черный сюртук, который болтался на его узких плечах, как на вешалке, и взмахивал фалдами, точно крыльями, всякий раз, как Мойсей Мойсеич от радости или в ужасе всплескивал руками. Кроме сюртука, на хозяине были еще широкие белые панталоны навыпуск и бархатная жилетка с рыжими цветами, похожими на гигантских клопов.

    Мойсей Мойсеич, узнав приехавших, сначала замер от наплыва чувств, потом всплеснул руками и простонал. Сюртук его взмахнул фалдами, спина согнулась в дугу и бледное лицо покривилось такой улыбкой, как будто видеть бричку для него было не только приятно, но и мучительно сладко.

    — Ах, боже мой, боже мой! — заговорил он тонким певучим голосом, задыхаясь, суетясь и своими телодвижениями мешая пассажирам вылезти из брички. — И такой сегодня для меня счастливый день! Ах, да что же я таперичка должен делать! Иван Иваныч! Отец Христофор! Какой же хорошенький паничок сидит на козлах, накажи меня бог! Ах, боже ж мой, да что же я стою на одном месте и не зову гостей в горницу? Пожалуйте, покорнейше прошу… милости просим! Давайте мне все ваши вещи… Ах, боже мой!

    Мойсей Мойсеич, шаря в бричке и помогая приезжим вылезать, вдруг обернулся назад и закричал таким диким, придушенным голосом, как будто тонул и звал на помощь:

    — Соломон! Соломон!

    — Соломон! Соломон! — повторил в доме женский голос.

    Дверь на блоке завизжала, и на пороге показался невысокий молодой еврей, рыжий, с большим птичьим носом и с плешью среди жестких кудрявых волос; одет он был в короткий, очень поношенный пиджак, с закругленными фалдами и с короткими рукавами, и в короткие триковые брючки, отчего сам казался коротким и кургузым, как ощипанная птица. Это был Соломон, брат Мойсея Мойсеича. Он молча, не здороваясь, а только как-то странно улыбаясь, подошел к бричке.

    — Иван Иваныч и отец Христофор приехали! — сказал ему Мойсей Мойсеич таким тоном, как будто боялся, что тот ему не поверит. — Ай, вай, удивительное дело, такие хорошие люди взяли да приехали! Ну, бери, Соломон, вещи! Пожалуйте, дорогие гости!

    Немного погодя Кузьмичов, о. Христофор и Егорушка сидели уже в большой, мрачной и пустой комнате за старым дубовым столом. Этот стол был почти одинок, так как в большой комнате, кроме него, широкого дивана с дырявой клеенкой да трех стульев, не было никакой другой мебели. Да и стулья не всякий решился бы назвать стульями. Это было какое-то жалкое подобие мебели с отжившей свой век клеенкой и с неестественно сильно загнутыми назад спинками, придававшими стульям большое сходство с детскими санями. Трудно было понять, какое удобство имел в виду неведомый столяр, загибая так немилосердно спинки, и хотелось думать, что тут виноват не столяр, а какой-нибудь проезжий силач, который, желая похвастать своей силой, согнул стульям спины, потом взялся поправлять и еще больше согнул. Комната казалась мрачной. Стены были серы, потолок и карнизы закопчены, на полу тянулись щели и зияли дыры непонятного происхождения (думалось, что их пробил каблуком всё тот же силач), и казалось, если бы в комнате повесили десяток ламп, то она не перестала бы быть темной. Ни на стенах, ни на окнах не было ничего похожего на украшения. Впрочем, на одной стене в серой деревянной раме висели какие-то правила с двуглавым орлом, а на другой, в такой же раме, какая-то гравюра с надписью: «Равнодушие человеков». К чему человеки были равнодушны — понять было невозможно, так как гравюра сильно потускнела от времени и была щедро засижена мухами. Пахло в комнате чем-то затхлым и кислым.

    Введя гостей в комнату, Мойсей Мойсеич продолжал изгибаться, всплескивать руками, пожиматься и радостно восклицать — всё это считал он нужным проделывать для того, чтобы казаться необыкновенно вежливым и любезным.

    — Когда проехали тут наши подводы? — спросил его Кузьмичов.

    — Одна партия проехала нынче утречком, а другая, Иван Иваныч, отдыхала тут в обед и перед вечером уехала.

    — А… Проезжал тут Варламов или нет?

    — Нет, Иван Иваныч. Вчера утречком проезжал его приказчик Григорий Егорыч и говорил, что он, надо быть, таперичка на хуторе у молокана.

    — Отлично. Значит, мы сейчас догоним обозы, а потом и к молокану.

    — Да бог с вами, Иван Иваныч! — ужаснулся Мойсей Мойсеич, всплескивая руками. — Куда вы на ночь поедете? Вы поужинайте на здоровьечко и переночуйте, а завтра, бог даст, утречком поедете и догоните кого надо!

    — Некогда, некогда… Извините, Мойсей Мойсеич, в другой раз как-нибудь, а теперь не время. Посидим четверть часика и поедем, а переночевать и у молокана можно.

    — Четверть часика! — взвизгнул Мойсей Мойсеич. — Да побойтесь вы бога, Иван Иваныч! Вы меня заставите, чтоб я ваши шапке спрятал и запер на замок дверь! Вы хоть закусите и чаю покушайте!

    — Некогда нам с чаями да с сахара́ми, — сказал Кузьмичов.

    Мойсей Мойсеич склонил голову набок, согнул колени и выставил вперед ладони, точно обороняясь от ударов, и с мучительно-сладкой улыбкой стал умолять:

    — Иван Иваныч! Отец Христофор! Будьте же такие добрые, покушайте у меня чайку! Неужели я уж такой нехороший человек, что у меня нельзя даже чай пить? Иван Иваныч!

    — Что ж, чайку можно попить, — сочувственно вздохнул отец Христофор. — Это не задержит.

    — Ну, ладно! — согласился Кузьмичов.

    Мойсей Мойсеич встрепенулся, радостно ахнул и, пожимаясь так, как будто он только что выскочил из холодной воды в тепло, побежал к двери и закричал диким придушенным голосом, каким раньше звал Соломона:

    — Роза! Роза! Давай самовар!

    Через минуту отворилась дверь и в комнату с большим подносом в руках вошел Соломон. Ставя на стол поднос, он насмешливо глядел куда-то в сторону и по-прежнему странно улыбался. Теперь при свете лампочки можно было разглядеть его улыбку; она была очень сложной и выражала много чувств, но преобладающим в ней было одно — явное презрение. Он как будто думал о чем-то смешном и глупом, кого-то терпеть не мог и презирал, чему-то радовался и ждал подходящей минуты, чтобы уязвить насмешкой и покатиться со смеху. Его длинный нос, жирные губы и хитрые выпученные глаза, казалось, были напряжены от желания расхохотаться. Взглянув на его лицо, Кузьмичов насмешливо улыбнулся и спросил:

    — Соломон, отчего же ты этим летом не приезжал к нам в N. на ярмарку жидов представлять?

    Года два назад, что отлично помнил и Егорушка, Соломон в N. на ярмарке, в одном из балаганов, рассказывал сцены из еврейского быта и пользовался большим успехом. Напоминание об этом не произвело на Соломона никакого впечатления. Ничего не ответив, он вышел и немного погодя вернулся с самоваром.

    Сделав около стола свое дело, он пошел в сторону и, скрестив на груди руки, выставив вперед одну ногу, уставился своими насмешливыми глазами на о. Христофора.

    В его позе было что-то вызывающее, надменное и презрительное и в то же время в высшей степени жалкое и комическое, потому что чем внушительнее становилась его поза, тем ярче выступали на первый план его короткие брючки, куцый пиджак, карикатурный нос и вся его птичья, ощипанная фигурка.

    Мойсей Мойсеич принес из другой комнаты табурет и сел на некотором расстоянии от стола.

    — Приятного аппетиту! Чай да сахар! — начал он занимать гостей. — Кушайте на здоровьечко. Такие редкие гости, такие редкие, а отца Христофора я уж пять годов не видал. И никто не хочет мне сказать, чей это такой паничок хороший? — спросил он, нежно поглядывая на Егорушку.

    — Это сынок сестры Ольги Ивановны, — ответил Кузьмичов.

    — А куда же он едет?

    — Учиться. В гимназию его везем.

    Мойсей Мойсеич из вежливости изобразил на лице своем удивление и значительно покрутил головой.

    — О, это хорошо! — сказал он, грозя самовару пальцем. — Это хорошо! Из гимназии выйдешь такой господин, что все мы будем шапке снимать. Ты будешь умный, богатый, с амбицией, а маменька будет радоваться. О, это хорошо!

    Он помолчал немного, погладил себе колени и заговорил в почтительно-шутливом тоне:

    — Уж вы меня извините, отец Христофор, а я собираюсь написать бумагу архиерею, что вы у купцов хлеб отбиваете. Возьму гербовую бумагу и напишу, что у отца Христофора, значит, своих грошей мало, что он занялся коммерцией и стал шерсть продавать.

    — Да, вздумал вот на старости лет… — сказал о. Христофор и засмеялся. — Записался, брат, из попов в купцы. Теперь бы дома сидеть да богу молиться, а я скачу, аки фараон на колеснице… Суета!

    — Зато грошей будет много!

    — Ну да! Дулю мне под нос, а не гроши. Товар-то ведь не мой, а зятя Михайлы!

    — Отчего же он сам не поехал?

    — А оттого… Матернее молоко на губах еще не обсохло. Купить-то купил шерсть, а чтоб продать — ума нет, молод еще. Все деньги свои потратил, хотел нажиться и пыль пустить, а сунулся туда-сюда, ему и своей цены никто не дает. Этак помыкался парень с год, потом приходит ко мне и — «Папаша, продайте шерсть, сделайте милость! Ничего я в этих делах не понимаю!» То-то вот и есть. Как что, так сейчас и папаша, а прежде и без папаши можно было. Когда покупал, не спрашивался, а теперь, как приспичило, так и папаша. А что папаша? Коли б не Иван Иваныч, так и папаша ничего б не сделал. Хлопоты с ними!

    — Да, хлопотно с детьми, я вам скажу! — вздохнул Мойсей Мойсеич. — У меня у самого шесть человек. Одного учи, другого лечи, третьего на руках носи, а когда вырастут, так еще больше хлопот. Не только таперичка, даже в священном писании так было. Когда у Иакова были маленькие дети, он плакал, а когда они выросли, еще хуже стал плакать!

    — М-да… — согласился о. Христофор, задумчиво глядя на стакан. — Мне-то, собственно, нечего бога гневить, я достиг предела своей жизни, как дай бог всякому… Дочек за хороших людей определил, сынов в люди вывел и теперь свободен, свое дело сделал, хоть на все четыре стороны иди. Живу со своей попадьей потихоньку, кушаю, пью да сплю, на внучат радуюсь да богу молюсь, а больше мне ничего и не надо. Как сыр в масле катаюсь и знать никого не хочу. Отродясь у меня никакого горя не было и теперь ежели б, скажем, царь спросил: «Что тебе надобно? Чего хочешь?» Да ничего мне не надобно! Всё у меня есть и всё слава богу. Счастливей меня во всем городе человека нет. Только вот грехов много, да ведь и то сказать, один бог без греха. Ведь верно?

    — Стало быть, верно.

    — Ну, конечно, зубов нет, спину от старости ломит, то да се… одышка и всякое там… Болею, плоть немощна, ну да ведь, сам посуди, пожил! Восьмой десяток! Не век же вековать, надо и честь знать.

    О. Христофор вдруг что-то вспомнил, прыснул в стакан и закашлялся от смеха. Мойсей Мойсеич из приличия тоже засмеялся и закашлялся.

    — Потеха! — сказал о. Христофор и махнул рукой. — Приезжает ко мне в гости старший сын мой Гаврила. Он по медицинской части и служит в Черниговской губернии в земских докторах… Хорошо-с… Я ему и говорю: «Вот, говорю, одышка, то да се… Ты доктор, лечи отца!» Он сейчас меня раздел, постукал, послушал, разные там штуки… живот помял, потом и говорит: «Вам, папаша, надо, говорит, лечиться сжатым воздухом».

    О. Христофор захохотал судорожно, до слез и поднялся.

    — А я ему и говорю: «Бог с ним, с этим сжатым воздухом!» — выговорил он сквозь смех и махнул обеими руками. — Бог с ним, с этим сжатым воздухом!

    Мойсей Мойсеич тоже поднялся и, взявшись за живот, залился тонким смехом, похожим на лай болонки.

    — Бог с ним, с этим сжатым воздухом! — повторил о. Христофор, хохоча.

    Мойсей Мойсеич взял двумя нотами выше и закатился таким судорожным смехом, что едва устоял на ногах.

    — О, боже мой… — стонал он среди смеха. — Дайте вздохнуть… Так насмешили, что… ох!.. — смерть моя.

    Он смеялся и говорил, а сам между тем пугливо и подозрительно посматривал на Соломона. Тот стоял в прежней позе и улыбался. Судя по его глазам и улыбке, он презирал и ненавидел серьезно, но это так не шло к его ощипанной фигурке, что, казалось Егорушке, вызывающую позу и едкое, презрительное выражение придал он себе нарочно, чтобы разыграть шута и насмешить дорогих гостей.

    Выпив молча стаканов шесть, Кузьмичов расчистил перед собой на столе место, взял мешок, тот самый, который, когда он спал под бричкой, лежал у него под головой, развязал на нем веревочку и потряс им. Из мешка посыпались на стол пачки кредитных бумажек.

    — Пока время есть, давайте, отец Христофор, посчитаем, — сказал Кузьмичов.

    Увидев деньги, Мойсей Мойсеич сконфузился, встал и, как деликатный человек, не желающий знать чужих секретов, на цыпочках и балансируя руками, вышел из комнаты. Соломон остался на своем месте.

    — В рублевых пачках по скольку? — начал о. Христофор.

    — По пятьдесят… В трехрублевых по девяносто… Четвертные и сторублевые по тысячам сложены. Вы отсчитайте семь тысяч восемьсот для Варламова, а я буду считать для Гусевича. Да глядите, не просчитайте…

    Егорушка отродясь не видал такой кучи денег, какая лежала теперь на столе. Денег, вероятно, было очень много, так как пачка в семь тысяч восемьсот, которую о. Христофор отложил для Варламова, в сравнении со всей кучей казалась очень маленькой. В другое время такая масса денег, быть может, поразила бы Егорушку и вызвала его на размышления о том, сколько на эту кучу можно купить бубликов, бабок, маковников; теперь же он глядел на нее безучастно и чувствовал только противный запах гнилых яблок и керосина, шедший от кучи. Он был измучен тряской ездой на бричке, утомился и хотел спать. Его голову тянуло вниз, глаза слипались и мысли путались, как нитки. Если б можно было, он с наслаждением склонил бы голову на стол, закрыл бы глаза, чтоб не видеть лампы и пальцев, двигавшихся над кучей, и позволил бы своим вялым, сонным мыслям еще больше запутаться. Когда он силился не дремать, ламповый огонь, чашки и пальцы двоились, самовар качался, а запах гнилых яблок казался еще острее и противнее.

    — Ах, деньги, деньги! — вздыхал о. Христофор, улыбаясь. Горе с вами! Теперь мой Михайло, небось, спит и видит, что я ему такую кучу привезу.

    — Ваш Михайло Тимофеич человек непонимающий, — говорил вполголоса Кузьмичов, — не за свое дело берется, а вы понимаете и можете рассудить. Отдали бы вы мне, как я говорил, вашу шерсть и ехали бы себе назад, а я б вам, так и быть уж, дал бы по полтиннику поверх своей цены, да и то только из уважения…

    — Нет, Иван Иванович, — вздыхал о. Христофор. — Благодарим вас за внимание… Конечно, ежели б моя воля, я б и разговаривать не стал, а то ведь, сами знаете, товар не мой…

    Вошел на цыпочках Мойсей Мойсеич. Стараясь из деликатности не глядеть на кучу денег, он подкрался к Егорушке и дернул его сзади за рубаху.

    — А пойдем-ка, паничок, — сказал он вполголоса, — какого я тебе медведика покажу! Такой страшный, сердитый! У-у!

    Сонный Егорушка встал и лениво поплелся за Мойсеем Мойсеичем смотреть медведя. Он вошел в небольшую комнатку, где, прежде чем он увидел что-нибудь, у него захватило дыхание от запаха чего-то кислого и затхлого, который здесь был гораздо гуще, чем в большой комнате, и, вероятно, отсюда распространялся по всему дому. Одна половина комнатки была занята большою постелью, покрытой сальным стеганым одеялом, а другая комодом и горами всевозможного тряпья, начиная с жестко накрахмаленных юбок и кончая детскими штанишками и помочами. На комоде горела сальная свечка.

    Вместо обещанного медведя Егорушка увидел большую, очень толстую еврейку с распущенными волосами и в красном фланелевом платье с черными крапинками; она тяжело поворачивалась в узком проходе между постелью и комодом и издавала протяжные, стонущие вздохи, точно у нее болели зубы. Увидев Егорушку, она сделала плачущее лицо, протяжно вздохнула и, прежде чем он успел оглядеться, поднесла к его рту ломоть хлеба, вымазанный медом.

    — Кушай, детка, кушай! — сказала она. — Ты здесь без маменьке, и тебя некому покормить. Кушай.

    Егорушка стал есть, хотя после леденцов и маковников, которые он каждый день ел у себя дома, не находил ничего хорошего в меду, наполовину смешанном с воском и с пчелиными крыльями. Он ел, а Мойсей Мойсеич и еврейка глядели и вздыхали.

    — Ты куда едешь, детка? — спросила еврейка.

    — Учиться, — ответил Егорушка.

    — А сколько вас у маменьке?

    — Я один. Больше нету никого.

    — А-ох! — вздохнула еврейка и подняла вверх глаза. — Бедная маменьке, бедная маменьке! Как же она будет скучать и плакать! Через год мы тоже повезем в ученье своего Наума! Ох!

    — Ах, Наум, Наум! — вздохнул Мойсей Мойсеич, и на его бледном лице нервно задрожала кожа. — А он такой больной.

    Сальное одеяло зашевелилось, и из-под него показалась кудрявая детская голова на очень тонкой шее; два черных глаза блеснули и с любопытством уставились на Егорушку. Мойсей Мойсеич и еврейка, не переставая вздыхать, подошли к комоду и стали говорить о чем-то по-еврейски. Мойсей Мойсеич говорил вполголоса, низким баском, и в общем его еврейская речь походила на непрерывное «гал-гал-гал-гал…», а жена отвечала ему тонким индюшечьим голоском, и у нее выходило что-то вроде «ту-ту-ту-ту…». Пока они совещались, из-под сального одеяла выглянула другая кудрявая головка на тонкой шее, за ней третья, потом четвертая… Если бы Егорушка обладал богатой фантазией, то мог бы подумать, что под одеялом лежала стоглавая гидра.

    — Гал-гал-гал-гал… — говорил Мойсей Мойсеич.

    — Ту-ту-ту-ту… — отвечала ему еврейка.

    Совещание кончилось тем, что еврейка с глубоким вздохом полезла в комод, развернула там какую-то зеленую тряпку и достала большой ржаной пряник, в виде сердца.

    — Возьми, детка, — сказала она, подавая Егорушке пряник. — У тебя теперь нету маменьке, некому тебе гостинца дать.

    Егорушка сунул в карман пряник и попятился к двери, так как был уже не в силах дышать затхлым и кислым воздухом, в котором жили хозяева. Вернувшись в большую комнату, он поудобней примостился на диване и уж не мешал себе думать.

    Кузьмичов только что кончил считать деньги и клал их обратно в мешок. Обращался он с ними не особенно почтительно и валил их в грязный мешок без всякой церемонии с таким равнодушием, как будто это были не деньги, а бумажный хлам.

    О. Христофор беседовал с Соломоном.

    — Ну, что, Соломон премудрый? — спрашивал он, зевая и крестя рот. — Как дела?

    — Это вы про какие дела говорите? — спросил Соломон и поглядел так ехидно, как будто ему намекали на какое-нибудь преступление.

    — Вообще… Что поделываешь?

    — Что я поделываю? — переспросил Соломон и пожал плечами. — То же, что и все… Вы видите: я лакей. Я лакей у брата, брат лакей у проезжающих, проезжающие лакеи у Варламова, а если бы я имел десять миллионов, то Варламов был бы у меня лакеем.

    — То есть почему же это он был бы у тебя лакеем?

    — Почему? А потому, что нет такого барина или миллионера, который из-за лишней копейки не стал бы лизать рук у жида пархатого. Я теперь жид пархатый и нищий, все на меня смотрят, как на собаке, а если б у меня были деньги, то Варламов передо мной ломал бы такого дурака, как Мойсей перед вами.

    О. Христофор и Кузьмичов переглянулись. Ни тот, ни другой не поняли Соломона. Кузьмичов строго и сухо поглядел на него и спросил:

    — Как же ты, дурак этакой, равняешь себя с Варламовым?

    — Я еще не настолько дурак, чтобы равнять себя с Варламовым, — ответил Соломон, насмешливо оглядывая своих собеседников. — Варламов хоть и русский, но в душе он жид пархатый; вся жизнь у него в деньгах и в наживе, а я свои деньги спалил в печке. Мне не нужны ни деньги, ни земля, ни овцы, и не нужно, чтоб меня боялись и снимали шапки, когда я еду. Значит, я умней вашего Варламова и больше похож на человека!

    Немного погодя Егорушка сквозь полусон слышал, как Соломон голосом глухим и сиплым от душившей его ненависти, картавя и спеша, заговорил об евреях; сначала говорил он правильно, по-русски, потом же впал в тон рассказчиков из еврейского быта и стал говорить, как когда-то в балагане, с утрированным еврейским акцентом.

    — Постой… — перебил его о. Христофор. — Если тебе твоя вера не нравится, так ты ее перемени, а смеяться грех; тот последний человек, кто над своей верой глумится.

    — Вы ничего не понимаете! — грубо оборвал его Соломон. — Я вам говорю одно, а вы другое…

    — Вот и видно сейчас, что ты глупый человек, — вздохнул о. Христофор. — Я тебя наставляю, как умею, а ты сердишься. Я тебе по-стариковски, потихоньку, а ты, как индюк: бла-бла-бла! Чудак, право…

    Вошел Мойсей Мойсеич. Он встревоженно поглядел на Соломона и на своих гостей, и опять на его лице нервно задрожала кожа. Егорушка встряхнул головой и поглядел вокруг себя; мельком он увидел лицо Соломона и как раз в тот момент, когда оно было обращено к нему в три четверти и когда тень от его длинного носа пересекала всю левую щеку; презрительная улыбка, смешанная с этою тенью, блестящие, насмешливые глаза, надменное выражение и вся его ощипанная фигурка, двоясь и мелькая в глазах Егорушки, делали его теперь похожим не на шута, а на что-то такое, что иногда снится, — вероятно, на нечистого духа.

    — Какой-то он у вас бесноватый, Мойсей Мойсеич, бог с ним! — сказал с улыбкой о. Христофор. — Вы бы его пристроили куда-нибудь, или женили, что ли… На человека не похож…

    Кузьмичов сердито нахмурился. Мойсей Мойсеич опять встревоженно и пытливо поглядел на брата и на гостей.

    — Соломон, выйди отсюда! — строго сказал он. — Выйди!

    И он прибавил еще что-то по-еврейски. Соломон отрывисто засмеялся и вышел.

    — А что такое? — испуганно спросил Мойсей Мойсеич о. Христофора.

    — Забывается, — ответил Кузьмичов. — Грубитель и много о себе понимает.

    — Так и знал! — ужаснулся Мойсей Мойсеич, всплескивая руками. — Ах, боже мой! Боже мой! — забормотал он вполголоса. — Уж вы будьте добрые, извините и не серчайте. Это такой человек, такой человек! Ах, боже мой! Боже мой! Он мне родной брат, но кроме горя я от него ничего не видел. Ведь он, знаете…

    Мойсей Мойсеич покрутил пальцем около лба и продолжал:

    — Не в своем уме… пропащий человек. И что мне с ним делать, не знаю! Никого он не любит, никого не почитает, никого не боится… Знаете, над всеми смеется, говорит глупости, всякому в глаза тычет. Вы не можете поверить, раз приехал сюда Варламов, а Соломон такое ему сказал, что тот ударил кнутом и его и мене… А мене за что? Разве я виноват? Бог отнял у него ум, значит, это божья воля, а я разве виноват?

    Прошло минут десять, а Мойсей Мойсеич всё еще бормотал вполголоса и вздыхал:

    — Ночью он не спит и всё думает, думает, думает, а о чем он думает, бог его знает. Подойдешь к нему ночью, а он сердится и смеется. Он и меня не любит… И ничего он не хочет! Папаша, когда помирал, оставил ему и мне по шести тысяч рублей. Я купил себе постоялый двор, женился и таперичка деточек имею, а он спалил свои деньги в печке. Так жалко, так жалко! Зачем палить? Тебе не надо, так отдай мне, а зачем же палить?

    Вдруг завизжала дверь на блоке и задрожал пол от чьих-то шагов. На Егорушку пахнуло легким ветерком, и показалось ему, что какая-то большая черная птица пронеслась мимо и у самого лица его взмахнула крыльями. Он открыл глаза… Дядя с мешком в руках, готовый в путь, стоял возле дивана. О. Христофор, держа широкополый цилиндр, кому-то кланялся и улыбался не мягко и не умиленно, как всегда, а почтительно и натянуто, что очень не шло к его лицу. А Мойсей Мойсеич, точно его тело разломалось на три части, балансировал и всячески старался не рассыпаться. Один только Соломон, как ни в чем не бывало, стоял в углу, скрестив руки, и по-прежнему презрительно улыбался.

    — Ваше сиятельство, извините, у нас не чисто! — стонал Мойсей Мойсеич с мучительно-сладкой улыбкой, уже не замечая ни Кузьмичова, ни о. Христофора, а только балансируя всем телом, чтобы не рассыпаться. — Мы люди простые, ваше сиятельство!

    Егорушка протер глаза. Посреди комнаты стояло, действительно, сиятельство в образе молодой, очень красивой и полной женщины в черном платье и в соломенной шляпе. Прежде чем Егорушка успел разглядеть ее черты, ему почему-то пришел на память тот одинокий, стройный тополь, который он видел днем на холме.

    — Проезжал здесь сегодня Варламов? — спросил женский голос.

    — Нет, ваше сиятельство! — ответил Мойсей Мойсеич.

    — Если завтра увидите его, то попросите, чтобы он ко мне заехал на минутку.

    Вдруг, совсем неожиданно, на полвершка от своих глаз, Егорушка увидел черные, бархатные брови, большие карие глаза и выхоленные женские щеки с ямочками, от которых, как лучи от солнца, по всему лицу разливалась улыбка. Чем-то великолепно запахло.

    — Какой хорошенький мальчик! — сказала дама. — Чей это? Казимир Михайлович, посмотрите, какая прелесть! Боже мой, он спит! Бутуз ты мой милый…

    И дама крепко поцеловала Егорушку в обе щеки, и он улыбнулся и, думая, что спит, закрыл глаза. Дверной блок завизжал, и послышались торопливые шаги: кто-то входил и выходил.

    — Егорушка! Егорушка! — раздался густой шёпот двух голосов. — Вставай, ехать!

    Кто-то, кажется, Дениска, поставил Егорушку на ноги и повел его за руку; на пути он открыл наполовину глаза и еще раз увидел красивую женщину в черном платье, которая целовала его. Она стояла посреди комнаты и, глядя, как он уходил, улыбалась и дружелюбно кивала ему головой. Подходя к двери, он увидел какого-то красивого и плотного брюнета в шляпе котелком и в крагах. Должно быть, это был провожатый дамы.

    — Тпрр! — донеслось со двора.

    У порога дома Егорушка увидел новую, роскошную коляску и пару черных лошадей. На козлах сидел лакей в ливрее и с длинным хлыстом в руках. Провожать уезжающих вышел один только Соломон. Лицо его было напряжено от желания расхохотаться; он глядел так, как будто с большим нетерпением ждал отъезда гостей, чтобы вволю посмеяться над ними.

    — Графиня Драницкая, — прошептал о. Христофор, полезая в бричку.

    — Да, графиня Драницкая, — повторил Кузьмичов тоже шёпотом.

    Впечатление, произведенное приездом графини, было, вероятно, очень сильно, потому что даже Дениска говорил шёпотом и только тогда решился стегнуть по гнедым и крикнуть, когда бричка проехала с четверть версты и когда далеко назади вместо постоялого двора виден уж был один только тусклый огонек.

    IV

    Кто же, наконец, этот неуловимый, таинственный Варламов, о котором так много говорят, которого презирает Соломон и который нужен даже красивой графине? Севши на передок рядом с Дениской, полусонный Егорушка думал именно об этом человеке. Он никогда не видел его, но очень часто слышал о нем и нередко рисовал его в своем воображении. Ему известно было, что Варламов имеет несколько десятков тысяч десятин земли, около сотни тысяч овец и очень много денег; об его образе жизни и занятиях Егорушке было известно только то, что он всегда «кружился в этих местах» и что его всегда ищут.

    Много слышал у себя дома Егорушка и о графине Драницкой. Она тоже имела несколько десятков тысяч десятин, много овец, конский завод и много денег, но не «кружилась», а жила у себя в богатой усадьбе, про которую знакомые и Иван Иваныч, не раз бывавший у графини по делам, рассказывали много чудесного; так, говорили, что в графининой гостиной, где висят портреты всех польских королей, находились большие столовые часы, имевшие форму утеса, на утесе стоял дыбом золотой конь с бриллиантовыми глазами, а на коне сидел золотой всадник, который всякий раз, когда часы били, взмахивал шашкой направо и налево. Рассказывали также, что раза два в год графиня давала бал, на который приглашались дворяне и чиновники со всей губернии и приезжал даже Варламов; все гости пили чай из серебряных самоваров, ели всё необыкновенное (например, зимою, на Рождество, подавались малина и клубника) и плясали под музыку, которая играла день и ночь…

    «А какая она красивая!» — думал Егорушка, вспоминая ее лицо и улыбку.

    Кузьмичов, вероятно, тоже думал о графине, потому что, когда бричка проехала версты две, он сказал:

    — Да и здорово же обирает ее этот Казимир Михайлыч! В третьем годе, когда я у нее, помните, шерсть покупал, он на одной моей покупке тысячи три нажил.

    — От ляха иного и ждать нельзя, — сказал о. Христофор.

    — А ей и горюшка мало. Сказано, молодая да глупая. В голове ветер так и ходит!

    Егорушке почему-то хотелось думать только о Варламове и графине, в особенности о последней. Его сонный мозг совсем отказался от обыкновенных мыслей, туманился и удерживал одни только сказочные, фантастические образы, которые имеют то удобство, что как-то сами собой, без всяких хлопот со стороны думающего, зарождаются в мозгу и сами — стоит только хорошенько встряхнуть головой — исчезают бесследно; да и всё, что было кругом, не располагало к обыкновенным мыслям. Направо темнели холмы, которые, казалось, заслоняли собой чго-то неведомое и страшное, налево всё небо над горизонтом было залито багровым заревом, и трудно было понять, был ли то где-нибудь пожар или же собиралась восходить луна. Даль была видна, как и днем, но уж ее нежная лиловая окраска, затушеванная вечерней мглой, пропала, и вся степь пряталась во мгле, как дети Мойсея Мойсеича под одеялом.

    В июльские вечера и ночи уже не кричат перепела и коростели, не поют в лесных балочках соловьи, не пахнет цветами, но степь всё еще прекрасна и полна жизни. Едва зайдет солнце и землю окутает мгла, как дневная тоска забыта, всё прощено, и степь легко вздыхает широкою грудью. Как будто от того, что траве не видно в потемках своей старости, в ней поднимается веселая, молодая трескотня, какой не бывает днем; треск, подсвистыванье, царапанье, степные басы, тенора и дисканты — всё мешается в непрерывный, монотонный гул, под который хорошо вспоминать и грустить. Однообразная трескотня убаюкивает, как колыбельная песня; едешь и чувствуешь, что засыпаешь, но вот откуда-то доносится отрывистый, тревожный крик неуснувшей птицы, или раздается неопределенный звук, похожий на чей-то голос, вроде удивленного «а-а!», и дремота опускает веки. А то, бывало, едешь мимо балочки, где есть кусты, и слышишь, как птица, которую степняки зовут сплюком, кому-то кричит: «Сплю! сплю! сплю!», а другая хохочет или заливается истерическим плачем — это сова. Для кого они кричат и кто их слушает на этой равнине, бог их знает, но в крике их много грусти и жалобы… Пахнет сеном, высушенной травой и запоздалыми цветами, но запах густ, сладко-приторен и нежен.

    Сквозь мглу видно всё, но трудно разобрать цвет и очертания предметов. Всё представляется не тем, что оно есть. Едешь и вдруг видишь, впереди у самой дороги стоит силуэт, похожий на монаха; он не шевелится, ждет и что-то держит в руках… Не разбойник ли это? Фигура приближается, растет, вот она поравнялась с бричкой, и вы видите, что это не человек, а одинокий куст или большой камень. Такие неподвижные, кого-то поджидающие фигуры стоят на холмах, прячутся за курганами, выглядывают из бурьяна, и все они походят на людей и внушают подозрение.

    А когда восходит луна, ночь становится бледной и томной. Мглы как не бывало. Воздух прозрачен, свеж и тепел, всюду хорошо видно и даже можно различить у дороги отдельные стебли бурьяна. На далекое пространство видны черепа и камни. Подозрительные фигуры, похожие на монахов, на светлом фоне ночи кажутся чернее и смотрят угрюмее. Чаще и чаще среди монотонной трескотни, тревожа неподвижный воздух, раздается чье-то удивленное «а-а!» и слышится крик неуснувшей или бредящей птицы. Широкие тени ходят по равнине, как облака по небу, а в непонятной дали, если долго всматриваться в нее, высятся и громоздятся друг на друга туманные, причудливые образы… Немножко жутко. А взглянешь на бледно-зеленое, усыпанное звездами небо, на котором ни облачка, ни пятна, и поймешь, почему теплый воздух недвижим, почему природа настороже и боится шевельнуться: ей жутко и жаль утерять хоть одно мгновение жизни. О необъятной глубине и безграничности неба можно судить только на море да в степи ночью, когда светит луна. Оно страшно, красиво и ласково, глядит томно и манит к себе, а от ласки его кружится голова.

    Едешь час-другой… Попадается на пути молчаливый старик-курган или каменная баба, поставленная бог ведает кем и когда, бесшумно пролетит над землею ночная птица, и мало-помалу на память приходят степные легенды, рассказы встречных, сказки няньки-степнячки и всё то, что сам сумел увидеть и постичь душою. И тогда в трескотне насекомых, в подозрительных фигурах и курганах, в глубоком небе, в лунном свете, в полете ночной птицы, во всем, что видишь и слышишь, начинают чудиться торжество красоты, молодость, расцвет сил и страстная жажда жизни; душа дает отклик прекрасной, суровой родине, и хочется лететь над степью вместе с ночной птицей. И в торжестве красоты, в излишке счастья чувствуешь напряжение и тоску, как будто степь сознает, что она одинока, что богатство ее и вдохновение гибнут даром для мира, никем не воспетые и никому не нужные, и сквозь радостный гул слышишь ее тоскливый, безнадежный призыв: певца! певца!

    — Тпрр! Здорово, Пантелей! Всё благополучно?

    — Слава богу, Иван Иваныч!

    — Не видали, ребята, Варламова?

    — Нет, не видали.

    Егорушка проснулся и открыл глаза. Бричка стояла. Направо по дороге далеко вперед тянулся обоз, около которого сновали какие-то люди. Все возы, потому что на них лежали большие тюки с шерстью, казались очень высокими и пухлыми, а лошади — маленькими и коротконогими.

    — Так мы, значит, теперь к молокану поедем! — громко говорил Кузьмичов. — Жид сказывал, что Варламов у молокана ночует. В таком случае прощайте, братцы! С богом!

    — Прощайте, Иван Иваныч! — ответило несколько голосов.

    — Вот что, ребята, — живо сказал Кузьмичов, — вы бы взяли с собой моего парнишку! Что ему с нами зря болтаться? Посади его, Пантелей, к себе на тюк и пусть себе едет помаленьку, а мы догоним. Ступай, Егор! Иди, ничего!..

    Егорушка слез с передка. Несколько рук подхватило его, подняло высоко вверх, и он очутился на чем-то большом, мягком и слегка влажном от росы. Теперь ему казалось, что небо было близко к нему, а земля далеко.

    — Эй, возьми свою пальтишку! — крикнул где-то далеко внизу Дениска.

    Пальто и узелок, подброшенные снизу, упали возле Егорушки. Он быстро, не желая ни о чем думать, положил под голову узелок, укрылся пальто и, протягивая ноги во всю длину, пожимаясь от росы, засмеялся от удовольствия.

    «Спать, спать, спать…» — думал он.

    — Вы же, черти, его не забижайте! — послышался снизу голос Дениски.

    — Прощайте, братцы! С богом! — крикнул Кузьмичов. — Я на вас надеюсь!

    — Будьте покойны, Иван Иваныч!

    Дениска ахнул на лошадей, бричка взвизгнула и покатила, но уж не по дороге, а куда-то в сторону. Минуты две было тихо, точно обоз уснул, и только слышалось, как вдали мало-помалу замирало лязганье ведра, привязанного к задку брички. Но вот впереди обоза кто-то крикнул:

    — Кирюха, тро-о-гай!

    Заскрипел самый передний воз, за ним другой, третий…

    Егорушка почувствовал, как воз, на котором он лежал, покачнулся и тоже заскрипел. Обоз тронулся. Егорушка покрепче взялся рукой за веревку, которою был перевязан тюк, еще засмеялся от удовольствия, поправил в кармане пряник и стал засыпать так, как он обыкновенно засыпал у себя дома в постели…

    Когда он проснулся, уже восходило солнце; курган заслонял его собою, а оно, стараясь брызнуть светом на мир, напряженно пялило свои лучи во все стороны и заливало горизонт золотом. Егорушке показалось, что оно было не на своем месте, так как вчера оно восходило сзади за его спиной, а сегодня много левее… Да и вся местность не походила на вчерашнюю. Холмов уже не было, а всюду, куда ни взглянешь, тянулась без конца бурая, невеселая равнина; кое-где на ней высились небольшие курганы, и летали вчерашние грачи. Далеко впереди белели колокольни и избы какой-то деревни; по случаю воскресного дня хохлы сидели дома, пекли и варили — это видно было по дыму, который шел изо всех труб и сизой прозрачной пеленой висел над деревней. В промежутках между изб и за церковью синела река, а за нею туманилась даль. Но ничто не походило так мало на вчерашнее, как дорога. Что-то необыкновенно широкое, размашистое и богатырское тянулось по степи вместо дороги; то была серая полоса, хорошо выезженная и покрытая пылью, как все дороги, но шириною в несколько десятков сажен. Своим простором она возбудила в Егорушке недоумение и навела его на сказочные мысли. Кто по ней ездит? Кому нужен такой простор? Непонятно и странно. Можно, в самом деле, подумать, что на Руси еще не перевелись громадные, широко шагающие люди, вроде Ильи Муромца и Соловья Разбойника, и что еще не вымерли богатырские кони. Егорушка, взглянув на дорогу, вообразил штук шесть высоких, рядом скачущих колесниц, вроде тех, какие он видывал на рисунках в священной истории; заложены эти колесницы в шестерки диких, бешеных лошадей и своими высокими колесами поднимают до неба облака пыли, а лошадьми правят люди, какие могут сниться или вырастать в сказочных мыслях. И как бы эти фигуры были к лицу степи и дороге, если бы они существовали!

    По правой стороне дороги на всем ее протяжении стояли телеграфные столбы с двумя проволоками. Становясь всё меньше и меньше, они около деревни исчезали за избами и зеленью, а потом опять показывались в лиловой дали в виде очень маленьких, тоненьких палочек, похожих на карандаши, воткнутые в землю. На проволоках сидели ястребы, кобчики и вороны и равнодушно глядели на двигавшийся обоз.

    Егорушка лежал на самом заднем возу и мог поэтому видеть весь обоз. Всех подвод в обозе было около двадцати и на каждые три подводы приходилось по одному возчику. Около заднего воза, где был Егорушка, шел старик с седой бородой, такой же тощий и малорослый, как о. Христофор, но с лицом, бурым от загара, строгим и задумчивым. Очень может быть, что этот старик не был ни строг, ни задумчив, но его красные веки и длинный, острый нос придавали его лицу строгое, сухое выражение, какое бывает у людей, привыкших думать всегда о серьезном и в одиночку. Как и на о. Христофоре, на нем был широкополый цилиндр, но не барский, а войлочный и бурый, похожий скорее на усеченный конус, чем на цилиндр. Ноги его были босы. Вероятно, по привычке, приобретенной в холодные зимы, когда не раз, небось, приходилось ему мерзнуть около обоза, он на ходу похлопывал себя по бедрам и притопывал ногами. Заметив, что Егорушка проснулся, он поглядел на него и сказал, пожимаясь, как от мороза:

    — А, проснулся, молодчик! Сынком Ивану Ивановичу-то доводишься?

    — Нет, племянник…

    — Ивану Иванычу-то? А я вот сапожки снял и босиком прыгаю. Ножки у меня больные, стуженые, а без сапогов оно выходит слободнее… Слободнее, молодчик… То есть без сапогов-то… Значит, племянник? А он хороший человек, ничего… Дай бог здоровья… Ничего… Я про Ивана Иваныча-то… К молокану поехал… О, господи, помилуй!

    Старик и говорил так, как будто было очень холодно, с расстановками и не раскрывая как следует рта; и губные согласные выговаривал он плохо, заикаясь на них, точно у него замерзли губы. Обращаясь к Егорушке, он ни разу не улыбнулся и казался строгим.

    Дальше через две подводы шел с кнутом в руке человек в длинном рыжем пальто, в картузе и сапогах с опустившимися голенищами. Этот был не стар, лет сорока.

    Когда он оглянулся, Егорушка увидел длинное красное лицо с жидкой козлиной бородкой и с губчатой шишкой под правым глазом. Кроме этой, очень некрасивой шишки, у него была еще одна особая примета, резко бросавшаяся в глаза: в левой руке держал он кнут, а правою помахивал таким образом, как будто дирижировал невидимым хором; изредка он брал кнут под мышку и тогда уж дирижировал обеими руками и что-то гудел себе под нос.

    Следующий за ним подводчик представлял из себя длинную, прямолинейную фигуру с сильно покатыми плечами и с плоской, как доска, спиной. Он держался прямо, как будто маршировал или проглотил аршин, руки у него не болтались, а отвисали, как прямые палки, и шагал он как-то деревянно, на манер игрушечных солдатиков, почти не сгибая колен и стараясь сделать шаг возможно пошире; когда старик или обладатель губчатой шишки делали по два шага, он успевал делать только один и потому казалось, что он идет медленнее всех и отстает. Лицо у него было подвязано тряпкой и на голове торчало что-то вроде монашеской скуфейки; одет он был в короткую хохлацкую чумарку, всю усыпанную латками, и в синие шаровары навыпуск, а обут в лапти.

    Тех, кто был дальше, Егорушка уже не разглядывал. Он лег животом вниз, расковырял в тюке дырочку и от нечего делать стал вить из шерсти ниточки. Старик, шагавший внизу, оказался не таким строгим и серьезным, как можно было судить по его лицу. Раз начавши разговор, он уж не прекращал его.

    — Ты куда же едешь? — спросил он, притопывая ногами.

    — Учиться, — ответил Егорушка.

    — Учиться? Ага… Ну, помогай царица небесная. Так. Ум хорошо, а два лучше. Одному человеку бог один ум дает, а другому два ума, а иному и три… Иному три, это верно… Один ум, с каким мать родила, другой от учения, а третий от хорошей жизни. Так вот, братуша, хорошо, ежели у которого человека три ума. Тому не то что жить, и помирать легче. Помирать-то… А помрем все как есть.

    Старик почесал себе лоб, взглянул красными глазами вверх на Егорушку и продолжал:

    — Максим Николаич, барин из-под Славяносербска, в прошлом годе тоже повез своего парнишку в учение. Не знаю, как он там в рассуждении наук, а парнишка ничего, хороший… Дай бог здоровья, славные господа. Да, тоже вот повез в ученье… В Славяносербском нету такого заведения, чтоб, стало быть, до науки доводить. Нету… А город ничего, хороший… Школа обыкновенная, для простого звания есть, а чтоб насчет большого ученья, таких нету… Нету, это верно. Тебя как звать?

    — Егорушка.

    — Стало быть, Егорий… Святого великомученика Егоргия Победоносца числа двадцать третьего апреля. А мое святое имя Пантелей… Пантелей Захаров Холодов… Мы Холодовы будем… Сам я уроженный, может, слыхал, из Тима, Курской губернии. Браты мои в мещане отписались и в городе мастерством занимаются, а я мужик… Мужиком остался. Годов семь назад ездил я туда… домой то есть. И в деревне был, и в городе… В Тиме, говорю, был. Тогда, благодарить бога, все живы и здоровы были, а теперь не знаю… Может, кто и помер… А помирать уж время, потому все старые, есть которые постаршее меня. Смерть ничего, оно хорошо, да только бы, конечно, без покаяния не помереть. Нет пуше лиха, как наглая смерть. Наглая-то смерть бесу радость. А коли хочешь с покаянием помереть, чтобы, стало быть, в чертоги божии запрету тебе не было, Варваре великомученице молись. Она ходатайница. Она, это верно… Потому ей бог в небесех такое положение определил, чтоб, значит, каждый имел полную праву ее насчет покаяния молить.

    Пантелей бормотал и, по-видимому, не заботился о том, слышит его Егорушка или нет. Говорил он вяло, себе под нос, не повышая и не понижая голоса, но в короткое время успел рассказать о многом. Всё рассказанное им состояло из обрывков, имевших очень мало связи между собой и совсем неинтересных для Егорушки. Быть может, он говорил только для того, чтобы теперь утром после ночи, проведенной в молчании, произвести вслух проверку своим мыслям: все ли они дома? Кончив о покаянии, он опять заговорил о каком-то Максиме Николаевиче из-под Славяносербска:

    — Да, повез парнишку… Повез, это верно…

    Один из подводчиков, шедших далеко впереди, рванулся с места, побежал в сторону и стал хлестать кнутом по земле. Это был рослый, широкоплечий мужчина лет тридцати, русый, кудрявый и, по-видимому, очень сильный и здоровый. Судя по движениям его плеч и кнута, по жадности, которую выражала его поза, он бил что-то живое. К нему подбежал другой подводчик, низенький и коренастый, с черной окладистой бородой, одетый в жилетку и рубаху навыпуск. Этот разразился басистым кашляющим смехом и закричал:

    — Братцы, Дымов змея убил! Ей-богу!

    Есть люди, об уме которых можно верно судить по их голосу и смеху. Чернобородый принадлежал именно к таким счастливцам: в его голосе и смехе чувствовалась непроходимая глупость. Кончив хлестать, русый Дымов поднял кнутом с земли и со смехом швырнул к подводам что-то похожее на веревку.

    — Это не змея, а уж, — крикнул кто-то.

    Деревянно шагавший человек с подвязанным лицом быстро зашагал к убитой змее, взглянул на нее и всплеснул своими палкообразными руками.

    — Каторжный! — закричал он глухим, плачущим голосом. — За что ты ужика убил? Что он тебе сделал, проклятый ты? Ишь, ужика убил! А ежели бы тебя так?

    — Ужа нельзя убивать, это верно… — покойно забормотал Пантелей. — Нельзя… Это не гадюка. Он хоть по виду змея, а тварь тихая, безвинная… Человека любит… Уж-то…

    Дымову и чернобородому, вероятно, стало совестно, потому что они громко засмеялись и, не отвечая на ропот, лениво поплелись к своим возам. Когда задняя подвода поравнялась с тем местом, где лежал убитый уж, человек с подвязанным лицом, стоящий над ужом, обернулся к Пантелею и спросил плачущим голосом:

    — Дед, ну за что он убил ужика?

    Глаза у него, как теперь разглядел Егорушка, были маленькие, тусклые, лицо серое, больное и тоже как будто тусклое, а подбородок был красен и представлялся сильно опухшим.

    — Дед, ну за что убил? — повторил он, шагая рядом с Пантелеем.

    — Глупый человек, руки чешутся, оттого и убил, — ответил старик. — А ужа бить нельзя… Это верно… Дымов, известно, озорник, всё убьет, что под руку попадется, а Кирюха не вступился. Вступиться бы надо, а он — ха-ха-ха, да хо-хо-хо… А ты, Вася, не серчай… Зачем серчать? Убили, ну и бог с ними… Дымов озорник, а Кирюха от глупого ума… Ничего… Люди глупые, непонимающие, ну и бог с ними. Вот Емельян никогда не тронет, что не надо. Никогда, это верно… Потому человек образованный, а они глупые… Емельян-то… Он не тронет.

    Подводчик в рыжем пальто и с губчатой шишкой, дирижировавший невидимым хором, услышав свое имя, остановился и, выждав, когда Пантелей и Вася поровнялись с ним, пошел рядом.

    — О чем разговор? — спросил он сиплым, придушенным голосом.

    — Да вот Вася серчает, — сказал Пантелей. — Я ему разные слова, чтобы он не серчал, значит… Эх, ножки мои больные, стуженые! Э-эх! Раззуделись ради воскресенья, праздничка господня!

    — Это от ходьбы, — заметил Вася.

    — Не, паря, не… Не от ходьбы. Когда хожу, словно легче, когда ложусь да согреюсь — смерть моя. Ходить мне вольготней.

    Емельян в рыжем пальто стал между Пантелеем и Васей и замахал рукой, как будто те собирались петь. Помахав немножко, он опустил руку и безнадежно крякнул.

    — Нету у меня голосу! — сказал он. — Чистая напасть! Всю ночь и утро мерещится мне тройное «Господи, помилуй», что мы на венчании у Мариновского пели; сидит оно в голове и в глотке… так бы, кажется, и спел, а не могу! Нету голосу!

    Он помолчал минуту, о чем-то думая, и продолжал:

    — Пятнадцать лет был в певчих, во всем Луганском заводе, может, ни у кого такого голоса не было, а как, чтоб его шут, выкупался в третьем году в Донце, так с той поры ни одной ноты не могу взять чисто. Глотку застудил. А мне без голосу всё равно, что работнику без руки.

    — Это верно, — согласился Пантелей.

    — Об себе я так понимаю, что я пропащий человек и больше ничего.

    В это время Вася нечаянно увидел Егорушку. Глаза его замаслились и стали еще меньше.

    — И паничек с нами едет! — сказал он и прикрыл нос рукавом, точно застыдившись. — Какой извозчик важный! Оставайся с нами, будешь с обозом ездить, шерсть возить.

    Мысль о совместимости в одном теле паничка с извозчиком показалась ему, вероятно, очень курьезной и остроумной, потому что он громко захихикал и продолжал развивать эту мысль. Емельян тоже взглянул вверх на Егорушку, но мельком и холодно. Он был занят своими мыслями, и если бы не Вася, то не заметил бы присутствия Егорушки. Не прошло и пяти минут, как он опять замахал рукой, потом, расписывая своим спутникам красоты венчального «Господи, помилуй», которое ночью пришло ему на память, взял кнут под мышку и замахал обеими руками.

    За версту от деревни обоз остановился около колодца с журавлем. Опуская в колодезь свое ведро, чернобородый Кирюха лег животом на сруб и сунул в темную дыру свою мохнатую голову, плечи и часть груди, так что Егорушке были видны одни только его короткие ноги, едва касавшиеся земли; увидев далеко на дне колодца отражение своей головы, он обрадовался и залился глупым, басовым смехом, а колодезное эхо ответило ему тем же; когда он поднялся, его лицо и шея были красны, как кумач. Первый подбежал пить Дымов. Он пил со смехом, часто отрываясь от ведра и рассказывая Кирюхе о чем-то смешном, потом поперхнулся и громко, на всю степь, произнес штук пять нехороших слов. Егорушка не понимал значения подобных слов, но что они были дурные, ему было хорошо известно. Он знал об отвращении, которое молчаливо питали к ним его родные и знакомые, сам, не зная почему, разделял это чувство и привык думать, что одни только пьяные да буйные пользуются привилегией произносить громко эти слова. Он вспомнил убийство ужа, прислушался к смеху Дымова и почувствовал к этому человеку что-то вроде ненависти. И как нарочно, Дымов в это время увидел Егорушку, который слез с воза и шел к колодцу; он громко засмеялся и крикнул:

    — Братцы, старик ночью мальчишку родил!

    Кирюха закашлялся от басового смеха. Засмеялся и еще кто-то, а Егорушка покраснел и окончательно решил, что Дымов очень злой человек.

    Русый, с кудрявой головой, без шапки и с расстегнутой на груди рубахой, Дымов казался красивым и необыкновенно сильным; в каждом его движении виден был озорник и силач, знающий себе цену. Он поводил плечами, подбоченивался, говорил и смеялся громче всех и имел такой вид, как будто собирался поднять одной рукой что-то очень тяжелое и удивить этим весь мир. Его шальной насмешливый взгляд скользил по дороге, по обозу и по небу, ни на чем не останавливался и, казалось, искал, кого бы еще убить от нечего делать и над чем бы посмеяться. По-видимому, он никого не боялся, ничем не стеснял себя и, вероятно, совсем не интересовался мнением Егорушки… А Егорушка уж всей душой ненавидел его русую голову, чистое лицо и силу, с отвращением и страхом слушал его смех и придумывал, какое бы бранное слово сказать ему в отместку.

    Пантелей тоже подошел к ведру. Он вынул из кармана зеленый лампадный стаканчик, вытер его тряпочкой, зачерпнул им из ведра и выпил, потом еще раз зачерпнул, завернул стаканчик в тряпочку и положил его обратно в карман.

    — Дед, зачем ты пьешь из лампадки? — удивился Егорушка.

    — Кто пьет из ведра, а кто из лампадки, — ответил уклончиво старик. — Каждый по-своему… Ты из ведра пьешь, ну и пей на здоровье…

    — Голубушка моя, матушка-красавица, — заговорил вдруг Вася ласковым, плачущим голосом. — Голубушка моя!

    Глаза его были устремлены вдаль, они замаслились, улыбались, и лицо приняло такое же выражение, какое у него было ранее, когда он глядел на Егорушку.

    — Кому это ты? — спросил Кирюха.

    — Лисичка-матушка… легла на спину и играет, словно собачка…

    Все стали смотреть вдаль и искать глазами лисицу, но ничего не нашли. Один только Вася видел что-то своими мутными серыми глазками и восхищался. Зрение у него, как потом убедился Егорушка, было поразительно острое. Он видел так хорошо, что бурая пустынная степь была для него всегда полна жизни и содержания. Стоило ему только вглядеться в даль, чтобы увидеть лисицу, зайца, дрохву или другое какое-нибудь животное, держащее себя подальше от людей. Немудрено увидеть убегающего зайца или летящую дрохву — это видел всякий, проезжавший степью, — но не всякому доступно видеть диких животных в их домашней жизни, когда они не бегут, не прячутся и не глядят встревоженно по сторонам. А Вася видел играющих лисиц, зайцев, умывающихся лапками, дрохв, расправляющих крылья, стрепетов, выбивающих свои «точки». Благодаря такой остроте зрения, кроме мира, который видели все, у Васи был еще другой мир, свой собственный, никому не доступный и, вероятно, очень хороший, потому что, когда он глядел и восхищался, трудно было не завидовать ему.

    Когда обоз тронулся дальше, в церкви зазвонили к обедне.

    V

    Обоз расположился в стороне от деревни на берегу реки. Солнце жгло по-вчерашнему, воздух был неподвижен и уныл. На берегу стояло несколько верб, но тень от них падала не на землю, а на воду, где пропадала даром, в тени же под возами было душно и скучно. Вода, голубая оттого, что в ней отражалось небо, страстно манила, к себе.

    Подводчик Степка, на которого только теперь обратил внимание Егорушка, восемнадцатилетний мальчик-хохол, в длинной рубахе, без пояса и в широких шароварах навыпуск, болтавшихся при ходьбе как флаги, быстро разделся, сбежал вниз по крутому бережку и бултыхнулся в воду. Он раза три нырнул, потом поплыл на спине и закрыл от удовольствия глаза. Лицо его улыбалось и морщилось, как будто ему было щекотно, больно и смешно.

    В жаркий день, когда некуда деваться от зноя и духоты, плеск воды и громкое дыхание купающегося человека действуют на слух, как хорошая музыка. Дымов и Кирюха, глядя на Степку, быстро разделись и, один за другим, с громким смехом и предвкушая наслаждение, попадали в воду. И тихая, скромная речка огласилась фырканьем, плеском и криком. Кирюха кашлял, смеялся и кричал так, как будто его хотели утопить, а Дымов гонялся за ним и старался схватить его за ногу.

    — Ге-ге-ге! — кричал он. — Лови, держи его!

    Кирюха хохотал и наслаждался, но выражение лица у него было такое же, как и на суше: глупое, ошеломленное, как будто кто незаметно подкрался к нему сзади и хватил его обухом по голове. Егорушка тоже разделся, но не спускался вниз по бережку, а разбежался и полетел с полуторасаженной вышины. Описав в воздухе дугу, он упал в воду, глубоко погрузился, но дна не достал; какая-то сила, холодная и приятная наощупь, подхватила его и понесла обратно наверх. Он вынырнул и, фыркая, пуская пузыри, открыл глаза; но на реке как раз возле его лица отражалось солнце. Сначала ослепительные искры, потом радуги и темные пятна заходили в его глазах; он поспешил опять нырнуть, открыл в воде глаза и увидел что-то мутно-зеленое, похожее на небо в лунную ночь. Опять та же сила, не давая ему коснуться дна и побыть в прохладе, понесла его наверх, он вынырнул и вздохнул так глубоко, что стало просторно и свежо не только в груди, но даже в животе. Потом, чтобы взять от воды всё, что только можно взять, он позволял себе всякую роскошь: лежал на спине и нежился, брызгался, кувыркался, плавал и на животе, и боком, и на спине, и встоячую — как хотел, пока не утомился. Другой берег густо порос камышом, золотился на солнце, и камышовые цветы красивыми кистями наклонились к воде. На одном месте камыш вздрагивал, кланялся своими цветами и издавал треск — то Степка и Кирюха «драли» раков.

    — Рак! Гляди, братцы: рак! — закричал торжествующе Кирюха и показал действительно рака.

    Егорушка поплыл к камышу, нырнул и стал шарить около камышовых кореньев. Копаясь в жидком, осклизлом иле, он нащупал что-то острое и противное, может быть, и в самом деле рака, но в это время кто-то схватил его за ногу и потащил наверх. Захлебываясь и кашляя, Егорушка открыл глаза и увидел перед собой мокрое смеющееся лицо озорника Дымова. Озорник тяжело дышал и, судя по глазам, хотел продолжать шалить. Он крепко держал Егорушку за ногу и уж поднял другую руку, чтобы схватить его за шею, но Егорушка с отвращением и со страхом, точно брезгуя и боясь, что силач его утопит, рванулся от него и проговорил:

    — Дурак! Я тебе в морду дам!

    Чувствуя, что этого недостаточно для выражения ненависти, он подумал и прибавил:

    — Мерзавец! Сукин сын!

    А Дымов, как ни в чем не бывало, уже не замечал Егорушки, а плыл к Кирюхе и кричал:

    — Ге-ге-гей! Давайте рыбу ловить! Ребята, рыбу ловить!

    — А что ж? — согласился Кирюха. — Должно, тут много рыбы…

    — Степка, побеги на деревню, попроси у мужиков бредня!

    — Не дадут!

    — Дадут! Ты попроси! Скажи, чтоб они заместо Христа ради, потому мы всё равно — странники.

    — Это верно!

    Степка вылез из воды, быстро оделся и без шапки, болтая своими широкими шароварами, побежал к деревне. После столкновения с Дымовым вода потеряла уже для Егорушки всякую прелесть. Он вылез и стал одеваться. Пантелей и Вася сидели на крутом берегу, свесив вниз ноги, и глядели на купающихся. Емельян голый стоял по колена в воде у самого берега, держался одной рукой за траву, чтобы не упасть, а другою гладил себя по телу. С костистыми лопатками, с шишкой под глазом, согнувшийся и явно трусивший воды, он представлял из себя смешную фигуру. Лицо у него было серьезное, строгое, глядел он на воду сердито, как будто собирался выбранить ее за то, что она когда-то простудила его в Донце и отняла у него голос.

    — А ты отчего не купаешься? — спросил Егорушка у Васи.

    — А так… Не люблю… — ответил Вася.

    — Отчего это у тебя подбородок распух?

    — Болит… Я, паничек, на спичечной фабрике работал… Доктор сказывал, что от этого самого у меня и черлюсть пухнет. Там воздух нездоровый. А кроме меня, еще у троих ребят черлюсть раздуло, а у одного так совсем сгнила.

    Скоро вернулся Степка с бреднем. Дымов и Кирюха от долгого пребывания в воде стали лиловыми и охрипли, но за рыбную ловлю принялись с охотой. Сначала они пошли по глубокому месту, вдоль камыша; тут Дымову было по шею, а малорослому Кирюхе с головой; последний захлебывался и пускал пузыри, а Дымов, натыкаясь на колючие корни, падал и путался в бредне, оба барахтались и шумели, и из их рыбной ловли выходила одна шалость.

    — Глыбоко, — хрипел Кирюха. — Ничего не поймаешь!

    — Не дергай, чёрт! — кричал Дымов, стараясь придать бредню надлежащее положение. — Держи руками!

    — Тут вы не поймаете! — кричал им с берега Пантелей. — Только рыбу пужаете, дурни! Забирайте влево! Там мельчее!

    Раз над бреднем блеснула крупная рыбешка; все ахнули, а Дымов ударил кулаком по тому месту, где она исчезла, и на лице его выразилась досада.

    — Эх! — крикнул Пантелей и притопнул ногами. — Прозевали чикамаса! Ушел!

    Забирая влево, Дымов и Кирюха мало-помалу выбрались на мелкое, и тут ловля пошла настоящая. Они забрели от подвод шагов на триста; видно было, как они, молча и еле двигая ногами, стараясь забирать возможно глубже и поближе к камышу, волокли бредень, как они, чтобы испугать рыбу и загнать ее к себе в бредень, били кулаками по воде и шуршали в камыше. От камыша они шли к другому берегу, тащили там бредень, потом с разочарованным видом, высоко поднимая колена, шли обратно к камышу. О чем-то они говорили, но о чем — не было слышно. А солнце жгло им в спины, кусались мухи, и тела их из лиловых стали багровыми. За ними с ведром в руках, засучив рубаху под самые подмышки и держа ее зубами за подол, ходил Степка. После каждой удачной ловли он поднимал вверх какую-нибудь рыбу и, блестя ею на солнце, кричал:

    — Поглядите, какой чикамас! Таких уж штук пять есть!

    Видно было, как, вытащив бредень, Дымов, Кирюха и Степка всякий раз долго копались в иле, что-то клали в ведро, что-то выбрасывали; изредка что-нибудь попавшее в бредень они брали с рук на руки, рассматривали с любопытством, потом тоже бросали…

    — Что там? — кричали им с берега.

    Степка что-то отвечал, но трудно было разобрать его слова. Вот он вылез из воды и, держа ведро обеими руками, забывая опустить рубаху, побежал к подводам.

    — Уже полное! — кричал он, тяжело дыша. — Давайте другое!

    Егорушка заглянул в ведро: оно было полно; из воды высовывала свою некрасивую морду молодая щука, а возле нее копошились раки и мелкие рыбешки. Егорушка запустил руку на дно и взболтал воду; щука исчезла под раками, а вместо нее всплыли наверх окунь и линь. Вася тоже заглянул в ведро. Глаза его замаслились и лицо стало ласковым, как раньше, когда он видел лисицу. Он вынул что-то из ведра, поднес ко рту и стал жевать. Послышалось хрустенье.

    — Братцы, — удивился Степка, — Васька пискаря живьем ест! Тьфу!

    — Это не пискарь, а бобырик, — покойно ответил Вася, продолжая жевать.

    Он вынул изо рта рыбий хвостик, ласково поглядел на него и опять сунул в рот. Пока он жевал и хрустел зубами, Егорушке казалось, что он видит перед собой не человека. Пухлый подбородок Васи, его тусклые глаза, необыкновенно острое зрение, рыбий хвостик во рту и ласковость, с какою он жевал пискаря, делали его похожим на животное.

    Егорушке стало скучно возле него. Да и рыбная ловля уже кончилась. Он прошелся около возов, подумал и от скуки поплелся к деревне.

    Немного погодя он уже стоял в церкви и, положив лоб на чью-то спину, пахнувшую коноплей, слушал, как пели на клиросе. Обедня уже близилась к концу. Егорушка ничего не понимал в церковном пении и был равнодушен к нему. Он послушал немного, зевнул и стал рассматривать затылки и спины. В одном затылке, рыжем и мокром от недавнего купанья, он узнал Емельяна. Затылок был выстрижен под скобку и выше, чем принято; виски были тоже выстрижены выше, чем следует, и красные уши Емельяна торчали, как два лопуха, и, казалось, чувствовали себя не на своем месте. Глядя на затылок и на уши, Егорушка почему-то подумал, что Емельян, вероятно, очень несчастлив. Он вспомнил его дирижирование, сиплый голос, робкий вид во время купанья и почувствовал к нему сильную жалость. Ему захотелось сказать что-нибудь ласковое.

    — А я здесь! — сказал он, дернув его за рукав.

    Люди, поющие в хоре тенором или басом, особенно те, которым хоть раз в жизни приходилось дирижировать, привыкают смотреть на мальчиков строго и нелюдимо.

    Эту привычку не оставляют они и потом, переставая быть певчими. Обернувшись к Егорушке, Емельян поглядел на него исподлобья и сказал:

    — Не балуйся в церкви!

    Затем Егорушка пробрался вперед, поближе к иконостасу. Тут он увидел интересных людей. Впереди всех по правую сторону на ковре стояли какие-то господин и дама. Позади них стояло по стулу. Господин был одет в свежевыглаженную чечунчовую пару, стоял неподвижно, как солдат, отдающий честь, и высоко держал свой синий, бритый подбородок. В его стоячих воротничках, в синеве подбородка, в небольшой лысине и в трости чувствовалось очень много достоинства. От избытка достоинства шея его была напряжена и подбородок тянуло вверх с такой силой, что голова, казалось, каждую минуту готова была оторваться и полететь вверх. А дама, полная и пожилая, в белой шелковой шали, склонила голову набок и глядела так, как будто только что сделала кому-то одолжение и хотела сказать: «Ах, не беспокойтесь благодарить! Я этого не люблю…» Вокруг ковра густой стеной стояли хохлы.

    Егорушка подошел к иконостасу и стал прикладываться к местным иконам. Перед каждым образом он не спеша клал земной поклон, не вставая с земли, оглядывался назад на народ, потом вставал и прикладывался. Прикосновение лбом к холодному полу доставляло ему большое удовольствие. Когда из алтаря вышел сторож с длинными щипцами, чтобы тушить свечи, Егорушка быстро вскочил с земли и побежал к нему.

    — Раздавали уж просфору? — спросил он.

    — Нету, нету… — угрюмо забормотал сторож. — Нечего тут…

    Обедня кончилась. Егорушка не спеша вышел из церкви и пошел бродить по площади. На своем веку перевидал он немало деревень, площадей и мужиков, и всё, что теперь попадалось ему на глаза, совсем не интересовало его. От нечего делать, чтобы хоть чем-нибудь убить время, он зашел в лавку, над дверями которой висела широкая кумачовая полоса. Лавка состояла из двух просторных, плохо освещенных половин: в одной продавались красный товар и бакалея, а в другой стояли бочки с дегтем и висели на потолке хомуты; из той, другой, шел вкусный запах кожи и дегтя. Пол в лавке был полит; поливал его, вероятно, большой фантазер и вольнодумец, потому что он весь был покрыт узорами и кабалистическими знаками. За прилавком, опершись животом о конторку, стоял откормленный лавочник с широким лицом и с круглой бородой, по-видимому великоросс. Он пил чай вприкуску и после каждого глотка испускал глубокий вздох. Лицо его выражало совершенное равнодушие, но в каждом вздохе слышалось: «Ужо погоди, задам я тебе!»

    — Дай мне на копейку подсолнухов! — обратился к нему Егорушка.

    Лавочник поднял брови, вышел из-за прилавка и всыпал в карман Егорушки на копейку подсолнухов, причем мерой служила пустая помадная баночка. Егорушке не хотелось уходить. Он долго рассматривал ящики с пряниками, подумал и спросил, указывая на мелкие вяземские пряники, на которых от давности лет выступила ржавчина:

    — Почем эти пряники?

    — Копейка пара.

    Егорушка достал из кармана пряник, подаренный ему вчера еврейкой, и спросил:

    — А такие пряники у тебя почем?

    Лавочник взял в руки пряник, оглядел его со всех сторон и поднял одну бровь.

    — Такие? — спросил он.

    Потом поднял другую бровь, подумал и ответил:

    — Три копейки пара…

    Наступило молчание.

    — Вы чьи? — спросил лавочник, наливая себе чаю из красного медного чайника.

    — Племянник Ивана Иваныча.

    — Иваны Иванычи разные бывают, — вздохнул лавочник; он поглядел через Егорушкину голову на дверь, помолчал и спросил: — Чайку не желаете ли?

    — Пожалуй… — согласился Егорушка с некоторой неохотой, хотя чувствовал сильную тоску по утреннем чае.

    Лавочник налил ему стакан и подал вместе с огрызенным кусочком сахару. Егорушка сел на складной стул и стал пить. Он хотел еще спросить, сколько стоит фунт миндаля в сахаре, и только что завел об этом речь, как вошел покупатель, и хозяин, отставив в сторону свой стакан, занялся делом. Он повел покупателя в ту половину, где пахло дегтем, и долго о чем-то разговаривал с ним. Покупатель, человек, по-видимому, очень упрямый и себе на уме, всё время в знак несогласия мотал головой и пятился к двери. Лавочник убедил его в чем-то и начал сыпать ему овес в большой мешок.

    — Хиба це овес? — сказал печально покупатель. — Це не овес, а полова, курам на смих… Ни, пиду к Бондаренку!

    Когда Егорушка вернулся к реке, на берегу дымил небольшой костер. Это подводчики варили себе обед. В дыму стоял Степка и большой зазубренной ложкой мешал в котле. Несколько в стороне, с красными от дыма глазами, сидели Кирюха и Вася и чистили рыбу. Перед ними лежал покрытый илом и водорослями бредень, на котором блестела рыба и ползали раки.

    Недавно вернувшийся из церкви Емельян сидел рядом с Пантелеем, помахивал рукой и едва слышно напевал сиплым голоском: «Тебе поем…» Дымов бродил около лошадей.

    Кончив чистить, Кирюха и Вася собрали рыбу и живых раков в ведро, всполоснули и из ведра вывалили всё в кипевшую воду.

    — Класть сала? — спросил Степка, снимая ложкой пену.

    — Зачем? Рыба свой сок пустит, — ответил Кирюха.

    Перед тем, как снимать с огня котел, Степка всыпал в воду три пригоршни пшена и ложку соли; в заключение он попробовал, почмокал губами, облизал ложку и самодовольно крякнул — это значило, что каша уже готова.

    Все, кроме Пантелея, сели вокруг котла и принялись работать ложками.

    — Вы! Дайте парнишке ложку! — строго заметил Пантелей. — Чай, небось, тоже есть хочет!

    — Наша еда мужицкая!.. — вздохнул Кирюха.

    — И мужицкая пойдет во здравие, была бы охота.

    Егорушке дали ложку. Он стал есть, но не садясь, а стоя у самого котла и глядя в него, как в яму. От каши пахло рыбной сыростью, то и дело среди пшена попадалась рыбья чешуя; раков нельзя было зацепить ложкой, и обедавшие доставали их из котла прямо руками; особенно не стеснялся в этом отношении Вася, который мочил в каше не только руки, но и рукава. Но каша все-таки показалась Егорушке очень вкусной и напоминала ему раковый суп, который дома в постные дни варила его мамаша. Пантелей сидел в стороне и жевал хлеб.

    — Дед, а ты чего не ешь? — спросил его Емельян.

    — Не ем я раков… Ну их! — сказал старик и брезгливо отвернулся.

    Пока ели, шел общий разговор. Из этого разговора Егорушка понял, что у всех его новых знакомых, несмотря на разницу лет и характеров, было одно общее, делавшее их похожими друг на друга: все они были люди с прекрасным прошлым и с очень нехорошим настоящим; о своем прошлом они, все до одного, говорили с восторгом, к настоящему же относились почти с презрением. Русский человек любит вспоминать, но не любит жить; Егорушка еще не знал этого, и, прежде чем каша была съедена, он уж глубоко верил, что вокруг котла сидят люди, оскорбленные и обиженные судьбой. Пантелей рассказывал, что в былое время, когда еще не было железных дорог, он ходил с обозами в Москву и в Нижний, зарабатывал так много, что некуда было девать денег. А какие в то время были купцы, какая рыба, как всё было дешево! Теперь же дороги стали короче, купцы скупее, народ беднее, хлеб дороже, всё измельчало и сузилось до крайности. Емельян говорил, что прежде он служил в Луганском заводе в певчих, имел замечательный голос и отлично читал ноты, теперь же он обратился в мужика и кормится милостями брата, который посылает его со своими лошадями и берет себе за это половину заработка. Вася когда-то служил на спичечной фабрике; Кирюха жил в кучерах у хороших людей и на весь округ считался лучшим троечником. Дымов, сын зажиточного мужика, жил в свое удовольствие, гулял и не знал горя, но едва ему минуло двадцать лет, как строгий, крутой отец, желая приучить его к делу и боясь, чтобы он дома не избаловался, стал посылать его в извоз как бобыля-работника. Один Степка молчал, но и по его безусому лицу видно было, что прежде жилось ему гораздо лучше, чем теперь.

    Вспомнив об отце, Дымов перестал есть и нахмурился. Он исподлобья оглядел товарищей и остановил свой взгляд на Егорушке.

    — Ты, нехристь, сними шапку! — сказал он грубо. — Нешто можно в шапке есть? А еще тоже барин!

    Егорушка снял шляпу и не сказал ни слова, но уж не понимал вкуса каши и не слышал, как вступились за него Пантелей и Вася. В его груди тяжело заворочалась злоба против озорника, и он порешил во что бы то ни стало сделать ему какое-нибудь зло.

    После обеда все поплелись к возам и повалились в тень.

    — Дед, скоро мы поедем? — спросил Егорушка у Пантелея.

    — Когда бог даст, тогда и поедем… Сейчас не поедешь, жарко… Ох, господи твоя воля, владычица… Ложись, парнишка!

    Скоро из-под возов послышался храп. Егорушка хотел было опять пойти в деревню, но подумал, позевал и лег рядом со стариком.

    VI

    Обоз весь день простоял у реки и тронулся с места, когда садилось солнце.

    Опять Егорушка лежал на тюке, воз тихо скрипел и покачивался, внизу шел Пантелей, притопывал ногами, хлопал себя по бедрам и бормотал; в воздухе по-вчерашнему стрекотала степная музыка.

    Егорушка лежал на спине и, заложив руки под голову, глядел вверх на небо. Он видел, как зажглась вечерняя заря, как потом она угасала; ангелы-хранители, застилая горизонт своими золотыми крыльями, располагались на ночлег; день прошел благополучно, наступила тихая, благополучная ночь, и они могли спокойно сидеть у себя дома на небе… Видел Егорушка, как мало-помалу темнело небо и опускалась на землю мгла, как засветились одна за другой звезды.

    Когда долго, не отрывая глаз, смотришь на глубокое небо, то почему-то мысли и душа сливаются в сознание одиночества. Начинаешь чувствовать себя непоправимо одиноким, и всё то, что считал раньше близким и родным, становится бесконечно далеким и не имеющим цены. Звезды, глядящие с неба уже тысячи лет, само непонятное небо и мгла, равнодушные к короткой жизни человека, когда остаешься с ними с глазу на глаз и стараешься постигнуть их смысл, гнетут душу своим молчанием; приходит на мысль то одиночество, которое ждет каждого из нас в могиле, и сущность жизни представляется отчаянной, ужасной…

    Егорушка думал о бабушке, которая спит теперь на кладбище под вишневыми деревьями; он вспомнил, как она лежала в гробу с медными пятаками на глазах, как потом ее прикрыли крышкой и опустили в могилу; припомнился ему и глухой стук комков земли о крышку… Он представил себе бабушку в тесном и темном гробу, всеми оставленную и беспомощную. Его воображение рисовало, как бабушка вдруг просыпается и, не понимая, где она, стучит в крышку, зовет на помощь и, в конце концов, изнемогши от ужаса, опять умирает. Вообразил он мертвыми мамашу, о. Христофора, графиню Драницкую, Соломона. Но как он ни старался вообразить себя самого в темной могиле, вдали от дома, брошенным, беспомощным и мертвым, это не удавалось ему; лично для себя он не допускал возможности умереть и чувствовал, что никогда не умрет…

    А Пантелей, которому пора уже было умирать, шел внизу и делал перекличку своим мыслям.

    — Ничего… хорошие господа… — бормотал он. — Повезли парнишку в ученье, а как он там, не слыхать про то… В Славяносербском, говорю, нету такого заведения, чтоб до большого ума доводить… Нету, это верно… А парнишка хороший, ничего… Вырастет, отцу будет помогать. Ты, Егорий, теперь махонький, а станешь большой, отца-мать кормить будешь. Так от бога положено… Чти отца твоего и матерь твою… У меня у самого были детки, да погорели… И жена сгорела, и детки… Это верно, под Крещенье ночью загорелась изба… Меня-то дома не было, я в Орел ездил. В Орел… Марья-то выскочила на улицу, да вспомнила, что дети в избе спят, побежала назад и сгорела с детками… Да… На другой день одни только косточки нашли.

    Около полуночи подводчики и Егорушка опять сидели вокруг небольшого костра. Пока разгорался бурьян, Кирюха и Вася ходили за водой куда-то в балочку; они исчезли в потемках, но всё время слышно было, как они звякали ведрами и разговаривали; значит, балочка была недалеко. Свет от костра лежал на земле большим мигающим пятном; хотя и светила луна, но за красным пятном всё казалось непроницаемо черным. Подводчикам свет бил в глаза, и они видели только часть большой дороги; в темноте едва заметно в виде гор неопределенной формы обозначались возы с тюками и лошади. В двадцати шагах от костра, на границе дороги с полем стоял деревянный могильный крест, покосившийся в сторону. Егорушка, когда еще не горел костер и можно было видеть далеко, заметил, что точно такой же старый, покосившийся крест стоял на другой стороне большой дороги.

    Вернувшись с водой, Кирюха и Вася налили полный котел и укрепили его на огне. Степка с зазубренной ложкой в руках занял свое место в дыму около котла и, задумчиво глядя на воду, стал дожидаться, пока покажется пена. Пантелей и Емельян сидели рядом, молчали и о чем-то думали. Дымов лежал на животе, подперев кулаками голову, и глядел на огонь; тень от Степки прыгала по нем, отчего красивое лицо его то покрывалось потемками, то вдруг вспыхивало… Кирюха и Вася бродили поодаль и собирали для костра бурьян и берест. Егорушка, заложив руки в карманы, стоял около Пантелея и смотрел, как огонь ел траву.

    Все отдыхали, о чем-то думали, мельком поглядывали на крест, по которому прыгали красные пятна. В одинокой могиле есть что-то грустное, мечтательное и в высокой степени поэтическое… Слышно, как она молчит, и в этом молчании чувствуется присутствие души неизвестного человека, лежащего под крестом. Хорошо ли этой душе в степи? Не тоскует ли она в лунную ночь? А степь возле могилы кажется грустной, унылой и задумчивой, трава печальней и кажется, что кузнецы кричат сдержанней… И нет того прохожего, который не помянул бы одинокой души и не оглядывался бы на могилу до тех пор, пока она не останется далеко позади и не покроется мглою…

    — Дед, зачем это крест стоит? — спросил Егорушка.

    Пантелей поглядел на крест, потом на Дымова и спросил:

    — Микола, это, бывает, не то место, где косари купцов убили?

    Дымов нехотя приподнялся на локте, посмотрел на дорогу и ответил:

    — Оно самое…

    Наступило молчание. Кирюха затрещал сухой травой, смял ее в ком и сунул под котел. Огонь ярче вспыхнул; Степку обдало черным дымом, и в потемках по дороге около возов пробежала тень от креста.

    — Да, убили… — сказал нехотя Дымов. — Купцы, отец с сыном, ехали образа продавать. Остановились тут недалече в постоялом дворе, что теперь Игнат Фомин держит. Старик выпил лишнее и стал хвалиться, что у него с собой денег много. Купцы, известно, народ хвастливый, не дай бог… Не утерпит, чтоб не показать себя перед нашим братом в лучшем виде. А в ту пору на постоялом дворе косари ночевали. Ну, услыхали это они, как купец хвастает, и взяли себе во внимание.

    — О, господи… владычица! — вздохнул Пантелей.

    — На другой день чуть свет, — продолжал Дымов, — купцы собрались в дорогу, а косари с ними ввязались. «Пойдем, ваше степенство, вместе. Веселей, да и опаски меньше, потому здесь место глухое…» Купцы, чтоб образов не побить, шагом ехали, а косарям это на руку…

    Дымов стал на колени и потянулся.

    — Да, — продолжал он, зевая. — Всё ничего было, а как только купцы доехали до этого места, косари и давай чистить их косами. Сын, молодец был, выхватил у одного косу и тоже давай чистить… Ну, конечно, те одолели, потому их человек восемь было. Изрезали купцов так, что живого места на теле не осталось; кончили свое дело и стащили с дороги обоих, отца на одну сторону, а сына на другую. Супротив этого креста на той стороне еще другой крест есть… Цел ли — не знаю… Отсюда не видать.

    — Цел, — сказал Кирюха.

    — Сказывают, денег потом нашли мало.

    — Мало, — подтвердил Пантелей. — Рублей сто нашли.

    — Да, а трое из них потом померли, потому купец их тоже больно косой порезал… Кровью сошли. Одному купец руку отхватил, так тот, сказывают, версты четыре без руки бежал и под самым Куриковым его на бугорочке нашли. Сидит на корточках, голову на колени положил, словно задумавшись, а поглядели — в нем души нет, помер…

    — По кровяному следу его нашли… — сказал Пантелей.

    Все посмотрели на крест, и опять наступила тишина. Откуда-то, вероятно из балочки, донесся грустный крик птицы: «Сплю! сплю! сплю!..»

    — Злых людей много на свете, — сказал Емельян.

    — Много, много! — подтвердил Пантелей и придвинулся поближе к огню с таким выражением, как будто ему становилось жутко. — Много, — продолжал он вполголоса. — Перевидал я их на своем веку видимо-невидимо… Злых-то людей… Святых и праведных видел много, а грешных и не перечесть… Спаси и помилуй, царица небесная… Помню раз, годов тридцать назад, а может и больше, вез я купца из Моршанска. Купец был славный, видный из себя и при деньгах… купец-то… Хороший человек, ничего… Вот, стало быть, ехали мы и остановились ночевать в постоялом дворе. А в России постоялые дворы не то, что в здешнем краю. Там дворы крытые на манер базов, или, скажем, как клуни в хороших экономиях. Только клуни повыше будут. Ну, остановились мы и ничего себе. Купец мой в комнатке, я при лошадях, и всё как следует быть. Так вот, братцы, помолился я богу, чтоб, значит, спать, и пошел походить по двору. А ночь была темная, зги не видать, хоть не гляди вовсе. Прошелся я этак немножко, вот как до возов примерно, и вижу — огонь брезжится. Что за притча? Кажись, и хозяева давно спать положились, и акромя меня с купцом других постояльцев не было… Откуда огню быть? Взяло меня сумнение… Подошел я поближе… к огню-то… Господи, помилуй и спаси, царица небесная! Смотрю, а у самой земли окошечко с решеткой… в доме-то… Лег я на землю и поглядел; как поглядел, так по всему моему телу и пошел мороз…

    Кирюха, стараясь не шуметь, сунул в костер пук бурьяна. Дождавшись, когда бурьян перестал трещать и шипеть, старик продолжал.

    — Поглядел я туда, а там подвал, большой такой, темный да сумный… На бочке фонарик горит. Посреди подвала стоят человек десять народу в красных рубахах, засучили рукава и длинные ножики точат… Эге! Ну, значит, мы в шайку попали, к разбойникам… Что тут делать? Побег я к купцу, разбудил его потихоньку и говорю: «Ты, говорю, купец, не пужайся, а дело наше плохо… Мы, говорю, в разбойничье гнездо попали». Он сменился с лица и спрашивает: «Что ж мы теперь, Пантелей, делать станем? При мне денег сиротских много… Насчет души, говорит, моей волен господь бог, не боюсь помереть, а, говорит, страшно сиротские деньги загубить…» Что тут прикажешь делать? Ворота запертые, некуда ни выехать, ни выйти… Будь забор, через забор перелезть можно, а то двор крытый!.. — «Ну, говорю, купец, ты не пужайся, а молись богу. Может, господь не захочет сирот обижать. Оставайся, говорю, и виду не подавай, а я тем временем, может, и придумаю что…» Ладно… Помолился я богу, и наставил меня бог на ум… Взлез я на свой тарантас и тихонько… тихонько, чтоб никто не слыхал, стал обдирать солому в стрехе, проделал дырку и вылез наружу. Наружу-то… Потом прыгнул я с крыши и побег по дороге, что есть духу. Бежал я, бежал, замучился до смерти… Может, верст пять пробежал одним духом, а то и больше… Благодарить бога, вижу — стоит деревня. Подбежал я к избе, стал стучать в окно. «Православные, говорю, так и так, мол, не дайте христианскую душу загубить…» Побудил всех… Собрались мужики и пошли со мной… Кто с веревкой, кто с дубьем, кто с вилами… Сломали мы это в постоялом дворе ворота и сейчас в подвал… А разбойники ножики-то уж поточили и собрались купца резать. Забрали их мужики всех, как есть, перевязали и повели к начальству. Купец им на радостях три сотенных пожертвовал, а мне пять лобанчиков дал и имя мое в поминанье к себе записал. Сказывают, потом в подвале костей человечьих нашли видимо-немдимо. Костей-то… Они, значит, грабили народ, а потом зарывали, чтоб следов не было… Ну, потом их в Моршанске через палачей наказывали.

    Пантелей кончил рассказ и оглядел своих слушателей. Те молчали и смотрели на него. Вода уже кипела, и Степка снимал пену.

    — Сало-то готово? — спросил его шёпотом Кирюха.

    — Погоди маленько… Сейчас.

    Степка, не отрывая глаз от Пантелея и как бы боясь, чтобы тот не начал без него рассказывать, побежал к возам; скоро он вернулся с небольшой деревянной чашкой и стал растирать в ней свиное сало.

    — Ехал я в другой раз тоже с купцом… — продолжал

    Пантелей по-прежнему вполголоса и не мигая глазами. — Звали его, как теперь помню, Петр Григорьич. Хороший был человек… купец-то… Остановились мы таким же манером на постоялом дворе… Он в комнатке, я при лошадях… Хозяева, муж и жена, народ как будто хороший, ласковый, работники тоже словно бы ничего, а только, братцы, не могу спать, чует мое сердце! Чует, да и шабаш. И ворота отпертые, и народу кругом много, а всё как будто страшно, не по себе. Все давно позаснули, уж совсем ночь, скоро вставать надо, а я один только лежу у себя в кибитке и глаз не смыкаю, словно сыч какой. Только, братцы, это самое, слышу: туп! туп! туп! Кто-то к кибитке крадется. Высовываю голову, гляжу — стоит баба в одной рубахе, босая… — «Что тебе, говорю, бабочка?» А она вся трясется, это самое, лица на ей нет… — «Вставай, говорит, добрый человек! Беда… Хозяева лихо задумали… Хотят твоего купца порешить. Сама, говорит, слыхала, как хозяин с хозяйкой шептались…» Ну, недаром сердце болело! — «Кто же ты сама?» — спрашиваю. — «А я, говорит, ихняя стряпуха…» Ладно… Вылез я из кибитки и пошел к купцу. Разбудил его и говорю: «Так и так, говорю, Петр Григорьич, дело не совсем чисто… Успеешь, ваше степенство, выспаться, а теперь, пока есть время, одевайся, говорю, да подобру-здорову подальше от греха…» Только что он стал одеваться, как дверь отворилась, и здравствуйте… гляжу — мать царица! — входят к нам в комнатку хозяин с хозяйкой и три работника… Значит, и работников подговорили… Денег у купца много, так вот, мол, поделим… У всех у пятерых в руках по ножику длинному… По ножику-то… Запер хозяин на замок двери и говорит: «Молитесь, проезжие, богу… А ежели, говорит, кричать станете, то и помолиться не дадим перед смертью…» Где уж тут кричать? У нас от страху и глотку завалило, не до крику тут… Купец заплакал и говорит: «Православные! Вы, говорит, порешили меня убить, потому на мои деньги польстились. Так тому и быть, не я первый, не я последний; много уж нашего брата-купца на постоялых дворах перерезано. Но за что же, говорит, братцы православные, моего извозчика убивать? Какая ему надобность за мои деньги муки принимать?» И так это жалостно говорит! А хозяин ему: «Ежели, говорит, мы его в живых оставим, так он первый на нас доказчик. Всё равно, говорит, что одного убить, что двух. Семь бед, один ответ… Молитесь богу, вот и всё тут, а разговаривать нечего!» Стали мы с купцом рядышком на коленки, заплакали и давай бога молить. Он деток своих вспоминает, я в ту пору еще молодой был, жить хотел… Глядим на образа, молимся, да так жалостно, что и теперь слеза бьет… А хозяйка, баба-то, глядит на нас и говорит: «Вы же, говорит, добрые люди, не поминайте нас на том свете лихом и не молите бога на нашу голову, потому мы это от нужды». Молились мы, молились, плакали, плакали, а бог-то нас и услышал. Сжалился, значит… В самый раз, когда хозяин купца за бороду взял, чтоб, значит, ножиком его по шее полоснуть, вдруг кто-то ка-ак стукнет со двора по окошку! Все мы так и присели, а у хозяина руки опустились… Постучал кто-то по окошку да как закричит: «Петр Григорьич, кричит, ты здесь? Собирайся, поедем!» Видят хозяева, что за купцом приехали, испужались и давай бог ноги… А мы скорей на двор, запрягли и — только нас и видели…

    — Кто же это в окошко стучал? — спросил Дымов.

    — В окошко-то? Должно, угодник божий или ангел. Потому акромя некому… Когда мы выехали со двора, на улице ни одного человека не было… Божье дело!

    Пантелей рассказал еще кое-что, и во всех его рассказах одинаково играли роль «длинные ножики» и одинаково чувствовался вымысел. Слышал ли он эти рассказы от кого-нибудь другого, или сам сочинил их в далеком прошлом и потом, когда память ослабела, перемешал пережитое с вымыслом и перестал уметь отличать одно от другого? Всё может быть, но странно одно, что теперь и во всю дорогу он, когда приходилось рассказывать, отдавал явное предпочтение вымыслам и никогда не говорил о том, что было пережито. Теперь Егорушка всё принимал за чистую монету и верил каждому слову, впоследствии же ему казалось странным, что человек, изъездивший на своем веку всю Россию, видевший и знавший многое, человек, у которого сгорели жена и дети, обесценивал свою богатую жизнь до того, что всякий раз, сидя у костра, или молчал, или же говорил о том, чего не было.

    За кашей все молчали и думали о только что слышанном. Жизнь страшна и чудесна, а потому какой страшный рассказ ни расскажи на Руси, как ни украшай его разбойничьими гнездами, длинными ножиками и чудесами, он всегда отзовется в душе слушателя былью, и разве только человек, сильно искусившийся на грамоте, недоверчиво покосится, да и то смолчит. Крест у дороги, темные тюки, простор и судьба людей, собравшихся у костра, — всё это само по себе было так чудесно и страшно, что фантастичность небылицы или сказки бледнела и сливалась с жизнью.

    Все ели из котла, Пантелей же сидел в стороне особняком и ел кашу из деревянной чашечки. Ложка у него была не такая, как у всех, а кипарисовая и с крестиком. Егорушка, глядя на него, вспомнил о лампадном стаканчике и спросил тихо у Степки:

    — Зачем это дед особо сидит?

    — Он старой веры, — ответили шёпотом Стёпка и Вася, и при этом они так глядели, как будто говорили о слабости или тайном пороке.

    Все молчали и думали. После страшных рассказов не хотелось уж говорить о том, что обыкновенно. Вдруг среди тишины Вася выпрямился и, устремив свои тусклые глаза в одну точку, навострил уши.

    — Что такое? — спросил его Дымов.

    — Человек какой-то идет, — ответил Вася.

    — Где ты его видишь?

    — Во-он он! Чуть-чуть белеется…

    Там, куда смотрел Вася, не было видно ничего, кроме потемок; все прислушались, но шагов не было слышно.

    — По шляху он идет? — спросил Дымов.

    — Не, полем… Сюда идет. Прошла минута в молчании.

    — А может, это по степи гуляет купец, что тут похоронен, — сказал Дымов.

    Все покосились на крест, переглянулись и вдруг засмеялись; стало стыдно за свой страх.

    — Зачем ему гулять? — сказал Пантелей. — Это только те по ночам ходят, кого земля не принимает. А купцы ничего… Купцы мученический венец приняли…

    Но вот послышались шаги. Кто-то торопливо шел.

    — Что-то несет, — сказал Вася.

    Стало слышно, как под ногами шедшего шуршала трава и потрескивал бурьян, но за светом костра никого не было видно. Наконец раздались шаги вблизи, кто-то кашлянул; мигавший свет точно расступился, с глаз спала завеса и подводчики вдруг увидели перед собой человека.

    Огонь ли так мелькнул, или оттого, что всем хотелось разглядеть прежде всего лицо этого человека, но только странно так вышло, что все при первом взгляде на него увидели прежде всего не лицо, не одежду, а улыбку. Это была улыбка необыкновенно добрая, широкая и мягкая, как у разбуженного ребенка, одна из тех заразительных улыбок, на которые трудно не ответить тоже улыбкой. Незнакомец, когда его разглядели, оказался человеком лет тридцати, некрасивым собой и ничем не замечательным. Это был высокий хохол, длинноносый, длиннорукий и длинноногий; вообще всё у него казалось длинным и только одна шея была так коротка, что делала его сутуловатым. Одет он был в чистую белую рубаху с шитым воротом, в белые шаровары и новые сапоги и в сравнении с подводчиками казался щеголем. В руках он держал что-то большое, белое и на первый взгляд странное, а из-за его плеча выглядывало дуло ружья, тоже длинное.

    Попав из потемок в световой круг, он остановился, как вкопанный, и с полминуты глядел на подводчиков так, как будто хотел сказать: «Поглядите, какая у меня улыбка!» Потом он шагнул к костру, улыбнулся еще светлее и сказал:

    — Хлеб да соль, братцы!

    — Милости просим! — отвечал за всех Пантелей. Незнакомец положил около костра то, что держал в руках — это была убитая дрохва, — и еще раз поздоровался.

    Все подошли к дрохве и стали осматривать ее.

    — Важная птица! Чем это ты ее? — спросил Дымов.

    — Картечью… Дробью не достанешь, не подпустит… Купите, братцы! Я б вам за двугривенный отдал.

    — А на что она нам? Она жареная годится, а вареная, небось, жесткая — не укусишь…

    — Эх, досада! Ее бы к господам в экономию снесть, те бы полтинник дали, да далече — пятнадцать верст!

    Неизвестный сел, снял ружье и положил его возле себя. Он казался сонным, томным, улыбался, щурился от огня и, по-видимому, думал о чем-то очень приятном. Ему дали ложку. Он стал есть.

    — Ты кто сам? — спросил его Дымов.

    Незнакомец не слышал вопроса; он не ответил и даже не взглянул на Дымова. Вероятно, этот улыбающийся человек не чувствовал и вкуса каши, потому что жевал как-то машинально, лениво, поднося ко рту ложку то очень полную, то совсем пустую. Пьян он не был, но в голове его бродило что-то шальное.

    — Я тебя спрашиваю: ты кто? — повторил Дымов.

    — Я-то? — встрепенулся неизвестный. — Константин Звонык, из Ровного. Отсюда версты четыре.

    И, желая на первых же порах показать, что он не такой мужик, как все, а получше, Константин поспешил добавить:

    — Мы пасеку держим и свиней кормим.

    — При отце живешь, али сам?

    — Нет, теперь сам живу. Отделился. В этом месяце после Петрова дня оженился. Женатый теперь!.. Нынче восемнадцатый день, как обзаконился.

    — Хорошее дело! — сказал Пантелей. — Жена ничего… Это бог благословил…

    — Молодая баба дома спит, а он по степу шатается, — засмеялся Кирюха. — Чудак!

    Константин, точно его ущипнули за самое живое место, встрепенулся, засмеялся, вспыхнул…

    — Да господи, нету ее дома! — сказал он, быстро вынимая изо рта ложку и оглядывая всех радостно и удивленно. — Нету! Поехала к матери на два дня! Ей-богу, она поехала, а я как неженатый…

    Константин махнул рукой и покрутил головою; он хотел продолжать думать, но радость, которою светилось лицо его, мешала ему. Он, точно ему неудобно было сидеть, принял другую позу, засмеялся и опять махнул рукой. Совестно было выдавать чужим людям свои приятные мысли, но в то же время неудержимо хотелось поделиться радостью.

    — Поехала в Демидово к матери! — сказал он, краснея и перекладывая на другое место ружье. — Завтра вернется… Сказала, что к обеду назад будет.

    — А тебе скучно? — спросил Дымов.

    — Да господи, а то как же? Без году неделя, как оженился, а она уехала… А? У, да бедовая, накажи меня бог! Там такая хорошая да славная, такая хохотунья да певунья, что просто чистый порох! При ней голова ходором ходит, а без нее вот словно потерял что, как дурак по степу хожу. С самого обеда хожу, хоть караул кричи.

    Константин протер глаза, посмотрел на огонь и засмеялся.

    — Любишь, значит… — сказал Пантелей.

    — Там такая хорошая да славная, — повторил Константин, не слушая, — такая хозяйка, умная да разумная, что другой такой из простого звания во всей губернии не сыскать. Уехала… А ведь скучает, я зна-аю! Знаю, сороку! Сказала, что завтра к обеду вернется… А ведь какая история! — почти крикнул Константин, вдруг беря тоном выше и меняя позу, — теперь любит и скучает, а ведь не хотела за меня выходить!

    — Да ты ешь! — сказал Кирюха.

    — Не хотела за меня выходить! — продолжал Константин, не слушая. — Три года с ней бился! Увидал я ее на ярмарке в Калачике, полюбил до смерти, хоть на шибеницу полезай… Я в Ровном, она в Демидовом, друг от дружки за двадцать пять верст, и нет никакой моей возможности. Засылаю к ней сватов, а она: не хо́чу! Ах ты, сорока! Уж я ее и так, и этак, и сережки, и пряников, и меду полпуда — не хо́чу! Вот тут и поди. Оно, ежели рассудить, то какая я ей пара? Она молодая, красивая, с порохом, а я старый, скоро тридцать годов будет, да и красив очень: борода окладистая — гвоздем, лицо чистое — всё в шишках. Где ж мне с ней равняться! Разве вот только что богато живем, да ведь и они, Вахраменки, хорошо живут. Три пары волов и двух работников держат. Полюбил, братцы, и очумел… Не сплю, не ем, в голове мысли и такой дурман, что не приведи господи! Хочется ее повидать, а она в Демидове… И что ж вы думаете? Накажи меня бог, не брешу, раза три на неделе туда пешком ходил, чтоб на нее поглядеть. Дело бросил! Такое затмение нашло, что даже в работники в Демидове хотел наниматься, чтоб, значит, к ней поближе. Замучился! Мать знахарку звала, отец раз десять бить принимался. Ну, три года промаялся и уж так порешил: будь ты трижды анафема, пойду в город и в извозчики… Значит, не судьба! На Святой пошел я в Демидово в последний разочек на нее поглядеть…

    Константин откинул назад голову и закатился таким мелким, веселым смехом, как будто только что очень хитро надул кого-то.

    — Гляжу, она с парубка́ми около речки, — продолжал он. — Взяло меня зло… Отозвал я ее в сторонку и, может, с целый час ей разные слова… Полюбила! Три года не любила, а за слова полюбила!

    — А какие слова? — спросил Дымов.

    — Слова? И не помню… Нешто вспомнишь? Тогда, как вода из жолоба, без передышки: та-та-та-та! А теперь ни одного такого слова не выговорю… Ну, и пошла за меня… Поехала теперь, сорока, к матери, а я вот без нее по степу. Не могу дома сидеть. Нет моей мочи!

    Константин неуклюже высвободил из-под себя ноги, растянулся на земле и подпер голову кулаками, потом поднялся и опять сел. Все теперь отлично понимали, что это был влюбленный и счастливый человек, счастливый до тоски; его улыбка, глаза и каждое движение выражали томительное счастье. Он не находил себе места и не знал, какую принять позу и что делать, чтобы не изнемогать от изобилия приятных мыслей. Излив перед чужими людьми свою душу, он, наконец, уселся покойно и, глядя на огонь, задумался.

    При виде счастливого человека всем стало скучно и захотелось тоже счастья. Все задумались. Дымов поднялся, тихо прошелся около костра и, по походке, по движению его лопаток, видно было, что он томился и скучал. Он постоял, поглядел на Константина и сел.

    А костер уже потухал. Свет уже не мелькал и красное пятно сузилось, потускнело… И чем скорее догорал огонь, тем виднее становилась лунная ночь. Теперь уж видно было дорогу во всю ее ширь, тюки, оглобли, жевавших лошадей; на той стороне неясно вырисовывался другой крест…

    Дымов подпер щеку рукой и тихо запел какую-то жалостную песню. Константин сонно улыбнулся и подтянул ему тонким голоском. Попели они с полминуты и затихли… Емельян встрепенулся, задвигал локтями и зашевелил пальцами.

    — Братцы, — сказал он умоляюще. — Давайте споем что-нибудь божественное!

    Слезы выступили у него на глазах.

    — Братцы! — повторил он, прижимая руку к сердцу. — Давайте споем что-нибудь божественное!

    — Я не умею, — сказал Константин.

    Все отказались; тогда Емельян запел сам. Он замахал обеими руками, закивал головой, открыл рот, но из горла его вырвалось одно только сиплое, беззвучное дыхание. Он пел руками, головой, глазами и даже шишкой, пел страстно и с болью, и чем сильнее напрягал грудь, чтобы вырвать из нее хоть одну ноту, тем беззвучнее становилось его дыхание…

    Егорушкой тоже, как и всеми, овладела скука. Он пошел к своему возу, взобрался на тюк и лег. Глядел он на небо и думал о счастливом Константине и его жене. Зачем люди женятся? К чему на этом свете женщины? Егорушка задавал себе неясные вопросы и думал, что мужчине, наверное, хорошо, если возле него постоянно живет ласковая, веселая и красивая женщина. Пришла ему почему-то на память графиня Драницкая, и он подумал, что с такой женщиной, вероятно, очень приятно жить; он, пожалуй, с удовольствием женился бы на ней, если бы это не было так совестно. Он вспомнил ее брови, зрачки, коляску, часы со всадником… Тихая, теплая ночь спускалась на него и шептала ему что-то на ухо, а ему казалось, что это та красивая женщина склоняется к нему, с улыбкой глядит на него и хочет поцеловать…

    От костра осталось только два маленьких красных глаза, становившихся всё меньше и меньше. Подводчики и Константин сидели около них, темные, неподвижные, и казалось, что их теперь было гораздо больше, чем раньше. Оба креста одинаково были видны, и далеко-далеко, где-то на большой дороге, светился красный огонек — тоже, вероятно, кто-нибудь варил кашу.

    «Наша матушка Расия всему свету га-ла-ва!» — запел вдруг диким голосом Кирюха, поперхнулся и умолк. Степное эхо подхватило его голос, понесло, и, казалось, по степи на тяжелых колесах покатила сама глупость.

    — Время ехать! — сказал Пантелей. — Вставай, ребята.

    Пока запрягали, Константин ходил около подвод и восхищался своей женой.

    — Прощайте, братцы! — крикнул он, когда обоз тронулся. — Спасибо вам за хлеб за соль! А я опять пойду на огонь. Нет моей мочи!

    И он скоро исчез во мгле, и долго было слышно, как он шагал туда, где светился огонек, чтобы поведать чужим людям о своем счастье.

    Когда на другой день проснулся Егорушка, было раннее утро; солнце еще не всходило. Обоз стоял. Какой-то человек в белой фуражке и в костюме из дешевой серой материи, сидя на казачьем жеребчике, у самого переднего воза, разговаривал о чем-то с Дымовым и Кирюхой. Впереди, версты за две от обоза, белели длинные, невысокие амбары и домики с черепичными крышами; около домиков не было видно ни дворов, ни деревьев.

    — Дед, какая это деревня? — спросил Егорушка.

    — Это, молодчик, армянские хутора, — отвечал Пантелей. — Тут армяшки живут. Народ ничего… армяшки-то.

    Человек в сером кончил разговаривать с Дымовым и Кирюхой, осадил своего жеребчика и поглядел на хутора.

    — Экие дела, подумаешь! — вздохнул Пантелей, тоже глядя на хутора и пожимаясь от утренней свежести. — Послал он человека на хутор за какой-то бумагой, а тот не едет… Степку послать бы!

    — Дед, а кто это? — спросил Егорушка.

    — Варламов.

    Боже мой! Егорушка быстро вскочил, стал на колени и поглядел на белую фуражку. В малорослом сером человечке, обутом в большие сапоги, сидящем на некрасивой лошаденке и разговаривающем с мужиками в такое время, когда все порядочные люди спят, трудно было узнать таинственного, неуловимого Варламова, которого все ищут, который всегда «кружится» и имеет денег гораздо больше, чем графиня Драницкая.

    — Ничего, хороший человек… — говорил Пантелей, глядя на хутора. — Дай бог здоровья, славный господин… Варламов-то, Семен Александрыч… На таких людях, брат, земля держится. Это верно… Петухи еще не поют, а он уж на ногах… Другой бы спал или дома с гостями тары-бары-растабары, а он целый день по степу… Кружится… Этот уж не упустит дела… Не-ет! Это молодчина…

    Варламов не отрывал глаз от хутора и о чем-то говорил; жеребчик нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

    — Семен Александрыч, — крикнул Пантелей, снимая шляпу, — дозвольте Степку послать! Емельян, крикни, чтоб Степку послать!

    Но вот, наконец, от хутора отделился верховой. Сильно накренившись набок и помахивая выше головы нагайкой, точно джигитуя и желая удивить всех своей смелой ездой, он с быстротою птицы полетел к обозу.

    — Это, должно, его объездчик, — сказал Пантелей. — У него их, объездчиков-то, человек, может, сто, а то и больше.

    Поравнявшись с передним возом, верховой осадил лошадь и, снявши шапку, подал Варламову какую-то книжку. Варламов вынул из книжки несколько бумажек, прочел их и крикнул:

    — А где же записка Иванчука?

    Верховой взял назад книжку, оглядел бумажки и пожал плечами; он стал говорить о чем-то, вероятно, оправдывался и просил позволения съездить еще раз на хутора. Жеребчик вдруг задвигался так, как будто Варламов стал тяжелее. Варламов тоже задвигался.

    — Пошел вон! — крикнул он сердито и замахнулся на верхового нагайкой.

    Потом он повернул лошадь назад и, рассматривая в книжке бумаги, поехал шагом вдоль обоза. Когда он подъезжал к заднему возу, Егорушка напряг свое зрение, чтобы получше рассмотреть его. Варламов был уже стар. Лицо его с небольшой седой бородкой, простое, русское, загорелое лицо, было красно, мокро от росы и покрыто синими жилочками; оно выражало такую же деловую сухость, как лицо Ивана Иваныча, тот же деловой фанатизм. Но все-таки какая разница чувствовалась между ним и Иваном Иванычем! У дяди Кузьмичова рядом с деловою сухостью всегда были на лице забота и страх, что он не найдет Варламова, опоздает, пропустит хорошую цену; ничего подобного, свойственного людям маленьким и зависимым, не было заметно ни на лице, ни в фигуре Варламова. Этот человек сам создавал цены, никого не искал и ни от кого не зависел; как ни заурядна была его наружность, но во всем, даже в манере держать нагайку, чувствовалось сознание силы и привычной власти над степью.

    Проезжая мимо Егорушки, он не взглянул на него; один только жеребчик удостоил Егорушку своим вниманием и поглядел на него большими, глупыми глазами, да и то равнодушно. Пантелей поклонился Варламову; тот заметил это и, не отрывая глаз от бумажек, сказал картавя:

    — Здгаствуй, стагик!

    Беседа Варламова с верховым и взмах нагайкой, по-видимому, произвели на весь обоз удручающее впечатление. У всех были серьезные лица. Верховой, обескураженный гневом сильного человека, без шапки, опустив поводья, стоял у переднего воза, молчал и как будто не верил, что для него так худо начался день.

    — Крутой старик… — бормотал Пантелей. — Беда, какой крутой! А ничего, хороший человек… Не обидит задаром… Ничего…

    Осмотрев бумаги, Варламов сунул книжку в карман; жеребчик, точно поняв его мысли, не дожидаясь приказа, вздрогнул и понесся по большой дороге.

    VII

    И в следующую затем ночь подводчики делали привал и варили кашу. На этот раз с самого начала во всем чувствовалась какая-то неопределенная тоска. Было душно; все много пили и никак не могли утолить жажду. Луна взошла сильно багровая и хмурая, точно больная; звезды тоже хмурились, мгла была гуще, даль мутнее. Природа как будто что-то предчувствовала и томилась.

    У костра уж не было вчерашнего оживления и разговоров. Все скучали и говорили вяло и нехотя. Пантелей только вздыхал, жаловался на ноги и то и дело заводил речь о наглой смерти.

    Дымов лежал на животе, молчал и жевал соломинку; выражение лица у него было брезгливое, точно от соломинки дурно пахло, злое и утомленное… Вася жаловался, что у него ломит челюсть, и пророчил непогоду; Емельян не махал руками, а сидел неподвижно и угрюмо глядел на огонь. Томился и Егорушка. Езда шагом утомила его, а от дневного зноя у него болела голова.

    Когда сварилась каша, Дымов от скуки стал придираться к товарищам.

    — Расселся, шишка, и первый лезет с ложкой! — сказал он, глядя со злобой на Емельяна. — Жадность! Так и норовит первый за котел сесть. Певчим был, так уж он думает — барин! Много вас таких певчих по большому шляху милостыню просит!

    — Да ты что пристал? — спросил Емельян, глядя на него тоже со злобой.

    — А то, что не суйся первый к котлу. Не понимай о себе много!

    — Дурак, вот и всё, — просипел Емельян.

    Зная по опыту, чем чаще всего оканчиваются подобные разговоры, Пантелей и Вася вмешались и стали убеждать Дымова не браниться попусту.

    — Певчий… — не унимался озорник, презрительно усмехаясь. — Этак всякий может петь. Сиди себе в церкви на паперти да и пой: «Подайте милостыньки Христа ради!» Эх, вы!

    Емельян промолчал. На Дымова его молчание подействовало раздражающим образом. Он еще с большей ненавистью поглядел на бывшего певчего и сказал:

    — Не хочется только связываться, а то б я б тебе показал, как об себе понимать!

    — Да что ты ко мне пристал, мазепа? — вспыхнул Емельян. — Я тебя трогаю?

    — Как ты меня обозвал? — спросил Дымов, выпрямляясь, и глаза его налились кровью. — Как? Я мазепа? Да? Так вот же тебе! Ступай ищи!

    Дымов выхватил из рук Емельяна ложку и швырнул ее далеко в сторону. Кирюха, Вася и Степка вскочили и побежали искать ее, а Емельян умоляюще и вопросительно уставился на Пантелея. Лицо его вдруг стало маленьким, поморщилось, заморгало, и бывший певчий заплакал, как ребенок.

    Егорушка, давно уже ненавидевший Дымова, почувствовал, как в воздухе вдруг стало невыносимо душно, как огонь от костра горячо жег лицо; ему захотелось скорее бежать к обозу в потемки, но злые, скучающие глаза озорника тянули его к себе. Страстно желая сказать что-нибудь в высшей степени обидное, он шагнул к Дымову и проговорил, задыхаясь:

    — Ты хуже всех! Я тебя терпеть не могу!

    После этого надо было бы бежать к обозу, а он никак не мог сдвинуться с места и продолжал:

    — На том свете ты будешь гореть в аду! Я Ивану Иванычу пожалуюсь! Ты не смеешь обижать Емельяна!

    — Тоже, скажи пожалуйста! — усмехнулся Дымов.

    — Свиненок всякий, еще на губах молоко не обсохло, в указчики лезет. А ежели за ухо?

    Егорушка почувствовал, что дышать уже нечем; он — никогда с ним этого не было раньше — вдруг затрясся всем телом, затопал ногами и закричал пронзительно:

    — Бейте его! Бейте его!

    Слезы брызнули у него из глаз; ему стало стыдно, и он, пошатываясь, побежал к обозу. Какое впечатление произвел его крик, он не видел. Лежа на тюке и плача, он дергал руками и ногами, и шептал:

    — Мама! Мама!

    И эти люди, и тени вокруг костра, и темные тюки, и далекая молния, каждую минуту сверкавшая вдали, — всё теперь представлялось ему нелюдимым и страшным. Он ужасался и в отчаянии спрашивал себя, как это и зачем попал он в неизвестную землю, в компанию страшных мужиков? Где теперь дядя, о. Христофор и Дениска? Отчего они так долго не едут? Не забыли ли они о нем? От мысли, что он забыт и брошен на произвол судьбы, ему становилось холодно и так жутко, что он несколько раз порывался спрыгнуть с тюка и опрометью, без оглядки побежать назад по дороге, но воспоминание о темных, угрюмых крестах, которые непременно встретятся ему на пути, и сверкавшая вдали молния останавливали его… И только когда он шептал: «мама! мама!» ему становилось как будто легче…

    Должно быть, и подводчикам было жутко. После того, как Егорушка убежал от костра, они сначала долго молчали, потом вполголоса и глухо заговорили о чем-то, что оно идет и что поскорее нужно собираться и уходить от него… Они скоро поужинали, потушили огонь и молча стали запрягать. По их суете и отрывистым фразам было заметно, что они предвидели какое-то несчастье.

    Перед тем, как трогаться в путь, Дымов подошел к Пантелею и спросил тихо:

    — Как его звать?

    — Егорий… — ответил Пантелей.

    Дымов стал одной ногой на колесо, взялся за веревку, которой был перевязан тюк, и поднялся. Егорушка увидел его лицо и кудрявую голову. Лицо было бледно, утомлено и серьезно, но уже не выражало злобы.

    — Ёра! — сказал он тихо. — На, бей!

    Егорушка с удивлением посмотрел на него; в это время сверкнула молния.

    — Ничего, бей! — повторил Дымов.

    И, не дожидаясь, когда Егорушка будет бить его или говорить с ним, он спрыгнул вниз и сказал:

    — Скушно мне!

    Потом, переваливаясь с ноги на ногу, двигая лопатками, он лениво поплелся вдоль обоза и не то плачущим, не то досадующим голосом повторил:

    — Скушно мне! Господи! А ты не обижайся, Емеля, — сказал он, проходя мимо Емельяна. — Жизнь наша пропащая, лютая!

    Направо сверкнула молния и, точно отразившись в зеркале, она тотчас же сверкнула вдали.

    — Егорий, возьми! — крикнул Пантелей, подавая снизу что-то большое и темное.

    — Что это? — спросил Егорушка.

    — Рогожка! Будет дождик, так вот покроешься.

    Егорушка приподнялся и посмотрел вокруг себя. Даль заметно почернела и уж чаще, чем каждую минуту, мигала бледным светом, как веками. Чернота ее, точно от тяжести, склонялась вправо.

    — Дед, гроза будет? — спросил Егорушка.

    — Ах, ножки мои больные, стуженые! — говорил нараспев Пантелей, не слыша его и притопывая ногами.

    Налево, как будто кто чиркнул по небу спичкой, мелькнула бледная, фосфорическая полоска и потухла. Послышалось, как где-то очень далеко кто-то прошелся по железной крыше. Вероятно, по крыше шли босиком, потому что железо проворчало глухо.

    — А он обложной! — крикнул Кирюха.

    Между далью и правым горизонтом мигнула молния и так ярко, что осветила часть степи и место, где ясное небо граничило с чернотой. Страшная туча надвигалась не спеша, сплошной массой; на ее краю висели большие, черные лохмотья; точно такие же лохмотья, давя друг друга, громоздились на правом и на левом горизонте. Этот оборванный, разлохмаченный вид тучи придавал ей какое-то пьяное, озорническое выражение. Явственно и не глухо проворчал гром. Егорушка перекрестился и стал быстро надевать пальто.

    — Скушно мне! — донесся с передних возов крик

    Дымова, и по голосу его можно было судить, что он уж опять начинал злиться. — Скушно!

    Вдруг рванул ветер и с такой силой, что едва не выхватил у Егорушки узелок и рогожу; встрепенувшись, рогожа рванулась во все стороны и захлопала по тюку и по лицу Егорушки. Ветер со свистом понесся по степи, беспорядочно закружился и поднял с травою такой шум, что из-за него не было слышно ни грома, ни скрипа колес. Он дул с черной тучи, неся с собой облака пыли и запах дождя и мокрой земли. Лунный свет затуманился, стал как будто грязнее, звезды еще больше нахмурились, и видно было, как по краю дороги спешили куда-то назад облака пыли и их тени. Теперь, по всей вероятности, вихри, кружась и увлекая с земли пыль, сухую траву и перья, поднимались под самое небо; вероятно, около самой черной тучи летали перекати-поле, и как, должно быть, им было страшно! Но сквозь пыль, залеплявшую глаза, не было видно ничего, кроме блеска молний.

    Егорушка, думая, что сию минуту польет дождь, стал на колени и укрылся рогожей.

    — Пантелле-ей! — крикнул кто-то впереди. — А… а…ва!

    — Не слыха-ать! — ответил громко и нараспев Пантелей.

    — А…а…ва! Аря…а!

    Загремел сердито гром, покатился по небу справа налево, потом назад и замер около передних подвод.

    — Свят, свят, свят, господь Саваоф, — прошептал Егорушка, крестясь, — исполнь небо и земля славы твоея…

    Чернота на небе раскрыла рот и дыхнула белым огнем; тотчас же опять загремел гром; едва он умолк, как молния блеснула так широко, что Егорушка сквозь щели рогожи увидел вдруг всю большую дорогу до самой дали, всех подводчиков и даже Кирюхину жилетку. Черные лохмотья слева уже поднимались кверху и одно из них, грубое, неуклюжее, похожее на лапу с пальцами, тянулось к луне. Егорушка решил закрыть крепко глаза, не обращать внимания и ждать, когда всё кончится.

    Дождь почему-то долго не начинался. Егорушка, в надежде, что туча, быть может, уходит мимо, выглянул из рогожи. Было страшно темно. Егорушка не увидел ни Пантелея, ни тюка, ни себя; покосился он туда, где была недавно луна, но там чернела такая же тьма, как и на возу. А молнии в потемках казались белее и ослепительнее, так что глазам было больно.

    — Пантелей! — позвал Егорушка.

    Ответа не последовало. Но вот, наконец, ветер в последний раз рванул рогожу и убежал куда-то. Послышался ровный, спокойный шум. Большая холодная капля упала на колено Егорушки, другая поползла по руке. Он заметил, что колени его не прикрыты, и хотел было поправить рогожу, но в это время что-то посыпалось и застучало по дороге, потом по оглоблям, по тюку. Это был дождь. Он и рогожа, как будто поняли друг друга, заговорили о чем-то быстро, весело и препротивно, как две сороки.

    Егорушка стоял на коленях или, вернее, сидел на сапогах. Когда дождь застучал по рогоже, он подался туловищем вперед, чтобы заслонить собою колени, которые вдруг стали мокры; колени удалось прикрыть, но зато меньше чем через минуту резкая, неприятная сырость почувствовалась сзади, ниже спины и на икрах. Он принял прежнюю позу, выставил колени под дождь и стал думать, что делать, как поправить в потемках невидимую рогожу. Но руки его были уже мокры, в рукава и за воротник текла вода, лопатки зябли. И он решил ничего не делать, а сидеть неподвижно и ждать, когда всё кончится.

    — Свят, свят, свят… — шептал он.

    Вдруг над самой головой его с страшным, оглушительным треском разломалось небо; он нагнулся и притаил дыхание, ожидая, когда на его затылок и спину посыпятся обломки. Глаза его нечаянно открылись, и он увидел, как на его пальцах, мокрых рукавах и струйках, бежавших с рогожи, на тюке и внизу на земле вспыхнул и раз пять мигнул ослепительно едкий свет. Раздался новый удар, такой же сильный и ужасный. Небо уже не гремело, не грохотало, а издавало сухие, трескучие, похожие на треск сухого дерева, звуки.

    «Тррах! тах, тах! тах!» — явственно отчеканивал гром, катился по небу, спотыкался и где-нибудь у передних возов или далеко сзади сваливался со злобным, отрывистым — «трра!..»

    Раньше молнии были только страшны, при таком же громе они представлялись зловещими. Их колдовской свет проникал сквозь закрытые веки и холодом разливался по всему телу. Что сделать, чтобы не видеть их? Егорушка решил обернуться лицом назад. Осторожно, как будто бы боясь, что за ним наблюдают, он стал на четвереньки и, скользя ладонями по мокрому тюку, повернулся назад.

    «Трах! тах! тах!» — понеслось над его головой, упало под воз и разорвалось — «Ррра!»

    Глаза опять нечаянно открылись, и Егорушка увидел новую опасность: за возом шли три громадных великана с длинными пиками. Молния блеснула на остриях их пик и очень явственно осветила их фигуры. То были люди громадных размеров, с закрытыми лицами, поникшими головами и с тяжелою поступью. Они казались печальными и унылыми, погруженными в раздумье. Быть может, шли они за обозом не для того, чтобы причинить вред, но все-таки в их близости было что-то ужасное.

    Егорушка быстро обернулся вперед и, дрожа всем телом, закричал:

    — Пантелей! Дед!

    «Трах! тах! тах!» — ответило ему небо.

    Он открыл глаза, чтобы поглядеть, тут ли подводчики. Молния сверкнула в двух местах и осветила дорогу до самой дали, весь обоз и всех подводчиков. По дороге текли ручейки и прыгали пузыри. Пантелей шагал около воза, его высокая шляпа и плечи были покрыты небольшой рогожей; фигура не выражала ни страха, ни беспокойства, как будто он оглох от грома и ослеп от молнии.

    — Дед, великаны! — крикнул ему Егорушка, плача.

    Но дед не слышал. Далее шел Емельян. Этот был покрыт большой рогожей с головы до ног и имел теперь форму треугольника. Вася, ничем не покрытый, шагал так же деревянно, как всегда, высоко поднимая ноги и не сгибая колен. При блеске молнии казалось, что обоз не двигался и подводчики застыли, что у Васи онемела поднятая нога…

    Егорушка еще позвал деда. Не добившись ответа, он сел неподвижно и уж не ждал, когда всё кончится. Он был уверен, что сию минуту его убьет гром, что глаза нечаянно откроются и он увидит страшных великанов.

    И он уж не крестился, не звал деда, не думал о матери и только коченел от холода и уверенности, что гроза никогда не кончится.

    Но вдруг послышались голоса.

    — Егоргий, да ты спишь, что ли? — крикнул внизу Пантелей. — Слезай! Оглох, дурачок!..

    — Вот так гроза! — сказал какой-то незнакомый бас и крякнул так, как будто выпил хороший стакан водки.

    Егорушка открыл глаза. Внизу около воза стояли Пантелей, треугольник-Емельян и великаны. Последние были теперь много ниже ростом и, когда вгляделся в них Егорушка, оказались обыкновенными мужиками, державшими на плечах не пики, а железные вилы. В промежутке между Пантелеем и треугольником светилось окно невысокой избы. Значит, обоз стоял в деревне. Егорушка сбросил с себя рогожу, взял узелок и поспешил с воза. Теперь, когда вблизи говорили люди и светилось окно, ему уж не было страшно, хотя гром трещал по-прежнему и молния полосовала всё небо.

    — Гроза хорошая, ничего… — бормотал Пантелей. — Слава богу… Ножки маленько промякли от дождичка, оно и ничего… Слез, Егоргий? Ну, иди в избу… Ничего…

    — Свят, свят, свят… — просипел Емельян. — Беспременно где-нибудь ударило… Вы тутошние? — спросил он великанов.

    — Не, из Глинова… Мы глиновские. У господ Платеров работаем.

    — Молотите, что ли?

    — Разное. Покеда еще пшеницу убираем. А молонья-то, молонья! Давно такой грозы не было…

    Егорушка вошел в избу. Его встретила тощая, горбатая старуха, с острым подбородком. Она держала в руках сальную свечку, щурилась и протяжно вздыхала.

    — Грозу-то какую бог послал! — говорила она. — А наши в степу ночуют, то-то натерпятся сердешные! Раздевайся, батюшка, раздевайся…

    Дрожа от холода и брезгливо пожимаясь, Егорушка стащил с себя промокшее пальто, потом широко расставил руки и ноги и долго не двигался. Каждое малейшее движение вызывало в нем неприятное ощущение мокроты и холода. Рукава и спина на рубахе были мокры, брюки прилипли к ногам, с головы текло…

    — Что ж, хлопчик, раскорякой-то стоять? — сказала старуха. — Иди, садись!

    Расставя широко ноги, Егорушка подошел к столу и сел на скамью около чьей-то головы. Голова задвигалась, пустила носом струю воздуха, пожевала и успокоилась. От головы вдоль скамьи тянулся бугор, покрытый овчинным тулупом. Это спала какая-то баба.

    Старуха, вздыхая, вышла и скоро вернулась с арбузом и дыней.

    — Кушай, батюшка! Больше угощать нечем… — сказала она, зевая, затем порылась в столе и достала оттуда длинный, острый ножик, очень похожий на те ножи, какими на постоялых дворах разбойники режут купцов. — Кушай, батюшка!

    Егорушка, дрожа как в лихорадке, съел ломоть дыни с черным хлебом, потом ломоть арбуза, и от этого ему стало еще холодней.

    — Наши в степу ночуют… — вздыхала старуха, пока он ел. — Страсти господни… Свечечку бы перед образом засветить, да не знаю, куда Степанида девала. Кушай, батюшка, кушай…

    Старуха зевнула и, закинув назад правую руку, почесала ею левое плечо.

    — Должно, часа два теперь, — сказала она. — Скоро и вставать пора. Наши-то в степу ночуют… Небось, вымокли все…

    — Бабушка, — сказал Егорушка, — я спать хочу.

    — Ложись, батюшка, ложись… — вздохнула старуха, зевая. — Господи Иисусе Христе! Сама и сплю, и слышу, как будто кто стучит. Проснулась, гляжу, а это грозу бог послал… Свечечку бы засветить, да не нашла.

    Разговаривая с собой, она сдернула со скамьи какое-то тряпье, вероятно, свою постель, сняла с гвоздя около печи два тулупа и стала постилать для Егорушки.

    — Гроза-то не унимается, — бормотала она. — Как бы, неровен час, чего не спалило. Наши-то в степу ночуют… Ложись, батюшка, спи… Христос с тобой, внучек… Дыню-то я убирать не стану, может, вставши, покушаешь.

    Вздохи и зеванье старухи, мерное дыхание спавшей бабы, сумерки избы и шум дождя за окном располагали ко сну. Егорушке было совестно раздеваться при старухе. Он снял только сапоги, лег и укрылся овчинным тулупом.

    — Парнишка лег? — послышался через минуту шёпот Пантелея.

    — Лег! — ответила шёпотом старуха. — Страсти-то, страсти господни! Гремит, гремит, и конца не слыхать…

    — Сейчас пройдет… — прошипел Пантелей, садясь. — Потише стало… Ребята пошли по избам, а двое при лошадях остались… Ребята-то… Нельзя… Уведут лошадей… Вот посижу маленько и пойду на смену… Нельзя, уведут…

    Пантелей и старуха сидели рядом у ног Егорушки и говорили шипящим шёпотом, прерывая свою речь вздохами и зевками. А Егорушка никак не мог согреться. На нем лежал теплый, тяжелый тулуп, но всё тело тряслось, руки и ноги сводило судорогами, внутренности дрожали… Он разделся под тулупом, но и это не помогло. Озноб становился всё сильней и сильней.

    Пантелей ушел на смену и потом опять вернулся, а Егорушка всё еще не спал и дрожал всем телом. Что-то давило ему голову и грудь, угнетало его, и он не знал, что это: шёпот ли стариков, или тяжелый запах овчины? От съеденных арбуза и дыни во рту был неприятный, металлический вкус. К тому же еще кусались блохи.

    — Дед, мне холодно! — сказал он и не узнал своего голоса.

    — Спи, внучек, спи… — вздохнула старуха.

    Тит на тонких ножках подошел к постели и замахал руками, потом вырос до потолка и обратился в мельницу. О. Христофор, не такой, каким он сидел в бричке, а в полном облачении и с кропилом в руке, прошелся вокруг мельницы, покропил ее святой водой и она перестала махать. Егорушка, зная, что это бред, открыл глаза.

    — Дед! — позвал он. — Дай воды!

    Никто не отозвался. Егорушке стало невыносимо душно и неудобно лежать. Он встал, оделся и вышел из избы. Уже наступило утро. Небо было пасмурно, но дождя уже не было. Дрожа и кутаясь в мокрое пальто, Егорушка прошелся по грязному двору, прислушался к тишине; на глаза ему попался маленький хлевок с камышовой, наполовину открытой дверкой. Он заглянул в этот хлевок, вошел в него и сел в темном углу на кизяк.

    В его тяжелой голове путались мысли, во рту было сухо и противно от металлического вкуса. Он оглядел свою шляпу, поправил на ней павлинье перо и вспомнил, как ходил с мамашей покупать эту шляпу. Сунул он руку в карман и достал оттуда комок бурой, липкой замазки. Как эта замазка попала ему в карман? Он подумал, понюхал: пахнет медом. Ага, это еврейский пряник! Как он, бедный, размок!

    Егорушка оглядел свое пальто. А пальто у него было серенькое, с большими костяными пуговицами, сшитое на манер сюртука. Как новая и дорогая вещь, дома висело оно не в передней, а в спальной, рядом с мамашиными платьями; надевать его позволялось только по праздникам. Поглядев на него, Егорушка почувствовал к нему жалость, вспомнил, что он и пальто — оба брошены на произвол судьбы, что им уж больше не вернуться домой, и зарыдал так, что едва не свалился с кизяка.

    Большая белая собака, смоченная дождем, с клочьями шерсти на морде, похожими на папильотки, вошла в хлев и с любопытством уставилась на Егорушку. Она, по-видимому, думала: залаять или нет? Решив, что лаять не нужно, она осторожно подошла к Егорушке, съела замазку и вышла.

    — Это варламовские! — крикнул кто-то на улице.

    Наплакавшись, Егорушка вышел из хлева и, обходя лужу, поплелся на улицу. Как раз перед воротами на дороге стояли возы. Мокрые подводчики с грязными ногами, вялые и сонные, как осенние мухи, бродили возле или сидели на оглоблях. Егорушка поглядел на них и подумал: «Как скучно и неудобно быть мужиком!» Он подошел к Пантелею и сел с ним рядом на оглоблю.

    — Дед, мне холодно! — сказал он, дрожа и засовывая руки в рукава.

    — Ничего, скоро до места доедем, — зевнул Пантелей. — Оно ничего, согреешься.

    Обоз тронулся с места рано, потому что было не жарко. Егорушка лежал на тюке и дрожал от холода, хотя солнце скоро показалось на небе и высушило его одежду, тюк и землю. Едва он закрыл глаза, как опять увидел Тита и мельницу. Чувствуя тошноту и тяжесть во всем теле, он напрягал силы, чтобы отогнать от себя эти образы, но едва они исчезали, как на Егорушку с ревом бросался озорник Дымов с красными глазами и с поднятыми кулаками или же слышалось, как он тосковал: «Скушно мне!» Проезжал на казачьем жеребчике Варламов, проходил со своей улыбкой и с дрохвой счастливый Константин. И как все эти люди были тяжелы, несносны и надоедливы!

    Раз — это было уже перед вечером — он поднял голову, чтобы попросить пить. Обоз стоял на большом мосту, тянувшемся через широкую реку. Внизу над рекой темнел дым, а сквозь него виден был пароход, тащивший на буксире баржу. Впереди за рекой пестрела громадная гора, усеянная домами и церквами; у подножия горы около товарных вагонов бегал локомотив…

    Раньше Егорушка не видел никогда ни пароходов, ни локомотивов, ни широких рек. Взглянув теперь на них, он не испугался, не удивился; на лице его не выразилось даже ничего похожего на любопытство. Он только почувствовал дурноту и поспешил лечь грудью на край тюка. Его стошнило. Пантелей, видевший это, крякнул и покрутил головой.

    — Захворал наш парнишка! — сказал он. — Должно, живот застудил… парнишка-то… На чужой стороне… Плохо дело!

    VIII

    Обоз остановился недалеко от пристани в большом торговом подворье. Слезая с воза, Егорушка услышал чей-то очень знакомый голос. Кто-то помогал ему слезать и говорил:

    — А мы еще вчера вечером приехали… Целый день нынче вас ждали. Хотели вчерась нагнать вас, да не рука была, другой дорогой поехали. Эка, как ты свою пальтишку измял! Достанется тебе от дяденьки!

    Егорушка вгляделся в мраморное лицо говорившего и вспомнил, что это Дениска.

    — Дяденька и о. Христофор теперь в номере, — продолжал Дениска, — чай пьют. Пойдем!

    И он повел Егорушку к большому двухэтажному корпусу, темному и хмурому, похожему на N—ское богоугодное заведение. Пройдя сени, темную лестницу и длинный, узкий коридор, Егорушка и Дениска вошли в маленький номерок, в котором, действительно, за чайным столом сидели Иван Иваныч и о. Христофор. Увидев мальчика, оба старика изобразили на лицах удивление и радость.

    — А-а, Егор Никола-аич! — пропел о. Христофор. — Господин Ломоносов!

    — А, господа дворяне! — сказал Кузьмичов. — Милости просим.

    Егорушка снял пальто, поцеловал руку дяде и о. Христофору и сел за стол.

    — Ну, как доехал, puer bone ? — засыпал его о. Христофор вопросами, наливая ему чаю и, по обыкновению, лучезарно улыбаясь. — Небось надоело? И не дай бог на обозе или на волах ехать! Едешь, едешь, прости господи, взглянешь вперед, а степь всё такая ж протяженно-сложенная, как и была: конца краю не видать! Не езда, а чистое поношение. Что ж ты чаю не пьешь? Пей! А мы без тебя тут, пока ты с обозом тащился, все дела под орех разделали. Слава богу! Продали шерсть Черепахину и так, как дай бог всякому… Хорошо попользовались.

    При первом взгляде на своих Егорушка почувствовал непреодолимую потребность жаловаться. Он не слушал о. Христофора и придумывал, с чего бы начать и на что особенно пожаловаться. Но голос о. Христофора, казавшийся неприятным и резким, мешал ему сосредоточиться и путал его мысли. Не посидев и пяти минут, он встал из-за стола, пошел к дивану и лег.

    — Вот-те на! — удивился о. Христофор. — А как же чай?

    Придумывая, на что бы такое пожаловаться, Егорушка припал лбом к стене дивана и вдруг зарыдал.

    — Вот-те на! — повторил о. Христофор, поднимаясь и идя к дивану. — Георгий, что с тобой? Что ты плачешь?

    — Я… я болен! — проговорил Егорушка.

    — Болен? — смутился о. Христофор. — Вот это уж и нехорошо, брат… Разве можно в дороге болеть? Ай, ай, какой ты, брат… а?

    Он приложил руку к Егорушкиной голове, потрогал щеку и сказал:

    — Да, голова горячая… Это ты, должно быть, простудился или чего-нибудь покушал… Ты бога призывай.

    — Хинины ему дать… — сказал смущенно Иван Иваныч.

    — Нет, ему бы чего-нибудь горяченького покушать… Георгий, хочешь супчику? А?

    — Не… не хочу… — ответил Егорушка.

    — Тебя знобит, что ли?

    — Прежде знобило, а теперь… теперь жар. У меня всё тело болит…

    Иван Иваныч подошел к дивану, потрогал Егорушку за голову, смущенно крякнул и вернулся к столу.

    — Вот что, ты раздевайся и ложись спать, — сказал о. Христофор, — тебе выспаться надо.

    Он помог Егорушке раздеться, дал ему подушку и укрыл его одеялом, а поверх одеяла пальтом Ивана Иваныча, затем отошел на цыпочках и сел за стол. Егорушка закрыл глаза и ему тотчас же стало казаться, что он не в номере, а на большой дороге около костра; Емельян махнул рукой, а Дымов с красными глазами лежал на животе и насмешливо глядел на Егорушку.

    — Бейте его! Бейте его! — крикнул Егорушка.

    — Бредит… — проговорил вполголоса о. Христофор.

    — Хлопоты! — вздохнул Иван Иваныч.

    — Надо будет его маслом с уксусом смазать. Бог даст, к завтраму выздоровеет.

    Чтобы отвязаться от тяжелых грез, Егорушка открыл глаза и стал смотреть на огонь. О. Христофор и Иван Иваныч уже напились чаю и о чем-то говорили шёпотом. Первый счастливо улыбался и, по-видимому, никак не мог забыть о том, что взял хорошую пользу на шерсти; веселила его не столько сама польза, сколько мысль, что, приехав домой, он соберет всю свою большую семью, лукаво подмигнет и расхохочется; сначала он всех обманет и скажет, что продал шерсть дешевле своей цены, потом же подаст зятю Михайле толстый бумажник и скажет: «На, получай! Вот как надо дела делать!» Кузьмичов же не казался довольным. Лицо его по-прежнему выражало деловую сухость и заботу.

    — Эх, кабы знатье, что Черепахин даст такую цену, — говорил он вполголоса, — то я б дома не продавал Макарову тех трехсот пудов! Такая досада! Но кто ж его знал, что тут цену подняли?

    Человек в белой рубахе убрал самовар и зажег в углу перед образом лампадку. О. Христофор шепнул ему что-то на ухо; тот сделал таинственное лицо, как заговорщик — понимаю, мол, — вышел и, вернувшись немного погодя, поставил под диван посудину. Иван Иваныч постлал себе на полу, несколько раз зевнул, лениво помолился и лег.

    — А завтра я в собор думаю… — сказал о. Христофор. — Там у меня ключарь знакомый. К преосвященному бы надо после обедни, да говорят, болен.

    Он зевнул и потушил лампу. Теперь уж светила одна только лампадка.

    — Говорят, не принимает, — продолжал о. Христофор, разоблачаясь. — Так и уеду, не повидавшись.

    Он снял кафтан, и Егорушка увидел перед собой Робинзона Крузе. Робинзон что-то размешал в блюдечке, подошел к Егорушке и зашептал:

    — Ломоносов, ты спишь? Встань-ка! Я тебя маслом с уксусом смажу. Оно хорошо, ты только бога призывай.

    Егорушка быстро поднялся и сел. О. Христофор снял с него сорочку и, пожимаясь, прерывисто дыша, как будто ему самому было щекотно, стал растирать Егорушке грудь.

    — Во имя отца и сына и святаго духа… — шептал он. — Ложись спиной кверху!.. Вот так. Завтра здоров будешь, только вперед не согрешай… Как огонь, горячий! Небось в грозу в дороге были?

    — В дороге.

    — Еще бы не захворать! Во имя отца и сына и святаго духа… Еще бы не захворать!

    Смазавши Егорушку, о. Христофор надел на него сорочку, укрыл, перекрестил и отошел. Потом Егорушка видел, как он молился богу. Вероятно, старик знал наизусть очень много молитв, потому что долго стоял перед образом и шептал. Помолившись, он перекрестил окна, дверь, Егорушку, Ивана Иваныча, лег без подушки на диванчик и укрылся своим кафтаном. В коридоре часы пробили десять. Егорушка вспомнил, что еще много времени осталось до утра, в тоске припал лбом к спинке дивана и уж не старался отделаться от туманных угнетающих грез. Но утро наступило гораздо раньше, чем он думал.

    Ему казалось, что он недолго лежал, припавши лбом к спинке дивана, но когда он открыл глаза, из обоих окон номерка уже тянулись к полу косые солнечные лучи. О. Христофора и Ивана Иваныча не было. В номерке было прибрано, светло, уютно и пахло о. Христофором, который всегда издавал запах кипариса и сухих васильков (дома он делал из васильков кропила и украшения для киотов, отчего и пропах ими насквозь). Егорушка поглядел на подушку, на косые лучи, на свои сапоги, которые теперь были вычищены и стояли рядышком около дивана, и засмеялся. Ему казалось странным, что он не на тюке, что кругом всё сухо и на потолке нет молний и грома.

    Он прыгнул с дивана и стал одеваться. Самочувствие у него было прекрасное; от вчерашней болезни осталась одна только небольшая слабость в ногах и в шее. Значит, масло и уксус помогли. Он вспомнил пароход, локомотив и широкую реку, которые смутно видел вчера, и теперь спешил поскорее одеться, чтобы побежать на пристань и поглядеть на них. Когда он, умывшись, надевал кумачовую рубаху, вдруг щелкнул в дверях замок и на пороге показался о. Христофор в своем цилиндре, с посохом и в шелковой коричневой рясе поверх парусинкового кафтана. Улыбаясь и сияя (старики, только что вернувшиеся из церкви, всегда испускают сияние), он положил на стол просфору и какой-то сверток, помолился и сказал:

    — Бог милости прислал! Ну, как здоровье?

    — Теперь хорошо, — ответил Егорушка, целуя ему руку.

    — Слава богу… А я из обедни… Ходил с знакомым ключарем повидаться. Звал он меня к себе чай пить, да я не пошел. Не люблю по гостям ходить спозаранку. Бог с ними!

    Он снял рясу, погладил себя по груди и не спеша развернул сверток. Егорушка увидел жестяночку с зернистой икрой, кусочек балыка и французский хлеб.

    — Вот, шел мимо живорыбной лавки и купил, — сказал о. Христофор. — В будень не из чего бы роскошествовать, да, подумал, дома болящий, так оно как будто и простительно. А икра хорошая, осетровая…

    Человек в белой рубахе принес самовар и поднос с посудой.

    — Кушай, — сказал о. Христофор, намазывая икру на ломтик хлеба и подавая Егорушке. — Теперь кушай и гуляй, а настанет время, учиться будешь. Смотри же, учись со вниманием и прилежанием, чтобы толк был. Что наизусть надо, то учи наизусть, а где нужно рассказать своими словами внутренний смысл, не касаясь наружного, там своими словами. И старайся так, чтоб все науки выучить. Иной математику знает отлично, а про Петра Могилу не слыхал, а иной про Петра Могилу знает, а не может про луну объяснить. Нет, ты так учись, чтобы всё понимать! Выучись по-латынски, по-французски, по-немецки… географию, конечно, историю, богословие, философию, математику… А когда всему выучишься, не спеша, да с молитвою, да с усердием, тогда и поступай на службу. Когда всё будешь знать, тебе на всякой стезе легко будет. Ты только учись да благодати набирайся, а уж бог укажет, кем тебе быть. Доктором ли, судьей ли, инженером ли…

    О. Христофор намазал на маленький кусочек хлеба немножко икры, положил его в рот и сказал:

    — Апостол Павел говорит: на учения странна и различна не прилагайтеся. Конечно, если чернокнижие, буесловие, или духов с того света вызывать, как Саул, или такие науки учить, что от них пользы ни себе, ни людям, то лучше не учиться. Надо воспринимать только то, что бог благословил. Ты соображайся… Святые апостолы говорили на всех языках — и ты учи языки; Василий Великий учил математику и философию — и ты учи; святый Нестор писал историю — и ты учи и пиши историю. Со святыми соображайся…

    О. Христофор отхлебнул из блюдечка, вытер усы и покрутил головой.

    — Хорошо! — сказал он. — Я по-старинному обучен, многое уж забыл, да и то живу иначе, чем прочие. И сравнивать даже нельзя. Например, где-нибудь в большом обществе, за обедом ли, или в собрании скажешь что-нибудь по-латынски, или из истории, или философии, а людям и приятно, да и мне самому приятно… Или вот тоже, когда приезжает окружной суд и нужно приводить к присяге; все прочие священники стесняются, а я с судьями, с прокурорами да с адвокатами запанибрата: по-ученому поговорю, чайку с ними попью, посмеюсь, расспрошу, чего не знаю… И им приятно.

    Так-то вот, брат… Ученье свет, а неученье тьма. Учись! Оно, конечно, тяжело: в теперешнее время ученье дорого обходится… Маменька твоя вдовица, пенсией живет, ну да ведь…

    О. Христофор испуганно поглядел на дверь и продолжал шёпотом:

    — Иван Иваныч будет помогать. Он тебя не оставит. Детей у него своих нету, и он тебе поможет. Не беспокойся.

    Он сделал серьезное лицо и зашептал еще тише:

    — Только ты смотри, Георгий, боже тебя сохрани, не забывай матери и Ивана Иваныча. Почитать мать велит заповедь, а Иван Иваныч тебе благодетель и вместо отца. Ежели ты выйдешь в ученые и, не дай бог, станешь тяготиться и пренебрегать людями по той причине, что они глупее тебя, то горе, горе тебе!

    О. Христофор поднял вверх руку и повторил тонким голоском:

    — Горе! Горе!

    О. Христофор разговорился и, что называется, вошел во вкус; он не окончил бы до обеда, но отворилась дверь и вошел Иван Иваныч. Дядя торопливо поздоровался, сел за стол и стал быстро глотать чай.

    — Ну, со всеми делами справился, — сказал он. — Сегодня бы и домой ехать, да вот с Егором еще забота. Надо его пристроить. Сестра говорила, что тут где-то ее подружка живет, Настасья Петровна, так вот, может, она его к себе на квартиру возьмет.

    Он порылся в своем бумажнике, достал оттуда измятое письмо и прочел:

    — "Малая Нижняя улица, Настасье Петровне Тоскуновой, в собственном доме". Надо будет сейчас пойти поискать ее. Хлопоты!

    Вскоре после чаю Иван Иваныч и Егорушка уж выходили из подворья.

    — Хлопоты! — бормотал дядя. — Привязался ты ко мне, как репейник, и ну тебя совсем к богу! Вам ученье да благородство, а мне одна мука с вами…

    Когда они проходили двором, то возов и подводчиков уже не было, все они еще рано утром уехали на пристань. В дальнем углу двора темнела знакомая бричка; возле нее стояли гнедые и ели овес.

    «Прощай, бричка!» — подумал Егорушка.

    Сначала пришлось долго подниматься на гору по бульвару, потом идти через большую базарную площадь; тут Иван Иваныч справился у городового, где Малая Нижняя улица.

    — Эва! — усмехнулся городовой. — Она далече, туда к выгону!

    На пути попадались навстречу извозчичьи пролетки, но такую слабость, как езда на извозчиках, дядя позволял себе только в исключительных случаях и по большим праздникам. Он и Егорушка долго шли по мощеным улицам, потом шли по улицам, где были одни только тротуары, а мостовых не было, и в конце концов попали на такие улицы, где не было ни мостовых, ни тротуаров. Когда ноги и язык довели их до Малой Нижней улицы, оба они были красны и, сняв шляпы, вытирали пот.

    — Скажите, пожалуйста, — обратился Иван Иваныч к одному старичку, сидевшему у ворот на лавочке, — где тут дом Настасьи Петровны Тоскуновой?

    — Никакой тут Тоскуновой нет, — ответил старик, подумав. — Может, Тимошенко?

    — Нет, Тоскунова…

    — Извините, Тоскуновой нету…

    Иван Иваныч пожал плечами и поплелся дальше.

    — Да не ищите! — крикнул ему сзади старик. — Говорю — нету, значит нету!

    — Послушай, тетенька, — обратился Иван Иваныч к старухе, продававшей на углу в лотке подсолнухи и груши, — где тут дом Настасьи Петровны Тоскуновой?

    Старуха поглядела на него с удивлением и засмеялась.

    — Да нешто Настасья Петровна теперь в своем доме живет? — спросила она. — Господи, уж годов восемь, как она дочку выдала и дом свой зятю отказала! Там теперь зять живет.

    А глаза ее говорили: «Как же вы, дураки, такого пустяка не знаете?»

    — А где она теперь живет? — спросил Иван Иваныч.

    — Господи! — удивилась старуха, всплескивая руками. — Она уж давно на квартире живет! Уж годов восемь, как свой дом зятю отказала. Что вы!

    Она, вероятно, ожидала, что Иван Иваныч тоже удивится и воскликнет: «Да не может быть!!», но тот очень покойно спросил:

    — Где ж ее квартира?

    Торговка засучила рукава и, указывая голой рукой, стала кричать пронзительным тонким голосом:

    — Идите всё прямо, прямо, прямо… Вот как пройдете красненький домичек, там на левой руке будет переулочек. Так вы идите в этот переулочек и глядите третьи ворота справа…

    Иван Иваныч и Егорушка дошли до красного домика, повернули налево в переулок и направились к третьим воротам справа. По обе стороны этих серых, очень старых ворот тянулся серый забор с широкими щелями; правая часть забора сильно накренилась вперед и грозила падением, левая покосилась назад во двор, ворота же стояли прямо и, казалось, еще выбирали, куда им удобнее свалиться, вперед или назад. Иван Иваныч отворил калитку и вместе с Егорушкой увидел большой двор, поросший бурьяном и репейником. В ста шагах от ворот стоял небольшой домик с красной крышей и с зелеными ставнями. Какая-то полная женщина, с засученными рукавами и с поднятым фартуком, стояла среди двора, сыпала что-то на землю и кричала так же пронзительно-тонко, как и торговка:

    — Цып!.. цып! цып!

    Сзади нее сидела рыжая собака с острыми ушами. Увидев гостей, она побежала к калитке и залаяла тенором (все рыжие собаки лают тенором).

    — Кого вам? — крикнула женщина, заслоняя рукой глаза от солнца.

    — Здравствуйте! — тоже крикнул ей Иван Иваныч, отмахиваясь палкой от рыжей собаки. — Скажите, пожалуйста, здесь живет Настасья Петровна Тоскунова?

    — Здесь! А на что вам?

    Иван Иваныч и Егорушка подошли к ней. Она подозрительно оглядела их и повторила:

    — На что она вам?

    — Да, может, вы сами Настасья Петровна?

    — Ну, я!

    — Очень приятно… Видите ли, кланялась вам ваша давнишняя подружка, Ольга Ивановна Князева. Вот это ее сынок. А я, может, помните, ее родной брат, Иван

    Иваныч… Вы ведь наша N—ская… Вы у нас и родились, и замуж выходили…

    Наступило молчание. Полная женщина уставилась бессмысленно на Ивана Иваныча, как бы не веря или не понимая, потом вся вспыхнула и всплеснула руками; из фартука ее посыпался овес, из глаз брызнули слезы.

    — Ольга Ивановна! — взвизгнула она, тяжело дыша от волнения. — Голубушка моя родная! Ах, батюшки, так что же я, как дура, стою? Ангельчик ты мой хорошенький…

    Она обняла Егорушку, обмочила слезами его лицо и совсем заплакала.

    — Господи! — сказала она, ломая руки. — Олечкин сыночек! Вот радость-то! Совсем мать! Чистая мать! Да что ж вы на дворе стоите? Пожалуйте в комнаты!

    Плача, задыхаясь и говоря на ходу, она поспешила к дому; гости поплелись за ней.

    — У меня не прибрано! — говорила она, вводя гостей в маленький душный зал, весь уставленный образами и цветочными горшками. — Ах, матерь божия! Василиса, поди хоть ставни отвори! Ангельчик мой! Красота моя неописанная! Я и не знала, что у Олечки такой сыночек!

    Когда она успокоилась и привыкла к гостям, Иван Иваныч пригласил ее поговорить наедине. Егорушка вышел в другую комнатку; тут стояла швейная машина, на окне висела клетка со скворцом и было так же много образов и цветов, как и в зале. Около машины неподвижно стояла какая-то девочка, загорелая, со щеками пухлыми, как у Тита, и в чистеньком ситцевом платьице. Она, не мигая, глядела на Егорушку и, по-видимому, чувствовала себя очень неловко. Егорушка поглядел на нее, помолчал и спросил:

    — Как тебя звать?

    Девочка пошевелила губами, сделала плачущее лицо и тихо ответила:

    — Атька…

    Это значило: Катька.

    — Он у вас будет жить, — шептал в зале Иван Иваныч, — ежели вы будете такие добрые, а мы вам будем по десяти рублей в месяц платить. Он у нас мальчик не балованный, тихий…

    — Уж не знаю, как вам и сказать, Иван Иваныч! — плаксиво вздыхала Настасья Петровна. — Десять рублей деньги хорошие, да ведь чужого-то ребенка брать страшно! Вдруг заболеет, или что…

    Когда Егорушку опять позвали в зал, Иван Иваныч уже стоял со шляпой в руках и прощался.

    — Что ж? Значит, пускай теперь и остается у вас, — говорил он. — Прощайте! Оставайся, Егор! — сказал он, обращаясь к племяннику. — Не балуй тут, слушайся Настасью Петровну… Прощай! Я приду еще завтра.

    И он ушел. Настасья Петровна еще раз обняла Егорушку, обозвала его ангельчиком и, заплаканная, стала собирать на стол. Через три минуты Егорушка уж сидел рядом с ней, отвечал на ее бесконечные расспросы и ел жирные горячие щи.

    А вечером он сидел опять за тем же столом и, положив голову на руку, слушал Настасью Петровну. Она, то смеясь, то плача, рассказывала ему про молодость его матери, про свое замужество, про своих детей… В печке кричал сверчок и едва слышно гудела горелка в лампе. Хозяйка говорила вполголоса и то и дело от волнения роняла наперсток, а Катя, ее внучка, лазала за ним под стол и каждый раз долго сидела под столом, вероятно, рассматривая Егорушкины ноги. А Егорушка слушал, дремал и рассматривал лицо старухи, ее бородавку с волосками, полоски от слез… И ему было грустно, очень грустно! Спать его положили на сундуке и предупредили, что если он ночью захочет покушать, то чтобы сам вышел в коридорчик и взял там на окне цыпленка, накрытого тарелкой.

    На другой день утром приходили прощаться Иван Иваныч и о. Христофор. Настасья Петровна обрадовалась и собралась было ставить самовар, но Иван Иваныч, очень спешивший, махнул рукой и сказал:

    — Некогда нам с чаями да с сахара́ми! Мы сейчас уйдем.

    Перед прощаньем все сели и помолчали минуту. Настасья Петровна глубоко вздохнула и заплаканными глазами поглядела на образа.

    — Ну, — начал Иван Иваныч, поднимаясь, — значит, ты остаешься…

    С лица его вдруг исчезла деловая сухость, он немножко покраснел, грустно улыбнулся и сказал:

    — Смотри же, учись… Не забывай матери и слушайся Настасью Петровну… Если будешь, Егор, хорошо учиться, то я тебя не оставлю.

    Он вынул из кармана кошелек, повернулся к Егорушке спиной, долго рылся в мелкой монете и, найдя гривенник, дал его Егорушке. О. Христофор вздохнул и, не спеша, благословил Егорушку.

    — Во имя отца и сына и святаго духа… Учись, — сказал он. — Трудись, брат… Ежели помру, поминай. Вот прими и от меня гривенничек…

    Егорушка поцеловал ему руку и заплакал. Что-то в душе шепнуло ему, что уж он больше никогда не увидится с этим стариком.

    — Я, Настасья Петровна, уж подал в гимназию прошение, — сказал Иван Иваныч таким голосом, как будто в зале был покойник. — Седьмого августа вы его на экзамен сведете… Ну, прощайте! Оставайтесь с богом. Прощай, Егор!

    — Да вы бы хоть чайку покушали! — простонала Настасья Петровна.

    Сквозь слезы, застилавшие глаза, Егорушка не видел, как вышли дядя и о. Христофор. Он бросился к окну, но во дворе их уже не было, и от ворот с выражением исполненного долга бежала назад только что лаявшая рыжая собака. Егорушка, сам не зная зачем, рванулся с места и полетел из комнат. Когда он выбежал за ворота, Иван Иваныч и о. Христофор, помахивая — первый палкой с крючком, второй посохом, поворачивали уже за угол. Егорушка почувствовал, что с этими людьми для него исчезло навсегда, как дым, всё то, что до сих пор было пережито; он опустился в изнеможении на лавочку и горькими слезами приветствовал новую, неведомую жизнь, которая теперь начиналась для него…

    Какова-то будет эта жизнь?

    Примечания

    ↑

    с начала января 1888 года (или с конца декабря 1887 года) по 2 февраля 1888 года

    ↑

    лат. Puer bone, quam appellaris — Добрый мальчик, как тебя зовут?

    ↑

    лат. Christophorus sum — Христофор

    ↑

    лат. Fini! — Кончил!

    ↑

    лат. puer bone — добрый мальчик?

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/feed/ 0 1375
    Смерть Ивана Ильича https://blog.mabo.cc/%d1%81%d0%bc%d0%b5%d1%80%d1%82%d1%8c-%d0%b8%d0%b2%d0%b0%d0%bd%d0%b0-%d0%b8%d0%bb%d1%8c%d0%b8%d1%87%d0%b0/ https://blog.mabo.cc/%d1%81%d0%bc%d0%b5%d1%80%d1%82%d1%8c-%d0%b8%d0%b2%d0%b0%d0%bd%d0%b0-%d0%b8%d0%bb%d1%8c%d0%b8%d1%87%d0%b0/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:36 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%81%d0%bc%d0%b5%d1%80%d1%82%d1%8c-%d0%b8%d0%b2%d0%b0%d0%bd%d0%b0-%d0%b8%d0%bb%d1%8c%d0%b8%d1%87%d0%b0/

    Смерть Ивана Ильича

    Aproximadamente 18.597 palavras.

    Смерть Ивана Ильича
    https://ru.wikisource.org/wiki/Смерть_Ивана_Ильича_(Толстой)

    I

    В большом здании судебных учреждений во время перерыва заседания по делу Мельвинских члены и прокурор сошлись в кабинете Ивана Егоровича Шебек, и зашел разговор о знаменитом красовском деле. Федор Васильевич разгорячился, доказывая неподсудность, Иван Егорович стоял на своем, Петр же Иванович, не вступив сначала в спор, не принимал в нем участия и просматривал только что поданные «Ведомости».

    — Господа! — сказал он, — Иван Ильич-то умер.

    — Неужели?

    — Вот, читайте, — сказал он Федору Васильевичу, подавая ему свежий, пахучий еще номер.

    В черном ободке было напечатано: «Прасковья Федоровна Головина с душевным прискорбием извещает родных и знакомых о кончине возлюбленного супруга своего, члена Судебной палаты, Ивана Ильича Головина, последовавшей 4-го февраля сего 1882 года. Вынос тела в пятницу, в час пополудни».

    Иван Ильич был сотоварищ собравшихся господ, и все любили его. Он болел уже несколько недель; говорили, что болезнь его неизлечима. Место оставалось за ним, но было соображение о том, что в случае его смерти Алексеев может быть назначен на его место, на место же Алексеева — или Винников, или Штабель. Так что, услыхав о смерти Ивана Ильича, первая мысль каждого из господ, собравшихся в кабинете, была и том, какое значение может иметь эта смерть на перемещения или повышения самих членов или их знакомых.

    «Теперь, наверно, получу место Штабеля или Винникова, — подумал Федор Васильевич. — Мне это и давно обещано, а это повышение составляет для меня восемьсот рублей прибавки, кроме канцелярии».

    «Надо будет попросить теперь о переводе шурина из Калуги, — подумал Петр Иванович. — Жена будет очень рада. Теперь уж нельзя будет говорить, что я никогда ничего не сделал для ее родных».

    — Я так и думал, что ему не подняться, — вслух сказал Петр Иванович. - Жалко.

    — Да что у него, собственно, было?

    — Доктора не могли определить. То есть определяли, но различно. Когда я видел его последний раз, мне казалось, что он поправится.

    — А я так и не был у него с самых праздников. Все собирался.

    — Что, у него было состояние?

    — Кажется, что-то очень небольшое у жены. Но что-то ничтожное.

    — Да, надо будет поехать. Ужасно далеко жили они.

    — То есть от вас далеко. От вас всё далеко.

    — Вот, не может мне простить, что я живу за рекой, — улыбаясь на Шебека, сказал Петр Иванович. И заговорили о дальности городских расстояний, и пошли в заседание.

    Кроме вызванных этой смертью в каждом соображении о перемещениях и возможных изменениях по службе, могущих последовать от этой смерти, самый факт смерти близкого знакомого вызвал во всех, узнавших про нее, как всегда, чувство радости о том, что умер он, а не я.

    «Каково, умер; а я вот нет», — подумал или почувствовал каждый. Близкие же знакомые, так называемые друзья Ивана Ильича, при этом подумали невольно и о том, что теперь им надобно исполнить очень скучные обязанности приличия и поехать на панихиду и к вдове с визитом соболезнования.

    Ближе всех были Федор Васильевич и Петр Иванович.

    Петр Иванович был товарищем по училищу правоведения и считал себя обязанным Иваном Ильичом.

    Передав за обедом жене известие о смерти Ивана Ильича и соображения о возможности перевода шурина в их округ, Петр Иванович, не ложась отдыхать, надел фрак и поехал к Ивану Ильичу.

    У подъезда квартиры Ивана Ильича стояла карета и два извозчика. Внизу, в передней у вешалки прислонена была к стене глазетовая крышка гроба с кисточками и начищенным порошком галуном. Две дамы в черном снимали шубки. Одна, сестра Ивана Ильича, знакомая, другая — незнакомая дама. Товарищ Петра Ивановича, Шварц, сходил сверху и, с верхней ступени увидав, входившего, остановился и подмигнул ему, как бы говоря: «Глупо распорядился Иван Ильич: то ли дело мы с вами».

    Лицо Шварца с английскими бакенбардами и вся худая фигура во фраке имела, как всегда, изящную торжественность, и эта торжественность, всегда противоречащая характеру игривости Шварца, здесь имела особенную соль. Так подумал Петр Иванович.

    Петр Иванович пропустил вперед себя дам и медленно пошел за ними на лестницу. Шварц не стал сходить, а остановился наверху. Петр Иванович понял зачем: он, очевидно хотел сговориться, где повинтить нынче. Дамы прошли на лестницу к вдове, а Шварц, с серьезно сложенными, крепкими губами и игривым взглядом, движением бровей Показал Петру Ивановичу направо, в комнату мертвеца.

    Петр Иванович вошел, как всегда это бывает, с недоумением о том, что ему там надо будет делать. Одно он знал, что креститься в этих случаях никогда не мешает. Насчет того, что нужно ли при этом и кланяться, он не совсем был уверен и потому выбрал среднее: войдя в комнату, он стал креститься и немножко как будто кланяться. Насколько ему позволяли движения рук и головы, он вместе с тем оглядывал комнату. Два молодые человека, один гимназист, кажется, племянники, крестясь, выходили из комнаты. Старушка стояла неподвижно. И дама с странно поднятыми бровями что-то ей говорила шепотом. Дьячок в сюртуке, бодрый, решительный, читал что-то громко с выражением, исключающим всякое противоречие; буфетный мужик Герасим, пройдя перед Петром Ивановичем легкими шагами, что-то посыпал по полу. Увидав это, Петр Иванович тотчас же почувствовал легкий запах разлагающегося трупа. В последнее свое посещение Ивана Ильича Петр Иванович видел этого мужика в кабинете; он исполнял должность сиделки, и Иван Ильич особенно любил его. Петр Иванович все крестился и слегка кланялся по серединному направлению между гробом, дьячком и образами на столе в углу. Потом, когда это движение крещения рукою показалось ему уже слишком продолжительно, он приостановился и стал разглядывать мертвеца.

    Мертвец лежал, как всегда лежат мертвецы, особенно тяжело, по-мертвецки, утонувши окоченевшими членами в подстилке гроба, с навсегда согнувшеюся головой на подушке, и выставлял, как всегда выставляют мертвецы, свой желтый восковой лоб с взлизами на ввалившихся висках и торчащий нос, как бы надавивший на верхнюю губу. Он очень переменился, еще похудел с тех пор, как Петр Иванович не видал его, но, как у всех мертвецов, лицо его было красивее, главное — значительнее, чем оно было у живого. На лице было выражение того, что то, что нужно было сделать, сделано, и сделано правильно. Кроме того, в этом выражении был еще упрек или напоминание живым. Напоминание это показалось Петру Ивановичу неуместным или, по крайней мере, до него не касающимся. Что-то ему стало неприятно, и потому Петр Иванович еще раз поспешно перекрестился и, как ему показалось, слишком поспешно, несообразно с приличиями, повернулся и пошел к двери. Шварц ждал его в проходной комнате, расставив широко ноги и играя обеими руками за спиной своим цилиндром. Один взгляд на игривую, чистоплотную и элегантную фигуру Шварца освежил Петра Ивановича. Петр Иванович понял, что он, Шварц, стоит выше этого и не поддается удручающим впечатлениям. Один вид его говорил: инцидент панихиды Ивана Ильича никак не может служить достаточным поводом для признания порядка заседания нарушенным, то есть что ничто не может помешать нынче же вечером щелкануть, распечатывая ее, колодой карт, в то время как лакей будет расставлять четыре необожженные свечи; вообще нет основания предполагать, чтобы инцидент этот мог помешать нам провести приятно и сегодняшний вечер. Он и сказал это шепотом проходившему Петру Ивановичу, предлагая соединиться на партию у Федора Васильевича. Но, видно, Петру Ивановичу была не судьба винтить нынче вечером. Прасковья Федоровна, невысокая, жирная женщина, несмотря на все старания устроить противное, все-таки расширявшаяся от плеч книзу, вся в черном, с покрытой кружевом головой и с такими же странно поднятыми бровями, как и та дама, стоявшая против гроба, вышла из своих покоев с другими дамами и, проводив их в дверь мертвеца, сказала:

    — Сейчас будет панихида; пройдите.

    Шварц, неопределенно поклонившись, остановился, очевидно, не принимая и не отклоняя этого предложения. Прасковья Федоровна, узнав Петра Ивановича, вздохнула, подошла к нему вплоть, взяла его за руку и сказала:

    — Я знаю, что вы были истинным другом Ивана Ильича… — и посмотрела на него, ожидая от него соответствующие этим словам действия.

    Петр Иванович знал, что как там надо было креститься, так здесь надо было пожать руку, вздохнуть и сказать: «Поверьте!». И он так и сделал. И, сделав это, почувствовал, что результат получился желаемый: что он тронут и она тронута.

    — Пойдемте, пока там не началось; мне надо поговорить с вами, — сказала вдова. — Дайте мне руку.

    Петр Иванович подал руку, и они направились во внутренние комнаты, мимо Шварца, который печально подмигнул Петру Ивановичу: «Вот те и винт! Уж не взыщите, другого партнера возьмем. Нешто впятером, когда отделаетесь», - сказал его игривый взгляд.

    Петр Иванович вздохнул еще глубже и печальнее, и Прасковья Федоровна благодарно пожала ему руку. Войдя в ее обитую розовым кретоном гостиную с пасмурной лампой, они сели у стола: она на диван, а Петр Иванович на расстроившийся пружинами и неправильно подававшийся под его сиденьем низенький пуф. Прасковья Федоровна хотела предупредить его, чтобы он сел на другой стул, но нашла это предупреждение не соответствующим своему положению и раздумала. Садясь на этот пуф, Петр Иванович вспомнил, как Иван Ильич устраивал эту гостиную и советовался с ним об этом самом розовом с зелеными листьями кретоне. Садясь на диван и проходя мимо стола (вообще вся гостиная была полна вещиц и мебели), вдова зацепилась черным кружевом черной мантилий за резьбу стола. Петр Иванович приподнялся, чтобы отцепить, и освобожденный под ним пуф стал волноваться и подталкивать его. Вдова сама стала отцеплять свое кружево, и Петр Иванович опять сел, придавив бунтовавшийся под ним пуф. Но вдова не все отцепила, и Петр Иванович опять поднялся, и опять пуф забунтовал и даже щелкнул. Когда все это кончилось, она вынула чистый батистовый платок и стала плакать. Петра же Ивановича охладил эпизод с кружевом и борьба с пуфом, и он сидел насупившись. Неловкое это положение перервал Соколов, буфетчик Ивана Ильича, с докладом о том, что место на кладбище то, которое назначила Прасковья Федоровна, будет стоить двести рублей. Она перестала плакать и, с видом жертвы взглянув на Петра Ивановича, сказала по-французски, что ей очень тяжело. Петр Иванович сделал молчаливый знак, выражавший несомненную уверенность в том, что это не может быть иначе.

    — Курите, пожалуйста, — сказала она великодушным и вместе убитым голосом и занялась с Соколовым вопросом о цене места. Петр Иванович, закуривая, слышал, что она очень обстоятельно расспросила о разных ценах земли и определила ту, которую следует взять. Кроме того, окончив о месте, она распорядилась и о певчих. Соколов ушел.

    — Я все сама делаю, — сказала она Петру Ивановичу, отодвигая к одной стороне альбомы, лежавшие на столе; и, заметив, что пепел угрожал столу, не мешкая подвинула Петру Ивановичу пепельницу и проговорила: — Я нахожу притворством уверять, что я не могу от горя заниматься практическими делами. Меня, напротив, если может что не утешить… а развлечь, то это — заботы о нем же. — Она опять достала платок, как бы собираясь плакать, и вдруг, как бы пересиливая себя, встряхнулась и стала говорить спокойно:

    — Однако у меня дело есть к вам.

    Петр Иванович поклонился, не давая расходиться пружинам пуфа, тотчас же зашевелившимся под ним.

    — В последние дни он ужасно страдал.

    — Очень страдал? — спросил Петр Иванович.

    — Ах, ужасно! Последние не минуты, а часы он не переставая кричал. Трое суток сряду он, не переводя голосу, кричал. Это было невыносимо. Я не могу понять, как я вынесла это; за тремя дверьми слышно было. Ах! что я вынесла!

    — И неужели он был в памяти? — спросил Петр Иванович.

    — Да, — прошептала она, — до последней минуты. Он простился с Нами за четверть часа до смерти и еще просил увести Володю.

    Мысль о страдании человека, которого он знал так близко, сначала веселым мальчиком, школьником, потом взрослым партнером, несмотря на неприятное сознание притворства своего и этой женщины, вдруг ужаснула Петра Ивановича. Он увидал опять этот лоб, нажимавший на губу нос, и ему стало страшно за себя.

    «Трое суток ужасных страданий и смерть. Ведь это сейчас, всякую минуту может наступить и для меня», — подумал он, и ему стало на мгновение страшно. Но тотчас же, он сам не знал как, ему на помощь пришла обычная мысль, что это случилось с Иваном Ильичом, а не с ним и что с ним этого случиться не должно и не может; что, думая так, он поддается мрачному настроению, чего не следует делать, как это, очевидно было по лицу Шварца. И, сделав это рассуждение, Петр Иванович успокоился и с интересом стал расспрашивать подробности о кончине Ивана Ильича, как будто смерть была такое приключение, которое свойственно только Ивану Ильичу, но совсем не свойственно ему.

    После разных разговоров о подробностях действительно, ужасных физических страданий, перенесенных Иваном Ильичам (подробности эти узнавал Петр Иванович только по тому, как мучения Ивана Ильича действовали на нервы Прасковьи Федоровны), вдова, очевидно, нашла нужным перейти к делу.

    — Ах, Петр Иванович, как тяжело, как ужасно тяжело, как ужасно тяжело, — и она опять заплакала.

    Петр Иванович вздыхал, и ждал, когда она высморкается. Когда она высморкалась, он сказал:

    — Поверьте… — и опять она разговорилась и высказала то, что было, очевидно, ее главным делом к нему; дело это состояло в вопросах о том, как бы по случаю смерти мужа достать денег от казны. Она сделала вид, что спрашивает у Петра Ивановича совета о пенсионе: но он видел, что она уже знает до мельчайших подробностей и то, чего он не знал: все то, что можно вытянуть от казны по случаю этой смерти; но что ей хотелось узнать, нельзя ли как-нибудь вытянуть еще побольше денег. Петр Иванович постарался выдумать такое средство, но, подумав несколько и из приличия побранив наше правительство за его скаредность, сказал, что, кажется, больше нельзя. Тогда она вздохнула и, очевидно, стала придумывать средство избавиться от своего посетителя. Он понял это, затушил папироску, встал, пожал руку и пошел в переднюю.

    В столовой с часами, которым Иван Ильич так рад был, что купил в брикабраке <"1">, Петр Иванович встретил священника и еще несколько знакомых, приехавших на панихиду, и увидал знакомую ему красивую барышню, дочь Ивана Ильича. Она была вся в черном. Талия ее, очень тонкая, казалась еще тоньше. Она имела мрачный, решительный, почти гневный вид. Она поклонилась Петру Ивановичу, как будто он был в чем-то виноват. За дочерью стоял с таким же обиженным видом знакомый Петру Ивановичу богатый молодой человек, судебный следователь, ее жених, как он слышал. Он уныло поклонился им и хотел пройти в комнату мертвеца, когда из-под лестницы показалась фигурка гимназистика-сына, ужасно похожего на Ивана Ильича. Это был маленький Иван Ильич, каким Петр Иванович помнил его в Правоведении. Глаза у него были и заплаканные и такие, какие бывают у нечистых мальчиков в тринадцать — четырнадцать лет. Мальчик, увидав Петра Ивановича, стал сурово и стыдливо морщиться. Петр Иванович кивнул ему головой и вошел в комнату мертвеца. Началась панихида — свечи, стоны, ладан, слезы, всхлипыванья. Петр Иванович стоял нахмурившись, глядя на ноги перед собой. Он не взглянул ни разу на мертвеца и до конца не поддался расслабляющим влияниям и один из первых вышел. В передней никого побыло. Герасим, буфетный мужик, выскочил из комнаты покойника, перешвырял своими сильными руками все шубы, чтобы найти шубу Петра Ивановича, и подал ее.

    — Что, брат Герасим? — сказал Петр Иванович, чтобы сказать что-нибудь. — Жалко?

    — Божья воля. Все там же будем, — сказал Герасим, оскаливая свои белые, сплошные мужицкие зубы, и, как человек в разгаре усиленной работы, живо отворил дверь, кликнул кучера, подсадил Петра Ивановича и прыгнул назад к крыльцу, как будто придумывая, что бы ему еще сделать.

    Петру Ивановичу особенно приятно было дохнуть чистым воздухом после запаха ладана, трупа и карболовой кислоты.

    — Куда прикажете? — спросил кучер.

    — Не поздно. Заеду еще к Федору Васильевичу. И Петр Иванович поехал. И действительно, застал их при конце первого роббера, так что ему удобно было вступить пятым.

    Prim. <1> антикварном магазине (от франц. bric-a-brac).

    II

    Прошедшая история жизни Ивана Ильича была самая простая и обыкновенная и самая ужасная.

    Иван Ильич умер сорока пяти лет, членом Судебной палаты. Он был сын чиновника, сделавшего в Петербурге по разным министерствам и департаментам ту карьеру, которая доводит людей до того положения, в котором хотя и ясно оказывается, что исполнять какую-нибудь существенную должность они не годятся, они все-таки по своей долгой и прошедшей службе и своим чинам не могут быть выгнаны и потому получают выдуманные фиктивные места и нефиктивные тысячи, от шести до десяти, с которыми они и доживают до глубокой старости.

    Таков был тайный советник, ненужный член разных ненужных учреждений, Илья Ефимович Головин.

    У него было три сына, Иван Ильич был второй сын. Старший делал такую же карьеру, как и отец, только по другому министерству, и уж близко подходил к тому служебному возрасту, при котором получается эта инерция жалованья. Третий сын был неудачник. Он в разных местах везде напортил себе и теперь служил по железным дорогам: и его отец, и братья, и особенно их жены не только не любили встречаться с ним, но без крайней необходимости и не вспоминали о его существовании. Сестра была за бароном Грефом, таким же петербургским чиновником, как и его тесть. Иван Ильич был le phenix de la famille <"1">, как говорили. Он был не такой холодный и аккуратный, как старший, и не такой отчаянный, как меньшой. Он был середина между ними - умный, живой, приятный и приличный человек. Воспитывался он вместе с меньшим братом в Правоведении. Меньшой не кончил и был выгнан из пятого класса, Иван же Ильич хорошо кончил курс. В Правоведении уже он был тем, чем он был впоследствии всю свою жизнь: человеком способным, весело добродушным и общительным, но строго исполняющим то, что он считал своим долгом; долгом же он своим считал все то, что считалось таковым наивысше поставленными людьми. Он не был заискивающим ни мальчиком, ни потом взрослым человеком, но у него с самых молодых лет было то, что он, как муха к свету, тянулся к наивысше поставленным в свете людям, усваивал себе их приемы, их взгляды на жизнь и с ними устанавливал дружеские отношения. Все увлечения детства и молодости прошли для него, не оставив больших следов; он отдавался и чувственности и тщеславию, и — под конец, в высших классах — либеральности, но все в известных пределах, которые верно указывало ему его чувство.

    Были в Правоведении совершены им поступки, которые прежде представлялись ему большими гадостями и внушали ему отвращение к самому себе, в то время, как он совершал их; но впоследствии, увидав, что поступки эти были совершаемы и высоко стоящими людьми и не считались ими дурными, он не то что признал их хорошими, но совершенно забыл их и нисколько не огорчался воспоминаниями о них.

    Выйдя из Правоведения десятым классом и получив от отца деньги на обмундировку, Иван Ильич заказал себе платье у Шармера, повесил на брелоки медальку с надписью: «respice finem» <"2">, простился с принцем и воспитателем, пообедал с товарищами у Донона и с новыми модными чемоданом, бельем, платьем, бритвенными и туалетными принадлежностями и пледом, заказанными и купленными в самых лучших магазинах, уехал в провинцию на место чиновника особых поручений губернатора, которое доставил ему отец.

    В провинции Иван Ильич сразу устроил себе такое же легкое и приятное положение, каково было его положение в Правоведении. Он служил, делал карьеру и вместе с тем приятно и прилично веселился; изредка он ездил по поручению начальства в уезды, держал себя с достоинством и с высшими и с низшими и с точностью и неподкупной честностью, которой не мог не гордиться, исполнял возложенные на него поручения, преимущественно по делам раскольников.

    В служебных делах он был, несмотря на свою молодость и склонность к легкому веселью, чрезвычайно сдержан, официален и даже строг; но в общественных он был часто игрив и остроумен и всегда добродушен, приличен и bon enfant <"3">, как говорил про него его начальник и начальница, у которых он был домашним человеком.

    Была в провинции и связь с одной из дам, навязавшейся щеголеватому правоведу; была и модистка; были и попойки с приезжими флигель-адъютантами и поездки в дальнюю улицу после ужина; было и подслуживанье начальнику и даже жене начальника, но все это носило на себе такой высокий тон порядочности, что все это не могло быть называемо дурными словами: все это подходило только под рубрику французского изречения: il faut que jeumesse se passe <"4">. Все происходило с чистыми руками, в чистых рубашках, с французскими словами и, главное, в самом высшем обществе, следовательно, с одобрением высоко стоящих людей.

    Так прослужил Иван Ильич пять лет, и наступила перемена по службе. Явились новые судебные учреждения; нужны были новые люди.

    И Иван Ильич стал этим новым человеком.

    Ивану Ильичу предложено было место судебного следователя, и Иван Ильич принял его, несмотря на то, что место это было в другой губернии и ему надо было бросить установившиеся отношения и устанавливать новые. Ивана Ильича проводили друзья, сделали группу, поднесли ему серебряную папиросочницу, и он уехал на новое место.

    Судебным следователем Иван Ильич был таким же comme il faut"ным, приличным, умеющим отделять служебные обязанности от частной жизни и внушающим общее уважение, каким он был чиновником особых поручений. Сама же служба следователя представляла для Ивана Ильича гораздо более интереса и привлекательности, чем прежняя. В прежней службе приятно было свободной походкой в шармеровском вицмундире пройти мимо трепещущих и ожидающих приема просителей и должностных лиц, завидующих ему, прямо в кабинет начальника и сесть с ним за чай с папиросою; но людей, прямо зависящих от его произвола, было мало. Такие люди были только исправники и раскольники, когда его посылали с поручениями; и он любил учтиво, почти по-товарищески обходиться с такими, зависящими от него, людьми, любил давать чувствовать, что вот он, могущий раздавить, дружески, просто обходится с ними. Таких людей тогда было мало. Теперь же, судебным следователем, Иван Ильич чувствовал, что все, все без исключения, самые важные самодовольные люди — все у него в руках и что ему стоит только написать известные слова на бумаге с заголовком, и этого важного, самодовольного человека приведут к нему в качестве обвиняемого или свидетеля, и он будет, если он не захочет посадить его, стоять перед ним и отвечать на его вопросы. Иван Ильич никогда не злоупотреблял этой своей властью, напротив, старался смягчать выражения ее; но сознание этой власти и возможность смягчать ее составляли для него главный интерес и привлекательность его новой службы. В самой же службе, именно в следствиях, Иван Ильич очень быстро усвоил прием отстранения от себя всех обстоятельств, не касающихся службы, и облечения всякого самого сложного дела в такую форму, при которой бы дело только внешним образом отражалось на бумаге и при котором исключалось совершенно его личное воззрение и, главное, соблюдалась бы вся требуемая формальность. Дело это было новое. И он был один из первых людей, выработавших на практике приложение уставов 1864 года.

    Перейдя в новый город на место судебного следователя, Иван Ильич сделал новые знакомства, связи, по-новому поставил себя и принял несколько иной тон. Он поставил себя, в некотором достойном отдалении от губернских властей, а избрал лучший круг из судейских и богатых дворян, живших в городе, и принял тон легкого недовольства правительством, умеренной либеральности и цивилизованной гражданственности. При этом, нисколько не изменив элегантности своего туалета, Иван Ильич в новой должности перестал пробривать подбородок и дал свободу бороде расти, где она хочет.

    Жизнь Ивана Ильича и в новом городе сложилась очень приятно: фрондирующее против губернатора общество было дружное и хорошее; жалованья было больше, и немалую приятность в жизни прибавил тогда вист, в который стал играть Иван Ильич, имевший способность играть в карты весело, быстро соображая и очень тонко, так что в общем он всегда был в выигрыше.

    После двух лет службы в новом городе Иван Ильич встретился с своей будущей женой. Прасковья Федоровна Михель была самая привлекательная, умная, блестящая девушка того кружка, в котором вращался Иван Ильич. В числе других забав и отдохновений от трудов следователя Иван Ильич установил игривые, легкие отношения с Прасковьей Федоровной.

    Иван Ильич, будучи чиновником особых поручений, вообще танцевал; судебным же следователем он уже танцевал как исключение. Он танцевал уже в том смысле, что хоть и по новым учреждениям и в пятом классе, но если дело коснется танцев, то могу доказать, что в этом роде я могу лучше других. Так, он изредка в конце вечера танцевал с Прасковьей Федоровной и преимущественно во время этих танцев и победил Прасковью Федоровну. Она влюбилась в него. Иван Ильич не имел ясного, определенного намерения жениться, но когда девушка влюбилась в него, он задал себе этот вопрос: «В самом деле, отчего же и не жениться?» — сказал он себе.

    Девица Прасковья Федоровна была хорошего дворянского рода, недурна; было маленькое состояньице. Иван Ильич мог рассчитывать на более блестящую партию, но и эта была партия хорошая. У Ивана Ильича было его жалованье, у ней, он надеялся, будет столько же. Хорошее родство; она — милая, хорошенькая и вполне порядочная женщина. Сказать, что Иван Ильич женился потому, что он полюбил свою невесту и нашел в ней сочувствие своим взглядам на жизнь, было бы так же несправедливо, как и сказать то, что он женился потому, что люди его общества одобряли эту партию. Иван Ильич женился по обоим соображениям: он делал приятное для себя, приобретая такую жену, и вместе с тем делал то, что наивысше поставленные люди считали правильным.

    И Иван Ильич женился.

    Самый процесс женитьбы и первое время брачной жизни, с супружескими ласками, новой мебелью, новой посудой, новым бельем, до беременности жены прошло очень хорошо, так что Иван Ильич начинал уже думать, что женитьба не только не нарушит того характера жизни легкой, приятной, веселой и всегда приличной и одобряемой обществом, который Иван Ильич считал свойственным жизни вообще, но еще усугубит его. Но тут, с первых месяцев беременности жены, явилось что-то такое новое, неожиданное, неприятное, тяжелое и неприличное, чего нельзя было ожидать и от чего никак нельзя было отделаться.

    Жена без всяких поводов, как казалось Ивану Ильичу, de gaite de coeur <"5">, как он говорил себе, начала нарушать приятность и приличие жизни: она без всякой причины ревновала его, требовала от него ухаживанья за собой, придиралась ко всему и делала ему неприятные и грубые сцены.

    Сначала Иван Ильич надеялся освободиться от неприятности этого положения тем самым легким и приличным отношением к жизни, которое выручало его прежде, — он пробовал игнорировать расположение духа жены, продолжал жить по-прежнему легко и приятно: приглашал к себе друзей составлять партию, пробовал сам уезжать в клуб или к приятелям. Но жена один раз с такой энергией начала грубыми словами ругать его и так упорно продолжала ругать его всякий раз, когда он не исполнял ее требований, очевидно, твердо решившись не переставать до тех пор, пока он не покорится, то есть не будет сидеть дома и не будет так же, как и она, тосковать, что Иван Ильич ужаснулся. Он понял, что супружеская жизнь — по крайней мере, с его женою - не содействует всегда приятностям и приличию жизни, а, напротив, часто нарушает их, и что поэтому необходимо оградить себя от этих нарушений. И Иван Ильич стал отыскивать средства для этого. Служба было одно, что импонировало Прасковье Федоровне, и Иван Ильич посредством службы и вытекающих из нее обязанностей стал бороться с женой, выгораживая свой независимый мир.

    С рождением ребенка, попытками кормления и различными неудачами при этом, с болезнями действительными и воображаемыми ребенка и матери, в которых от Ивана Ильича требовалось участие, но в которых он ничего не мог понять, потребность для Ивана Ильича выгородить себе мир вне семьи стала еще более настоятельна.

    По, мере того как жена становилась раздражительнее и требовательнее, и Иван Ильич все более и более переносил центр тяжести своей жизни в службу. Он стал более любить службу и стал более честолюбив, чем он был прежде.

    Очень скоро, не далее как через год после женитьбы, Иван Ильич понял, что супружеская жизнь, представляя некоторые удобства в жизни, в сущности есть очень сложное и тяжелое дело, по отношению которого, для того чтобы исполнять свой долг, то есть вести приличную, одобряемую обществом жизнь, нужно выработать определенное отношение, как и к службе.

    И такое отношение к супружеской жизни выработал себе Иван Ильич Он требовал от семейной жизни только тех удобств домашнего обеда, хозяйки, постели, которые она могла дать ему, и, главное, того приличия внешних форм, которые определялись общественным мнением. В остальном же он искал веселой приятности и, если находил их, был очень благодарен; если же встречал отпор и ворчливость, то тотчас же уходил в свой отдельный, выгороженный им мир службы и в нем находил приятности.

    Ивана Ильича ценили как хорошего служаку, и через три года сделали товарищем прокурора. Новые обязанности, важность их, возможность привлечь к суду и посадить всякого в острог публичность речей; успех, который в этом деле имел Иван Ильич, — все это еще более привлекало его к службе.

    Пошли дети. Жена становилась все ворчливее и сердитее, но выработанные Иваном Ильичом отношения к домашней жизни делали его почти непроницаемым для ее ворчливости.

    После семи лет службы в одном городе Ивана Ильича перевели на место прокурора в другую губернию. Они переехали, денег было мало, и жене не понравилось то место, куда они переехали. Жалованье было хоть и больше прежнего, но жизнь была дороже; кроме того, умерло двое детей, и потому семейная жизнь стала еще неприятнее для Ивана Ильича.

    Прасковья Федоровна во всех случавшихся невзгодах в этом новом месте жительства упрекала мужа. Большинство предметов разговора между мужем и женой, особенно воспитание детей, наводило на вопросы, по которым были воспоминания ссор, и ссоры всякую минуту готовы были разгораться. Оставались только те редкие периоды влюбленности, которые находили на супругов, но продолжались недолго. Это были островки, на которые они приставали на время, но потом опять пускались в море затаенной вражды, выражавшейся в отчуждении друг от друга. Отчуждение это могло бы огорчать Ивана Ильича, если бы он считал, что это не должно так быть, но он теперь уже признавал это положение не только нормальным, но и целью всей деятельности в семье. Цель его состояла в том, чтобы все больше и больше освобождать себя от этих неприятностей и придать им характер безвредности и приличия; и он достигал этого тем, что он все меньше и меньше проводил время с семьею, а когда был вынужден это делать, то старался обеспечивать свое положение присутствием посторонних лиц. Главное же то, что у Ивана Ильича была служба. В служебном мире сосредоточился для него весь интерес жизни. И интерес этот поглощал его. Сознание своей власти, возможности погубить всякого человека, которого он захочет погубить, важность, даже внешняя, при его входе в суд и встречах с подчиненными, успех свой перед высшими и подчиненными и, главное, мастерство свое ведения дел, которое он чувствовал, — все это радовало его и вместе с беседами с товарищами, обедами и вистом наполняло его жизнь. Так что вообще жизнь Ивана Ильича продолжала идти так, как он считал, что она должна была идти: приятно и прилично.

    Так прожил он еще семь лет. Старшей дочери было уже шестнадцать лет, еще один ребенок умер, и оставался мальчик-гимназист, предмет раздора. Иван Ильич хотел отдать его в Правоведение, а Прасковья Федоровна назло ему отдала в гимназию. Дочь училась дома и росла хорошо, мальчик тоже учился недурно.

    Prim.

    1 гордость семьи (франц.)

    2 предвидь конец (лат.)

    3 добрый малый (франц.)

    4 молодость должна перебеситься (франц.)

    5 из каприза (франц.)

    III

    Так шла жизнь Ивана Ильича в продолжение семнадцати лет со времени женитьбы. Он был уже старым прокурором, отказавшимся от некоторых перемещений, ожидая более желательного места, когда неожиданно случилось одно неприятное обстоятельство, совсем было нарушившее его спокойствие жизни. Иван Ильич ждал места председателя в университетском городе, но Гоппе забежал как-то вперед и получил это место. Иван Ильич раздражился, стал делать упреки и поссорился с ним и с ближайшим начальством; к нему стали холодны и в следующем назначении его опять обошли.

    Это было в 1880 году. Этот год был самый тяжелый жизни Ивана Ильича. В этом году оказалось, с одной стороны, что жалованья не хватает на жизнь; с другой — что все его забыли и что то, что казалось для него по отношению к нему величайшей, жесточайшей несправедливостью, другим представлялось совсем обыкновенным делом. Даже отец не считал своей обязанностью помогать ему. Он почувствовал, что все покинули его, считая его положение с 3500 жалованья самым нормальным и даже счастливым. Он один знал, что с сознанием тех несправедливостей, которые были сделаны ему, и с вечным пилением жены, и с долгами, которые он стал делать, живя сверх средств, — он один знал, что его положение далеко не нормально.

    Летом этого года для облегчения средств он взял отпуск и поехал прожить с женой лето в деревне у брата Прасковьи Федоровны.

    В деревне, без службы Иван Ильич в первый раз почувствовал не только скуку, но тоску невыносимую, и решил, что так жить нельзя и необходимо принять какие-нибудь решительные меры.

    Проведя бессонную ночь, которую всю Иван Ильич проходил по террасе, он решил ехать в Петербург хлопотать и, чтобы наказать их, тех, которые не умели оценить его, перейти в другое министерство.

    На другой день, несмотря на все отговоры жены и шурина, он поехал в Петербург.

    Он ехал за одним; выпросить место в пять тысяч жалованья. Он уже не держался никакого министерства, направления или рода деятельности. Ему нужно только было место, место с пятью тысячами, по администрации, по банкам, по железным дорогам, по учреждениям императрицы Марии, даже таможни, но непременно пять тысяч и непременно выйти из министерства, где не умели оценить его.

    И вот эта поездка Ивана Ильича увенчалась удивительным, неожиданным успехом. В Курске подсел в первый класс Ф. С. Ильин, знакомый, и сообщил свежую телеграмму, полученную курским губернатором, что в министерстве произойдет на днях переворот: на место Петра Ивановича назначают Ивана Семеновича.

    Предполагаемый переворот, кроме своего значения для России, имел особенное значение для Ивана Ильича тем, что он, выдвигая новое лицо, Петра Петровича и, очевидно, его друга Захара Ивановича, был в высшей степени благоприятен для Ивана Ильича. Захар Иванович был товарищ и друг Ивану Ильичу.

    В Москве известие подтвердилось. А приехав в Петербург, Иван Ильич нашел Захара Ивановича и получил обещание верного места к своем прежнем министерстве юстиции.

    Через неделю он телеграфировал жене:

    «Захар место Миллера при первом докладе получаю назначение».

    Иван Ильич благодаря этой перемене лиц неожиданно получил в своем прежнем министерстве такое назначение, в котором он стал на две степени выше своих товарищей: пять тысяч жалованья и подъемных три тысячи пятьсот. Вся досада на прежних врагов своих и на все министерство была забыта, и Иван Ильич был совсем счастлив.

    Иван Ильич вернулся в деревню веселый, довольный, каким он давно не был. Прасковья Федоровна тоже повеселела, и между ними заключилось перемирие. Иван Ильич рассказывал о том, как его все чествовали в Петербурге, как все те, которые были его врагами, были посрамлены и подличали теперь перед ним, как ему завидуют за его положение, в особенности о том, как все его сильно любили Петербурге.

    Прасковья Федоровна выслушивала это и делала вид, что она верит этому, и не противоречила ни в чем, а делала только планы нового устройства жизни в том городе, куда они переезжали. И Иван Ильич с радостью видел, что эти планы были его планы, что они сходятся и что опять его запнувшаяся жизнь приобретает настоящий, свойственный ей, характер веселой приятности и приличия.

    Иван Ильич приехал на короткое время. 10 сентября ему надо было принимать должность и, кроме того, нужно было время устроиться на новом месте, перевезти все из провинции, прикупить, призаказать, еще многое; одним словом, устроиться так, как это решено было в его уме, и почти что точно так же, как это решено было и в душе Прасковьи Федоровны.

    И теперь, когда все устроилось так удачно, и когда они сходились с женою в цели и, кроме того, мало жили вместе, они так дружно сошлись, как не сходились с первых лет женатой своей жизни. Иван Ильич было думал увезти семью тотчас же, но настояния сестры и зятя, вдруг сделавшимися особенно любезными и родственными к Ивану Ильичу и его семье, сделали то, что Иван Ильич уехал один.

    Иван Ильич уехал, и веселое расположение духа, произведенное удачей и согласием с женой, одно усиливающее другое, все время не оставляло его. Нашлась квартира прелестная, то самое, о чем мечтали муж с женой. Широкие, высокие, в старом стиле приемные комнаты, удобный грандиозный кабинет, комнаты для жены и дочери, классная для сына — все как нарочно придумано для них. Иван Ильич сам взялся за устройство, выбирал обои, подкупал мебель, особенно из старья, которому он придавал особенный комильфотный стиль, обивку, и все росло, росло и приходило к тому идеалу, который он составил себе. Когда он до половины устроился, его устройство превзошло его ожиданье. Он понял тот комильфотный, изящный и не пошлый характер, который примет все, когда будет готово. Засыпая, он представлял себе залу, какою она будет. Глядя на гостиную, еще не оконченную, он уже видел камин, экран, этажерку и эти стульчики разбросанные, эти блюды и тарелки по стенам и бронзы, когда они все станут по местам. Его радовала мысль, как он поразит Пашу и Лизаньку, которые тоже имеют к этому вкус. Они никак не ожидают этого. В особенности ему удалось найти и купить дешево старые вещи, которые придавали всему особенно благородный характер. Он в письмах своих нарочно представлял все хуже, чем есть, чтобы поразить их. Все это так занимало его, что даже новая служба его, любящего это дело, занимала меньше, чем он ожидал. В заседаниях у него бывали минуты рассеянности: он задумывался о том, какие карнизы на гардины, прямые или подобранные. Он так был занят этим, что сам часто возился, переставлял даже мебель и сам перевешивал гардины. Раз он влез на лесенку, чтобы показать непонимающему обойщику, как он хочет драпировать, оступился и упал, но, как сильный и ловкий человек, удержался, только боком стукнулся об ручку рамы. Ушиб поболел, но скоро прошел — Иван Ильич чувствовал себя все это время особенно веселым и здоровым. Он писал: чувствую, что с меня соскочило лет пятнадцать. Он думал кончить в сентябре, но затянулось до половины октября. Зато было прелестно , — не только он говорил, но ему говорили все, кто видели.

    В сущности же, было то самое, что бывает у всех не совсем богатых людей, но таких, которые хотят быть похожими на богатых и потому только похожи друг на друга: штофы, черное дерево, цветы, ковры и бронзы. Темное и блестящее, — все то, что все известного рода люди делают, чтобы быть похожими на всех людей известного рода. И у него было так похоже, что нельзя было даже обратить внимание; но ему все это казалось чем-то особенным. Когда он встретил своих на станции железной дороги, привез их в свою освещенную готовую квартиру и лакей в белом галстуке отпер дверь в убранную цветами переднюю, а потом они вошли в гостиную, кабинет и ахали от удовольствия, - он был очень счастлив, водил их везде, впивал в себя их похвалы и сиял от удовольствия. В этот же вечер, когда за чаем Прасковья Федоровна спросила его, между прочим, как он упал, он засмеялся и в лицах представил, как он полетел и испугал обойщика.

    — Я недаром гимнаст. Другой бы убился, а я чуть ударился вот тут; когда тронешь — больно, но уже проходит; просто синяк.

    И они начали жить в новом помещении, в котором, как всегда, когда хорошенько обжились, недоставало только одной комнаты, и с новыми средствами, к которым, как всегда, только немножко — каких-нибудь пятьсот рублей — недоставало, и было очень хорошо. Особенно было хорошо первое время, когда еще не все было устроено и надо было еще устраивать: то купить, то заказать, то переставить, то наладить. Хоть и были некоторые несогласия между мужем и женой, но оба так были довольны итак много было дела, что все кончалось без больших ссор. Когда уже нечего было устраивать, стало немножко скучно и чего-то недоставать, но тут уже сделались знакомства, привычки, и жизнь наполнилась.

    Иван Ильич, проведши утро в суде, возвращался к обеду, и первое время расположение его духа было хорошо, хотя и страдало немного именно от помещения. (Всякое пятно на скатерти, на штофе, оборванный снурок гардины раздражали его: он столько труда положил на устройство, что ему больно было всякое разрушение.) Но вообще жизнь Ивана Ильича пошла так, как, по его вере, должна была протекать жизнь: легко, приятно и прилично. Вставал он в девять, пил кофе, читал газету, потом надевал вицмундир и ехал в суд. Там уже был обмят тот хомут, в котором он работал; он сразу попадал в него. Просители, справки в канцелярии, сама канцелярия, заседания — публичные и распорядительные. Во всем этом надо было уметь исключать все то сырое, жизненное, что всегда нарушает правильность течения служебных дел: надо не допускать с людьми никаких отношений, помимо служебных, и повод к отношениям должен быть только служебный и самые отношения только служебные. Например, приходит человек и желает узнать что-нибудь, Иван Ильич как человек недолжностной и не может иметь никаких отношений к такому человеку; но если есть отношение этого человека как к члену, такое, которое может быть выражено на бумаге с заголовком, — в пределах этих отношений Иван Ильич делает все, все решительно, что можно, и при этом соблюдает подобие человеческих дружелюбных отношений, то есть учтивость. Как только кончается отношение служебное, так кончается всякое другое. Этим умением отделять служебную сторону, не смешивая ее с своей настоящей жизнью, Иван Ильич владел в высшей степени и долгой практикой и талантом выработал его до такой степени, что он даже, как виртуоз, иногда позволял себе, как бы шутя, смешивать человеческое и служебное отношения. Он позволял это себе потому, что чувствовал в себе силу всегда, когда ему понадобится, опять выделить одно служебное и откинуть человеческое. Дело это шло у Ивана Ильича не только легко, приятно и прилично, но даже виртуозно. В промежутки он курил, пил чай, беседовал немножко о политике, немножко об общих делах, немножко о картах и больше всего о назначениях. И усталый, но с чувством виртуоза, отчетливо отделавшего свою партию, одну из первых скрипок в оркестре, возвращался домой. Дома дочь с матерью куда-нибудь ездили или у них был кто-нибудь; сын был в гимназии, готовил уроки с репетиторами и учился исправно тому, чему учат в гимназии. Все было хорошо. После обеда, если не было гостей, Иван Ильич читал иногда книгу, про которую много говорят, и вечером садился за дела, то есть читал бумаги, справлялся с законами, - сличал показания и подводил под законы. Ему это было ни скучно, ни весело. Скучно было, когда можно было играть в винт: но если не было винта — то это было все-таки лучше, чем сидеть одному или с женой. Удовольствия же Ивана Ильича были обеды маленькие, на которые он звал важных по светскому положению дам и мужчин, и такое времяпровождение с ними, которое было бы похоже на обыкновенное препровождение времени таких людей, так же как гостиная его была похожа на все гостиные.

    Один раз у них был даже вечер, танцевали. И Ивану Ильичу было весело, и все было хорошо, только вышла большая ссора с женой из-за тортов и конфет: у Прасковьи Федоровны был свой план, а Иван Ильич настоял на том, чтобы взять все у дорогого кондитера, и взял много тортов, и ссора была за то, что торты остались, а счет кондитера был в сорок пять рублей. Ссора была большая и неприятная, так что Прасковья Федоровна сказала ему: «Дурак, кисляй». А он схватил себя за голову и в сердцах что-то упомянул о разводе. Но самый вечер был веселый. Было лучшее общество, и Иван Ильич танцевал с княгинею Труфоновой, сестрою той, которая известна учреждением общества «Унеси ты мое горе». Радости служебные были радости самолюбия; радости общественные были радости тщеславия; но настоящие радости Ивана Ильича были радости игры в винт. Он признавался, что после всего, после каких бы то ни было событий, нерадостных в его жизни, радость, которая, как свеча, горела перед всеми другими, — это сесть с хорошими игроками и некрикунами-партнерами в винт, и непременно вчетвером (впятером уж очень больно выходить, хотя и притворяешься, что я очень люблю), и вести умную, серьезную игру (когда карты идут), потом поужинать и выпить стакан вина. А спать после винта, особенно когда в маленьком выигрыше (большой — неприятно), Иван Ильич ложился в особенно хорошем расположении духа.

    Так они жили. Круг общества составлялся у них самый лучший, ездили и важные люди, и молодые люди.

    Во взгляде на круг своих знакомых муж, жена и дочь были совершенно согласны и, не сговариваясь, одинаково оттирали от себя и освобождались от всяких разных приятелей и родственников, замарашек, которые разлетались к ним с нежностями в гостиную с японскими блюдами по стенам. Скоро эти друзья-замарашки перестали разлетаться, и у Головиных осталось общество одно самое лучшее. Молодые люди ухаживали за Лизанькой, и Петрищев, сын Дмитрия Ивановича Петрищева и единственный наследник его состояния, судебный следователь, стал ухаживать за Лизой, так что Иван Ильич уже поговаривал об этом с Прасковьей Федоровной: не свести ли их кататься на тройках или устроить спектакль. Так они жили. И все шло так, не изменяясь, и все было очень хорошо.

    IV

    Все были здоровы. Нельзя было назвать нездоровьем то, что Иван Ильич говорил иногда, что у него странный вкус во рту и что-то неловко в левой стороне живота.

    Но случилось, что неловкость эта стала увеличиваться и переходить не в боль еще, но в сознание тяжести постоянной в боку и в дурное расположение духа. Дурное расположение духа это, все усиливаясь и усиливаясь, стало портить установившуюся было в семействе Головиных приятность легкой и приличной жизни. Муж с женой стали чаще и чаще ссориться, и скоро отпала легкость и приятность, и с трудом удерживалось одно приличие. Сцены опять стали чаще. Опять остались одни островки, и тех мало, на которых муж с женою могли сходиться без взрыва.

    И Прасковья Федоровна теперь не без основания говорила, что у ее мужа тяжелый характер. С свойственной ей привычкой преувеличивать она говорила, что всегда и был такой ужасный характер, что надобно ее доброту, чтобы переносить это двадцать лет. Правда было то, что ссоры теперь начинались от него. Начинались его придирки всегда перед самым обедом и часто, именно когда он начинал есть, за супом. То он замечал, что что-нибудь из посуды испорчено, то кушанье не такое, то сын положил локоть на стол, то прическа дочери. И во всем он обвинял Прасковью Федоровну. Прасковья Федоровна сначала возражала и говорила ему неприятности, но он раза два во время начала обеда приходил в такое бешенство, что она поняла, что это болезненное состояние, которое вызывается в нем принятием пищи, и смирила себя; уже не возражала, а только торопила обедать. Смирение свое Прасковья Федоровна поставила себе в великую заслугу. Решив, что муж ее имеет ужасный характер и сделал несчастие ее жизни, она стала жалеть себя. И чем больше она жалела себя, тем больше ненавидела мужа. Она стала желать, чтоб он умер, но не могла этого желать, потому что тогда не было бы жалованья. И это еще более раздражало ее против него. Она считала себя страшно несчастной именно тем, что даже смерть его не могла спасти ее, и она раздражалась, скрывала это, и это скрытое раздражение ее усиливало его раздражение.

    После одной сцены, в которой Иван Ильич был особенно несправедлив и после которой он и при объяснении сказал, что он точно раздражителен, но что это от болезни, она сказала ему, что если он болен, то надо лечиться, и потребовала от него, чтобы он поехал к знаменитому врачу.

    Он поехал. Все было, как он ожидал; все было так, как всегда делается. И ожидание, и важность напускная, докторская, ему знакомая, та самая, которую он знал в себе в суде, и постукиванье, и выслушиванье, и вопросы, требующие определенные вперед и, очевидно, ненужные ответы, и значительный вид, который внушал, что вы, мол, только подвергнитесь нам, а мы все устроим, — у нас известно и несомненно, как все устроить, все одним манером для всякого человека, какого хотите. Все было точно так же, как в суде. Как он в суде делал вид над подсудимыми, так точно над ним знаменитый доктор делал тоже вид.

    Доктор говорил: то-то и то-то указывает, что у вас внутри то-то и то-то; но если это не подтвердится по исследованиям того-то и того-то, то у вас надо предположить то-то и то-то. Если же предположить то-то, тогда… и т. д. Для Ивана Ильича был важен только один вопрос: опасно ли его положение или нет? Но доктор игнорировал этот неуместный вопрос. С точки зрения доктора, вопрос этот был праздный и не подлежал обсуждению; существовало только взвешиванье вероятностей — блуждающей почки, хронического катара и болезней слепой кишки. Не было вопроса о жизни Ивана Ильича, а был спор между блуждающей почкой и слепой кишкой. И спор этот на глазах Ивана Ильича доктор блестящим образом разрешил в пользу слепой кишки, сделав оговорку о том, что исследование мочи может дать новые улики и что тогда дело будет пересмотрено. Все это было точь-в-точь то же, что делал тысячу раз сам Иван Ильич над подсудимыми таким блестящим манером. Так же блестяще сделал свое резюме доктор и торжествующе, весело даже, взглянув сверху очков на подсудимого. Из резюме доктора Иван Ильич вывел то заключение, что плохо, а что ему, доктору, да, пожалуй, и всем все равно, а ему плохо. И это заключение болезненно поразило Ивана Ильича, вызвав в нем чувство большой жалости к себе и большой злобы на этого равнодушного к такому важному вопросу доктора.

    Но он ничего не сказал, а встал, положил деньги на стол и, вздохнув, сказал:

    — Мы, больные, вероятно, часто делаем вам неуместные вопросы, — сказал он. — Вообще, это опасная болезнь или нет?..

    Доктор строго взглянул на него одним глазом через очки, как будто говоря: подсудимый, если вы не будете оставаться в пределах ставимых вам вопросов, я буду принужден сделать распоряжение об удалении вас из зала заседания.

    — Я уже сказал вам то, что считал нужным и удобным, — сказал доктор. - Дальнейшее покажет исследование. — И доктор поклонился.

    Иван Ильич вышел медленно, уныло сел в сани и поехал домой. Всю дорогу он не переставая перебирал все, что говорил доктор, стараясь все эти запутанные, неясные научные слова перевести на простой язык и прочесть в них ответ на вопрос: плохо — очень ли плохо мне, или еще ничего? И ему казалось, что смысл всего сказанного доктором был тот, что очень плохо. Все грустно показалось Ивану Ильичу на улицах. Извозчики были грустны, дома грустны, прохожие, лавки грустны. Боль же эта, глухая, ноющая боль, ни на секунду не перестающая, казалось, в связи с неясными речами доктора получала другое, более серьезное значение. Иван Ильич с новым тяжелым чувством теперь прислушивался к ней.

    Он приехал домой и стал рассказывать жене. Жена выслушала, но в середине рассказа его вошла дочь в шляпке: она собиралась с матерью ехать. Она с усилием присела послушать эту скуку, но долго не выдержала, и мать не дослушала.

    — Ну, я очень рада, — сказала жена, — так теперь ты, смотри ж, принимай аккуратно лекарство. Дай рецепт, я пошлю Герасима в аптеку. — И она пошла одеваться.

    Он не переводил дыханья, пока она была в комнате, и тяжело вздохнул, когда она вышла.

    — Ну что ж, — сказал он. — Может быть, и точно ничего еще.

    Он стал принимать лекарства, исполнять предписания доктора, которые изменились по случаю исследования мочи. Но тут как раз так случилось, что в этом исследовании и в том, что должно было последовать за ним, вышла какая-то путаница. До самого доктора нельзя было добраться, а выходило, что делалось не то, что говорил ему доктор. Или он забыл, или соврал, или скрывал от него что-нибудь.

    Но Иван Ильич все-таки точно стал исполнять предписания и в исполнении этом нашел утешение на первое время.

    Главным занятием Ивана Ильича со времени посещения доктора стало точное исполнение предписаний доктора относительно гигиены и принимания лекарств и прислушиванье к своей боли, ко всем своим отправлениям организма. Главными интересами Ивана Ильича стали людские болезни и людское здоровье. Когда при нем говорили о больных, об умерших, о выздоровевших, особенно о такой болезни, которая походила на его, он, стараясь скрыть свое волнение, прислушивался, расспрашивал и делал применение к своей болезни.

    Боль не уменьшалась; но Иван Ильич делал над собой усилия, чтобы заставлять себя думать, что ему лучше. И он мог обманывать себя, пока ничего не волновало его. Но как только случалась неприятность с женой, неудача в службе, дурные карты в винте, так сейчас он чувствовал всю силу своей болезни; бывало, он переносил эти неудачи, ожидая, что вот-вот исправлю плохое, поборю, дождусь успеха, большого шлема. Теперь же всякая неудача подкашивала его и ввергала в отчаяние. Он говорил себе: вот только что я стал поправляться и лекарство начинало уже действовать, и вот это проклятое несчастие или неприятность… И он злился на несчастье или на людей, делавших ему неприятности и убивающих его, и чувствовал, как эта злоба убивает его; но не мог воздержаться от нее. Казалось бы, ему должно бы было быть ясно, что это озлобление его на обстоятельства и людей усиливает его болезнь И что поэтому ему надо не обращать внимания на неприятные случайности; но он делал совершенно обратное рассуждение: он говорил, что ему нужно спокойствие, следил за всем, что нарушало это спокойствие, и при всяком малейшем нарушении приходил в раздражение. Ухудшало его положение то, что он читал медицинские книги и советовался с докторами. Ухудшение шло так равномерно, что он мог себя обманывать, сравнивая один день с другим, - разницы было мало. Но когда он советовался с докторами, тогда ему казалось, что идет к худшему и очень быстро даже. И несмотря на это, он постоянно советовался с докторами.

    В этот месяц он побывал у другой знаменитости: другая знаменитость сказала почти то же, что и первая, но иначе поставила вопросы. И совет с этой знаменитостью только усугубил сомнение и страх Ивана Ильича. Приятель его приятеля — доктор очень хороший — тот еще совсем иначе определил болезнь и, несмотря на то, что обещал выздоровление, своими вопросами и предположениями еще больше спутал Ивана Ильича и усилил его сомнение. Гомеопат — еще иначе определил болезнь и дал лекарство, и Иван Ильич, тайно от всех, принимал его с неделю. Но после недели не почувствовав облегчения и потеряв доверие и к прежним лечениям и к этому, пришел в еще большее уныние. Раз знакомая дама рассказывала про исцеление иконами. Иван Ильич застал себя на том, что он внимательно прислушивался и поверял действительность факта. Этот случай испугал его. «Неужели я так умственно ослабел? — сказал он себе. — Пустяки! Все вздор, не надо поддаваться мнительности, а, избрав одного врача, строго держаться его лечения. Так и буду делать. Теперь кончено. Не буду думать и до лета строго буду исполнять лечение. А там видно будет. Теперь конец этим колебаниям!..» Легко было сказать это, но невозможно исполнить. Боль в боку все томила, все как будто усиливалась, становилась постоянной, вкус во рту становился все страннее, ему казалось, что пахло чем-то отвратительным у него изо рта, и аппетит и силы все слабели. Нельзя было себя обманывать: что-то страшное, новое и такое значительное, чего значительнее никогда в жизни не было с Иваном Ильичом, совершалось в нем. И он один знал про это, все же окружающие не понимали или не хотели понимать и думали, что все на свете идет по-прежнему. Это-то более всего мучило Ивана Ильича. Домашние — главное жена и дочь, которые были в самом разгаре выездов, — он, видел, ничего не понимали, досадовали на то, что он такой невеселый и требовательный, как будто он был виноват в этом. Хотя они и старались скрывать это, он видел, что он им помеха, но что жена выработала себе известное отношение к его болезни и держалась его независимо от того, что он говорил и делал. Отношение это было такое:

    — Вы знаете, — говорила она знакомым, — Иван Ильич не может, как все добрые люди, строго исполнять предписанное лечение. Нынче он примет капли и кушает, что велено, и вовремя ляжет; завтра вдруг, если я просмотрю, забудет принять, скушает осетрины (а ему не велено), да и засидится за винтом до часа.

    — Ну, когда же? — скажет Иван Ильич с досадою. — Один раз у Петра Ивановича.

    — А вчера с Шебеком.

    — Все равно я не мог спать от боли…

    — Да там уже отчего бы то ни было, только так ты никогда не выздоровеешь и мучаешь нас.

    Внешнее, высказываемое другим и ему самому, отношение Прасковьи Федоровны было такое к болезни мужа, что в болезни этой виноват Иван Ильич и вся болезнь эта есть новая неприятность, которую он делает жене. Иван Ильич чувствовал, что это выходило у нее невольно, но от этого ему не легче было.

    В суде Иван Ильич замечал или думал, что замечает, то же странное к себе отношение: то ему казалось, что к нему приглядываются, как к человеку, имеющему скоро опростать место; то вдруг его приятели начинали дружески подшучивать над его мнительностью, как будто то, что-то ужасное и страшное, неслыханное, что завелось в нем и не переставая сосет его и неудержимо влечет куда-то, есть самый приятный предмет для шутки. Особенно Шварц своей игривостью, жизненностью и комильфотностью, напоминавшими Ивану Ильичу его самого за десять лет назад, раздражал его.

    Приходили друзья составить партию, садились. Сдавали, разминались новые карты, складывались бубны к бубнам, их семь. Партнер сказал: без козырей, - и поддержал две бубны. Чего ж еще? Весело, бодро должно бы быть — шлем. И вдруг Иван Ильич чувствует эту сосущую боль, этот вкус во рту, и ему что-то дикое представляется в том, что он при этом может радоваться шлему.

    Он глядит на Михаила Михайловича, партнера, как он бьет по столу сангвинической рукой и учтиво и снисходительно удерживается от захватывания взяток, а подвигает их к Ивану Ильичу, чтобы доставить ему удовольствие собирать их, не утруждая себя, не протягивая далеко руку. «Что ж он думает, что я так слаб, что не могу протянуть далеко руку», — думает Иван Ильич, забывает козырей и козыряет лишний раз по своим и проигрывает шлем без трех, и что ужаснее всего — это то, что он видит, как страдает Михаил Михайлович, а ему все равно. И ужасно думать, отчего ему все равно.

    Все видят, что ему тяжело, и говорят ему: «Мы можем прекратить, если вы устали. Вы отдохните». Отдохнуть? Нет, он нисколько не устал, они доигрывают роббер. Все мрачны и молчаливы. Иван Ильич чувствует, что он напустил на них эту мрачность и не может ее рассеять. Они ужинают и разъезжаются, и Иван Ильич остается один с сознанием того, что его жизнь отравлена для него и отравляет жизнь других и что отрава эта не ослабевает, а все больше и больше проникает все существо его.

    И с сознанием этим, да еще с болью физической, да еще с ужасом надо было ложиться в постель и часто не спать от боли большую часть ночи. А наутро надо было опять вставать, одеваться, ехать в суд, говорить, писать, а если и не ехать, дома быть с теми же двадцатью четырьмя часами в сутках, из которых каждый был мучением. И жить так на краю погибели надо было одному, без одного человека, который бы понял и пожалел его.

    V

    Так шло месяц и два. Перед Новым годом приехал в их город его шурин и остановился у них. Иван Ильич был в суде. Прасковья Федоровна ездила за покупками. Войдя к себе в кабинет, он застал там шурина, здорового сангвиника, самого раскладывающего чемодан. Он поднял голову на шаги Ивана Ильича и поглядел на него секунду молча. Этот взгляд все открыл Ивану Ильичу. Шурин раскрыл рот, чтоб ахнуть, и удержался. Это движение подтвердило все.

    — Что, переменился?

    — Да… есть перемена.

    И сколько Иван Ильич ни наводил после шурина на разговор о его внешнем виде, шурин отмалчивался. Приехала Прасковья Федоровна, шурин пошел к ней. Иван Ильич запер дверь на ключ и стал смотреться в зеркало — прямо, потом сбоку. Взял свой портрет с женою и сличил портрет с тем, что он видел в зеркале. Перемена была огромная. Потом он оголил руки до локтя, посмотрел, опустил рукава, сел на оттоманку и стал чернее ночи.

    «Не надо, не надо», — сказал он себе, вскочил, подошел к столу, открыл дело, стал читать его, но не мог. Он отпер дверь, пошел в залу. Дверь в гостиную была затворена. Он подошел к ней на цыпочках и стал слушать.

    — Нет, ты преувеличиваешь, — говорила Прасковья Федоровна.

    — Как преувеличиваю? Тебе не видно — он мертвый человек, посмотри его глаза. Нет света. Да что у него?

    — Никто не знает. Николаев (это был другой доктор) сказал что-то, но я не знаю. Лещетицкий (это был знаменитый доктор) сказал напротив…

    Иван Ильич отошел, пошел к себе, лег и стал думать: «Почка, блуждающая почка». Он вспомнил все то, что ему говорили доктора, как она оторвалась и как блуждает. И он усилием воображения старался поймать эту почку и остановить, укрепить ее: так мало нужно, казалось ему. «Нет, поеду еще к Петру Ивановичу». (Это был тот приятель, у которого был приятель доктор.) Он позвонил, велел заложить лошадь и собрался ехать.

    — Куда ты, Jean? — спросила жена с особенно грустным и непривычно добрым выражением.

    Это непривычное доброе озлобило его. Он мрачно посмотрел на нее.

    — Мне надо к Петру Ивановичу.

    Он поехал к приятелю, у которого был приятель доктор. И с ним к доктору. Он застал его и долго беседовал с ним.

    Рассматривая анатомически и физиологически подробности о том, что, по мнению доктора, происходило в нем, он все понял.

    Была одна штучка, маленькая штучка в слепой кишке. Все это могло поправиться. Усилить энергию одного органа, ослабить деятельность другого, произойдет всасывание, и все поправится. Он немного опоздал к обеду. Пообедал, весело поговорил, но долго не мог уйти к себе заниматься. Наконец он пошел в кабинет и тотчас же сел за работу. Он читал дела, работал, но сознание того, что у него есть отложенное важное задушевное дело, которым он займется по окончании, не оставляло его. Когда он кончил дела, он вспомнил, что это задушевное дело были мысли о слепой кишке. Но он не предался им, он пошел в гостиную к чаю. Были гости, говорили и играли на фортепиано, пели; был судебный следователь, желанный жених у дочери. Иван Ильич провел вечер, по замечанию Прасковьи Федоровны, веселее других, но он не забывал ни на минуту, что у него есть отложенные важные мысли о слепой кишке. В одиннадцать часов он простился и пошел к себе. Он спал один со времени своей болезни, в маленькой комнатке у кабинета. Он пошел, разделся и взял роман Золя, но не читал его, а думал. И в его воображении происходило то желанное исправление слепой кишки. Всасывалось, выбрасывалось, восстановлялась правильная деятельность. «Да, это все так, — сказал он себе. — Только надо помогать природе». Он вспомнил о лекарствах, приподнялся, принял его, лег на спину, прислушиваясь к тому, как благотворно действует лекарство и как оно уничтожает боль. «Только равномерно принимать и избегать вредных влияний; я уже теперь чувствую несколько лучше, гораздо лучше». Он стал щупать бок, - на ощупь не больно. «Да, я не чувствую, право, уже гораздо лучше». Он потушил свечу и лег на бок… Слепая кишка исправляется, всасывается. Вдруг он почувствовал знакомую старую, глухую, ноющую боль, упорную, тихую, серьезную. Во рту та же знакомая гадость. Засосало сердце, помутилось в голове. «Боже мой, Боже мой! — проговорил он. — Опять, опять, и никогда не перестанет». И вдруг ему дело представилось совсем с другой стороны. «Слепая кишка? Почка, — сказал он себе. — Не в слепой кишке, не в почке дело, а в жизни и… смерти. Да, жизнь была и вот уходит, уходит, и я не могу удержать ее. Да. Зачем обманывать себя? Разве не очевидно всем, кроме меня, что я умираю, и вопрос только в числе недель, дней — сейчас, может быть. То свет был, а теперь мрак. То я здесь был, а теперь туда! Куда?» Его обдало холодом, дыхание остановилось. Он слышал только удары сердца.

    «Меня не будет, так что же будет? Ничего не будет. Так где же я буду, когда меня не будет? Неужели смерть? Нет, не хочу». Он вскочил, хотел зажечь свечку, пошарил дрожащими руками, уронил свечу с подсвечником на пол и опять повалился назад, на подушку. «Зачем? Все равно, — говорил он себе, открытыми глазами глядя в темноту. — Смерть, Да, смерть. И они никто не знают, и не хотят знать, и не жалеют. Они играют. (Он слышал дальние, из-за двери, раскат голоса и ритурнели.) Им все равно, а они также умрут. Дурачье. Мне раньше, а им после; и им то же будет. А они радуются. Скоты!» Злоба душила его. И ему стало мучительно, невыносимо тяжело. Не может же быть, чтоб все всегда были обречены на этот ужасный страх. Он поднялся.

    «Что-нибудь не так; надо успокоиться, надо обдумать все сначала». И вот он начал обдумывать. «Да, начало болезни. Стукнулся боком, и все такой же я был, и нынче и завтра; немного ныло, потом больше, потом доктора, потом унылость, тоска, опять доктора; а я все шел ближе, ближе к пропасти. Сил меньше. Ближе, ближе. И вот я исчах, у меня света в глазах нет. И смерть, а я думаю о кишке. Думаю о том, чтобы починить кишку, а это смерть. Неужели смерть?» Опять на него нашел ужас, он запыхался, нагнулся, стал искать спичек, надавил локтем на тумбочку. Она мешала ему и делала больно, он разозлился на нее, надавил с досадой сильнее и повалил тумбочку. И в отчаянии задыхаясь, он повалился на спину, ожидая сейчас же смерти.

    Гости уезжали в это время. Прасковья Федоровна провожала их. Она услыхала падение и вошла.

    — Что ты?

    — Ничего. Уронил нечаянно.

    Она вышла, принесла свечу. Он лежал, тяжело и быстро-быстро дыша, как человек, который пробежал версту, остановившимися глазами глядя на нее.

    — Что ты, Jean?

    — Ниче…го. У…ро…нил. — «Что же говорить. Она не поймет», — думал он.

    Она точно не поняла. Она подняла, зажгла ему свечу и поспешно ушла: ей надо было проводить гостью.

    Когда она вернулась, он так же лежал навзничь, глядя вверх.

    — Что тебе, или хуже?

    — Да.

    Она покачала головой, посидела. — Знаешь, Jean, я думаю, не пригласить ли Лещетицкого на дом.

    Это значит знаменитого доктора пригласить и не пожалеть денег. Он ядовито улыбнулся и сказал; «Нет». Она посидела, подошла и поцеловала его в лоб.

    Он ненавидел ее всеми силами души в то время, как она целовала его, и делал усилия, чтобы не оттолкнуть ее.

    — Прощай. Бог даст, заснешь.

    — Да.

    VI

    Иван Ильич видел, что он умирает, и был в постоянном отчаянии.

    В глубине души Иван Ильич знал, что он умирает, но он не только не привык к этому, но просто не понимал, никак не мог понять этого.

    Тот пример силлогизма, которому он учился в логике Кизеветера: Кай — человек, люди смертны, потому Кай смертен, казался ему во всю его жизнь правильным только по отношению к Каю, но никак не к нему. То был Кай-человек, вообще человек, и это было совершенно справедливо; но он был не Кай и не вообще человек, а он всегда был совсем, совсем особенное от всех других существо; он был Ваня с мама, папа, с Митей и Володей, с игрушками, кучером, с няней, потом с Катенькой, со всеми радостями, горестями, восторгами детства, юности, молодости. Разве для Кая был тот запах кожаного полосками мячика, который так любил Ваня! Разве Кай целовал так руку матери и разве для Кая так шуршал шелк складок платья матери? Разве он бунтовал за пирожки в Правоведении? Разве Кай так был влюблен? Разве Кай так мог вести заседание?

    И Кай точно смертен, и ему правильно умирать, но мне, Ване, Ивану Ильичу, со всеми моими чувствами, мыслями, — мне это другое дело. И не может быть, чтобы мне следовало умирать. Это было бы слишком ужасно.

    Так чувствовалось ему.

    «Если б и мне умирать, как Каю, то я так бы и знал это, так бы и говорил мне внутренний голос, но ничего подобного не было во мне; и я и все мои друзья — мы понимали, что это совсем не так, как с Каем. А теперь вот что! — говорил он себе. — Не может быть. Не может быть, а есть. Как же это? Как понять это?»

    И он не мог понять и старался отогнать эту мысль, как ложную. неправильную, болезненную, и вытеснить ее другими, правильными, здоровыми мыслями. Но мысль эта, не только мысль, но как будто действительность, приходила опять и становилась перед ним.

    И он призывал по очереди на место этой мысли другие мысли, в надежде найти в них опору. Он пытался возвратиться к прежним ходам мысли, которые заслоняли для него прежде мысль о смерти. Но — странное дело — все то, что прежде заслоняло, скрывало, уничтожало сознание смерти, теперь уже не могло производить этого действия. Последнее время Иван Ильич большей частью проводил в этих попытках восстановить прежние ходы чувства, заслонявшего смерть, То он говорил себе: «Займусь службой, ведь я жил же ею». И он шел в суд, отгоняя от себя всякие сомнения; вступал в разговоры с товарищами и садился, по старой привычке рассеянно, задумчивым взглядом окидывая толпу и обеими исхудавшими руками опираясь на ручки дубового кресла, так же, как обыкновенно, перегибаясь к товарищу, подвигая дело, перешептываясь, и потом, вдруг вскидывая глаза и прямо усаживаясь, произносил известные слова и начинал дело. Но вдруг в середине боль в боку, не обращая никакого внимания на период развития дела, начинала свое сосущее дело. Иван Ильич прислушивался, отгонял мысль о ней, но она продолжала свое, и она приходила и становилась прямо перед ним и смотрела на него, и он столбенел, огонь тух в глазах, и он начинал опять спрашивать себя: «Неужели только она правда?» И товарищи и подчиненные с удивлением и огорчением видели, что он, такой блестящий, тонкий судья, путался, делал ошибки. Он встряхивался, старался опомниться и кое-как доводил до конца заседание и возвращался домой с грустным сознанием, что не может по-старому судейское его дело скрыть от него то, что он хотел скрыть; что судейским делом он не может избавиться от нее, И что было хуже всего — это то, что она отвлекала его к себе не затем, чтобы он делал что-нибудь, а только для того, чтобы он смотрел на нее, прямо ей в глаза, смотрел на нее и, ничего не делая, невыразимо мучился.

    И, спасаясь от этого состояния, Иван Ильич искал утешения, других ширм, и другие ширмы являлись и на короткое время как будто спасали его, но тотчас же опять не столько разрушались, сколько просвечивали, как будто она проникала через все, и ничто не могло заслонить ее.

    Бывало, в это последнее время он войдет в гостиную, убранную им, — в ту гостиную, где он упал, для которой он, — как ему ядовито смешно было думать, — для устройства которой он пожертвовал жизнью, потому что он знал, что болезнь его началась с этого ушиба, — он входил и видел, что на лакированном столе был рубец, прорезанный чем-то. Он искал причину: и находил ее в бронзовом украшении альбома, отогнутом на краю. Он брал альбом, дорогой, им составленный с любовью, подосадовал на неряшливость дочери и ее друзей, — то разорвано, то карточки перевернуты. Он приводил это старательно в порядок, загибал опять украшение.

    Потом ему приходила мысль весь этот etablissement <"7"> с альбомами переместить в другой угол, к цветам. Он звал лакея: или дочь, или жена приходили на помощь; они не соглашались, противоречили, он спорил, сердился; но все было хорошо, потому что он не помнил о ней, ее не видно было.

    Но вот жена сказала, когда он сам передвигал: «Позволь, люди сделают, ты опять себе сделаешь вред», и вдруг она мелькнула через ширмы, он увидал ее. Она мелькнула, он еще надеется, что она скроется, но невольно он прислушался к боку, — там сидит все то же, все так же ноет, и он уже не может забыть, и она явственно глядит на него из-за цветов. К чему все?

    «И правда, что здесь, на этой гардине, я, как на штурме, потерял жизнь. Неужели? Как ужасно и как глупо! Это не может быть! Не может быть, но есть».

    Он шел в кабинет, ложился и оставался опять один с нею, с глазу на глаз с нею, а делать с нею нечего. Только смотреть на нее и холодеть.

    Prim. 7 устройство, сооружение (франц.).

    VII

    Как это сделалось на третьем месяце болезни Ивана Ильича, нельзя было сказать, потому что это делалось шаг за шагом, незаметно, но сделалось то, что и жена, и дочь, и сын его, и прислуга, и знакомые, и доктора, и, главное, он сам — знали, что весь интерес в нем для других состоит только в том, скоро ли, наконец, он опростает место, освободит живых от стеснения, производимого его присутствием, и сам освободится от своих страданий.

    Он спал меньше и меньше; ему давали опиум и начали прыскать морфином. Но эта не облегчало его. Тупая тоска, которую он испытывал в полуусыпленном состоянии, сначала только облегчала его как что-то новое, но потом она стала так же или еще более мучительна, чем откровенная боль.

    Ему готовили особенные кушанья по предписанию врачей; но кушанья эти все были для него безвкуснее и безвкуснее, отвратительнее и отвратительнее.

    Для испражнений его тоже были сделаны особые приспособления, и всякий раз это было мученье. Мученье от нечистоты, неприличия и запаха, от сознания того, что в этом должен участвовать другой человек.

    Но в этом самом неприятном деле и явилось утешение Ивану Ильичу. Приходил всегда выносить за ним буфетный мужик Герасим.

    Герасим был чистый, свежий, раздобревший на городских харчах молодой мужик. Всегда веселый, ясный. Сначала вид этого, всегда чисто, по-русски одетого человека, делавшего это противное дело, смущал Ивана Ильича.

    Один раз он, встав с судна и не в силах поднять панталоны, повалился на мягкое кресло и с ужасом смотрел на свои обнаженные, с резко обозначенными мускулами, бессильные ляжки.

    Вошел в толстых сапогах, распространяя вокруг себя приятный запах дегтя от сапог и свежести зимнего воздуха, легкой сильной поступью Герасим, в посконном чистом фартуке и чистой ситцевой рубахе, с засученными на голых, сильных, молодых руках рукавами, и, не глядя на Ивана Ильича, — очевидно, сдерживая, чтобы не оскорбить больного, радость жизни, сияющую на его лице, — подошел к судну.

    — Герасим, — слабо сказал Иван Ильич.

    Герасим вздрогнул, очевидно, испугавшись, не промахнулся ли он в чем, и быстрым движением повернул к больному свое свежее, доброе, простое, молодое лицо, только что начинавшее обрастать бородой.

    — Что изволите?

    — Тебе, я думаю, неприятно это. Ты извини меня. Я не могу.

    — Помилуйте-с. — И Герасим блеснул глазами и оскалил свои молодые белые зубы. — Отчего же не потрудиться? Ваше дело больное.

    И он ловкими, сильными руками сделал свое привычное дело и вышел, легко ступая. И через пять минут, так же легко ступая, вернулся.

    Иван Ильич все так же сидел в кресле.

    — Герасим, — сказал он, когда тот поставил чистое, обмытое судно, - пожалуйста, помоги мне, поди сюда. — Герасим подошел. — Подними меня. Мне тяжело одному, а Дмитрия я услал.

    Герасим подошел; сильными руками, так же, как он легко ступал, обнял, ловко, мягко поднял и подержал, другой рукой подтянул панталоны и хотел посадить. Но Иван Ильич попросил его свести его на диван. Герасим, без усилия и как будто не нажимая, свел его, почти неся, к дивану и посадил.

    — Спасибо. Как ты ловко, хорошо… все делаешь.

    Герасим опять улыбнулся и хотел уйти. Но Ивану Ильичу так хорошо было с ним, что не хотелось отпускать.

    — Вот что: подвинь мне, пожалуйста, стул этот. Нет, вот этот, под ноги. Мне легче, когда у меня ноги выше.

    Герасим принес стул, поставил не стукнув, враз опустил его ровно до полу и поднял ноги Ивана Ильича на стул; Ивану Ильичу показалось, что ему легче стало в то время, как Герасим высоко поднимал его ноги.

    — Мне лучше, когда ноги у меня выше, — сказал Иван Ильич. — Подложи мне вон ту подушку.

    Герасим сделал это. Опять поднял ноги и положил. Опять Ивану Ильичу стало лучше, пока Герасим держал его ноги. Когда он опустил их, ему показалось хуже.

    — Герасим, — сказал он ему, — ты теперь занят?

    — Никак нет-с, — сказал Герасим, выучившийся у городских людей говорить с господами.

    — Тебе что делать надо еще?

    — Да мне что ж делать? Все переделал, только дров наколоть на завтра.

    — Так подержи мне так ноги повыше, можешь?

    — Отчего же, можно. — Герасим поднял ноги выше, и Ивану Ильичу показалось, что о этом положении он совсем не чувствует боли.

    — А дрова-то как же?

    — Не извольте беспокоиться. Мы успеем.

    Иван Ильич велел Герасиму сесть и держать ноги и поговорил с ним. И - странное дело — ему казалось, что ему лучше, пока Герасим держал его ноги.

    С тех пор Иван Ильич стал иногда звать Герасима и заставлял его держать себе на плечах ноги и любил говорить с ним. Герасим делал это легко, охотно, просто и с добротой, которая умиляла Ивана Ильича. Здоровье, сила, бодрость жизни во всех других людях оскорбляла Ивана Ильича; только сила и бодрость жизни Герасима не огорчала, а успокаивала Ивана Ильича.

    Главное мучение Ивана Ильича была ложь, — та, всеми почему-то признанная ложь, что он только болен, а не умирает, и что ему надо только быть спокойным и лечиться, и тогда что-то выйдет очень хорошее. Он же знал, что, что бы ни делали, ничего не выйдет, кроме еще более мучительных страданий и смерти. И его мучила эта ложь, мучило то, что не хотели признаться в том, что все знали и он знал, а хотели лгать над ним по случаю ужасного его положения и хотели и заставляли его самого принимать участие в этой лжи. Ложь, ложь эта, совершаемая над ним накануне его смерти, ложь, долженствующая низвести этот страшный торжественный акт его смерти до уровня всех их визитов, гардин, осетрины к обеду… была ужасно мучительна для Ивана Ильича. И — странно — он много раз, когда они над ним проделывали свои штуки, был на волоске от того, чтобы закричать им: перестаньте врать, и вы знаете и я знаю, что я умираю, так перестаньте, по крайней мере, врать. Но никогда он не имел духа сделать этого. Страшный, ужасный акт его умирания, он видел, всеми окружающими его был низведен на степень случайной неприятности, отчасти неприличия (вроде того, как обходятся с человеком, который, войдя в гостиную, распространяет от себя дурной запах), тем самым «приличием», которому он служил всю свою жизнь; он видел, что никто не пожалеет его, потому что никто не хочет даже понимать его положения. Один только Герасим понимал это положение и жалел его. И потому Ивану Ильичу хорошо было только с Герасимом. Ему хорошо было, когда Герасим, иногда целые ночи напролет, держал его ноги и не хотел уходить спать, говоря: «Вы не извольте беспокоиться, Иван Ильич, высплюсь еще»; или когда он вдруг, переходя на «ты», прибавлял: «Кабы ты не больной, а то отчего же не послужить?» Один Герасим не лгал, по всему видно было, что он один понимал, в чем дело, и не считал нужным скрывать этого, и просто жалел исчахшего, слабого барина. Он даже раз прямо сказал, когда Иван Ильич отсылал его:

    — Все умирать будем. Отчего же не потрудиться? — сказал он, выражая этим то, что он не тяготится своим трудом именно потому, что несет его для умирающего человека и надеется, что и для него кто-нибудь в его время понесет тот же труд.

    Кроме этой лжи, или вследствие ее, мучительнее всего было для Ивана Ильича то, что никто не жалел его так, как ему хотелось, чтобы его жалели: Ивану Ильичу в иные минуты, после долгих страданий, больше всего хотелось, как ему ни совестно бы было признаться в этом, — хотелось того, чтоб его, как дитя больное, пожалел бы кто-нибудь. Ему хотелось, чтоб его приласкали, поцеловали, поплакали бы над ним, как ласкают и утешают детей. Он знал, что он важный член, что у него седеющая борода и что потому это невозможно; но ему все-таки хотелось этого. И в отношениях с Герасимом было что-то близкое к этому, и потому отношения с Герасимом утешали его. Ивану Ильичу хочется плакать, хочется, чтоб его ласкали и плакали над ним, и вот приходит товарищ, член Шебек, и, вместо того чтобы плакать и ласкаться, Иван Ильич делает серьезное, строгое, глубокомысленное лицо и по инерции говорит свое мнение о значении кассационного решения и упорно настаивает на нем. Эта ложь вокруг него и в нем самом более всего отравляла последние дни жизни Ивана Ильича.

    VIII

    Было утро. Потому только было утро, что Герасим ушел и пришел Петр-лакей, потушил свечи, открыл одну гардину и стал потихоньку убирать. Утро ли, вечер ли был, пятница, воскресенье ли было — все было все равно, все было одно и то же: ноющая, ни на мгновение не утихающая, мучительная боль; сознание безнадежно все уходящей, но все не ушедшей еще жизни; надвигающаяся все та же страшная ненавистная смерть, которая одна была действительность, и все та же ложь. Какие же тут дни, недели и часы дня?

    — Не прикажете ли чаю?

    «Ему нужен порядок, чтоб по утрам господа пили чай», — подумал он и сказал только:

    — Нет.

    — Не угодно ли перейти на диван?

    «Ему нужно привести в порядок горницу, и я мешаю, я — нечистота, беспорядок», — подумал он и сказал только:

    — Нет, оставь меня.

    Лакей повозился еще. Иван Ильич протянул руку. Петр подошел услужливо.

    — Что прикажете?

    — Часы.

    Петр достал часы, лежавшие под рукой, и подал.

    — Половина девятого. Там не встали?

    — Никак нет-с. Василий Иванович (это был сын) ушли в гимназию, а Прасковья Федоровна приказали разбудить их, если вы спросите. Прикажете?

    — Нет, не надо. — «Не попробовать ли чаю?» — подумал он. — Да, чаю… принеси.

    Петр пошел к выходу. Ивану Ильичу страшно стало оставаться одному. «Чем бы задержать его? Да, лекарство». — Петр, подай мне лекарство. — «Отчего же, может быть, еще поможет и лекарство». Он взял ложку, выпил. «Нет, не поможет. Все это вздор, обман, — решил он, как только почувствовал знакомый приторный и безнадежный вкус. — Нет, уж не могу верить. Но боль-то, боль-то зачем, хоть на минуту затихла бы». И он застонал. Петр вернулся. — Нет, иди. Принеси чаю.

    Петр ушел. Иван Ильич, оставшись один, застонал не столько от боли, как она ни была ужасна, сколько от тоски. «Все то же и то же, все эти бесконечные дни и ночи. Хоть бы скорее. Что скорее? Смерть, мрак. Нет, нет. Все лучше смерти!»

    Когда Петр вошел с чаем на подносе, Иван Ильич долго растерянно смотрел на него, не понимая, кто он и что он. Петр смутился от этого взгляда. И когда Петр смутился, Иван Ильич очнулся.

    — Да, — сказал он, — чай… хорошо, поставь. Только помоги мне умыться и рубашку чистую.

    И Иван Ильич стал умываться. Он с отдыхом умыл руки, лицо, вычистил зубы, стал причесываться и посмотрел в зеркало. Ему страшно стало: особенно страшно было то, как волосы плоско прижимались к бледному лбу.

    Когда переменяли ему рубашку, он знал, что ему будет еще страшнее, если он взглянет на свое тело, и не смотрел на себя. Но вот кончилось все. Он надел халат, укрылся пледом и сел в кресло к чаю. Одну минуту он почувствовал себя освеженным, но только что он стал пить чай, опять тот же вкус, та же боль. Он насильно допил и лег, вытянув ноги. Он лег и отпустил Петра.

    Все то же. То капля надежды блеснет, то взбушуется море отчаяния, и все боль, все боль, все тоска и все одно и то же. Одному ужасно тоскливо, хочется позвать кого-нибудь, но он вперед знает, что при других еще хуже. «Хоть бы опять морфин — забыться бы. Я скажу ему, доктору, чтоб он придумал что-нибудь еще. Это невозможно, невозможно так».

    Час, два проходит так. Но вот звонок в передней. Авось доктор. Точно, это доктор, свежий, бодрый, жирный, веселый, с тем выражением — что вот вы там чего-то напугались, а мы сейчас вам все устроим. Доктор знает, что это выражение здесь не годится, но он уже раз навсегда надел его и не может снять, как человек, с утра надевший фрак и едущий с визитами. Доктор бодро, утешающе потирает руки.

    — Я холоден. Мороз здоровый. Дайте обогреюсь, — говорит он с таким выражением, что как будто только надо немножко подождать, пока он обогреется, а когда обогреется, то уж все исправит.

    — Ну что, как?

    Иван Ильич чувствует, что доктору хочется сказать: «Как делишки?», но что и он чувствует, что так нельзя говорить, и говорит: «Как вы провели ночь?»

    Иван Ильич смотрит на доктора с выражением вопроса: «Неужели никогда не станет тебе стыдно врать?»

    Но доктор не хочет понимать вопрос.

    И Иван Ильич говорит:

    — Все так же ужасно. Боль не проходит, не сдается. Хоть бы что-нибудь!

    — Да, вот вы, больные, всегда так. Ну-с, теперь, кажется, я согрелся, даже аккуратнейшая Прасковья Федоровна ничего бы не имела возразить против моей температуры. Ну-с, здравствуйте. — И доктор пожимает руку.

    И, откинув всю прежнюю игривость, доктор начинает с серьезным видом исследовать больного, пульс, температуру, и начинаются постукиванья, прослушиванья.

    Иван Ильич знает твердо и несомненно, что все это вздор и пустой обман, но когда доктор, став на коленки, вытягивается над ним, прислоняя ухо то выше, то ниже, и делает над ним с значительнейшим лицом разные гимнастические эволюции, Иван Ильич поддается этому, как он поддавался, бывало, речам адвокатов, тогда как он уж очень хорошо знал, что они всё врут и зачем врут.

    Доктор, стоя на коленках на диване, еще что-то выстукивал, когда зашумело в дверях шелковое платье Прасковьи Федоровны и послышался ее упрек Петру что ей не доложили о приезде доктора.

    Она входит, целует мужа и тотчас же начинает доказывать, что она давно уж встала и только по недоразумению ее не было тут, когда приехал доктор.

    Иван Ильич смотрит на нее, разглядывает ее всю и в упрек ставит ей и белизну, и пухлость, и чистоту ее рук, шеи, глянец ее волос и блеск ее полных жизни глаз. Он всеми силами души ненавидит ее, и прикосновение ее заставляет его страдать от прилива ненависти к ней.

    Ее отношение к нему и его болезни все то же. Как доктор выработал себе отношение к больным, которое он не мог уже снять, так она выработала одно отношение к нему — то, что он не делает чего-то того, что нужно, и сам виноват, и она любовно укоряет его в этом, — и не могла уже снять этого отношения к нему,

    — Да ведь вот он, не слушается! Не принимает вовремя. А главное - ложится в такое положение, которое, наверное, вредно ему — ноги кверху.

    Она рассказала, как он заставляет Герасима держать себе ноги.

    Доктор улыбнулся презрительно-ласково: «Что ж, мол, делать, эти больные выдумывают иногда такие глупости; но можно простить».

    Когда осмотр кончился, доктор посмотрел на часы, и тогда Прасковья Федоровна объявила Ивану Ильичу, что уж как он хочет, а она нынче пригласила знаменитого доктора, и они вместе с Михаилом Даниловичем (так звали обыкновенного доктора) осмотрят и обсудят.

    — Ты уж не противься, пожалуйста. Это я для себя делаю, — сказала она иронически, давая чувствовать, что она все делает для него и только этим не дает ему права отказать ей. Он молчал и морщился. Он чувствовал, что ложь эта, окружающая его, так путалась, что уж трудно было разобрать что-нибудь.

    Она все над ним делала только для себя и говорила ему, что она делает для себя то, что она точно делала для себя как такую невероятную вещь, что он должен был понимать это обратно.

    Действительно, в половине двенадцатого приехал знаменитый доктор. Опять пошли выслушиванья и значительные разговоры при нем и в другой комнате о почке, о слепой кишке и вопросы и ответы с таким значительным видом, что опять вместо реального, вопроса о жизни и смерти, который уже теперь один стоял перед ним, выступил вопрос о почке и слепой кишке, которые что-то делали не так, как следовало, и на которые за это вот-вот нападут Михаил Данилович и знаменитость и заставят их исправиться.

    Знаменитый доктор простился с серьезным, но не с безнадежным видом. И на робкий вопрос, который с поднятыми к нему блестящими страхом и надеждой глазами Обратил Иван Ильич, есть ли возможность выздоровления, отвечал, что ручаться нельзя, но возможность есть. Взгляд надежды, с которым Иван Ильич проводил доктора, был так жалок, что, увидав его, Прасковья Федоровна даже заплакала, выходя из дверей кабинета, чтобы передать гонорар знаменитому доктору.

    Подъем духа, произведенный обнадеживанием доктора, продолжался недолго. Опять та же комната, те же картины, гардины, обои, склянки и то же свое болящее, страдающее тело. И Иван Ильич начал стонать; ему сделали вспрыскиванье, и он забылся.

    Когда он очнулся, стало смеркаться; ему принесли обедать. Он поел с усилием бульона; и опять то же, и опять наступающая ночь.

    После обеда, в семь часов, в комнату его вошла Прасковья Федоровна, одетая как на вечер, с толстыми, подтянутыми грудями и с следами пудры на лице. Она еще утром напоминала ему о поездке их в театр. Была приезжая Сарра Бернар, и у них была ложа, которую он настоял, чтоб они взяли. Теперь он забыл про это, и ее наряд оскорбил его. Но он скрыл свое оскорбление, когда вспомнил, что он сам настаивал, чтоб они достали ложу и ехали, потому что это для детей воспитательное эстетическое наслаждение.

    Прасковья Федоровна вошла довольная собою, но как будто виноватая. Она присела, спросила о здоровье, как он видел, для того только, чтоб спросить, но не для того, чтобы узнать, зная, что и узнавать нечего, и начала говорить то, что ей нужно было: что она ни за что не поехала бы, но ложа взята, и едут Элен и дочь и Петрищев (судебный следователь, жених дочери), и что невозможно их пустить одних. А что ей так бы приятнее было посидеть с ним. Только бы он делал без нее по предписанию доктора.

    — Да, и Федор Петрович (жених) хотел войти. Можно? И Лиза.

    — Пускай войдут.

    Вошла дочь разодетая, с обнаженным молодым телом, тем телом, которое так заставляло страдать его. А она его выставляла. Сильная, здоровая, очевидно, влюбленная и негодующая на болезнь, страдания и смерть, мешающие ее счастью.

    Вошел и Федор Петрович во фраке, завитой a la Capoul, с длинной жилистой шеей, обложенной плотно белым воротничком, с огромной белой грудью и обтянутыми сильными ляжками в узких черных штанах, с одной натянутой белой перчаткой на руке и с клаком.

    За ним вполз незаметно и гимназистик в новеньком мундирчике, бедняжка, в перчатках и с ужасной синевой под глазами, значение которой знал Иван Ильич.

    Сын всегда жалок был ему. И страшен был его испуганный и соболезнующий взгляд. Кроме Герасима, Ивану Ильичу казалось, что один Вася понимал и жалел.

    Все сели, опять спросили о здоровье. Произошло молчание. Лиза спросила у матери о бинокле. Произошли пререкания между матерью и дочерью, кто куда его дел. Вышло неприятно.

    Федор Петрович спросил у Ивана Ильича, видел ли он Сарру Бернар. Иван Ильич не понял сначала того, что у него спрашивали, а потом сказал:

    — Нет; а вы уж видели?

    — Да, в «Adrienne Lecouvreur».

    Прасковья Федоровна сказала, что она особенно хороша в том-то. Дочь возразила. Начался разговор об изяществе и реальности ее игры, — тот самый разговор, который всегда бывает один и тот же.

    В середине разговора Федор Петрович взглянул на Ивана Ильича и замолк. Другие взглянули и замолкли. Иван Ильич смотрел блестящими глазами пред собою, очевидно, негодуя на них. Надо было поправить это, но поправить никак нельзя было. Надо было как-нибудь прервать это молчание. Никто не решался, и всем становилось страшно, что вдруг нарушится как-нибудь приличная ложь, и ясно будет всем то, что есть. Лиза первая решилась. Она прервала молчанье. Она хотела скрыть то, что все испытывали, но проговорилась.

    — Однако, если ехать, то пора, — сказала она, взглянув на свои часы, подарок отца, и чуть заметно, значительно о чем-то, им одним известном, улыбнулась молодому человеку и встала, зашумев платьем. Все встали, простились и уехали.

    Когда они вышли, Ивану Ильичу показалось, что ему легче: лжи не было, - она ушла с ними, но боль осталась. Все та же боль, все тот же страх делали то, что ничто не тяжело, ничто не легче. Все хуже.

    Опять пошли минута за минутой, час за часом, все то же, и все нет конца, и все страшнее неизбежный конец.

    — Да, пошлите Герасима, — ответил он на вопрос Петра.

    IX

    Поздно ночью вернулась жена. Она вошла на цыпочках, но он услыхал ее: открыл глаза и поспешно закрыл опять. Она хотела услать Герасима и сама сидеть с ним. Он открыл глаза и сказал:

    — Нет. Иди.

    — Ты очень страдаешь?

    — Все равно.

    — Прими опиума.

    Он согласился и выпил. Она ушла.

    Часов до трех он был в мучительном забытьи. Ему казалось, что его с болью суют куда-то в узкий черный мешок и глубокий, и все дальше просовывают, и не могут просунуть. И это ужасное для него дело совершается с страданием. И он и боится, и хочет провалиться туда, и борется, и помогает. И вот вдруг он оборвался и упал, и очнулся. Все тот же Герасим сидит в ногах на постели, дремлет спокойно, терпеливо. А он лежит, подняв ему на плечи исхудалые ноги в чулках; свеча та же с абажуром, и та же непрекращающаяся боль.

    — Уйди, Герасим, — прошептал он.

    — Ничего, посижу-с.

    — Нет. Уйди.

    Он снял ноги, лег боком на руку, и ему стало жалко себя. Он подождал только того, чтоб Герасим вышел в соседнюю комнату, и не стал больше удерживаться и заплакал, как дитя. Он плакал о беспомощности своей, о своем ужасном одиночестве, о жестокости людей, о жестокости Бога, об отсутствии Бога. «Зачем ты все это сделал? Зачем привел меня сюда? За что, за что так ужасно мучаешь меня?..» Он и не ждал ответа и плакал о том, что нет и не может быть ответа. Боль поднялась опять, но он не шевелился, не звал. Он говорил себе: «Ну еще, ну бей! Но за что? Что я сделал тебе, за что?»

    Потом он затих, перестал не только плакать, перестал дышать и весь стал внимание: как будто он прислушивался не к голосу, говорящему звуками, но к голосу души, к ходу мыслей, поднимавшемуся в нем.

    — Чего тебе нужно? — было первое ясное, могущее быть выражено словами понятие, которое, он услышал. — Что тебе нужно? Чего тебе нужно? — повторил он себе. — Чего? — Не страдать. Жить, — ответил он.

    И опять он весь предался вниманию такому напряженному, что даже боль не развлекала его.

    — Жить? Как жить? — спросил голос души.

    — Да, жить, как я жил прежде: хорошо, приятно.

    — Как ты жил прежде, хорошо и приятно? — спросил голос. И он стал перебирать в воображении лучшие минуты своей приятной жизни. Но — странное дело — все эти лучшие минуты приятной жизни казались теперь совсем не тем, чем казались они тогда. Все — кроме первых воспоминаний детства. Там, в детстве, было что-то такое действительно приятное, с чем можно бы было жить, если бы оно вернулось. Но того человека, который испытывал это приятное, уже не было: это было как бы воспоминание о каком-то другом.

    Как только начиналось то, чего результатом был теперешний он, Иван Ильич, так все казавшиеся тогда радости теперь на глазах его таяли и превращались во что-то ничтожное и часто гадкое.

    И чем дальше от детства, чем ближе к настоящему, тем ничтожнее и сомнительнее были радости. Начиналось это с Правоведения. Там было еще кое-что истинно хорошее: там было веселье, там была дружба, там были надежды. Но в высших классах уже были реже эти хорошие минуты. Потом, во время первой службы у губернатора, опять появились хорошие минуты: это были воспоминания о любви к женщине. Потом все это смещалось, и еще меньше стало хорошего. Далее еще меньше хорошего, и что дальше, то меньше.

    Женитьба… так нечаянно, и разочарование, и запах изо рта жены, и чувственность, притворство! И эта мертвая служба, эти заботы о деньгах, итак год, и два, и десять, и двадцать — и все то же. И что дальше, то мертвое. Точно равномерно я шел под гору, воображая, что иду на гору. Так и было. В общественном мнении я шел на гору, и ровно настолько из-под меня уходила жизнь… И вот готово, умирай!

    Так что ж это? Зачем? Не может быть. Не может быть, чтоб так бессмысленна, гадка была жизнь? А если точно она так гадка и бессмысленна была, так зачем же умирать, и умирать страдая? Что-нибудь не так.

    «Может быть, я жил не так, как должно?» — приходило ему вдруг в голову. «Но как же не так, когда я делал все как следует?» — говорил он себе и тотчас же отгонял от себя это единственное разрешение всей загадки жизни и смерти, как что-то совершенно невозможное.

    «Чего ж ты хочешь теперь? Жить? Как жить? Жить, как ты живешь в суде, когда судебный пристав провозглашает: „Суд идет!..“ Суд идет, идет суд, — повторил он себе. — Вот он, суд! Да я же не виноват! — вскрикнул он с злобой. — За что?» И он перестал плакать и, повернувшись лицом к стене, стал думать все об одном и том же: зачем, за что весь этот ужас?

    Но сколько он ни думал, он не нашел ответа. И когда ему приходила, как она приходила ему часто, мысль о том, что все это происходит оттого, что он жил не так, он тотчас вспоминал всю правильность своей жизни и отгонял эту странную мысль.

    X

    Прошло еще две недели. Иван Ильич уже не вставал с дивана. Он не хотел лежать в постели и лежал на диване. И, лежа почти все время лицом к стене, он одиноко страдал все те же неразрешающиеся страдания и одиноко думал все ту же неразрешающуюся думу. Что это? Неужели правда, что смерть? И внутренний голос отвечал: да, правда. Зачем эти муки? И голос отвечал: а так, ни зачем. Дальше и кроме этого ничего не было.

    С самого начала болезни, с того времени, как Иван Ильич в первый раз поехал к доктору, его жизнь разделилась на два противоположные настроения, сменившие одно другое: то было отчаяние и ожидание непонятной и ужасной смерти, то была надежда и исполненное интереса наблюдение за деятельностью своего тела. То перед глазами была одна почка или кишка, которая на время отклонилась от исполнения своих обязанностей, то была одна непонятная ужасная смерть, от которой ничем нельзя избавиться.

    Эти два настроения с самого начала болезни сменяли друг друга; но чем дальше шла болезнь, тем сомнительнее и фантастичнее становились соображения о почке и тем реальнее сознание наступающей смерти .

    Стоило ему вспомнить о том, чем он был три месяца тому назад, и то, что он теперь; вспомнить, как равномерно он шел под гору, — чтобы разрушилась всякая возможность надежды.

    В последнее время того одиночества, в котором он находился, лежа лицом к спинке дивана, того одиночества среди многолюдного города и своих многочисленных знакомых и семьи, — одиночества, полнее которого не могло быть нигде: ни на дне моря, ни в земле, — последнее время этого страшного одиночества Иван Ильич жил только воображением в прошедшем. Одна за другой ему представлялись картины его прошедшего. Начиналось всегда с ближайшего по времени и сводилось к самому отдаленному, к детству, и на нем останавливалось. Вспоминал ли Иван Ильич о вареном черносливе, который ему предлагали есть нынче, он вспоминал о сыром сморщенном французском черносливе в детстве, об особенном вкусе его и обилии слюны, когда дело доходило до косточки, и рядом с этим воспоминанием вкуса возникал целый ряд воспоминаний того времени: няня, брат, игрушки. «Не надо об этом… слишком больно», — говорил себе Иван Ильич и опять переносился в настоящее. Пуговица на спинке дивана и морщины сафьяна. «Сафьян дорог, непрочен; ссора была из-за него. Но сафьян другой был, и другая ссора, когда мы разорвали портфель у отца и нас наказали, а мама принесла пирожки». И опять останавливалось на детстве, и опять Ивану Ильичу было больно, и он старался отогнать и думать о другом.

    И опять тут же, вместе с этим ходом воспоминания, у него в душе шел другой ход воспоминаний — о том, как усиливалась и росла его болезнь. То же, что дальше назад, то больше было жизни. Больше было и добра в жизни, и больше было и самой жизни. И то и другое сливалось вместе. «Как мучения все идут хуже и хуже, так и вся жизнь шла все хуже и хуже», — думал он. Одна точка светлая там, назади, в начале жизни, а потом все чернее и чернее и все быстрее и быстрее. «Обратно пропорционально квадратам расстояний от смерти», — подумал Иван Ильич. И этот образ камня, летящего вниз с увеличивающейся быстротой, запал ему в душу. Жизнь, ряд увеличивающихся страданий, летит быстрее и быстрее к концу, страшнейшему страданию. «Я лечу…» Он вздрагивал, шевелился, хотел противиться; но уже он знал, что противиться нельзя, и опять усталыми от смотрения, но не могущими не смотреть на то, что было перед ним, глазами глядел на спинку дивана и ждал, — ждал этого страшного падения, толчка и разрушения. «Противиться нельзя, — говорил он себе. — Но хоть бы понять, зачем это? И того нельзя. Объяснить бы можно было, если бы сказать, что я жил не так, как надо. Но этого-то уже невозможно признать», — говорил он сам себе, вспоминая всю законность, правильность и приличие своей жизни. «Этого-то допустить уж невозможно, - говорил он себе, усмехаясь губами, как будто кто-нибудь мог видеть эту его улыбку и быть обманутым ею. — Нет объяснения! Мучение, смерть… Зачем?»

    XI

    Так прошло две недели. В эти недели случилось желанное для Ивана Ильича и его жены событие: Петрищев сделал формальное предложение. Это случилось вечером. На другой день Прасковья Федоровна вошла к мужу, обдумывая, как объявить ему о предложении Федора Петровича, но в эту самую ночь с Иваном Ильичом свершилась новая перемена к худшему. Прасковья Федоровна застала его на том же диване, но в новом положении. Он лежал навзничь, стонал и смотрел перед собою остановившимся взглядом.

    Она стала говорить о лекарствах. Он перевел свой взгляд на нее. Она не договорила того, что начала: такая злоба, именно к ней, выражалась в этом взгляде. — Ради Христа, дай мне умереть спокойно, — сказал он.

    Она хотела уходить, но в это время вошла дочь и подошла поздороваться. Он так же посмотрел на дочь, как и на жену и на ее вопросы о здоровье сухо сказал ей, что он скоро освободит их всех от себя. Обе замолчали, посидели и вышли.

    — В чем же мы виноваты? — сказала Лиза матери. — Точно мы это сделали! Мне жалко папа, но за что же нас мучать?

    В обычное время приехал доктор. Иван Ильич отвечал ему: «да, нет», не спуская с, него озлобленного взгляда, и под конец сказал:

    — Ведь вы знаете, что ничего не поможет, так оставьте.

    — Облегчить страдания можем, — сказал доктор.

    — И того не можете; оставьте.

    Доктор вышел в гостиную и сообщил Прасковье Федоровне, что очень плохо и что одно средство — опиум, чтобы облегчить страдания, которые должны быть ужасны.

    Доктор оговорил, что страдания его физические ужасны, и это была правда; но ужаснее его физических страданий были его нравственные страдания, и в этом было главное его мучение.

    Нравственные страдания его состояли в том, что в эту ночь, глядя на сонное, добродушное скуластое лицо Герасима, ему вдруг пришло в голову: а что, как и в самом деле вся моя жизнь, сознательная жизнь, была «не то».

    Ему пришло в голову, что то, что ему представлялось прежде совершенной невозможностью, то, что он прожил свою жизнь не так, как должно было, что это могло быть правда. Ему пришло в голову, что те его чуть заметные поползновения борьбы против того, что наивысше поставленными людьми считалось хорошим, поползновения чуть заметные, которые он тотчас же отгонял от себя, — что они-то и могли быть настоящие, а остальное все могло быть не то. И его служба, и его устройства жизни, и его семья, и эти интересы общества и службы — все это могло быть не то. Он попытался защитить пред собой все это. И вдруг почувствовал всю слабость того, что он защищает. И защищать нечего было.

    «А если это так, — сказал он себе, — и я ухожу из жизни с сознанием того, что погубил все, что мне дано было, и поправить нельзя, тогда что ж?» Он лег навзничь и стал совсем по-новому перебирать всю свою жизнь. Когда он увидал утром лакея, потом жену, потом дочь, потом доктора, — каждое их движение, каждое их слово подтверждало для него ужасную истину, открывшуюся ему ночью. Он в них видел себя, все то, чем он жил, и ясно видел, что все это было не то, все это был ужасный огромный обман, закрывающий и жизнь и смерть. Это сознание увеличило, удесятерило его физические страдания. Он стонал и метался и обдергивал на себе одежду. Ему казалось, что она душила и давила его. И за это он ненавидел их.

    Ему дали большую дозу опиума, он забылся; но в обед началось опять то же. Он гнал всех от себя и метался с места на место.

    Жена пришла к нему и сказала;

    — Jean, голубчик, сделай это для меня (для меня?). Это не может повредить, но часто помогает. Что же, это ничего. И здоровые часто…

    Он открыл широко глаза.

    — Что? Причаститься? Зачем? Не надо! А впрочем…

    Она заплакала.

    — Да, мой друг? Я позову нашего, он такой милый.

    — Прекрасно, очень хорошо, — проговорил он.

    Когда пришел священник и исповедовал его, он смягчился, почувствовал как будто облегчение от своих сомнений и вследствие этого от страданий, и на него нашла минута надежды. Он опять стал думать о слепой кишке и возможности исправления ее. Он причастился со слезами на глазах.

    Когда его уложили после причастия, ему стало на минуту легко, и опять явилась надежда на жизнь. Он стал думать об операции, которую предлагали ему. «Жить, жить хочу», — говорил он себе. Жена пришла поздравить; она сказала обычные слова и прибавила:

    — Не правда ли, тебе лучше?

    Он, не глядя на нее, проговорил: да.

    Ее одежда, ее сложение, выражение ее лица, звук ее голоса — все сказало ему одно: «Не то. Все то, чем ты жил и живешь, — есть ложь, обман, скрывающий от тебя жизнь и смерть». И как только он подумал это, поднялась его ненависть и вместо с ненавистью физические мучительные страдания и с страданиями сознание неизбежной, близкой погибели. Что-то сделалось новое: стало винтить, и стрелять, и сдавливать дыхание.

    Выражение лица его, когда он проговорил «да», было ужасно. Проговорив это «да», глядя ей прямо в лицо, он необычайно для своей слабости быстро повернулся ничком и закричал:

    — Уйдите, уйдите, оставьте меня!

    XII

    С этой минуты начался тот три дня не перестававший крик, который так был ужасен, что нельзя было за двумя дверями без ужаса слышать его. В ту минуту, как он ответил жене, он понял, что он пропал, что возврата нет, что пришел конец, совсем конец, а сомнение так и не разрешено, так и остается сомнением.

    — У! Уу! У! — кричал он на разные интонации. Он начал кричать: «Не хочу!» — и так продолжал кричать на букву «у».

    Все три дня, в продолжение которых для него не было времени, он барахтался в том черном мешке, в который просовывала его невидимая непреодолимая сила. Он бился, как бьется в руках палача приговоренный к смерти, зная, что он не может спастись; и с каждой минутой он чувствовал, что, несмотря на все усилия борьбы, он ближе и ближе становился к тому, что ужасало его. Он чувствовал, что мученье его и в том, что он всовывается в эту черную дыру, и еще больше в том, что он не может пролезть в нее. Пролезть же ему мешает признанье того, что жизнь его была хорошая. Это-то оправдание своей жизни цепляло и не пускало его вперед и больше всего мучало его.

    Вдруг какая-то сила толкнула его в грудь, в бок, еще сильнее сдавила ему дыхание, он провалился в дыру, и там, в конце дыры, засветилось что-то. С ним сделалось то, что бывало с ним в вагоне железной дороги, когда думаешь, что едешь вперед, а едешь назад, и вдруг узнаешь настоящее направление.

    — Да, все было не то, — сказал он себе, — но это ничего. Можно, можно сделать «то». Что ж «то»? — опросил он себя и вдруг затих.

    Это было в конце третьего дня, за час до его смерти. В это самое время гимназистик тихонько прокрался к отцу и подошел к его постели. Умирающий все кричал отчаянно и кидал руками. Рука его попала на голову гимназистика. Гимназистик схватил ее, прижал к губам и заплакал.

    В это самое время Иван Ильич провалился, увидал свет, и ему открылось, что жизнь его была не то, что надо, но что это можно еще поправить. Он спросил себя: что же «то», и затих, прислушиваясь. Тут он почувствовал, что руку его целует кто-то. Он открыл глаза и взглянул на сына. Ему стало жалко его. Жена подошла к нему. Он взглянул на нее. Она с открытым ртом и с неотертыми слезами на носу и щеке, с отчаянным выражением смотрела на него. Ему жалко стало ее.

    «Да, я мучаю их, — подумал он. — Им жалко, но им лучше будет, когда я умру». Он хотел сказать это, но не в силах был выговорить. «Впрочем, зачем же говорить, надо сделать», — подумал он. Он указал жене взглядом на сына и сказал:

    — Уведи… жалко… и тебя… — Он хотел сказать еще «прости», но сказал «пропусти», и, не в силах уже будучи поправиться, махнул рукою, зная, что поймет тот, кому надо.

    И вдруг ему стало ясно, что то, что томило его и не выходило, что вдруг все выходит сразу, и с двух сторон, с десяти сторон, со всех сторон. Жалко их, надо сделать, чтобы им не больно было. Избавить их и самому избавиться от этих страданий. «Как хорошо и как просто, — подумал он. — А боль? - спросил он себя, — Ее куда? Ну-ка, где ты, боль?»

    Он стал прислушиваться.

    «Да, вот она. Ну что ж, пускай боль».

    «А смерть? Где она?»

    Он искал своего прежнего привычного страха смерти и не находил его. Где она? Какая смерть? Страха никакого не было, потому что и смерти не было.

    Вместо смерти был свет.

    — Так вот что! — вдруг вслух проговорил он. — Какая радость!

    Для него все это произошло в одно мгновение, и значение этого мгновения уже не изменялось. Для присутствующих же агония его продолжалась еще два часа. В груди его клокотало что-то; изможденное тело его вздрагивало. Потом реже и реже стало клокотанье и хрипенье.

    — Кончено! — сказал кто-то над ним.

    Он услыхал эти слова и повторил их в своей душе. «Кончена смерть, - сказал он себе. — Ее нет больше».

    Он втянул в себя воздух, остановился на половине вздоха, потянулся и умер.

    1886

    Примечания

    Впервые — «Сочинения гр. Л. Н. Толстого», ч. 12, «Произведения последних годов». М., 1886.

    Определенных свидетельств о начале работы над этой повестью не сохранилось. Весной 1882 года Толстой читал в редакции газеты «Современные известия» первоначальную редакцию повести, которую собирался тогда печатать, но позже значительно переделал ее (Н. Н. Гусев. Л. Н. Толстой. Материалы к биографии с 1821 по 1885 год. М., 1970, с. 136—140). По-видимому, именно об этой повести писала С. А. Толстая 20 декабря 1882 года Т. А. Кузминской: «Левочка… кажется, начал писать в прежнем духе…» (Н. Н. Гусев. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого, т. 1, М., 1958, с. 554).

    4 декабря 1884 года С. А. Толстая написала Т. А. Кузминской: "На днях Левочка прочел нам отрывок из написанного им рассказа, мрачно немножко, но очень хорошо; вот пишет-то, точно пережил что-то важное, когда прочел и такой маленький отрывок. Назвал он это нам: «Смерть Ивана Ильича».

    В письме к Л. Д. Урусову от 20 августа 1885 года Толстой сообщает: «Начал нынче кончать и продолжать смерть Ивана Ильича. Я, кажется, рассказывал вам план: описание простой смерти простого человека, описывая из него. Жены рожденье 22-го, и все наши ей готовят подарки, а она просила кончить эту вещь к ее новому изданию, и вот я хочу сделать ей „сюрприз“ и от себя».

    Работа над повестью продолжалась даже на стадии корректуры (в 1886 году). Некоторые эпизоды были сокращены, но объем повести значительно увеличился. Именно в корректуре была написана, например, X глава.

    Как свидетельствуют современники и сам автор, в повести отразилась жизненная история Ивана Ильича Мечникова, прокурора Тульского окружного суда, умершего 2 июля 1881 гадает тяжелого заболевания. Т. А. Кузминская писала, что Толстой почувствовал в Мечникове, когда он был в Ясной Поляне, незаурядного человека. Его «предсмертные мысли, разговоры о бесплодности проведенной им жизни», со слов вдовы покойного, Кузминская затем пересказала Толстому (Т. А. Кузминская. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. Тула, 1958, с. 445—446).

    Знаменитый ученый Илья Ильич Мечников писал: "Я присутствовал при последних минутах жизни моего старшего брата (имя его было Иван Ильич, его смерть послужила темой для знаменитой повести Толстого «Смерть Ивана Ильича»). Сорокапятилетний брат мой, чувствуя приближение смерти от гнойного заражения, сохранил полную ясность своего большого ума. Пока я сидел у его изголовья, он сообщал мне свои размышления, преисполненные величайшим позитивизмом. Мысль о смерти долго страшила его. «Но так как все мы должны умереть», то он кончил тем, что «примирился, говоря себе, что в сущности между смертью в 45 лет или позднее — лишь одна количественная разница» (И. И. Мечников. Этюды оптимизма. М., 1964, с. 280). В предисловии к пятому изданию своей книги «Этюды о природе человека» в 1915 году Мечников писал о Л. Н. Толстом как о писателе, «давшем наилучшее описание страха смерти» (И. И. Мечников. Этюды о природе человека. М., 1961, с. 7).

    Самые ранние по времени отклики на повесть обнаруживаем в дневниковых записях или личной переписке деятелей искусства. Эти записи, не рассчитанные на прочтение, — свидетельство искренности высказываний. 12 июля 1886 года П. И. Чайковский записал: «Прочел „Смерть Ивана Ильича“. Более чем когда-либо я убежден, что величайший из всех когда-либо и где-либо бывших писателей-художников, есть Л. Н. Толстой. Его одного достаточно, чтобы русский человек не склонял стыдливо голову, когда перед ним высчитывают все великое, что дала человечеству Европа…» («Дневники П. И. Чайковского, 1873—1891», М., 1923, с. 211). И. Н. Крамской, автор известного портрета Толстого (1873), в письме П. М. Ковалевскому (21 сентября 1886 г.) утверждал: «Говорить о „Смерти Ивана Ильича“, а тем паче восхищаться будет по меньшей мере неуместно. Это нечто такое, что перестает уже быть искусством, а является просто творчеством. Рассказ этот прямо библейский, и я чувствую глубокое волнение при мысли, что такое произведение снова появилось в русской литературе… Удивительно в этом рассказе отсутствие полное украшений, без чего, кажется, нет ни одного произведения человеческого» (И. Н. Крамской. Письма в двух томах. М., 1966, т. 11, с. 260).

    25 апреля 1886 года В. В. Стасов писал Толстому: "Ни у одного народа, нигде на свете нет такого гениального создания. Все мало, все мелко, все слабо и бледно в сравнении с этими 70-ю страницами. И я себе сказал: «Вот, наконец, настоящее искусство, правда и жизнь настоящая» (Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка. 1878—1906. Л., 1929, с. 74).

    Первый опубликованный анализ повести — статья Н. С. Лескова «О куфельном мужике и проч.» («Новости и Биржевая газета», 1886, 4 и 14 июня, ѓ 151, 161), в которой он высоко оценивает «Смерть Ивана Ильича». Автор указывает на созвучность идеи повести Толстого с мыслью Достоевского о том, как бы не пришлось барину идти на выучку к «куфельному» (то есть кухонному) мужику. То, чем «пугал» Достоевский, осуществил Толстой, дав своему герою единственное утешение перед смертью — сочувствие мужика Герасима, который «научил барина ценить истинное участие к человеку страждущему, — участие, перед которым так ничтожно и противно все, что приносят друг к другу в подобные минуты люди светские» (Н. С. Лесков. Собр. соч., т. 11, М., 1958, с. 149, 154).

    Журнальная полемика, развернувшаяся вокруг повести, отражала различные отношения к социально-нравственной позиции писателя. В статье «Журнальный поход против гр. Л. Н. Толстого» реакционный критик В. Л. Буренин в противовес «стремлениям к насильственным реформам» всячески приветствовал «поучительное» направление творчества Толстого («…это самый поучительный из всех рассказов, когда-либо написанных, и самый потрясающий»). Таким образом имя Толстого он пытался использовать в борьбе с революционной пропагандой. Буренину же принадлежит оценка «Смерти Ивана Ильича» как «образчика такого глубокого реализма и такой глубокой неприкрашенной правды, какие едва ли отыщутся у величайших художников слова» (В. Л. Буренин. Критические этюды. СПб., 1888, с. 223). Здесь нельзя не увидеть прямой направленности против позиции Н. К. Михайловского, утверждавшего в одной из статей 1886 года, что «Смерть Ивана Ильича», без сомнения, прекрасный рассказ, но «не есть первый номер ни по художественной красоте, ни по силе и ясности мысли, ни наконец по бесстрашному реализму письма» (Н. К. Михайловский. Собр. соч., т. VI. СПб., 1897, с. 378).

    В 1888 году в журнале «Русское богатство» появляется восторженный отклик о повести А. Лисовского: «Рассказ „Смерть Ивана Ильича“… по необыкновенной пластичности изображения, то глубоком своей правдивости, по совершенному отсутствию каких бы то ни было условностей и прикрас — этот рассказ является беспримерным в истории русской литературы и должен быть признан торжеством реализма и правды в поэзии». Он заметил также, что самое «перерождение» героя «является результатом широкой критики современной жизни» (ѓ 1, с. 182, 195).

    В 1890 году в том же «Русском богатстве» Дм. Струнин писал, что Толстой создал «выдающийся литературный тип», который «в своих различных проявлениях охватывает самые разнообразные круги нашего общества» (ѓ 4, с. 118).

    Ромен Роллан назвал повесть «одним из тех произведений русской литературы, которые всего больше взволновали французских читателей» (Ромен Роллан. Собр. соч., т. 2. М., 1954, с.312).

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%81%d0%bc%d0%b5%d1%80%d1%82%d1%8c-%d0%b8%d0%b2%d0%b0%d0%bd%d0%b0-%d0%b8%d0%bb%d1%8c%d0%b8%d1%87%d0%b0/feed/ 0 1373
    " data-greeting="Olá! Posso ajudar você a entender este documento" data-name="JIM - Assistente" hidden>
    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/feed/ 0 1391
    Человек в футляре https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/ https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:42 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/

    Человек в футляре

    Aproximadamente 4.133 palavras.

    Человек в футляре
    https://ru.wikisource.org/wiki/Человек_в_футляре_(Чехов)

    На самом краю села Мироносицкого, в сарае старосты Прокофия расположились на ночлег запоздавшие охотники. Их было только двое: ветеринарный врач Иван Иваныч и учитель гимназии Буркин. У Ивана Иваныча была довольно странная, двойная фамилия — Чимша-Гималайский, которая совсем не шла ему, и его во всей губернии звали просто по имени и отчеству; он жил около города на конском заводе и приехал теперь на охоту, чтобы подышать чистым воздухом. Учитель же гимназии Буркин каждое лето гостил у графов П. и в этой местности давно уже был своим человеком.

    Не спали. Иван Иваныч, высокий, худощавый старик с длинными усами, сидел снаружи у входа и курил трубку; его освещала луна. Буркин лежал внутри на сене, и его не было видно в потёмках.

    Рассказывали разные истории. Между прочим говорили о том, что жена старосты, Мавра, женщина здоровая и не глупая, во всю свою жизнь нигде не была дальше своего родного села, никогда не видела ни города, ни железной дороги, а в последние десять лет всё сидела за печью и только по ночам выходила на улицу.

    — Что же тут удивительного! — сказал Буркин. — Людей, одиноких по натуре, которые, как рак-отшельник или улитка, стараются уйти в свою скорлупу, на этом свете не мало. Быть может, тут явление атавизма, возвращение к тому времени, когда предок человека не был ещё общественным животным и жил одиноко в своей берлоге, а может быть, это просто одна из разновидностей человеческого характера, — кто знает? Я не естественник и не моё дело касаться подобных вопросов; я только хочу сказать, что такие люди, как Мавра, явление не редкое. Да вот, недалеко искать, месяца два назад умер у нас в городе некий Беликов, учитель греческого языка, мой товарищ. Вы о нём слышали, конечно. Он был замечателен тем, что всегда, даже в очень хорошую погоду, выходил в калошах и с зонтиком и непременно в тёплом пальто на вате. И зонтик у него был в чехле, и часы в чехле из серой замши, и когда вынимал перочинный нож, чтобы очинить карандаш, то и нож у него был в чехольчике; и лицо, казалось, тоже было в чехле, так как он всё время прятал его в поднятый воротник. Он носил тёмные очки, фуфайку, уши закладывал ватой, и когда садился на извозчика, то приказывал поднимать верх. Одним словом, у этого человека наблюдалось постоянное и непреодолимое стремление окружить себя оболочкой, создать себе, так сказать, футляр, который уединил бы его, защитил бы от внешних влияний. Действительность раздражала его, пугала, держала в постоянной тревоге, и, быть может, для того, чтобы оправдать эту свою робость, своё отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое и то, чего никогда не было; и древние языки, которые он преподавал, были для него, в сущности, те же калоши и зонтик, куда он прятался от действительной жизни.

    — О, как звучен, как прекрасен греческий язык! — говорил он со сладким выражением; и, как бы в доказательство своих слов, прищурив глаз и подняв палец, произносил: — Антропос!

    И мысль свою Беликов также старался запрятать в футляр. Для него были ясны только циркуляры и газетные статьи, в которых запрещалось что-нибудь. Когда в циркуляре запрещалось ученикам выходить на улицу после девяти часов вечера или в какой-нибудь статье запрещалась плотская любовь, то это было для него ясно, определённо; запрещено — и баста. В разрешении же и позволении скрывался для него всегда элемент сомнительный, что-то недосказанное и смутное. Когда в городе разрешали драматический кружок, или читальню, или чайную, то он покачивал головой и говорил тихо:

    — Оно, конечно, так-то так, всё это прекрасно, да как бы чего не вышло.

    Всякого рода нарушения, уклонения, отступления от правил приводили его в уныние, хотя, казалось бы, какое ему дело? Если кто из товарищей опаздывал на молебен, или доходили слухи о какой-нибудь проказе гимназистов, или видели классную даму поздно вечером с офицером, то он очень волновался и всё говорил, как бы чего не вышло. А на педагогических советах он просто угнетал нас своею осторожностью, мнительностью и своими чисто футлярными соображениями насчёт того, что вот-де в мужской и женской гимназиях молодёжь ведёт себя дурно, очень шумит в классах, — ах, как бы не дошло до начальства, ах, как бы чего не вышло, — и что если б из второго класса исключить Петрова, а из четвёртого — Егорова, то было бы очень хорошо. И что же? Своими вздохами, нытьём, своими тёмными очками на бледном, маленьком лице, — знаете, маленьком лице, как у хорька, — он давил нас всех, и мы уступали, сбавляли Петрову и Егорову балл по поведению, сажали их под арест и в конце концов исключали и Петрова, и Егорова. Было у него странное обыкновение — ходить по нашим квартирам. Придёт к учителю, сядет и молчит и как будто что-то высматривает. Посидит, этак, молча, час-другой и уйдёт. Это называлось у него «поддерживать добрые отношения с товарищами», и, очевидно, ходить к нам и сидеть было для него тяжело, и ходил он к нам только потому, что считал своею товарищескою обязанностью. Мы, учителя, боялись его. И даже директор боялся. Вот подите же, наши учителя народ всё мыслящий, глубоко порядочный, воспитанный на Тургеневе и Щедрине , однако же этот человечек, ходивший всегда в калошах и с зонтиком, держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет! Да что гимназию? Весь город! Наши дамы по субботам домашних спектаклей не устраивали, боялись, как бы он не узнал; и духовенство стеснялось при нём кушать скоромное и играть в карты. Под влиянием таких людей, как Беликов, за последние десять — пятнадцать лет в нашем городе стали бояться всего. Боятся громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги, боятся помогать бедным, учить грамоте…

    Иван Иваныч, желая что-то сказать, кашлянул, но сначала закурил трубку, поглядел на луну и потом уже сказал с расстановкой:

    — Да. Мыслящие, порядочные, читают и Щедрина, и Тургенева, разных там Боклей и прочее, а вот подчинились же, терпели… То-то вот оно и есть.

    — Беликов жил в том же доме, где и я, — продолжал Буркин, — в том же этаже, дверь против двери, мы часто виделись, и я знал его домашнюю жизнь. И дома та же история: халат, колпак, ставни, задвижки, целый ряд всяких запрещений, ограничений, и — ах, как бы чего не вышло! Постное есть вредно, а скоромное нельзя, так как, пожалуй, скажут, что Беликов не исполняет постов, и он ел судака на коровьем масле, — пища не постная, но и нельзя сказать, чтобы скоромная. Женской прислуги он не держал из страха, чтобы о нём не думали дурно, а держал повара Афанасия, старика лет шестидесяти, нетрезвого и полоумного, который когда-то служил в денщиках и умел кое-как стряпать. Этот Афанасий стоял обыкновенно у двери, скрестив руки, и всегда бормотал одно и то же, с глубоким вздохом:

    — Много уж их нынче развелось!

    Спальня у Беликова была маленькая, точно ящик, кровать была с пологом. Ложась спать, он укрывался с головой; было жарко, душно, в закрытые двери стучался ветер, в печке гудело; слышались вздохи из кухни, вздохи зловещие…

    И ему было страшно под одеялом. Он боялся, как бы чего не вышло, как бы его не зарезал Афанасий, как бы не забрались воры, и потом всю ночь видел тревожные сны, а утром, когда мы вместе шли в гимназию, был скучен, бледен, и было видно, что многолюдная гимназия, в которую он шёл, была страшна, противна всему существу его и что идти рядом со мной ему, человеку по натуре одинокому, было тяжко.

    — Очень уж шумят у нас в классах, — говорил он, как бы стараясь отыскать объяснения своему тяжёлому чувству. — Ни на что не похоже.

    И этот учитель греческого языка, этот человек в футляре, можете себе представить, едва не женился.

    Иван Иваныч быстро оглянулся в сарай и сказал:

    — Шутите!

    — Да, едва не женился, как это ни странно. Назначили к нам нового учителя истории и географии, некоего Коваленко, Михаила Саввича, из хохлов. Приехал он не один, а с сестрой Варенькой. Он молодой, высокий, смуглый, с громадными руками, и по лицу видно, что говорит басом, и в самом деле, голос как из бочки: бу-бу-бу… А она уже не молодая, лет тридцати, но тоже высокая, стройная, чернобровая, краснощёкая, — одним словом, не девица, а мармелад, и такая разбитная, шумная, всё поёт малороссийские романсы и хохочет. Чуть что, так и зальётся голосистым смехом: ха-ха-ха! Первое, основательное знакомство с Коваленками у нас, помню, произошло на именинах у директора. Среди суровых, напряжённо скучных педагогов, которые и на именины-то ходят по обязанности, вдруг видим, новая Афродита возродилась из пены: ходит подбоченясь, хохочет, поёт, пляшет… Она спела с чувством «Виют витры», потом ещё романс, и ещё, и всех нас очаровала, — всех, даже Беликова. Он подсел к ней и сказал, сладко улыбаясь:

    — Малороссийский язык своею нежностью и приятною звучностью напоминает древнегреческий.

    Это польстило ей, и она стала рассказывать ему с чувством и убедительно, что в Гадячском уезде у неё есть хутор, а на хуторе живёт мамочка, и там такие груши, такие дыни, такие кабаки! У хохлов тыквы называются кабаками, а кабаки шинками, и варят у них борщ с красненькими и с синенькими «такой вкусный, такой вкусный, что просто — ужас!»

    Слушали мы, слушали, и вдруг всех нас осенила одна и та же мысль.

    — А хорошо бы их поженить, — тихо сказала мне директорша.

    Мы все почему-то вспомнили, что наш Беликов не женат, и нам теперь казалось странным, что мы до сих пор как-то не замечали, совершенно упускали из виду такую важную подробность в его жизни. Как вообще он относится к женщине, как он решает для себя этот насущный вопрос? Раньше это не интересовало нас вовсе; быть может, мы не допускали даже и мысли, что человек, который во всякую погоду ходит в калошах и спит под пологом, может любить.

    — Ему давно уже за сорок, а ей тридцать… — пояснила свою мысль директорша. — Мне кажется, она бы за него пошла.

    Чего только не делается у нас в провинции от скуки, сколько ненужного, вздорного! И это потому, что совсем не делается то, что нужно. Ну вот к чему нам вдруг понадобилось женить этого Беликова, которого даже и вообразить нельзя было женатым? Директорша, инспекторша и все наши гимназические дамы ожили, даже похорошели, точно вдруг увидели цель жизни. Директорша берёт в театре ложу, и смотрим — в её ложе сидит Варенька с этаким веером, сияющая, счастливая, и рядом с ней Беликов, маленький, скрюченный, точно его из дому клещами вытащили. Я даю вечеринку, и дамы требуют, чтобы я непременно пригласил и Беликова и Вареньку. Одним словом, заработала машина. Оказалось, что Варенька не прочь была замуж. Жить ей у брата было не очень-то весело, только и знали, что по целым дням спорили и ругались. Вот вам сцена: идёт Коваленко по улице, высокий, здоровый верзила, в вышитой сорочке, чуб из-под фуражки падает на лоб; в одной руке пачка книг, в другой толстая суковатая палка. За ним идёт сестра, тоже с книгами.

    — Да ты же, Михайлик, этого не читал! — спорит она громко. — Я же тебе говорю, клянусь, ты не читал же этого вовсе!

    — А я тебе говорю, что читал! — кричит Коваленко, гремя палкой по тротуару.

    — Ах же, боже ж мой, Минчик! Чего же ты сердишься, ведь у нас же разговор принципиальный.

    — А я тебе говорю, что я читал! — кричит ещё громче Коваленко.

    А дома, как кто посторонний, так и перепалка. Такая жизнь, вероятно, наскучила, хотелось своего угла, да и возраст принять во внимание; тут уж перебирать некогда, выйдешь за кого угодно, даже за учителя греческого языка. И то сказать, для большинства наших барышень за кого ни выйти, лишь бы выйти. Как бы ни было, Варенька стала оказывать нашему Беликову явную благосклонность.

    А Беликов? Он и к Коваленку ходил так же, как к нам. Придёт к нему, сядет и молчит. Он молчит, а Варенька поёт ему «Виют витры», или глядит на него задумчиво своими тёмными глазами, или вдруг зальётся:

    — Ха-ха-ха!

    В любовных делах, а особенно в женитьбе, внушение играет большую роль. Все — и товарищи, и дамы — стали уверять Беликова, что он должен жениться, что ему ничего больше не остаётся в жизни, как жениться; все мы поздравляли его, говорили с важными лицами разные пошлости, вроде того-де, что брак есть шаг серьёзный; к тому же Варенька была недурна собой, интересна, она была дочь статского советника и имела хутор, а главное, это была первая женщина, которая отнеслась к нему ласково, сердечно, — голова у него закружилась, и он решил, что ему в самом деле нужно жениться.

    — Вот тут бы и отобрать у него калоши и зонтик, — проговорил Иван Иваныч.

    — Представьте, это оказалось невозможным. Он поставил у себя на столе портрет Вареньки и всё ходил ко мне и говорил о Вареньке, о семейной жизни, о том, что брак есть шаг серьёзный, часто бывал у Коваленков, но образа жизни не изменил нисколько. Даже наоборот, решение жениться подействовало на него как-то болезненно, он похудел, побледнел и, казалось, ещё глубже ушёл в свой футляр.

    — Варвара Саввишна мне нравится, — говорил он мне со слабой кривой улыбочкой, — и я знаю, жениться необходимо каждому человеку, но… всё это, знаете ли, произошло как-то вдруг… Надо подумать.

    — Что же тут думать? — говорю ему. — Женитесь, вот и всё.

    — Нет, женитьба — шаг серьёзный, надо сначала взвесить предстоящие обязанности, ответственность… чтобы потом чего не вышло. Это меня так беспокоит, я теперь все ночи не сплю. И, признаться, я боюсь: у неё с братом какой-то странный образ мыслей, рассуждают они как-то, знаете ли, странно, и характер очень бойкий. Женишься, а потом, чего доброго, попадёшь в какую-нибудь историю.

    И он не делал предложения, всё откладывал, к великой досаде директорши и всех наших дам; всё взвешивал предстоящие обязанности и ответственность, и между тем почти каждый день гулял с Варенькой, быть может, думал, что это так нужно в его положении, и приходил ко мне, чтобы поговорить о семейной жизни. И, по всей вероятности, в конце концов он сделал бы предложение и совершился бы один из тех ненужных, глупых браков, каких у нас от скуки и от нечего делать совершаются тысячи, если бы вдруг не произошёл kolossalische Skandal . Нужно сказать, что брат Вареньки, Коваленко, возненавидел Беликова с первого же дня знакомства и терпеть его не мог.

    — Не понимаю, — говорил он нам, пожимая плечами, — не понимаю, как вы перевариваете этого фискала, эту мерзкую рожу. Эх, господа, как вы можете тут жить! Атмосфера у вас удушающая, поганая. Разве вы педагоги, учителя? Вы чинодралы, у вас не храм науки, а управа благочиния, и кислятиной воняет, как в полицейской будке. Нет, братцы, поживу с вами ещё немного и уеду к себе на хутор, и буду там раков ловить и хохлят учить. Уеду, а вы оставайтесь тут со своим Иудой, нехай вин лопне.

    Или он хохотал, хохотал до слёз, то басом, то тонким писклявым голосом, и спрашивал меня, разводя руками:

    — Шо он у меня сидить? Шо ему надо? Сидить и смотрить.

    Он даже название дал Беликову «глитай абож паук». И, понятно, мы избегали говорить с ним о том, что сестра его Варенька собирается за «абож паука». И когда однажды директорша намекнула ему, что хорошо бы пристроить его сестру за такого солидного, всеми уважаемого человека, как Беликов, то он нахмурился и проворчал:

    — Не моё это дело. Пускай она выходит хоть за гадюку, а я не люблю в чужие дела мешаться.

    Теперь слушайте, что дальше. Какой-то проказник нарисовал карикатуру: идёт Беликов в калошах, в подсученных брюках, под зонтом, и с ним под руку Варенька; внизу подпись: «влюблённый антропос». Выражение схвачено, понимаете ли, удивительно. Художник, должно быть, проработал не одну ночь, так как все учителя мужской и женской гимназий, учителя семинарии, чиновники, — все получили по экземпляру. Получил и Беликов. Карикатура произвела на него самое тяжёлое впечатление.

    Выходим мы вместе из дому, — это было как раз первое мая, воскресенье, и мы все, учителя и гимназисты, условились сойтись у гимназии и потом вместе идти пешком за город в рощу, — выходим мы, а он зелёный, мрачнее тучи.

    — Какие есть нехорошие, злые люди! — проговорил он, и губы у него задрожали.

    Мне даже жалко его стало. Идём, и вдруг, можете себе представить, катит на велосипеде Коваленко, а за ним Варенька, тоже на велосипеде, красная, заморённая, но весёлая, радостная.

    — А мы, — кричит она, — вперёд едем! Уже ж такая хорошая погода, такая хорошая, что просто ужас!

    И скрылись оба. Мой Беликов из зелёного стал белым и точно оцепенел. Остановился и смотрит на меня…

    — Позвольте, что же это такое? — спросил он. — Или, быть может, меня обманывает зрение? Разве преподавателям гимназии и женщинам прилично ездить на велосипеде?

    — Что же тут неприличного? — сказал я. — И пусть катаются себе на здоровье.

    — Да как же можно? — крикнул он, изумляясь моему спокойствию. — Что вы говорите?!

    И он был так поражён, что не захотел идти дальше и вернулся домой.

    На другой день он всё время нервно потирал руки и вздрагивал, и было видно по лицу, что ему нехорошо. И с занятий ушёл, что случилось с ним первый раз в жизни. И не обедал. А под вечер оделся потеплее, хотя на дворе стояла совсем летняя погода, и поплёлся к Коваленкам. Вареньки не было дома, застал он только брата.

    — Садитесь, покорнейше прошу, — проговорил Коваленко холодно и нахмурил брови; лицо у него было заспанное, он только что отдыхал после обеда и был сильно не в духе.

    Беликов посидел молча минут десять и начал:

    — Я к вам пришёл, чтоб облегчить душу. Мне очень, очень тяжело. Какой-то пасквилянт нарисовал в смешном виде меня и ещё одну особу, нам обоим близкую. Считаю долгом уверить вас, что я тут ни при чём… Я не подавал никакого повода к такой насмешке, — напротив же, всё время вёл себя как вполне порядочный человек.

    Коваленко сидел, надувшись, и молчал. Беликов подождал немного и продолжал тихо, печальным голосом:

    — И ещё я имею кое-что сказать вам. Я давно служу, вы же только ещё начинаете службу, и я считаю долгом, как старший товарищ, предостеречь вас. Вы катаетесь на велосипеде, а эта забава совершенно неприлична для воспитателя юношества.

    — Почему же? — спросил Коваленко басом.

    — Да разве тут надо ещё объяснять, Михаил Саввич, разве это не понятно? Если учитель едет на велосипеде, то что же остаётся ученикам? Им остаётся только ходить на головах! И раз это не разрешено циркулярно, то и нельзя. Я вчера ужаснулся! Когда я увидел вашу сестрицу, то у меня помутилось в глазах. Женщина или девушка на велосипеде — это ужасно!

    — Что же собственно вам угодно?

    — Мне угодно только одно — предостеречь вас, Михаил Саввич. Вы — человек молодой, у вас впереди будущее, надо вести себя очень, очень осторожно, вы же так манкируете, ох, как манкируете! Вы ходите в вышитой сорочке, постоянно на улице с какими-то книгами, а теперь вот ещё велосипед. О том, что вы и ваша сестрица катаетесь на велосипеде, узнает директор, потом дойдёт до попечителя… Что же хорошего?

    — Что я и сестра катаемся на велосипеде, никому нет до этого дела! — сказал Коваленко и побагровел. — А кто будет вмешиваться в мои домашние и семейные дела, того я пошлю к чертям собачьим.

    Беликов побледнел и встал.

    — Если вы говорите со мной таким тоном, то я не могу продолжать, — сказал он. — И прошу вас никогда так не выражаться в моём присутствии о начальниках. Вы должны с уважением относиться к властям.

    — А разве я говорил что дурное про властей? — спросил Коваленко, глядя на него со злобой. — Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я честный человек и с таким господином, как вы, не желаю разговаривать. Я не люблю фискалов.

    Беликов нервно засуетился и стал одеваться быстро, с выражением ужаса на лице. Ведь это первый раз в жизни он слышал такие грубости.

    — Можете говорить, что вам угодно, — сказал он, выходя из передней на площадку лестницы. — Я должен только предупредить вас: быть может, нас слышал кто-нибудь, и, чтобы не перетолковали нашего разговора и чего-нибудь не вышло, я должен буду доложить господину директору содержание нашего разговора… в главных чертах. Я обязан это сделать.

    — Доложить? Ступай, докладывай!

    Коваленко схватил его сзади за воротник и пихнул, и Беликов покатился вниз по лестнице, гремя своими калошами. Лестница была высокая, крутая, но он докатился донизу благополучно; встал и потрогал себя за нос: целы ли очки? Но как раз в то время, когда он катился по лестнице, вошла Варенька и с нею две дамы; они стояли внизу и глядели — и для Беликова это было ужаснее всего. Лучше бы, кажется, сломать себе шею, обе ноги, чем стать посмешищем; ведь теперь узнает весь город, дойдёт до директора, попечителя, — ах, как бы чего не вышло! — нарисуют новую карикатуру, и кончится всё это тем, что прикажут подать в отставку…

    Когда он поднялся, Варенька узнала его и, глядя на его смешное лицо, помятое пальто, калоши, не понимая, в чём дело, полагая, что это он упал сам нечаянно, не удержалась и захохотала на весь дом:

    — Ха-ха-ха!

    И этим раскатистым, заливчатым «ха-ха-ха» завершилось всё: и сватовство, и земное существование Беликова. Уже он не слышал, что говорила Варенька, и ничего не видел. Вернувшись к себе домой, он прежде всего убрал со стола портрет, а потом лёг и уже больше не вставал.

    Дня через три пришёл ко мне Афанасий и спросил, не надо ли послать за доктором, так как-де с барином что-то делается. Я пошёл к Беликову. Он лежал под пологом, укрытый одеялом, и молчал; спросишь его, а он только да или нет — и больше ни звука. Он лежит, а возле бродит Афанасий, мрачный, нахмуренный, и вздыхает глубоко; а от него водкой, как из кабака.

    Через месяц Беликов умер. Хоронили мы его все, то есть обе гимназии и семинария. Теперь, когда он лежал в гробу, выражение у него было кроткое, приятное, даже весёлое, точно он был рад, что наконец его положили в футляр, из которого он уже никогда не выйдет. Да, он достиг своего идеала! И как бы в честь его во время похорон была пасмурная, дождливая погода, и все мы были в калошах и с зонтами. Варенька тоже была на похоронах и, когда гроб опускали в могилу, всплакнула. Я заметил, что хохлушки только плачут или хохочут, среднего же настроения у них не бывает.

    Признаюсь, хоронить таких людей, как Беликов, это большое удовольствие. Когда мы возвращались с кладбища, то у нас были скромные постные физиономии; никому не хотелось обнаружить этого чувства удовольствия, — чувства, похожего на то, какое мы испытывали давно-давно, ещё в детстве, когда старшие уезжали из дому и мы бегали по саду час-другой, наслаждаясь полною свободой. Ах, свобода, свобода! Даже намёк, даже слабая надежда на её возможность даёт душе крылья, не правда ли?

    Вернулись мы с кладбища в добром расположении. Но прошло не больше недели, и жизнь потекла по-прежнему, такая же суровая, утомительная, бестолковая, жизнь, не запрещённая циркулярно, но и не разрешённая вполне; не стало лучше. И в самом деле, Беликова похоронили, а сколько ещё таких человеков в футляре осталось, сколько их ещё будет!

    — То-то вот оно и есть, — сказал Иван Иваныч и закурил трубку.

    — Сколько их ещё будет! — повторил Буркин.

    Учитель гимназии вышел из сарая. Это был человек небольшого роста, толстый, совершенно лысый, с чёрной бородой чуть не по пояс; и с ним вышли две собаки.

    — Луна-то, луна! — сказал он, глядя вверх.

    Была уже полночь. Направо видно было всё село, длинная улица тянулась далеко, вёрст на пять. Всё было погружено в тихий, глубокий сон; ни движения, ни звука, даже не верится, что в природе может быть так тихо. Когда в лунную ночь видишь широкую сельскую улицу с её избами, стогами, уснувшими ивами, то на душе становится тихо; в этом своём покое, укрывшись в ночных тенях от трудов, забот и горя, она кротка, печальна, прекрасна, и кажется, что и звёзды смотрят на неё ласково и с умилением и что зла уже нет на земле и всё благополучно. Налево с края села начиналось поле; оно было видно далеко, до горизонта, и во всю ширь этого поля, залитого лунным светом, тоже ни движения, ни звука.

    — То-то вот оно и есть, — повторил Иван Иваныч. — А разве то, что мы живём в городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные бумаги, играем в винт — разве это не футляр? А то, что мы проводим всю жизнь среди бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин, говорим и слушаем разный вздор — разве это не футляр? Вот если желаете, то я расскажу вам одну очень поучительную историю.

    — Нет, уж пора спать, — сказал Буркин. — До завтра!

    Оба пошли в сарай и легли на сене. И уже оба укрылись и задремали, как вдруг послышались лёгкие шаги: туп, туп… Кто-то ходил недалеко от сарая; пройдёт немного и остановится, а через минуту опять: туп, туп… Собаки заворчали.

    — Это Мавра ходит, — сказал Буркин.

    Шаги затихли.

    — Видеть и слышать, как лгут, — проговорил Иван Иваныч, поворачиваясь на другой бок, — и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и всё это из-за куска хлеба, из-за тёплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена, — нет, больше жить так невозможно!

    — Ну, уж это вы из другой оперы, Иван Иваныч, — сказал учитель. — Давайте спать.

    И минут через десять Буркин уже спал. А Иван Иваныч всё ворочался с боку на бок и вздыхал, а потом встал, опять вышел наружу и, севши у дверей, закурил трубочку.

    Примечания

    ↑

    Напечатно по: Полное собрание сочинений Ант. П. Чехова. Приложение к журналу «Нива» на 1903 г. — 2-е изд. — СПб.: Издательство А. Ф. Маркса , 1903. — Т. XII. — С. 130—143.

    ↑

    греч. άνθρωπος — человек

    ↑

    Генри Томас Бокль (1821—1862) — английский историк и социолог-позитивист. ( Примечание ред. Викитеки )

    ↑

    « Глитай абож паук » — от украинского названия драмы М. Л. Кропивницкого

    «Мироед, или Паук» (укр. «Глитай, або ж Павук» , 1882). ( Примечание ред. Викитеки )

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/feed/ 0 1389
    Чайка https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/ https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:41 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/

    Чайка

    Aproximadamente 13.851 palavras.

    Чайка
    https://ru.wikisource.org/wiki/Чайка_(Чехов)

    ЧАЙКА КОМЕДИЯ В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

    Источник: Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения в восемнадцати томах. Том тринадцатый. Пьесы (1895—1904). — М.: Наука, 1986.

    ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

    Ирина Николаевна Аркадина, по мужу Треплева, актриса.

    Константин Гаврилович Треплев, ее сын, молодой человек.

    Петр Николаевич Сорин, ее брат.

    Нина Михайловна Заречная, молодая девушка, дочь богатого помещика.

    Илья Афанасьевич Шамраев, поручик в отставке, управляющий у Сорина.

    Полина Андреевна, его жена.

    Маша, его дочь.

    Борис Алексеевич Тригорин, беллетрист.

    Евгений Сергеевич Дорн, врач.

    Семен Семенович Медведенко, учитель.

    Яков, работник.

    Повар.

    Горничная.

    Действие происходит в усадьбе Сорина. — Между третьим и четвертым действием проходит два года.

    ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

    Часть парка в имении Сорина. Широкая аллея, ведущая по направлению от зрителей в глубину парка к озеру, загорожена эстрадой, наскоро сколоченной для домашнего спектакля, так что озера совсем не видно. Налево и направо у эстрады кустарник. Несколько стульев, столик. Только что зашло солнце. На эстраде за опущенным занавесом Яков и другие работники; слышатся кашель и стук. Маша и Медведенко идут слева, возвращаясь с прогулки.

    Медведенко. Отчего вы всегда ходите в черном?

    Маша. Это траур по моей жизни. Я несчастна.

    Медведенко. Отчего? (В раздумье.) Не понимаю… Вы здоровы, отец у вас хотя и небогатый, но с достатком. Мне живется гораздо тяжелее, чем вам. Я получаю всего 23 рубля в месяц, да еще вычитают с меня в эмеритуру, а все же я не ношу траура. (Садятся.)

    Маша. Дело не в деньгах. И бедняк может быть счастлив.

    Медведенко. Это в теории, а на практике выходит так: я, да мать, да две сестры и братишка, а жалованья всего 23 рубля. Ведь есть и пить надо? Чаю и сахару надо? Табаку надо? Вот тут и вертись.

    Маша (оглядываясь на эстраду). Скоро начнется спектакль.

    Медведенко. Да. Играть будет Заречная, а пьеса сочинения Константина Гавриловича. Они влюблены друг в друга, и сегодня их души сольются в стремлении дать один и тот же художественный образ. А у моей души и у вашей нет общих точек соприкосновения. Я люблю вас, не могу от тоски сидеть дома, каждый день хожу пешком шесть верст сюда да шесть обратно и встречаю один лишь индифферентизм с вашей стороны. Это понятно. Я без средств, семья у меня большая… Какая охота идти за человека, которому самому есть нечего?

    Маша. Пустяки. (Нюхает табак.) Ваша любовь трогает меня, но я не могу отвечать взаимностью, вот и все. (Протягивает ему табакерку.) Одолжайтесь.

    Медведенко. Не хочется.

    Пауза.

    Маша. Душно, должно быть, ночью будет гроза. Вы всё философствуете или говорите о деньгах. По-вашему, нет большего несчастья, как бедность, а по-моему, в тысячу раз легче ходить в лохмотьях и побираться, Чем… Впрочем, вам не понять этого…

    Входят справа Сорин и Треплев.

    Сорин (опираясь на трость). Мне, брат, в деревне как-то не того, и, понятная вещь, никогда я тут не привыкну. Вчера лег в десять и сегодня утром проснулся в девять с таким чувством, как будто от долгого спанья у меня мозг прилип к черепу и все такое. (Смеется.) А после обеда нечаянно опять уснул, и теперь я весь разбит, испытываю кошмар, в конце концов…

    Треплев. Правда, тебе нужно жить в городе. (Увидев Машу и Медведенка.) Господа, когда начнется, вас позовут, а теперь нельзя здесь. Уходите, пожалуйста.

    Сорин (Маше). Марья Ильинична, будьте так добры, попросите вашего папашу, чтобы он распорядился отвязать собаку, а то она воет. Сестра опять всю ночь не спала.

    Маша. Говорите с моим отцом сами, а я не стану. Увольте, пожалуйста. (Медведенку.) Пойдемте!

    Медведенко (Треплеву). Так вы перед началом пришлите сказать. (Оба уходят.)

    Сорин. Значит, опять всю ночь будет выть собака. Вот история, никогда в деревне я не жил, как хотел. Бывало, возьмешь отпуск на 28 дней и приедешь сюда, чтобы отдохнуть и все, но тут тебя так доймут всяким вздором; что уж с первого дня хочется вон. (Смеется.) Всегда я уезжал отсюда с удовольствием… Ну, а теперь я в отставке, деваться некуда, в конце концов. Хочешь — не хочешь, живи…

    Яков (Треплеву). Мы, Константин Гаврилыч, купаться пойдем.

    Треплев. Хорошо, только через десять минут будьте на местах. (Смотрит на часы.) Скоро начнется.

    Яков. Слушаю. (Уходит.)

    Треплев (окидывая взглядом эстраду). Вот тебе и театр. Занавес, потом первая кулиса, потом вторая и дальше пустое пространство. Декораций никаких. Открывается вид прямо на озеро и на горизонт. Поднимем занавес ровно в половине девятого, когда взойдет луна.

    Сорин. Великолепно.

    Треплев. Если Заречная опоздает, то, конечно, пропадет весь эффект. Пора бы уж ей быть. Отец и мачеха стерегут ее, и вырваться ей из дому так же трудно, как из тюрьмы. (Поправляет дяде галстук.) Голова и борода у тебя взлохмачены. Надо бы постричься, что ли…

    Сорин (расчесывая бороду). Трагедия моей жизни. У меня и в молодости была такая наружность, будто я запоем пил и все. Меня никогда не любили женщины. (Садясь.) Отчего сестра не в духе?

    Треплев. Отчего? Скучает. (Садясь рядом.) Ревнует. Она уже и против меня, и против спектакля, и против моей пьесы, потому что ее беллетристу может понравиться Заречная. Она не знает моей пьесы, но уже ненавидит ее.

    Сорин (смеется). Выдумаешь, право…

    Треплев. Ей уже досадно, что вот на этой маленькой сцене будет иметь успех Заречная, а не она. (Посмотрев на часы.) Психологический курьез — моя мать. Бесспорно талантлива, умна, способна рыдать над книжкой, отхватит тебе всего Некрасова наизусть, за больными ухаживает, как ангел; но попробуй похвалить при ней Дузе! Ого-го! Нужно хвалить только ее одну, нужно писать о ней, кричать, восторгаться ее необыкновенною игрой в «La dame aux camelias» или в «Чад жизни», но так как здесь, в деревне, нет этого дурмана, то вот она скучает и злится, и все мы — ее враги, все мы виноваты. Затем, она суеверна, боится трех свечей, тринадцатого числа. Она скупа. У нее в Одессе в банке семьдесят тысяч — это я знаю наверное. А попроси у нее взаймы, она станет плакать.

    Сорин. Ты вообразил, что твоя пьеса не нравится матери, и уже волнуешься и все. Успокойся, мать тебя обожает.

    Треплев (обрывая у цветка лепестки). Любит — не любит, любит — не любит, любит — не любит. (Смеется.) Видишь, моя мать меня не любит. Еще бы! Ей хочется жить, любить, носить светлые кофточки, а мне уже двадцать пять лет, и я постоянно напоминаю ей, что она уже не молода. Когда меня нет, ей только тридцать два года, при мне же сорок три, и за это она меня ненавидит. Она знает также, что я не признаю театра. Она любит театр, ей кажется, что она служит человечеству, святому искусству, а по-моему, современный театр — это рутина, предрассудок. Когда поднимается занавес и при вечернем освещении, в комнате с тремя стенами, эти великие таланты, жрецы святого искусства изображают, как люди едят, пьют, любят, ходят, носят свои пиджаки; когда из пошлых картин и фраз стараются выудить мораль, — мораль маленькую, удобопонятную, полезную в домашнем обиходе; когда в тысяче вариаций мне подносят всё одно и то же, одно и то же, одно и то же, — то я бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила ему мозг своею пошлостью.

    Сорин. Без театра нельзя.

    Треплев. Нужны новые формы. Новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нужно. (Смотрит на часы.) Я люблю мать, сильно люблю; но она курит, пьет, открыто живет с этим беллетристом, имя ее постоянно треплют в газетах — и это меня утомляет. Иногда же просто во мне говорит эгоизм обыкновенного смертного; бывает жаль, что у меня мать известная актриса, и, кажется, будь это обыкновенная женщина, то я был бы счастливее. Дядя, что может быть отчаяннее и глупее положения: бывало, у нее сидят в гостях сплошь всё знаменитости, артисты и писатели, и между ними только один я — ничто, и меня терпят только потому, что я ее сын. Кто я? Что я? Вышел из третьего курса университета по обстоятельствам, как говорится, от редакции не зависящим, никаких талантов, денег ни гроша, а по паспорту я — киевский мещанин. Мой отец ведь киевский мещанин, хотя тоже был известным актером. Так вот, когда, бывало, в ее гостиной все эти артисты и писатели обращали на меня свое милостивое внимание, то мне казалось, что своими взглядами они измеряли мое ничтожество, — я угадывал их мысли и страдал от унижения…

    Сорин. Кстати, скажи, пожалуйста, что за человек ее беллетрист? Не поймешь его. Всё молчит.

    Треплев. Человек умный, простой, немножко, знаешь, меланхоличный. Очень порядочный. Сорок лет будет ему еще не скоро, но он уже знаменит и сыт, сыт по горло… Теперь он пьет одно только пиво и может любить только немолодых. Что касается его писаний, то… как тебе сказать? Мило, талантливо… но… после Толстого или Зола не захочешь читать Тригорина.

    Сорин. А я, брат, люблю литераторов. Когда-то я страстно хотел двух вещей: хотел жениться и хотел стать литератором, но не удалось ни то, ни другое. Да. И маленьким литератором приятно быть, в конце концов.

    Треплев (прислушивается). Я слышу шаги… (Обнимает дядю.) Я без нее жить не могу… Даже звук ее шагов прекрасен… Я счастлив безумно. (Быстро идет навстречу Нине Заречной, которая входит.) Волшебница, мечта моя…

    Нина (взволнованно). Я не опоздала… Конечно, я не опоздала…

    Треплев (целуя ее руки). Нет, нет, нет…

    Нина. Весь день я беспокоилась, мне было так страшно! Я боялась, что отец не пустит меня… Но он сейчас уехал с мачехой. Красное небо, уже начинает восходить луна, и я гнала лошадь, гнала. (Смеется.) Но я рада. (Крепко жмет руку Сорина.)

    Сорин (смеется). Глазки, кажется, заплаканы… Ге-ге! Нехорошо!

    Нина. Это так… Видите, как мне тяжело дышать. Через полчаса я уеду, надо спешить. Нельзя, нельзя, бога ради не удерживайте. Отец не знает, что я здесь.

    Треплев. В самом деле, уже пора начинать. Надо идти звать всех.

    Сорин. Я схожу и всё. Сию минуту. (Идет вправо и поет.) «Во Францию два гренадера…» (Оглядывается.) Раз так же вот я запел, а один товарищ прокурора и говорит мне: «А у вас, ваше превосходительство, голос сильный»… Потом подумал и прибавил: «Но… Противный». (Смеется и уходит.)

    Нина. Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема… боятся, как бы я не пошла в актрисы… А меня тянет сюда к озеру, как чайку… Мое сердце полно вами. (Оглядывается.)

    Треплев. Мы одни.

    Нина. Кажется, кто-то там…

    Треплев. Никого.

    Поцелуй.

    Нина. Это какое дерево?

    Треплев. Вяз.

    Нина. Отчего оно такое темное?

    Треплев. Уже вечер, темнеют все предметы. Не уезжайте рано, умоляю вас.

    Нина. Нельзя.

    Треплев. А если я поеду к вам, Нина? Я всю ночь буду стоять в саду и смотреть на ваше окно.

    Нина. Нельзя, вас заметит сторож. Трезор еще не привык к вам и будет лаять.

    Треплев. Я люблю вас.

    Нина. Тсс…

    Треплев (услышав шаги). Кто там? Вы, Яков?

    Яков (за эстрадой). Точно так.

    Треплев. Становитесь по местам. Пора. Луна восходит?

    Яков. Точно так.

    Треплев. Спирт есть? Сера есть? Когда покажутся красные глаза, нужно, чтобы пахло серой. (Нине.) Идите, там все приготовлено. Вы волнуетесь?..

    Нина. Да, очень. Ваша мама — ничего, ее я не боюсь, но у вас Тригорин… Играть при нем мне страшно и стыдно… Известный писатель… Он молод?

    Треплев. Да.

    Нина. Какие у него чудесные рассказы!

    Треплев (холодно). Не знаю, не читал.

    Нина. В вашей пьесе трудно играть. В ней нет живых лиц.

    Треплев. Живые лица! Надо изображать жизнь не такою, как она есть, и не такою, как должна быть, а такою, как она представляется в мечтах.

    Нина. В вашей пьесе мало действия, одна только читка. И в пьесе, по-моему, непременно должна быть любовь…

    Оба уходят за эстраду.

    Входят Полина Андреевна и Дорн.

    Полина Андреевна. Становится сыро. Вернитесь, наденьте калоши.

    Дорн. Мне жарко.

    Полина Андреевна. Вы не бережете себя. Это упрямство. Вы — доктор и отлично знаете, что вам вреден сырой воздух, но вам хочется, чтобы я страдала; вы нарочно просидели вчера весь вечер на террасе…

    Дорн (напевает). «Не говори, что молодость сгубила».

    Полина Андреевна. Вы были так увлечены разговором с Ириной Николаевной… вы не замечали холода. Признайтесь, она вам нравится…

    Дорн. Мне 55 лет.

    Полина Андреевна. Пустяки, для мужчины это не старость. Вы прекрасно сохранились и еще нравитесь женщинам.

    Дорн. Так что же вам угодно?

    Полина Андреевна. Перед актрисой вы все готовы падать ниц. Все!

    Дорн (напевает). «Я вновь пред тобою…» если в обществе любят артистов и относятся к ним иначе, чем, например, к купцам, то это в порядке вещей. Это — идеализм.

    Полина Андреевна. Женщины всегда влюблялись в вас и вешались на шею. Это тоже идеализм?

    Дорн (пожав плечами). Что ж? В отношениях женщин ко мне было много хорошего. Во мне любили главным образом превосходного врача. Лет 10 — 15 назад, вы помните, во всей губернии я был единственным порядочным акушером. Затем всегда я был честным человеком.

    Полина Андреевна (хватает его за руку). Дорогой мой!

    Дорн. Тише. Идут.

    Входят Аркадина под руку с Сориным, Тригорин, Шамраев, Медведенко и Маша.

    Шамраев. В 1873 году в Полтаве на ярмарке она играла изумительно. Один восторг! Чудно играла! Не изволите ли также знать, где теперь комик Чадин, Павел Семеныч? В Расплюеве был неподражаем, лучше Садовского, клянусь вам, многоуважаемая. Где он теперь?

    Аркадина. Вы всё спрашиваете про каких-то допотопных. Откуда я знаю! (Садится.)

    Шамраев (вздохнув). Пашка Чадин! Таких уж нет теперь. Пала сцена, Ирина Николаевна! Прежде были могучие дубы, а теперь мы видим одни только пни.

    Дорн. Блестящих дарований теперь мало, это правда, но средний актер стал гораздо выше.

    Шамраев. Не могу с вами согласиться. Впрочем, это дело вкуса. De gustibus aut bene, aut nihil .

    Треплев выходит из-за эстрады.

    Аркадина (сыну). Мой милый сын, когда же начало?

    Треплев. Через минуту. Прошу терпения.

    Аркадина (читает из «Гамлета»). «Мой сын! Ты очи обратил мне внутрь души, и я увидела ее в таких кровавых, в таких смертельных язвах — нет спасенья!»

    Треплев (из «Гамлета»). «И для чего ж ты поддалась пороку, любви искала в бездне преступленья?»

    За эстрадой играют в рожок.

    Господа, начало! Прошу внимания!

    Пауза.

    Я начинаю. (Стучит палочкой и говорит громко.) О вы, почтенные старые тени, которые носитесь в ночную пору над этим озером, усыпите нас, и пусть нам приснится то, что будет через двести тысяч лет!

    Сорин. Через двести тысяч лет ничего не будет.

    Треплев. Так вот пусть изобразят нам это ничего.

    Аркадина. Пусть. Мы спим.

    Поднимается занавес; открывается вид на озеро; луна над горизонтом, отражение ее в воде; на большом камне сидит Нина Заречная, вся в белом.

    Нина. Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли… Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах. Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно.

    Пауза.

    Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни, в воду, в облака, а души их всех слились в одну. Общая мировая душа — это я… я… Во мне душа и Александра Великого, и Цезаря, и Шекспира, и Наполеона, и последней пиявки. Во мне сознания людей слились с инстинктами животных, и я помню все, все, все, и каждую жизнь в себе самой я переживаю вновь.

    Показываются болотные огни.

    Аркадина (тихо). Это что-то декадентское.

    Треплев (умоляюще и с упреком). Мама!

    Нина. Я одинока. Раз в сто лет я открываю уста, чтобы говорить, и мой голос звучит в этой пустоте уныло, и никто не слышит… И вы, бледные огни, не слышите меня… Под утро вас рождает гнилое болото, и вы блуждаете до зари, но без мысли, без воли, без трепетания жизни. Боясь, чтобы в вас не возникла жизнь, отец вечной материи, дьявол, каждое мгновение в вас, как в камнях и в воде, производит обмен атомов, и вы меняетесь непрерывно. Во вселенной остается постоянным и неизменным один лишь дух.

    Пауза.

    Как пленник, брошенный в пустой глубокий колодец, я не знаю, где я и что меня ждет. От меня не скрыто лишь, что в упорной, жестокой борьбе с дьяволом, началом материальных сил, мне суждено победить, и после того материя и дух сольются в гармонии прекрасной и наступит царство мировой воли. Но это будет лишь, когда мало-помалу, через длинный, длинный ряд тысячелетий, и луна, и светлый Сириус, и земля обратятся в пыль… А до тех пор ужас, ужас…

    Пауза; на фоне озера показываются две красных точки.

    Вот приближается мой могучий противник, дьявол. Я вижу его страшные багровые глаза…

    Аркадина. Серой пахнет. Это так нужно?

    Треплев. Да.

    Аркадина (смеется). Да, это эффект.

    Треплев. Мама!

    Нина. Он скучает без человека…

    Полина Андреевна (Дорну). Вы сняли шляпу. Наденьте, а то простудитесь.

    Аркадина. Это доктор снял шляпу перед дьяволом, отцом вечной материи.

    Треплев (вспылив, громко). Пьеса кончена! Довольно! Занавес!

    Аркадина. Что же ты сердишься?

    Треплев. Довольно! Занавес! Подавай занавес! (Топнув ногой.) Занавес!

    Занавес опускается.

    Виноват! Я выпустил из вида, что писать пьесы и играть на сцене могут только немногие избранные. Я нарушил монополию! Мне… Я… (Хочет еще что-то сказать, но машет рукой и уходит влево.)

    Аркадина. Что с ним?

    Сорин. Ирина, нельзя так, матушка, обращаться с молодым самолюбием.

    Аркадина. Что же я ему сказала?

    Сорин. Ты его обидела.

    Аркадина. Он сам предупреждал, что это шутка, и я относилась к его пьесе, как к шутке.

    Сорин. Все-таки…

    Аркадина. Теперь оказывается, что он написал великое произведение! Скажите, пожалуйста! Стало быть, устроил он этот спектакль и надушил серой не для шутки, а для демонстрации… Ему хотелось поучить нас, как надо писать и что нужно играть. Наконец, это становится скучно. Эти постоянные вылазки против меня и шпильки, воля ваша, надоедят хоть кому! Капризный, самолюбивый мальчик.

    Сорин. Он хотел доставить тебе удовольствие.

    Аркадина. Да? Однако же вот он не выбрал какой-нибудь обыкновенной пьесы, а заставил нас прослушать этот декадентский бред. Ради шутки я готова слушать и бред, но ведь тут претензии на новые формы, на новую эру в искусстве. А, по-моему, никаких тут новых форм нет, а просто дурной характер.

    Тригорин. Каждый пишет так, как хочет и как может.

    Аркадина. Пусть он пишет как хочет и как может, только пусть оставит меня в покое.

    Дорн. Юпитер, ты сердишься…

    Аркадина. Я не Юпитер, а женщина. (Закуривает.) Я не сержусь, мне только досадно, что молодой человек так скучно проводит время. Я не хотела его обидеть.

    Медведенко. Никто не имеет основания отделять дух от материи, так как, быть может, самый дух есть совокупность материальных атомов. (Живо, Тригорину.) А вот, знаете ли, описать бы в пьесе и потом сыграть на сцене, как живет наш брат — учитель. Трудно, трудно живется!

    Аркадина. Это справедливо, но не будем говорить ни о пьесах, ни об атомах. Вечер такой славный! Слышите, господа, поют? (Прислушивается.) Как хорошо!

    Полина Андреевна. Это на том берегу.

    Пауза.

    Аркадина (Тригорину). Сядьте возле меня. Лет 10-15 назад, здесь, на озере, музыка и пение слышались непрерывно почти каждую ночь. Тут на берегу шесть помещичьих усадеб. Помню, смех, шум, стрельба, и всё романы, романы… Jeune premier’ом и кумиром всех этих шести усадеб был тогда вот, рекомендую (кивает на Дорна), доктор Евгений Сергеич. И теперь он очарователен, но тогда был неотразим. Однако меня начинает мучить совесть. За что я обидела моего бедного мальчика? Я непокойна. (Громко.) Костя! Сын! Костя!

    Маша. Я пойду поищу его.

    Аркадина. Пожалуйста, милая.

    Маша (идет влево). Ау! Константин Гаврилович!.. Ау! (Уходит.)

    Нина (выходя из-за эстрады.) Очевидно, продолжения не будет, мне можно выйти. Здравствуйте! (Целуется с Аркадиной и Полиной Андреевной.)

    Сорин. Браво! браво!

    Аркадина. Браво! браво! Мы любовались. С такою наружностью, с таким чудным голосом нельзя, грешно сидеть в деревне. У вас должен быть талант. Слышите? Вы обязаны поступить на сцену!

    Нина. О, это моя мечта! (Вздохнув.) Но она никогда не осуществится.

    Аркадина. Кто знает? Вот позвольте вам представить: Тригорин, Борис Алексеевич.

    Нина. Ах, я так рада… (Сконфузившись.) Я всегда вас читаю…

    Аркадина (усаживая ее возле). Не конфузьтесь, милая. Он знаменитость, но у него простая душа. Видите, он сам сконфузился.

    Дорн. Полагаю, теперь можно поднять занавес, а то жутко.

    Шамраев (громко). Яков, подними-ка, братец, занавес!

    Занавес поднимается.

    Нина (Тригорину). Не правда ли, странная пьеса?

    Тригорин. Я ничего не понял. Впрочем, смотрел я с удовольствием. Вы так искренно играли. И декорация была прекрасная.

    Пауза.

    Должно быть, в этом озере много рыбы.

    Нина. Да.

    Тригорин. Я люблю удить рыбу. Для меня нет больше наслаждения, как сидеть под вечер на берегу и смотреть на поплавок.

    Нина. Но, я думаю, кто испытал наслаждение творчества, для того уже все другие наслаждения не существуют.

    Аркадина (смеясь). Не говорите так. Когда ему говорят хорошие слова, то он проваливается.

    Шамраев. Помню, в Москве в оперном театре однажды знаменитый Сильва взял нижнее до. А в это время, как нарочно, сидел на галерее бас из наших синодальных певчих, и вдруг, можете себе представить наше крайнее изумление, мы слышим с галереи: «Браво, Сильва!» — целою октавой ниже… Вот этак (низким баском): браво, Сильва… Театр так и замер.

    Пауза.

    Дорн. Тихий ангел пролетел.

    Нина. А мне пора. Прощайте.

    Аркадина. Куда? Куда так рано? Мы вас не пустим.

    Нина. Меня ждет папа.

    Аркадина. Какой он, право… (Целуются.) Ну, что делать. Жаль, жаль вас отпускать.

    Нина. Если бы вы знали, как мне тяжело уезжать!

    Аркадина. Вас бы проводил кто-нибудь, моя крошка.

    Нина (испуганно). О, нет, нет!

    Сорин (ей, умоляюще). Останьтесь!

    Нина. Не могу, Петр Николаевич.

    Сорин. Останьтесь на один час и всё. Ну что, право…

    Нина (подумав, сквозь слезы). Нельзя! (Пожимает руку и быстро уходит.)

    Аркадина. Несчастная девушка в сущности. Говорят, ее покойная мать завещала мужу всё свое громадное состояние, всё до копейки, и теперь эта девочка осталась ни с чем, так как отец ее уже завещал всё своей второй жене. Это возмутительно.

    Дорн. Да, ее папенька порядочная-таки скотина, надо отдать ему полную справедливость.

    Сорин (потирая озябшие руки). Пойдемте-ка, господа, и мы, а то становится сыро. У меня ноги болят.

    Аркадина. Они у тебя как деревянные, едва ходят. Ну, пойдем, старик злосчастный. (Берет его под руку.)

    Шамраев (подавая руку жене). Мадам?

    Сорин. Я слышу, опять воет собака. (Шамраеву.) Будьте добры, Илья Афанасьевич, прикажите отвязать ее.

    Шамраев. Нельзя, Петр Николаевич, боюсь, как бы воры в амбар не забрались. Там у меня просо. (Идущему рядом Медведенку.) Да, на целую октаву ниже: «Браво, Сильва!» А ведь не певец, простой синодальный певчий.

    Медведенко. А сколько жалованья получает синодальный певчий?

    Все уходят, кроме Дорна.

    Дорн (один). Не знаю, быть может, я ничего не понимаю или сошел с ума, но пьеса мне понравилась. В ней что-то есть. Когда эта девочка говорила об одиночестве и потом, когда показались красные глаза дьявола, у меня от волнения дрожали руки. Свежо, наивно… Вот, кажется, он идет. Мне хочется наговорить ему побольше приятного.

    Треплев (входит). Уже нет никого.

    Дорн. Я здесь.

    Треплев. Меня по всему парку ищет Машенька. Несносное создание.

    Дорн. Константин Гаврилович, мне ваша пьеса чрезвычайно понравилась. Странная она какая-то, и конца я не слышал, и все-таки впечатление сильное. Вы талантливый человек, вам надо продолжать.

    Треплев крепко жмет ему руку и обнимает порывисто.

    Фуй, какой нервный. Слезы на глазах… Я что хочу сказать? Вы взяли сюжет из области отвлеченных идей. Так и следовало, потому что художественное произведение непременно должно выражать какую-нибудь большую мысль. Только то прекрасно, что серьезно. Как вы бледны!

    Треплев. Так вы говорите — продолжать?

    Дорн. Да… Но изображайте только важное и вечное. Вы знаете, я прожил свою жизнь разнообразно и со вкусом, я доволен, но если бы мне пришлось испытать подъем духа, какой бывает у художников во время творчества, то, мне кажется, я презирал бы свою материальную оболочку и все, что этой оболочке свойственно, и уносился бы от земли подальше в высоту.

    Треплев. Виноват, где Заречная?

    Дорн. И вот еще что. В произведении должна быть ясная, определенная мысль. Вы должны знать, для чего пишете, иначе, если пойдете по этой живописной дороге без определенной цели, то вы заблудитесь и ваш талант погубит вас.

    Треплев (нетерпеливо). Где Заречная?

    Дорн. Она уехала домой.

    Треплев (в отчаянии). Что же мне делать? Я хочу ее видеть… Мне необходимо ее видеть… Я поеду…

    Маша входит.

    Дорн (Треплеву). Успокойтесь, мой друг.

    Треплев. Но все-таки я поеду. Я должен поехать.

    Маша. Идите, Константин Гаврилович, в дом. Вас ждет ваша мама. Она непокойна.

    Треплев. Скажите ей, что я уехал. И прошу вас всех, оставьте меня в покое! Оставьте! Не ходите за мной!

    Дорн. Но, но, но, милый… нельзя так… Нехорошо.

    Треплев (сквозь слезы). Прощайте, доктор. Благодарю… (Уходит.)

    Дорн (вздохнув). Молодость, молодость!

    Маша. Когда нечего больше сказать, то говорят: молодость, молодость… (Нюхает табак.)

    Дорн (берет у нее табакерку и швыряет в кусты). Это гадко!

    Пауза.

    В доме, кажется, играют. Надо идти.

    Маша. Погодите.

    Дорн. Что?

    Маша. Я еще раз хочу вам сказать. Мне хочется поговорить… (Волнуясь.) Я не люблю своего отца… но к вам лежит мое сердце. Почему-то я всею душой чувствую, что вы мне близки… Помогите же мне. Помогите, а то я сделаю глупость, я насмеюсь над своею жизнью, испорчу ее… Не могу дольше…

    Дорн. Что? В чем помочь?

    Маша. Я страдаю. Никто, никто не знает моих страданий! (Кладет ему голову на грудь, тихо.) Я люблю Константина.

    Дорн. Как все нервны! Как все нервны! И сколько любви… О, колдовское озеро! (Нежно.) Но что же я могу сделать, дитя мое? Что? Что?

    Занавес

    ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

    Площадка для крокета. В глубине направо дом с большою террасой, налево видно озеро, в котором, отражаясь, сверкает солнце. Цветники. Полдень. Жарко. Сбоку площадки, в тени старой липы, сидят на скамье Аркадина, Дорн и Маша. У Дорна на коленях раскрытая книга.

    Аркадина (Маше). Вот встанемте.

    Обе встают.

    Станем рядом. Вам двадцать два года, а мне почти вдвое. Евгений Сергеич, кто из нас моложавее?

    Дорн. Вы, конечно.

    Аркадина. Вот-с… А почему? Потому что я работаю, я чувствую, я постоянно в суете, а вы сидите всё на одном месте, не живете… И у меня правило: не заглядывать в будущее. Я никогда не думаю ни о старости, ни о смерти. Чему быть, того не миновать.

    Маша. А у меня такое чувство, как будто я родилась уже давно-давно; жизнь свою я тащу волоком, как бесконечный шлейф… И часто не бывает никакой охоты жить. (Садится.) Конечно, это все пустяки. Надо встряхнуться, сбросить с себя все это.

    Дорн (напевает тихо). «Расскажите вы ей, цветы мои…»

    Аркадина. Затем, я корректна, как англичанин. Я, милая, держу себя в струне, как говорится, и всегда одета и причесана comme il faut . Чтобы я позволила себе выйти из дому, хотя бы вот в сад, в блузе или непричесанной? Никогда. Оттого я и сохранилась, что никогда не была фефёлой, не распускала себя, как некоторые… (Подбоченясь, прохаживается по площадке.) Вот вам — как цыпочка. Хоть пятнадцатилетнюю девочку играть.

    Дорн. Ну-с. Тем не менее все-таки я продолжаю. (Берет книгу.) Мы остановились на лабазнике и крысах…

    Аркадина. И крысах. Читайте. (Садится.) Впрочем, дайте мне, я буду читать. Моя очередь. (Берет книгу и ищет в ней глазами.) И крысах… Вот оно… (Читает.) «И, разумеется, для светских людей баловать романистов и привлекать их к себе так же опасно, как лабазнику воспитывать крыс в своих амбарах. А между тем их любят. Итак, когда женщина избрала писателя, которого она желает заполонить, она осаждает его посредством комплиментов, любезностей и угождений…» Ну, это у французов, может быть, но у нас ничего подобного, никаких программ. У нас женщина обыкновенно, прежде чем заполонить писателя, сама уже влюблена по уши, сделайте милость. Недалеко ходить, взять хоть меня и Тригорина…

    Идет Сорин, опираясь на трость, и рядом с ним Нина; Медведенко катит за ними пустое кресло.

    Сорин (тоном, каким ласкают детей). Да? У нас радость? Мы сегодня веселы, в конце концов? (Сестре.) У нас радость! Отец и мачеха уехали в Тверь, и мы теперь свободны на целых три дня.

    Нина (садится рядом с Аркадиной и обнимает ее). Я счастлива! Я теперь принадлежу вам.

    Сорин (садится в свое кресло). Она сегодня красивенькая.

    Аркадина. Нарядная, интересная… За это вы умница. (Целует Нину.) Но не нужно очень хвалить, а то сглазим. Где Борис Алексеевич?

    Нина. Он в купальне рыбу удит.

    Аркадина. Как ему не надоест! (Хочет продолжать читать.)

    Нина. Это вы что?

    Аркадина. Мопассан «На воде», милочка. (Читает несколько строк про себя.) Ну, дальше неинтересно и неверно. (Закрывает книгу.) Непокойна у меня душа. Скажите, что с моим сыном? Отчего он так скучен и суров? Он целые дни проводит на озере, и я его почти совсем не вижу.

    Маша. У него нехорошо на душе. (Нине, робко.) Прошу вас, прочтите из его пьесы!

    Нина (пожав плечами). Вы хотите? Это так неинтересно!

    Маша (сдерживая восторг). Когда он сам читает что-нибудь, то глаза у него горят и лицо становится бледным. У него прекрасный, печальный голос; а манеры, как у поэта.

    Слышно, как храпит Сорин.

    Дорн. Спокойной ночи!

    Аркадина. Петруша!

    Сорин. А?

    Аркадина. Ты спишь?

    Сорин. Нисколько.

    Пауза.

    Аркадина. Ты не лечишься, а это нехорошо, брат.

    Сорин. Я рад бы лечиться, да вот доктор не хочет.

    Дорн. Лечиться в шестьдесят лет!

    Сорин. И в шестьдесят лет жить хочется.

    Дорн (досадливо). Э! Ну, принимайте валериановые капли.

    Аркадина. Мне кажется, ему хорошо бы поехать куда-нибудь на воды.

    Дорн. Что ж? Можно поехать. Можно и не поехать.

    Аркадина. Вот и пойми.

    Дорн. И понимать нечего. Все ясно.

    Пауза.

    Медведенко. Петру Николаевичу следовало бы бросить курить.

    Сорин. Пустяки.

    Дорн. Нет, не пустяки. Вино и табак обезличивают. После сигары или рюмки водки вы уже не Петр Николаевич, а Петр Николаевич плюс еще кто-то, у вас расплывается ваше я, и вы уже относитесь к самому себе, как к третьему лицу — он.

    Сорин (смеется). Вам хорошо рассуждать. Вы пожили на своем веку, а я? Я прослужил по судебному ведомству 28 лет, но еще не жил, ничего не испытал, в конце концов, и, понятная вещь, жить мне очень хочется. Вы сыты и равнодушны и потому имеете наклонность к философии, я же хочу жить и потому пью за обедом херес и курю сигары и все. Вот и все.

    Дорн. Надо относиться к жизни серьезно, а лечиться в шестьдесят лет, жалеть, что в молодости мало наслаждался, это, извините, легкомыслие.

    Маша (встает). Завтракать пора, должно быть. (Идет ленивою, вялою походкой.) Ногу отсидела… (Уходит.)

    Дорн. Пойдет и перед завтраком две рюмочки пропустит.

    Сорин. Личного счастья нет у бедняжки.

    Дорн. Пустое, ваше превосходительство.

    Сорин. Вы рассуждаете, как сытый человек.

    Аркадина. Ах, что может быть скучнее этой вот милой деревенской скуки! Жарко, тихо, никто ничего не делает, все философствуют… Хорошо с вами, друзья, приятно вас слушать, но… сидеть у себя в номере и учить роль — куда лучше!

    Нина (восторженно). Хорошо! Я понимаю вас.

    Сорин. Конечно, в городе лучше. Сидишь в своем кабинете, лакей никого не впускает без доклада, телефон… на улице извозчики и все…

    Дорн (напевает). «Расскажите вы ей, цветы мои…»

    Входит Шамраев, за ним Полина Андреевна.

    Шамраев. Вот и наши. Добрый день! (Целует руку у Аркадиной, потом у Нины.) Весьма рад видеть вас в добром здоровье. (Аркадиной.) Жена говорит, что вы собираетесь сегодня ехать с нею вместе в город. Это правда?

    Аркадина. Да, мы собираемся.

    Шамраев. Гм… Это великолепно, но на чем же вы поедете, многоуважаемая? Сегодня у нас возят рожь, все работники заняты. А на каких лошадях, позвольте вас спросить?

    Аркадина. На каких? Почем я знаю — на каких!

    Сорин. У нас же выездные есть.

    Шамраев (волнуясь). Выездные? А где я возьму хомуты? Где я возьму хомуты? Это удивительно! Это непостижимо! Высокоуважаемая! Извините, я благоговею перед вашим талантом, готов отдать за вас десять лет жизни, но лошадей я вам не могу дать!

    Аркадина. Но если я должна ехать? Странное дело!

    Шамраев. Многоуважаемая! Вы не знаете, что значит хозяйство!

    Аркадина (вспылив). Это старая история! В таком случае я сегодня же уезжаю в Москву. Прикажите нанять для меня лошадей в деревне, а то я уйду на станцию пешком!

    Шамраев (вспылив). В таком случае я отказываюсь от места! Ищите себе другого управляющего! (Уходит.)

    Аркадина. Каждое лето так, каждое лето меня здесь оскорбляют! Нога моя здесь больше не будет!

    Уходит влево, где предполагается купальня; через минуту видно, как она проходит в дом; за нею идет Григорий с удочками и с ведром.

    Сорин (вспылив). Это нахальство! Это черт знает что такое! Мне это надоело, в конце концов. Сейчас же подать сюда всех лошадей!

    Нина (Полине Андреевне). Отказать Ирине Николаевне, знаменитой артистке! Разве всякое желание ее, даже каприз, не важнее вашего хозяйства? Просто невероятно!

    Полина Андреевна (в отчаянии). Что я могу? Войдите в мое положение: что я могу?

    Сорин (Нине). Пойдемте к сестре… Мы все будем умолять ее, чтобы она не уезжала. Не правда ли? (Глядя по направлению, куда ушел Шамраев.) Невыносимый человек! Деспот!

    Нина (мешая ему встать). Сидите, сидите… Мы вас довезем…

    Она и Медведенко катят кресло.

    О, как это ужасно!..

    Сорин. Да, да, это ужасно… Но он не уйдет, я сейчас поговорю с ним.

    Уходят; остаются только Дорн и Полина Андреевна.

    Дорн. Люди скучны. В сущности следовало бы вашего мужа отсюда просто в шею, а ведь все кончится тем, что эта старая баба Петр Николаевич и его сестра попросят у него извинения. Вот увидите!

    Полина Андреевна. Он и выездных лошадей послал в поле. И каждый день такие недоразумения. Если бы вы знали, как это волнует меня! Я заболеваю; видите, я дрожу… Я не выношу его грубости. (Умоляюще.) Евгений, дорогой, ненаглядный, возьмите меня к себе… Время наше уходит, мы уже не молоды, и хоть бы в конце жизни нам не прятаться, не лгать…

    Пауза.

    Дорн. Мне пятьдесят пять лет, уже поздно менять свою жизнь.

    Полина Андреевна. Я знаю, вы отказываете мне, потому что, кроме меня, есть женщины, которые вам близки. Взять всех к себе невозможно. Я понимаю. Простите, я надоела вам.

    Нина показывается около дома; она рвет цветы.

    Дорн. Нет, ничего.

    Полина Андреевна. Я страдаю от ревности. Конечно, вы доктор, вам нельзя избегать женщин. Я понимаю…

    Дорн (Нине, которая подходит). Как там?

    Нина. Ирина Николаевна плачет, а у Петра Николаевича астма.

    Дорн (встает). Пойти дать обоим валериановых капель…

    Нина (подает ему цветы). Извольте!

    Дорн. Merci bien. (Идет к дому.)

    Полина Андреевна (идя с ним). Какие миленькие цветы! (Около дома, глухим голосом.) Дайте мне эти цветы! Дайте мне эти цветы! (Получив цветы, рвет их и бросает в сторону.)

    Оба идут в дом.

    Нина (одна). Как странно видеть, что известная артистка плачет, да еще по такому пустому поводу! И не странно ли, знаменитый писатель, любимец публики, о нем пишут во всех газетах, портреты его продаются, его переводят на иностранные языки, а он целый день ловит рыбу и радуется, что поймал двух головлей. Я думала, что известные люди горды, неприступны, что они презирают толпу и своею славой, блеском своего имени как бы мстят ей за то, что она выше всего ставит знатность происхождения и богатство. Но они вот плачут, удят рыбу, играют в карты, смеются и сердятся, как все…

    Треплев (входит без шляпы, с ружьем и с убитою чайкой). Вы одни здесь?

    Нина. Одна.

    Треплев кладет у ее ног чайку.

    Что это значит?

    Треплев. Я имел подлость убить сегодня эту чайку. Кладу у ваших ног.

    Нина. Что с вами? (Поднимает чайку и глядит на нее.)

    Треплев (после паузы). Скоро таким же образом я убью самого себя.

    Нина. Я вас не узнаю.

    Треплев. Да, после того, как я перестал узнавать вас. Вы изменились ко мне, ваш взгляд холоден, мое присутствие стесняет вас.

    Нина. В последнее время вы стали раздражительны, выражаетесь все непонятно, какими-то символами. И вот эта чайка тоже, по-видимому, символ, но, простите, я не понимаю… (Кладет чайку на скамью.) Я слишком проста, чтобы понимать вас.

    Треплев. Это началось с того вечера, когда так глупо провалилась моя пьеса. Женщины не прощают неуспеха. Я все сжег, все до последнего клочка. Если бы вы знали, как я несчастлив! Ваше охлаждение страшно, невероятно, точно я проснулся и вижу вот, будто это озеро вдруг высохло или утекло в землю. Вы только что сказали, что вы слишком просты, чтобы понимать меня. О, что тут понимать?! Пьеса не понравилась, вы презираете мое вдохновение, уже считаете меня заурядным, ничтожным, каких много… (Топнув ногой.) Как это я хорошо понимаю, как понимаю! У меня в мозгу точно гвоздь, будь он проклят вместе с моим самолюбием, которое сосет мою кровь, сосет, как змея… (Увидев Тригорина, который идет, читая книжку.) Вот идет истинный талант; ступает, как Гамлет, и тоже с книжкой. (Дразнит.) «Слова, слова, слова…» Это солнце еще не подошло к вам, а вы уже улыбаетесь, взгляд ваш растаял в его лучах. Не стану мешать вам. (Уходит быстро.)

    Тригорин (записывая в книжку). Нюхает табак и пьет водку… Всегда в черном. Ее любит учитель…

    Нина. Здравствуйте, Борис Алексеевич!

    Тригорин. Здравствуйте. Обстоятельства неожиданно сложились так, что, кажется, мы сегодня уезжаем. Мы с вами едва ли еще увидимся когда-нибудь. А жаль. Мне приходится не часто встречать молодых девушек, молодых и интересных, я уже забыл и не могу себе ясно представить, как чувствуют себя в 18 — 19 лет, и потому у меня в повестях и рассказах молодые девушки обыкновенно фальшивы. Я бы вот хотел хоть один час побыть на вашем месте, чтобы узнать, как вы думаете и вообще что вы за штучка.

    Нина. А я хотела бы побывать на вашем месте.

    Тригорин. Зачем?

    Нина. Чтобы узнать, как чувствует себя известный талантливый писатель. Как чувствуется известность? Как вы ощущаете то, что вы известны?

    Тригорин. Как? Должно быть, никак. Об этом я никогда не думал. (Подумав.) Что-нибудь из двух: или вы преувеличиваете мою известность, или же вообще она никак не ощущается.

    Нина. А если читаете про себя в газетах?

    Тригорин. Когда хвалят, приятно, а когда бранят, то потом два дня чувствуешь себя не в духе.

    Нина. Чудный мир! Как я завидую вам, если бы вы знали! Жребий людей различен. Одни едва влачат свое скучное, незаметное существование, все похожие друг на друга, все несчастные; другим же, как, например, вам, — вы один из миллиона, — выпала на долю жизнь интересная, светлая, полная значения… Вы счастливы…

    Тригорин. Я? (Пожимая плечами.) Гм… Вы вот говорите об известности, о счастье, о какой-то светлой, интересной жизни, а для меня все эти хорошие слова, простите, все равно что мармелад, которого я никогда не ем. Вы очень молоды и очень добры.

    Нина. Ваша жизнь прекрасна!

    Тригорин. Что же в ней особенно хорошего? (Смотрит на часы.) Я должен сейчас идти и писать. Извините, мне некогда… (Смеется.) Вы, как говорится, наступили на мою самую любимую мозоль, и вот я начинаю волноваться и немного сердиться. Впрочем, давайте говорить. Будем говорить о моей прекрасной, светлой жизни… Ну-с, с чего начнем? (Подумав немного.) Бывают насильственные представления, когда человек день и ночь думает, например, все о луне, и у меня есть своя такая луна. День и ночь одолевает меня одна неотвязчивая мысль: я должен писать, я должен писать, я должен… Едва кончил повесть, как уже почему-то должен писать другую, потом третью, после третьей четвертую… Пишу непрерывно, как на перекладных, и иначе не могу. Что же тут прекрасного и светлого, я вас спрашиваю? О, что за дикая жизнь! Вот я с вами, я волнуюсь, а между тем каждое мгновение помню, что меня ждет неоконченная повесть. Вижу вот облако, похожее на рояль. Думаю: надо будет упомянуть где-нибудь в рассказе, что плыло облако, похожее на рояль. Пахнет гелиотропом. Скорее мотаю на ус: приторный запах, вдовий цвет, упомянуть при описании летнего вечера. Ловлю себя и вас на каждой фразе, на каждом слове и спешу скорее запереть все эти фразы и слова в свою литературную кладовую: авось пригодится! Когда кончаю работу, бегу в театр или удить рыбу; тут бы и отдохнуть, забыться, ан — нет, в голове уже ворочается тяжелое чугунное ядро — новый сюжет, и уже тянет к столу, и надо спешить опять писать и писать. И так всегда, всегда, и нет мне покоя от самого себя, и я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для меда, который я отдаю кому-то в пространство, я обираю пыль с лучших своих цветов, рву самые цветы и топчу их корни. Разве я не сумасшедший? Разве мои близкие и знакомые держат себя со мною, как со здоровым? «Что пописываете? Чем нас подарите?» Одно и то же, одно и то же, и мне кажется, что это внимание знакомых, похвалы, восхищение, — все это обман, меня обманывают, как больного, и я иногда боюсь, что вот-вот подкрадутся ко мне сзади, схватят и повезут, как Поприщина, в сумасшедший дом. А в те годы, в молодые, лучшие годы, когда я начинал, мое писательство было одним сплошным мучением. Маленький писатель, особенно когда ему не везет, кажется себе неуклюжим, неловким, лишним, нервы у него напряжены, издерганы; неудержимо бродит он около людей, причастных к литературе и к искусству, непризнанный, никем не замечаемый, боясь прямо и смело глядеть в глаза, точно страстный игрок, у которого нет денег. Я не видел своего читателя, но почему-то в моем воображении он представлялся мне недружелюбным, недоверчивым. Я боялся публики, она была страшна мне, и когда мне приходилось ставить свою новую пьесу, то мне казалось всякий раз, что брюнеты враждебно настроены, а блондины холодно равнодушны. О, как это ужасно! Какое это было мучение!

    Нина. Позвольте, но разве вдохновение и самый процесс творчества не дают вам высоких, счастливых минут?

    Тригорин. Да. Когда пишу, приятно. И корректуру читать приятно, но… едва вышло из печати, как я не выношу, и вижу уже, что оно не то, ошибка, что его не следовало бы писать вовсе, и мне досадно, на душе дрянно… (Смеясь.) А публика читает: «Да, мило, талантливо… Мило, но далеко до Толстого», или: «Прекрасная вещь, но „Отцы и дети“ Тургенева лучше». И так до гробовой доски все будет только мило и талантливо, мило и талантливо — больше ничего, а как умру, знакомые, проходя мимо могилы, будут говорить: «Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель, но он писал хуже Тургенева».

    Нина. Простите, я отказываюсь понимать вас. Вы просто избалованы успехом.

    Тригорин. Каким успехом? Я никогда не нравился себе. Я не люблю себя как писателя. Хуже всего, что я в каком-то чаду и часто не понимаю, что я пишу… Я люблю вот эту воду, деревья, небо, я чувствую природу, она возбуждает во мне страсть, непреодолимое желание писать. Но ведь я не пейзажист только, я ведь еще гражданин, я люблю родину, народ, я чувствую, что если я писатель, то я обязан говорить о народе, об его страданиях, об его будущем, говорить о науке, о правах человека и прочее и прочее, и я говорю обо всем, тороплюсь, меня со всех сторон подгоняют, сердятся, я мечусь из стороны в сторону, как лисица, затравленная псами, вижу, что жизнь и наука все уходят вперед и вперед, а я все отстаю и отстаю, как мужик, опоздавший на поезд, и, в конце концов, чувствую, что я умею писать только пейзаж, а во всем остальном я фальшив и фальшив до мозга костей.

    Нина. Вы заработались, и у вас нет времени и охоты сознать свое значение. Пусть вы недовольны собою, но для других вы велики и прекрасны! Если бы я была таким писателем, как вы, то я отдала бы толпе всю свою жизнь, но сознавала бы, что счастье ее только в том, чтобы возвышаться до меня, и она возила бы меня на колеснице.

    Тригорин. Ну, на колеснице… Агамемнон я, что ли?

    Оба улыбнулись.

    Нина. За такое счастье, как быть писательницей или артисткой, я перенесла бы нелюбовь близких, нужду, разочарование, я жила бы под крышей и ела бы только ржаной хлеб, страдала бы от недовольства собою, от сознания своих несовершенств, но зато бы уж я потребовала славы… настоящей, шумной славы… (Закрывает лицо руками.) Голова кружится… Уф!..

    Голос Аркадиной (из дому): «Борис Алексеевич!»

    Тригорин. Меня зовут… Должно быть, укладываться. А не хочется уезжать. (Оглядывается на озеро.) Ишь ведь какая благодать!.. Хорошо!

    Нина. Видите на том берегу дом и сад?

    Тригорин. Да.

    Нина. Это усадьба моей покойной матери. Я там родилась. Я всю жизнь провела около этого озера и знаю на нем каждый островок.

    Тригорин. Хорошо у вас тут! (Увидев чайку.) А это что?

    Нина. Чайка. Константин Гаврилыч убил.

    Тригорин. Красивая птица. Право, не хочется уезжать. Вот уговорите-ка Ирину Николаевну, чтобы она осталась. (Записывает в книжку.)

    Нина. Что это вы пишете?

    Тригорин. Так, записываю… Сюжет мелькнул… (Пряча книжку.) Сюжет для небольшого рассказа: на берегу озера с детства живет молодая девушка, такая, как вы; любит озеро, как чайка, и счастлива, и свободна, как чайка. Но случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил ее, как вот эту чайку.

    Пауза.

    В окне показывается Аркадина.

    Аркадина. Борис Алексеевич, где вы?

    Тригорин. Сейчас! (Идет и оглядывается на Нину; у окна, Аркадиной.) Что?

    Аркадина. Мы остаемся.

    Тригорин уходит в дом.

    Нина (подходит к рампе; после некоторого раздумья). Сон!

    Занавес

    ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

    Столовая в доме Сорина. Направо и налево двери. Буфет. Шкап с лекарствами. Посреди комнаты стол. Чемодан и картонки; заметны приготовления к отъезду. Тригорин завтракает, Маша стоит у стола.

    Маша. Все это я рассказываю вам, как писателю. Можете воспользоваться. Я вам по совести: если бы он ранил себя серьезно, то я не стала бы жить ни одной минуты. А все же я храбрая. Вот взяла и решила: вырву эту любовь из своего сердца, с корнем вырву.

    Тригорин. Каким же образом?

    Маша. Замуж выхожу. За Медведенка.

    Тригорин. Это за учителя?

    Маша. Да.

    Тригорин. Не понимаю, какая надобность.

    Маша. Любить безнадежно, целые годы все ждать чего-то… А как выйду замуж, будет уже не до любви, новые заботы заглушат все старое. И все-таки, знаете ли, перемена. Не повторить ли нам?

    Тригорин. А не много ли будет?

    Маша. Ну, вот! (Наливает по рюмке.) Вы не смотрите на меня так. Женщины пьют чаще, чем вы думаете. Меньшинство пьет открыто, как я, а большинство тайно. Да. И всё водку или коньяк. (Чокается.) Желаю вам! Вы человек простой, жалко с вами расставаться.

    Пьют.

    Тригорин. Мне самому не хочется уезжать. Маша. А вы попросите, чтобы она осталась. Тригорин. Нет, теперь не останется. Сын ведет себя крайне бестактно. То стрелялся, а теперь, говорят, собирается меня на дуэль вызвать. А чего ради? Дуется, фыркает, проповедует новые формы… Но ведь всем хватит места, и новым и старым, — зачем толкаться? Маша. Ну, и ревность. Впрочем, это не мое дело.

    Пауза.

    Яков проходит слева направо с чемоданом; входит Нина и останавливается у окна.

    Мой учитель не очень-то умен, но добрый человек и бедняк, и меня сильно любит. Его жалко. И его мать старушку жалко. Ну-с, позвольте пожелать вам всего хорошего. Не поминайте лихом. (Крепко пожимает руку.) Очень вам благодарна за ваше доброе расположение. Пришлите же мне ваши книжки, непременно с автографом. Только не пишите «многоуважаемой», а просто так: «Марье, родства не помнящей, неизвестно для чего живущей на этом свете». Прощайте! (Уходит.)

    Нина (протягивая в сторону Тригорина руку, сжатую в кулак). Чёт или нечет?

    Тригорин. Чёт.

    Нина (вздохнув). Нет. У меня в руке только одна горошина. Я загадала: идти мне в актрисы или нет? Хоть бы посоветовал кто.

    Тригорин. Тут советовать нельзя.

    Пауза.

    Нина. Мы расстаемся и… пожалуй, более уже не увидимся. Я прошу вас принять от меня на память вот этот маленький медальон. Я приказала вырезать ваши инициалы… а с этой стороны название вашей книжки: «Дни и ночи».

    Тригорин. Как Грациозно! (Целует медальон.) Прелестный подарок!

    Нина. Иногда вспоминайте обо мне.

    Тригорин. Я буду вспоминать. Я буду вспоминать вас, какою вы были в тот ясный день — помните? — неделю назад, когда вы были в светлом платье… мы разговаривали… еще тогда на скамье лежала белая чайка.

    Нина (задумчиво). Да, чайка…

    Пауза.

    Больше нам говорить нельзя, сюда идут… Перед отъездом дайте мне две минуты, умоляю вас… (Уходит влево.)

    Одновременно входят справа Аркадина, Сорин во фраке со звездой, потом Яков, озабоченный укладкой.

    Аркадина. Оставайся-ка, старик, дома. Тебе ли с твоим ревматизмом разъезжать по гостям? (Тригорину.) Это кто сейчас вышел? Нина?

    Тригорин. Да.

    Аркадина. Pardon, мы помешали… (Садится.) Кажется, все уложила. Замучилась.

    Тригорин (читает на медальоне). «Дни и ночи», страница 121, строки 11 и 12.

    Яков (убирая со стола). Удочки тоже прикажете уложить?

    Тригорин. Да, они мне еще понадобятся. А книги отдай кому-нибудь.

    Яков. Слушаю.

    Тригорин (про себя). Страница 121, строки 11 и 12. Что же в этих строках? (Аркадиной.) Тут в доме есть мои книжки?

    Аркадина. У брата в кабинете, в угловом шкапу.

    Тригорин. Страница 121… (Уходит.)

    Аркадина. Право, Петруша, остался бы дома…

    Сорин. Вы уезжаете, без вас мне будет тяжело дома.

    Аркадина. А в городе что же?

    Сорин. Особенного ничего, но все же. (Смеется.) Будет закладка земского дома и все такое… Хочется хоть на час-другой воспрянуть от этой пискариной жизни, а то очень уж я залежался, точно старый мундштук. Я приказал подавать лошадей к часу, в одно время и выедем.

    Аркадина (после паузы). Ну, живи тут, не скучай, не простуживайся. Наблюдай за сыном. Береги его. Наставляй.

    Пауза.

    Вот уеду, так и не буду знать, отчего стрелялся Константин. Мне кажется, главной причиной была ревность, и чем скорее я увезу отсюда Тригорина, тем лучше.

    Сорин. Как тебе сказать? Были и другие причины. Понятная вещь, человек молодой, умный, живет в деревне, в глуши, без денег, без положения, без будущего. Никаких занятий. Стыдится и боится своей праздности. Я его чрезвычайно люблю, и он ко мне привязан, но все же, в конце концов, ему кажется, что он лишний в доме, что он тут нахлебник, приживал. Понятная вещь, самолюбие…

    Аркадина. Горе мне с ним! (В раздумье.) Поступить бы ему на службу, что ли…

    Сорин (насвистывает, потом нерешительно). Мне кажется, было бы самое лучшее, если бы ты… дала ему немного денег. Прежде всего ему нужно одеться по-человечески и все. Посмотри, один и тот же сюртучишко он таскает три года, ходит без пальто… (Смеется.) Да и погулять малому не мешало бы… Поехать за границу, что ли… Это ведь не дорого стоит.

    Аркадина. Все-таки… Пожалуй, на костюм я еще могу, но чтоб за границу… Нет, в настоящее время и на костюм не могу. (Решительно.) Нет у меня денег!

    Сорин смеется.

    Нет!

    Сорин (насвистывает). Так-с. Прости, милая, не сердись. Я тебе верю… Ты великодушная, благородная женщина.

    Аркадина (сквозь слезы). Нет у меня денег!

    Сорин. Будь у меня деньги, понятная вещь, я бы сам дал ему, но у меня ничего нет, ни пятачка. (Смеется.) Всю мою пенсию у меня забирает управляющий и тратит на земледелие, скотоводство, пчеловодство, и деньги мои пропадают даром. Пчелы дохнут, коровы дохнут, лошадей мне никогда не дают…

    Аркадина. Да, у меня есть деньги, но ведь я артистка; одни туалеты разорили совсем.

    Сорин. Ты добрая, милая… Я тебя уважаю… Да… Но опять со мною что-то того… (Пошатывается.) Голова кружится. (Держится за стол.) Мне дурно и все.

    Аркадина (испуганно). Петруша! (Стараясь поддержать его.) Петруша, дорогой мой… (Кричит.) Помогите мне! Помогите!..

    Входят Треплев с повязкой на голове, Медведенко.

    Ему дурно!

    Сорин. Ничего, ничего… (Улыбается и пьет воду.) Уже прошло… и все…

    Треплев (матери). Не пугайся, мама, это не опасно. С дядей теперь это часто бывает. (Дяде.) Тебе, дядя, надо полежать.

    Сорин. Немножко, да… А все-таки в город я поеду… Полежу и поеду… понятная вещь… (Идет, опираясь на трость.)

    Медведенко (ведет его под руку). Есть загадка: утром на четырех, в полдень на двух, вечером на трех…

    Сорин (смеется). Именно. А ночью на спине. Благодарю вас, я сам могу идти…

    Медведенко. Ну вот, церемонии!..

    Он и Сорин уходят.

    Аркадина. Как он меня напугал!

    Треплев. Ему нездорово жить в деревне. Тоскует. Вот если бы ты, мама, вдруг расщедрилась и дала ему взаймы тысячи полторы-две, то он мог бы прожить в городе целый год.

    Аркадина. У меня нет денег. Я актриса, а не банкирша.

    Пауза.

    Треплев. Мама, перемени мне повязку. Ты это хорошо делаешь.

    Аркадина (достает из аптечного шкапа иодоформ и ящик с перевязочным материалом). А доктор опоздал.

    Треплев. Обещал быть к десяти, а уже полдень.

    Аркадина. Садись. (Снимает у него с головы повязку.) Ты как в чалме. Вчера один приезжий спрашивал на кухне, какой ты национальности. А у тебя почти совсем зажило. Остались самые пустяки. (Целует его в голову.) А ты без меня опять не сделаешь чик-чик?

    Треплев. Нет, мама. То была минута безумного отчаяния, когда я не мог владеть собою. Больше это не повторится. (Целует ей руку.) У тебя золотые руки. Помню, очень давно, когда ты еще служила на казенной сцене, — я тогда был маленьким, — у нас во дворе была драка, сильно побили жилицу-прачку. Помнишь? Ее подняли без чувств… ты все ходила к ней, носила лекарства, мыла в корыте ее детей. Неужели не помнишь?

    Аркадина. Нет. (Накладывает новую повязку.)

    Треплев. Две балерины жили тогда в том же доме, где мы… Ходили к тебе кофе пить…

    Аркадина. Это помню.

    Треплев. Богомольные они такие были.

    Пауза.

    В последнее время, вот в эти дни, я люблю тебя так же нежно и беззаветно, как в детстве. Кроме тебя, теперь у меня никого не осталось. Только зачем, зачем между мной и тобой стал этот человек.

    Аркадина. Ты не понимаешь его, Константин. Это благороднейшая личность…

    Треплев. Однако, когда ему доложили, что я собираюсь вызвать его на дуэль, благородство не помешало ему сыграть труса. Уезжает. Позорное бегство!

    Аркадина. Какой вздор! Я сама увожу его отсюда. Наша близость, конечно, не может тебе нравиться, но ты умен и интеллигентен, я имею право требовать от тебя, чтобы ты уважал мою свободу.

    Треплев. Я уважаю твою свободу, но и ты позволь мне быть свободным и относиться к этому человеку как я хочу. Благороднейшая личность! Вот мы с тобою почти ссоримся из-за него, а он теперь где-нибудь в гостиной или в саду смеется надо мной и над тобой, развивает Нину, старается окончательно убедить ее, что он гений.

    Аркадина. Для тебя наслаждение говорить мне неприятности. Я уважаю этого человека и прошу при мне не выражаться о нем дурно.

    Треплев. А я не уважаю. Ты хочешь, чтобы я тоже считал его гением, но, прости, я лгать не умею, от его произведений мне претит.

    Аркадина. Это зависть. Людям не талантливым, но с претензиями, ничего больше не остается, как порицать настоящие таланты. Нечего сказать, утешение!

    Треплев (иронически). Настоящие таланты! (Гневно.) Я талантливее вас всех, коли на то пошло! (Срывает с головы повязку.) Вы, рутинеры, захватили первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что делаете вы сами, а остальное вы гнетете и душите! Не признаю я вас! Не признаю ни тебя, ни его!

    Аркадина. Декадент!..

    Треплев. Отправляйся в свой милый театр и играй там в жалких, бездарных пьесах!

    Аркадина. Никогда я не играла в таких пьесах. Оставь меня! Ты и жалкого водевиля написать не в состоянии. Киевский мещанин! Приживал!

    Треплев. Скряга!

    Аркадина. Оборвыш!

    Треплев садится и тихо плачет

    Ничтожество! (Пройдясь в волнении.) Не плачь. Не нужно плакать… (Плачет.) Не надо… (Целует его в лоб, в щеки, в голову.) Милое мое дитя, прости… Прости свою грешную мать. Прости меня несчастную.

    Треплев (обнимает ее.) Если бы ты знала! Я все потерял. Она меня не любит, я уже не могу писать… пропали все надежды…

    Аркадина. Не отчаивайся… Все обойдется. Я сейчас увезу его, она опять тебя полюбит. (Утирает ему слезы.) Будет. Мы уже помирились.

    Треплев (целует ей руки). Да, мама.

    Аркадина (нежно). Помирись и с ним. Не надо дуэли… Ведь не надо?

    Треплев. Хорошо… Только, мама, позволь мне не встречаться с ним. Мне это тяжело… выше сил… (Входит Тригорин.) Вот… Я выйду… (Быстро убирает в шкап лекарства.) А повязку уже доктор сделает…

    Тригорин (ищет в книжке). Страница 121… строки 11 и 12… Вот… (Читает.) «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее».

    Треплев подбирает с полу повязку и уходит.

    Аркадина (поглядев на часы). Скоро лошадей подадут.

    Тригорин (про себя). Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее.

    Аркадина. У тебя, надеюсь, все уже уложено?

    Тригорин (нетерпеливо). Да, да… (В раздумье.) Отчего в этом призыве чистой души послышалась мне печаль и мое сердце так болезненно сжалось?.. Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее. (Аркадиной.) Останемся еще на один день!

    Аркадина отрицательно качает головой.

    Останемся!

    Аркадина. Милый, я знаю, что удерживает тебя здесь. Но имей над собою власть. Ты немного опьянел, отрезвись.

    Тригорин. Будь ты тоже трезва, будь умна, рассудительна, умоляю тебя, взгляни на все это, как истинный друг… (Жмет ей руку.) Ты способна на жертвы… Будь моим другом, отпусти меня…

    Аркадина (в сильном волнении). Ты так увлечен?

    Тригорин. Меня манит к ней! Быть может, это именно то, что мне нужно.

    Аркадина. Любовь провинциальной девочки? О, как ты мало себя знаешь!

    Тригорин. Иногда люди спят на ходу, так вот я говорю с тобою, а сам будто сплю и вижу ее во сне… Мною овладели сладкие, дивные мечты… Отпусти…

    Аркадина (дрожа). Нет, нет… Я обыкновенная женщина, со мною нельзя говорить так… Не мучай меня, Борис… Мне страшно…

    Тригорин. Если захочешь, ты можешь быть необыкновенною. Любовь юная, прелестная, поэтическая, уносящая в мир грёз, — на земле только она одна может дать счастье! Такой любви я не испытал еще… В молодости было некогда, я обивал пороги редакций, боролся с нуждой… Теперь вот она, эта любовь, пришла наконец, манит… Какой же смысл бежать от нее?

    Аркадина (с гневом). Ты сошел с ума!

    Тригорин. И пускай.

    Аркадина. Вы все сговорились сегодня мучить меня! (Плачет.)

    Тригорин (берет себя за голову). Не понимает! Не хочет понять!

    Аркадина. Неужели я уже так стара и безобразна, что со мною можно, не стесняясь, говорить о других женщинах? (Обнимает его и целует.) О, ты обезумел! Мой прекрасный, дивный… Ты, последняя страница моей жизни! (Становится на колени.) Моя радость, моя гордость, мое блаженство… (Обнимает его колени.) Если ты покинешь меня, хотя на один час, то я не переживу, сойду с ума, мой изумительный, великолепный, мой повелитель…

    Тригорин. Сюда могут войти. (Помогает ей встать.)

    Аркадина. Пусть, я не стыжусь моей любви к тебе. (Целует ему руки.) Сокровище мое, отчаянная голова, ты хочешь безумствовать, но я не хочу, не пущу… (Смеется.) Ты мой… ты мой… И этот лоб мой, и глаза мои, я эти прекрасные шелковистые волосы тоже мои… Ты весь мой. Ты такой талантливый, умный, лучший из всех теперешних писателей, ты единственная надежда России… У тебя столько искренности, простоты, свежести, здорового юмора… Ты можешь одним штрихом передать главнее, что характерно для лица или пейзажа, люди у тебя, как живые. О, тебя нельзя читать без восторга! Ты думаешь, это фимиам? Я льщу? Ну, посмотри мне в глаза… посмотри… Похожа я на лгунью? Вот и видишь, я одна умею ценить тебя; одна говорю тебе правду, мой милый, чудный… Поедешь? Да? Ты меня не покинешь?..

    Тригорин. У меня нет своей воли… У меня никогда не было своей воли… Вялый, рыхлый, всегда покорный — неужели это может нравиться женщине? Бери меня, увози, но только не отпускай от себя ни на шаг…

    Аркадина (про себя). Теперь он мой. (Развязно, как ни в чем не бывало.) Впрочем, если хочешь, можешь остаться. Я уеду сама, а ты приедешь потом, через неделю. В самом деле, куда тебе спешить?

    Тригорин. Нет, уж поедем вместе.

    Аркадина. Как хочешь. Вместе, так вместе…

    Пауза.

    Тригорин записывает в книжку.

    Что ты?

    Тригорин. Утром слышал хорошее выражение: «Девичий бор»… Пригодится. (Потягивается.) Значит, ехать? Опять вагоны, станции, буфеты, отбивные котлеты, разговоры…

    Шамраев (входит). Имею честь с прискорбием заявить, что лошади поданы. Пора уже, многоуважаемая, ехать на станцию; поезд приходит в два и пять минут. Так вы же, Ирина Николаевна, сделайте милость, не забудьте навести справочку: где теперь актер Суздальцев? Жив ли? Здоров ли? Вместе пивали когда-то… В «Ограбленной почте» играл неподражаемо… С ним тогда, помню, в Елисаветграде служил трагик Измайлов, тоже личность замечательная… Не торопитесь, многоуважаемая, пять минут еще можно. Раз в одной мелодраме они играли заговорщиков, и когда их вдруг накрыли, то надо было сказать: «Мы попали в западню», а Измайлов — «Мы попали в запендю»… (Хохочет.) Запендю!..

    Пока он говорит, Яков хлопочет около чемоданов, горничная приносит Аркадиной шляпу, манто, зонтик, перчатки; все помогают Аркадиной одеться. Из левой двери выглядывает повар, который немного погодя входит нерешительно. Входит Полина Андреевна, потом Сорин и Медведенко.

    Полина Андреевна (с корзиночкой). Вот вам слив на дорогу… Очень сладкие. Может, захотите полакомиться…

    Аркадина. Вы очень добры, Полина Андреевна.

    Полина Андреевна. Прощайте, моя дорогая! Если что было не так, то простите. (Плачет.)

    Аркадина (обнимает ее). Все было хорошо, все было хорошо. Только вот плакать не нужно.

    Полина Андреевна. Время наше уходит!

    Аркадина. Что же делать!

    Сорин (в пальто с пелериной, в шляпе, с палкой, выходит из левой двери; проходя через комнату). Сестра, пора, как бы не опоздать, в конце концов. Я иду садиться. (Уходит.)

    Медведенко. А я пойду пешком на станцию… провожать. Я живо… (Уходит.)

    Аркадина. До свиданья, мои дорогие… Если будем живы и здоровы, летом опять увидимся…

    Горничная, Яков и повар целуют у нее руку.

    Не забывайте меня. (Подает повару рубль.) Вот вам рубль на троих.

    Повар. Покорнейше благодарим, барыня. Счастливой вам дороги! Много вами довольны!

    Яков. Дай бог час добрый!

    Шамраев. Письмецом бы осчастливили! Прощайте, Борис Алексеевич!

    Аркадина. Где Константин? Скажите ему, что я уезжаю. Надо проститься. Ну, не поминайте лихом. (Якову.) Я дала рубль повару. Это на троих.

    Все уходят вправо. Сцена пуста. За сценой шум, какой бывает, когда провожают. Горничная возвращается, чтобы взять со стола корзину со сливами, и опять уходит.

    Тригорин (возвращаясь). Я забыл свою трость. Она, кажется, там на террасе.

    Идет и у левой двери встречается с Ниной, которая входит.

    Это вы? Мы уезжаем…

    Нина. Я чувствовала, что мы еще увидимся. (Возбужденно.) Борис Алексеевич, я решила бесповоротно, жребий брошен, я поступаю на сцену. Завтра меня уже не будет здесь, я ухожу от отца, покидаю все, начинаю новую жизнь… Я уезжаю, как и вы… в Москву. Мы увидимся там.

    Тригорин (оглянувшись). Остановитесь в «Славянском Базаре»… Дайте мне тотчас же знать… Молчановка, дом Грохольского… Я тороплюсь…

    Пауза.

    Нина. Еще одну минуту…

    Тригорин (вполголоса). Вы так прекрасны… О, какое счастье думать, что мы скоро увидимся!

    Она склоняется к нему на грудь.

    Я опять увижу эти чудные глаза, невыразимо прекрасную, нежную улыбку… эти кроткие черты, выражение ангельской чистоты… Дорогая моя…

    Продолжительный поцелуй.

    Занавес

    Между третьим и четвертым действием проходит два года.

    ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

    Одна из гостиных в доме Сорина, обращенная Константином Треплевым в рабочий кабинет. Направо и налево двери, ведущие во внутренние покои. Прямо стеклянная дверь на террасу. Кроме обычной гостиной мебели, в правом углу письменный стол, возле левой двери турецкий диван, шкап с книгами, книги на окнах, на стульях. — Вечер. Горит одна лампа под колпаком. Полумрак. Слышно, как шумят деревья и воет ветер в трубах. Стучит сторож. Медведенко и Маша входят.

    Маша (окликает). Константин Гаврилыч! Константин Гаврилыч! (Осматриваясь.) Нет никого. Старик каждую минуту все спрашивает, где Костя, где Костя… Жить без него не может…

    Медведенко. Боится одиночества. (Прислушиваясь.) Какая ужасная погода! Это уже вторые сутки.

    Маша (припускает огня в лампе). На озере волны. Громадные.

    Медведенко. В саду темно. Надо бы сказать, чтобы сломали в саду тот театр. Стоит голый, безобразный, как скелет, и занавеска от ветра хлопает. Когда я вчера вечером проходил мимо, то мне показалось, будто кто в нем плакал.

    Маша. Ну, вот…

    Пауза.

    Медведенко. Поедем, Маша, домой!

    Маша (качает отрицательно головой). Я здесь останусь ночевать.

    Медведенко (умоляюще). Маша, поедем! Наш ребеночек, небось, голоден.

    Маша. Пустяки. Его Матрена покормит.

    Пауза.

    Медведенко. Жалко. Уже третью ночь без матери.

    Маша. Скучный ты стал. Прежде, бывало, хоть пофилософствуешь, а теперь все ребенок, домой, ребенок, домой, — и больше от тебя ничего не услышишь.

    Медведенко. Поедем, Маша!

    Маша. Поезжай сам.

    Медведенко. Твой отец не даст мне лошади.

    Маша. Даст. Ты попроси, он и даст.

    Медведенко. Пожалуй, попрошу. Значит, ты завтра приедешь?

    Маша (нюхает табак). Ну, завтра. Пристал…

    Входят Треплев и Полина Андреевна; Треплев принес подушки и одеяло, а Полина Андреевна постельное белье; кладут на турецкий диван, затем Треплев идет к своему столу и садится.

    Зачем это, мама?

    Полина Андреевна. Петр Николаевич просил постлать ему у Кости.

    Маша. Давайте я… (Постилает постель.) Полина Андреевна (вздохнув). Старый что малый… (Подходит к письменному столу и, облокотившись, смотрит в рукопись.)

    Пауза.

    Медведенко. Так я пойду. Прощай, Маша. (Целует у жены руку.) Прощайте, мамаша. (Хочет поцеловать руку у тещи.)

    Полина Андреевна (досадливо). Ну! Иди с богом.

    Медведенко. Прощайте, Константин Гаврилыч.

    Треплев молча подает руку; Медведенко уходит.

    Полина Андреевна (глядя в рукопись). Никто не думал и не гадал, что из вас, Костя, выйдет настоящий писатель. А вот, слава богу, и деньги стали вам присылать из журналов. (Проводит рукой по его волосам.) И красивый стал… Милый Костя, хороший, будьте поласковее с моей Машенькой!..

    Маша (постилая). Оставьте его, мама.

    Полина Андреевна (Треплеву). Она славненькая.

    Пауза.

    Женщине, Костя, ничего не нужно, только взгляни на нее ласково. По себе знаю.

    Треплев встает из-за стола и молча уходит.

    Маша. Вот и рассердили. Надо было приставать!

    Полина Андреевна. Жалко мне тебя, Машенька.

    Маша. Очень нужно!

    Полина Андреевна. Сердце мое за тебя переболело. Я ведь все вижу, все понимаю.

    Маша. Все глупости. Безнадежная любовь — это только в романах. Пустяки. Не нужно только распускать себя и все чего-то ждать, ждать у моря погоды… Раз в сердце завелась любовь, надо ее вон. Вот обещали перевести мужа в другой уезд. Как переедем туда — все забуду… с корнем из сердца вырву.

    Через две комнаты играют меланхолический вальс.

    Полина Андреевна. Костя играет. Значит, тоскует.

    Маша (делает бесшумно два-три тура вальса). Главное, мама, перед глазами не видеть. Только бы дали моему Семену перевод, а там, поверьте, в один месяц забуду. Пустяки все это.

    Открывается левая дверь, Дорн и Медведенко катят в кресле Сорина.

    Медведенко. У меня теперь в доме шестеро. А мука семь гривен пуд.

    Дорн. Вот тут и вертись.

    Медведенко. Вам хорошо смеяться. Денег у вас куры не клюют.

    Дорн. Денег? За тридцать лет практики, мой друг, беспокойной практики, когда я не принадлежал себе ни днем, ни ночью, мне удалось скопить только две тысячи, да и те я прожил недавно за границей. У меня ничего нет.

    Маша (мужу). Ты не уехал?

    Медведенко (виновато). Что ж? Когда не дают лошади!

    Маша (с горькою досадой, вполголоса). Глаза бы мои тебя не видели!

    Кресло останавливается в левой половине комнаты; Полина Андреевна, Маша и Дорн садятся возле; Медведенко, опечаленный, отходит в сторону.

    Дорн. Сколько у вас перемен, однако! Из гостиной сделали кабинет.

    Маша. Здесь Константину Гаврилычу удобнее работать. Он может когда угодно выходить в сад и там думать.

    Стучит сторож.

    Сорин. Где сестра?

    Дорн. Поехала на станцию встречать Тригорина. Сейчас вернется.

    Сорин. Если вы нашли нужным выписать сюда сестру, значит, я опасно болен. (Помолчав.) Вот история, я опасно болен, а между тем мне не дают никаких лекарств.

    Дорн. А чего вы хотите? Валериановых капель? Соды? Хины?

    Сорин. Ну, начинается философия. О, что за наказание! (Кивнув головой на диван.) Это для меня постлано?

    Полина Андреевна. Для вас, Петр Николаевич.

    Сорин. Благодарю вас.

    Дорн (напевает). «Месяц плывет по ночным небесам…»

    Сорин. Вот хочу дать Косте сюжет для повести. Она должна называться так: «Человек, который хотел». «L’homme qui a voulu». В молодости когда-то хотел я сделаться литератором — и не сделался; хотел красиво говорить — и говорил отвратительно (дразнит себя): «и всё и всё такое, того, не того»… и, бывало, резюме везешь, везешь, даже в пот ударит; хотел жениться — и не женился; хотел всегда жить в городе — и вот кончаю свою жизнь в деревне, и все.

    Дорн. Хотел стать действительным статским советником — и стал.

    Сорин (смеется). К этому я не стремился. Это вышло само собою.

    Дорн. Выражать недовольство жизнью в шестьдесят два года, согласитесь, — это не великодушно.

    Сорин. Какой упрямец. Поймите, жить хочется!

    Дорн. Это легкомыслие. По законам природы всякая жизнь должна иметь конец.

    Сорин. Вы рассуждаете, как сытый человек. Вы сыты и потому равнодушны к жизни, вам все равно. Но умирать и вам будет страшно.

    Дорн. Страх смерти — животный страх… Надо подавлять его. Сознательно боятся смерти только верующие в вечную жизнь, которым страшно бывает своих грехов. А вы, во-первых, неверующий, во-вторых — какие у вас грехи? Вы двадцать пять лет прослужили по судебному ведомству — только всего.

    Сорин (смеется). Двадцать восемь…

    Входит Треплев и садится на скамеечке у ног Сорина. Маша все время не отрывает от него глаз.

    Дорн. Мы мешаем Константину Гавриловичу работать.

    Треплев. Нет, ничего.

    Пауза.

    Медведенко. Позвольте вас спросить, доктор, какой город за границей вам больше понравился?

    Дорн. Генуя.

    Треплев. Почему Генуя?

    Дорн. Там превосходная уличная толпа. Когда вечером выходишь из отеля, то вся улица бывает запружена народом. Движешься потом в толпе без всякой цели, туда-сюда, по ломаной линии, живешь с нею вместе, сливаешься с нею психически и начинаешь верить, что в самом деле возможна одна мировая душа, вроде той, которую когда-то в вашей пьесе играла Нина Заречная. Кстати, где теперь Заречная? Где она и как?

    Треплев. Должно быть, здорова.

    Дорн. Мне говорили, будто она повела какую-то особенную жизнь. В чем дело?

    Треплев. Это, доктор, длинная история.

    Дорн. А вы покороче.

    Пауза.

    Треплев. Она убежала из дому и сошлась с Тригориным. Это вам известно?

    Дорн. Знаю.

    Треплев. Был у нее ребенок. Ребенок умер. Тригорин разлюбил ее и вернулся к своим прежним привязанностям, как и следовало ожидать. Впрочем, он никогда не покидал прежних, а по бесхарактерности как-то ухитрился и тут и там. Насколько я мог понять из того, что мне известно, личная жизнь Нины не удалась совершение.

    Дорн. А сцена?

    Треплев. Кажется, еще хуже. Дебютировала она под Москвой в дачном театре, потом уехала в провинцию. Тогда я не упускал ее из виду и некоторое время куда она, туда и я. Бралась она все за большие роли, но играла грубо, безвкусно, с завываниями, с резкими жестами. Бывали моменты, когда она талантливо вскрикивала, талантливо умирала, но это были только моменты.

    Дорн. Значит, все-таки есть талант?

    Треплев. Понять было трудно. Должно быть, есть. Я ее видел, но она не хотела меня видеть, и прислуга не пускала меня к ней в номер. Я понимал ее настроение и не настаивал на свидании.

    Пауза.

    Что же вам еще сказать? Потом я, когда уже вернулся домой, получал от нее письма. Письма умные, теплые, интересные; она не жаловалась, но я чувствовал, что она глубоко несчастна; что ни строчка, то больной, натянутый нерв. И воображение немного расстроено. Она подписывалась Чайкой. В «Русалке» мельник говорит, что он ворон, так она в письмах все повторяла, что она чайка. Теперь она здесь.

    Дорн. То есть как, здесь?

    Треплев. В городе, на постоялом дворе. Уже дней пять как живет там в номере. Я было поехал к ней, и вот Марья Ильинишна ездила, но она никого не принимает. Семен Семенович уверяет, будто вчера после обеда видел ее в поле, в двух верстах отсюда.

    Медведенко. Да, я видел. Шла в ту сторону, к городу. Я поклонился, спросил, отчего не идет к нам в гости. Она сказала, что придет.

    Треплев. Не придет она.

    Пауза.

    Отец и мачеха не хотят ее знать. Везде расставили сторожей, чтобы даже близко не допускать ее к усадьбе. (Отходит с доктором к письменному столу.) Как легко, доктор, быть философом на бумаге и как это трудно на деле!

    Сорин. Прелестная была девушка.

    Дорн. Что-с?

    Сорин. Прелестная, говорю, была девушка. Действительный статский советник Сорин был даже в нее влюблен некоторое время.

    Дорн. Старый ловелас.

    Слышен смех Шамраева.

    Полина Андреевна. Кажется, наши приехали со станции…

    Треплев. Да, я слышу маму.

    Входят Аркадина, Тригорин, за ними Шамраев.

    Шамраев (входя). Мы все стареем, выветриваемся под влиянием стихий, а вы, многоуважаемая, все еще молоды… Светлая кофточка, живость… грация…

    Аркадина. Вы опять хотите сглазить меня, скучный человек!

    Тригорин (Сорину). Здравствуйте, Петр Николаевич! Что это вы все хвораете? Нехорошо! (Увидев Машу, радостно.) Марья Ильинична!

    Маша. Узнали? (Жмет ему руку.)

    Тригорин. Замужем?

    Маша. Давно.

    Тригорин. Счастливы? (Раскланивается с Дорном и с Медведенком, потом нерешительно подходит к Треплеву.) Ирина Николаевна говорила, что вы уже забыли старое и перестали гневаться.

    Треплев протягивает ему руку.

    Аркадина (сыну). Вот Борис Алексеевич привез журнал с твоим новым рассказом.

    Треплев (принимая книгу, Тригорину). Благодарю вас. Вы очень любезны.

    Садятся.

    Тригорин. Вам шлют поклон ваши почитатели… В Петербурге и в Москве вообще заинтересованы вами, и меня всё спрашивают про вас. Спрашивают: какой он, сколько лет, брюнет или блондин. Думают все почему-то, что вы уже не молоды. И никто не знает вашей настоящей фамилии, так как вы печатаетесь под псевдонимом. Вы таинственны, как Железная маска.

    Треплев. Надолго к нам?

    Тригорин. Нет, завтра же думаю в Москву. Надо. Тороплюсь кончить повесть и затем еще обещал дать что-нибудь в сборник. Одним словом — старая история.

    Пока они разговаривают, Аркадина и Полина Андреевна ставят среди комнаты ломберный стол и раскрывают его; Шамраев зажигает свечи, ставит стулья. Достают из шкапа лото.

    Погода встретила меня неласково. Ветер жестокий. Завтра утром, если утихнет, отправлюсь на озеро удить рыбу. Кстати, надо осмотреть сад и то место, где — помните? — играли вашу пьесу. У меня созрел мотив, надо только возобновить в памяти место действия.

    Маша (отцу). Папа, позволь мужу взять лошадь! Ему нужно домой.

    Шамраев (дразнит). Лошадь… домой… (Строго.) Сама видела: сейчас посылали на станцию. Не гонять же опять.

    Маша. Но ведь есть другие лошади… (Видя, что отец молчит, машет рукой.) С вами связываться…

    Медведенко. Я, Маша, пешком пойду. Право…

    Полина Андреевна (вздохнув). Пешком, в такую погоду… (Садится за ломберный стол.) Пожалуйте, господа.

    Медведенко. Ведь всего только шесть верст… Прощай… (Целует жене руку.) Прощайте, мамаша.

    Теща нехотя протягивает ему для поцелуя руку.

    Я бы никого не беспокоил, но ребеночек… (Кланяется всем.) Прощайте… (Уходит; походка виноватая.)

    Шамраев. Небось дойдет. Не генерал.

    Полина Андреевна (стучит по столу). Пожалуйте, господа. Не будем терять времени, а то скоро ужинать позовут.

    Шамраев, Маша и Дорн садятся за стол.

    Аркадина (Тригорину). Когда наступают длинные осенние вечера, здесь играют в лото. Вот взгляните: старинное лото, в которое еще играла с нами покойная мать, когда мы были детьми. Не хотите ли до ужина сыграть с нами партию? (Садится с Тригориным за стол.) Игра скучная, но если привыкнуть к ней, то ничего. (Сдает всем по три карты.)

    Тригорин (перелистывая журнал). Свою новость прочел, а моей даже не разрезал. (Кладет журнал на письменный стол, потом направляется к левой двери; проходя мимо матери, целует ее в голову.)

    Аркадина. А ты, Костя?

    Треплев. Прости, что-то не хочется… Я пройдусь. (Уходит.)

    Аркадина. Ставка — гривенник. Поставьте за меня, доктор.

    Дорн. Слушаю-с.

    Маша. Все поставили? Я начинаю… Двадцать два!

    Аркадина. Есть.

    Маша. Три!..

    Дорн, Так-с.

    Маша. Поставили три? Восемь! Восемьдесят один! Десять!

    Шамраев. Не спеши.

    Аркадина. Как меня в Харькове принимали, батюшки мои, до сих пор голова кружится!

    Маша. Тридцать четыре!

    За сценой играют меланхолический вальс.

    Аркадина. Студенты овацию устроили… Три корзины, два венка и вот… (Снимает с груди брошь и бросает на стол.)

    Шамраев. Да, это вещь…

    Маша. Пятьдесят!..

    Дорн. Ровно пятьдесят?

    Аркадина. На мне был удивительный туалет… Что-что, а уж одеться я не дура.

    Полина Андреевна. Костя играет. Тоскует, бедный.

    Шамраев. В газетах бранят его очень.

    Маша. Семьдесят семь!

    Аркадина. Охота обращать внимание.

    Тригорин. Ему не везет. Все никак не может попасть в свой настоящий тон. Что-то странное, неопределенное, порой даже похожее на бред. Ни одного живого лица.

    Маша. Одиннадцать!

    Аркадина (оглянувшись на Сорина). Петруша, тебе скучно?

    Пауза.

    Спит.

    Дорн. Спит действительный статский советник.

    Маша. Семь! Девяносто!

    Тригорин. Если бы я жил в такой усадьбе, у озера, то разве я стал бы писать? Я поборол бы в себе эту страсть и только и делал бы, что удил рыбу.

    Маша. Двадцать восемь!

    Тригорин. Поймать ерша или окуня — это такое блаженство!

    Дорн. А я верю в Константина Гаврилыча. Что-то есть! Что-то есть! Он мыслит образами, рассказы его красочны, ярки, и я их сильно чувствую. Жаль только, что он не имеет определенных задач. Производит впечатление, и больше ничего, а ведь на одном впечатлении далеко не уедешь. Ирина Николаевна, вы рады, что у вас сын писатель?

    Аркадина. Представьте, я еще не читала. Все некогда.

    Маша. Двадцать шесть!

    Треплев тихо входит и идет к своему столу.

    Шамраев (Тригорину). А у нас, Борис Алексеевич, осталась ваша вещь.

    Тригорин. Какая?

    Шамраев. Как-то Константин Гаврилыч застрелил чайку, и вы поручили мне заказать из нее чучело.

    Тригорин. Не помню. (Раздумывая.) Не помню!

    Маша. Шестьдесят шесть! Один!

    Треплев (распахивает окно, прислушивается). Как темно! Не понимаю, отчего я испытываю такое беспокойство.

    Аркадина. Костя, закрой окно, а то дует.

    Треплев закрывает окно.

    Маша. Восемьдесят восемь!

    Тригорин. У меня партия, господа.

    Аркадина (весело). Браво! браво!

    Шамраев. Браво!

    Аркадина. Этому человеку всегда и везде везет. (Встает.) А теперь пойдемте закусить чего-нибудь. Наша знаменитость не обедала сегодня. После ужина будем продолжать. (Сыну.) Костя, оставь свои рукописи, пойдем есть.

    Треплев. Не хочу, мама, я сыт.

    Аркадина. Как знаешь. (Будит Сорина.) Петруша, ужинать! (Берет Шамраева под руку.) Я расскажу вам, как меня принимали в Харькове…

    Полина Андреевна тушит на столе свечи, потом она и Дорн катят кресло. Все уходят в левую дверь; на сцене остается один Треплев за письменным столом.

    Треплев (собирается писать; пробегает то, что уже написало). Я так много говорил о новых формах, а теперь чувствую, что сам мало-помалу сползаю к рутине. (Читает.) «Афиша на заборе гласила… Бледное лицо, обрамленное темными волосами…» Гласила, обрамленное… Это бездарно. (Зачеркивает.) Начну с того, как героя разбудил шум дождя, а остальное все вон. Описание лунного вечера длинно и изысканно. Тригорин выработал себе приемы, ему легко… У него на плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса — вот и лунная ночь готова, а у меня я трепещущий свет, и тихое мерцание звезд, и далекие звуки рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе… Это мучительно.

    Пауза.

    Да, я все больше и больше прихожу к убеждению, что дело не в старых и не в новых формах, а в том, что человек пишет, не думая ни о каких формах, пишет, потому что это свободно льется из его души.

    Кто-то стучит в окно, ближайшее к столу.

    Что такое? (Глядит в окно.) Ничего не видно… (Отворяет стеклянную дверь и смотрит в сад.) Кто-то пробежал вниз по ступеням. (Окликает.) Кто здесь?

    Уходит; слышно, как он быстро идет по террасе; через полминуты возвращается с Ниной Заречной.

    Нина! Нина!

    Нина кладет ему голову на грудь и сдержанно рыдает.

    (Растроганный.) Нина! Нина! Это вы… вы… Я точно предчувствовал, весь день душа моя томилась ужасно. (Снимает с нее шляпу и тальму.) О, моя добрая, моя ненаглядная, она пришла! Не будем плакать, не будем.

    Нина. Здесь есть кто-то.

    Треплев. Никого.

    Нина. Заприте двери, а то войдут.

    Треплев. Никто не войдет.

    Нина. Я знаю, Ирина Николаевна здесь. Заприте двери…

    Треплев (запирает правую дверь на ключ, подходит к левой). Тут нет замка. Я заставлю креслом. (Ставит у двери кресло.) Не бойтесь, никто не войдет.

    Нина (пристально глядит ему в лицо). Дайте я посмотрю на вас. (Оглядываясь.) Тепло, хорошо… Здесь тогда была гостиная. Я сильно изменилась?

    Треплев. Да… Вы похудели, и у вас глаза стали больше. Нина, как-то странно, что я вижу вас. Отчего вы не пускали меня к себе? Отчего вы до сих пор не приходили? Я знаю, вы здесь живете уже почти неделю… Я каждый день ходил к вам по нескольку раз, стоял у вас под окном, как нищий.

    Нина. Я боялась, что вы меня ненавидите. Мне каждую ночь все снится, что вы смотрите на меня и не узнаете. Если бы вы знали! С самого приезда я все ходила тут… около озера. Около вашего дома была много раз и не решалась войти. Давайте сядем.

    Садятся.

    Сядем и будем говорить, говорить. Хорошо здесь, тепло, уютно… Слышите — ветер? У Тургенева есть место: «Хорошо тому, кто в такие ночи сидит под кровом дома, у кого есть теплый угол». Я — чайка… Нет, не то. (Трет себе лоб.) О чем я? Да… Тургенев… «И да поможет господь всем бесприютным скитальцам»… Ничего. (Рыдает.)

    Треплев. Нина, вы опять… Нина!

    Нина. Ничего, мне легче от этого… Я уже два года не плакала. Вчера поздно вечером я пошла посмотреть в саду, цел ли наш театр. А он до сих пор стоит. Я заплакала в первый раз после двух лет, и у меня отлегло, стало яснее на душе. Видите, я уже не плачу. (Берет его за руку.) Итак, вы стали уже писателем… Вы писатель, я — актриса… Попали и мы с вами в круговорот… Жила я радостно, по-детски — проснешься утром и запоешь; любила вас, мечтала о славе, а теперь? Завтра рано утром ехать в Елец в третьем классе… с мужиками, а в Ельце образованные купцы будут приставать с любезностями. Груба жизнь!

    Треплев. Зачем в Елец?

    Нина. Взяла ангажемент на всю зиму. Пора ехать.

    Треплев. Нина, я проклинал вас, ненавидел, рвал ваши письма и фотографии, но каждую минуту я сознавал, что душа моя привязана к вам навеки. Разлюбить вас я не в силах, Нина. С тех пор, как я потерял вас и как начал печататься, жизнь для меня невыносима, — я страдаю… Молодость мою вдруг как оторвало, и мне кажется, что я уже прожил на свете девяносто лет. Я зову вас, целую землю, по которой вы ходили; куда бы я ни смотрел, всюду мне представляется ваше лицо, эта ласковая улыбка, которая светила мне в лучшие годы моей жизни…

    Нина (растерянно). Зачем он так говорит, зачем он так говорит?

    Треплев. Я одинок, не согрет ничьей привязанностью, мне холодно, как в подземелье, и, что бы я ни писал, все это сухо, черство, мрачно. Останьтесь здесь, Нина, умоляю вас, или позвольте мне уехать с вами!

    Нина быстро надевает шляпу и тальму.

    Нина, зачем? Бога ради, Нина… (Смотрит, как она одевается.)

    Пауза.

    Нина. Лошади мои стоят у калитки. Не провожайте, я сама дойду… (Сквозь слезы.) Дайте воды…

    Треплев (дает ей напиться). Вы куда теперь?

    Нина. В город.

    Пауза.

    Ирина Николаевна здесь?

    Треплев. Да… В четверг дяде было нехорошо, мы ей телеграфировали, чтобы она приехала.

    Нина. Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить. (Склоняется к столу.) Я так утомилась! Отдохнуть бы… отдохнуть! (Поднимает голову.) Я — чайка… Не то. Я — актриса. Ну, да! (Услышав смех Аркадиной и Тригорина, прислушивается, потом бежит к левой двери и смотрит в замочную скважину.) И он здесь… (Возвращаясь к Треплеву.) Ну, да… Ничего… Да… Он не верил в театр, все смеялся над моими мечтами, и мало-помалу я тоже перестала верить и пала духом… А тут заботы любви, ревность, постоянный страх за маленького… Я стала мелочною, ничтожною, играла бессмысленно… Я не знала, что делать с руками, не умела стоять на сцене, не владела голосом. Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно. Я — чайка. Нет, не то… Помните, вы подстрелили чайку? Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил… Сюжет для небольшого рассказа… Это не те… (Трет себе лоб.) О чем я?.. Я говорю о сцене. Теперь уж я не так… Я уже настоящая актриса, я играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной. А теперь, пока живу здесь, я все хожу пешком, все хожу и думаю, думаю и чувствую, как с каждым днем растут мои душевные силы… Я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле — все равно, играем мы на сцене или пишем — главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни.

    Треплев (печально). Вы нашли свою дорогу, вы знаете, куда идете, а я все еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно. Я не верую и не знаю, в чем мое призвание.

    Нина (прислушиваясь). Тсс… Я пойду. Прощайте. Когда я стану большою актрисой, приезжайте взглянуть на меня. Обещаете? А теперь… (Жмет ему руку.) Уже поздно. Я еле на ногах стою… я истощена, мне хочется есть…

    Треплев. Останьтесь, я дам вам поужинать…

    Нина. Нет, нет… Не провожайте, я сама дойду… Лошади мои близко… Значит, она привезла его с собою? Что ж, все равно. Когда увидите Тригорина, то не говорите ему ничего… Я люблю его. Я люблю его даже сильнее, чем прежде… Сюжет для небольшого рассказа… Люблю, люблю страстно, до отчаяния люблю. Хорошо было прежде, Костя! Помните? Какая ясная, теплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства, — чувства, похожие на нежные, изящные цветы… Помните? (Читает.) «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли. Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах…» (Обнимает порывисто Треплева и убегает в стеклянную дверь.)

    Треплев (после паузы). Нехорошо, если кто-нибудь встретит ее в саду и потом скажет маме. Это может огорчить маму…

    В продолжение двух минут молча рвет все свои рукописи и бросает под стол, потом отпирает правую дверь и уходит.

    Дорн (стараясь отворить левую дверь). Странно. Дверь как будто заперта… (Входит и ставит на место кресло.) Скачка с препятствиями.

    Входят Аркадина, Полина Андреевна, за ними Яков с бутылками и Маша, потом Шамраев и Тригорин.

    Аркадина. Красное вино и пиво для Бориса Алексеевича ставьте сюда, на стол. Мы будем играть и пить. Давайте садиться, господа.

    Полина Андреевна (Якову). Сейчас же подавай и чай. (Зажигает свечи, садится за ломберный стол.)

    Шамраев (подводит Тригорина к шкапу). Вот вещь, о которой я давеча говорил… (Достает из шкапа чучело чайки.) Ваш заказ.

    Тригорин (глядя на чайку). Не помню! (Подумав.) Не помню!

    Направо за сценой выстрел; все вздрагивают.

    Аркадина (испуганно). Что такое?

    Дорн. Ничего. Это, должно быть, в моей походной аптеке что-нибудь лопнуло. Не беспокойтесь. (Уходит в правую дверь, через полминуты возвращается.) Так и есть. Лопнула склянка с эфиром. (Напевает.) «Я вновь пред тобою стою очарован…»

    Аркадина (садясь за стол). Фуй, я испугалась. Это мне напомнило, как… (Закрывает лицо руками.) Даже в глазах потемнело…

    Дорн (перелистывая журнал, Тригорину). Тут месяца два назад была напечатана одна статья… письмо из Америки, и я хотел вас спросить, между прочим… (берет Тригорина за талию и отводит к рампе)… так как я очень интересуюсь этим вопросом… (Тоном ниже, вполголоса.) Уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился…

    Занавес

    ↑

    О вкусах — или хорошо или ничего (лат.).

    ↑

    как следует (франц.).

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/feed/ 0 1387
    Холстомер https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/ https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:41 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/

    Холстомер

    Aproximadamente 11.520 palavras.

    Холстомер
    https://ru.wikisource.org/wiki/Холстомер_(Толстой)

    Холстомер

    I · II · III · IV · V · VI · VII · VIII · IX · X · XI · XII

    Посвящается памяти М. А. Стаховича

    ГЛАВА I

    Всё выше и выше поднималось небо, шире расплывалась заря, белее становилось матовое серебро росы, безжизненнее становился серп месяца, звучнее — лес, люди начинали подниматься, и на барском конном дворе чаще и чаще слышалось фырканье, возня по соломе и даже сердитое визгливое ржанье столпившихся и повздоривших за что-то лошадей.

    — Но-о! успеешь! проголодались! — сказал старый табунщик, отворяя скрипящие ворота. — Куда? — крикнул он, замахиваясь на кобылку, которая сунулась было в ворота.

    Табунщик Нестер был одет в казакин, подпоясанный ремнем с набором, кнут у него был захлестнут через плечо, и хлеб в полотенце был за поясом. В руках он нес седло и уздечку.

    Лошади нисколько не испугались и не оскорбились насмешливым тоном табунщика, они сделали вид, что им все равно, и неторопливо отошли от ворот, только одна старая караковая гривастая кобыла приложила ухо и быстро повернулась задом. При этом случае молодая кобылка, стоявшая сзади и до которой это вовсе не касалось, взвизгнула и поддала задом первой попавшейся лошади.

    — Но-о! — еще громче и грознее закричал табунщик в направился в угол двора.

    Из всех лошадей, находившихся на варке (их было около сотни), меньше всех нетерпения показывал пегий мерин, стоявший одиноко в углу под навесом и, прищурив глаза, лизавший дубовую соху сарая. Неизвестно, какой вкус находил в этом пегий мерин, но выражение его было серьезно и задумчиво, когда он это делал.

    — Балуй! — опять тем же тоном обратился к нему табунщик, подходя к нему и кладя на навоз подле него седло и залоснившийся потник.

    Пегий мерин перестал лизать и, не шевелясь, долго смотрел на Нестера. Он не засмеялся, не рассердился, не нахмурился, а понес только всем животом и тяжело, тяжело вздохнул и отвернулся. Табунщик обнял его шею и надел уздечку.

    — Что вздыхаешь? — сказал Нестер.

    Мерин взмахнул хвостом, как будто говоря: «Так, ничего, Нестер». Нестер положил на него потник и седло, причем мерин приложил уши, выражая, должно быть, свое неудовольствие, но его только выбранили за это дрянью и стали стягивать подпруги. При этом мерин надулся, но ему всунули палец в рот и ударили коленом в живот, так что он должен был выпустить дух. Несмотря на то, когда зубом подтягивали трок, он еще раз приложил уши и даже оглянулся. Хотя он знал, что это не поможет, он все-таки считал нужным выразить, что ему это неприятно и всегда будет показывать это. Когда он был оседлан, он отставил оплывшую правую ногу и стал жевать удила, тоже по каким-то особенным соображениям, потому что пора ему было знать, что в удилах не может быть никакого вкуса.

    Нестер по короткому стремени влез на мерина, размотал кнут, выпростал из-под колена казакин, уселся на седле особенной, кучерской, охотничьей, табунщичьей посадкой и дернул за поводья. Мерин поднял голову, изъявляя готовность идти, куда прикажут, но не тронулся с места. Он знал, что, прежде чем ехать, многое еще будут кричать, сидя на нем, приказывать другому табунщику Ваське и лошадям. Действительно, Нестер стал кричать: «Васька! а Васька! Маток выпустил, что ль? Куда ты, лешой! Но! Аль спишь. Отворяй, пущай наперед матки пройдут» — и т. д.

    Ворота заскрипели, Васька, сердитый и заспанный, держа лошадь в поводу, стоял у вереи и пропускал лошадей. Лошади одна за одной, осторожно ступая по соломе и обнюхивая ее, стали проходить: молодые кобылки, стригуны, сосунчики и тяжелые матки, осторожно, по одной, в воротах пронося свои утробы. Молодые кобылки теснились иногда по двое, по трое, кладя друг другу головы через спины, и торопились ногами в воротах, за что всякий раз получали бранные слова от табунщиков. Сосунчики бросались к ногам иногда чужих маток и звонко ржали, отзываясь на короткое гоготанье маток.

    Молодая кобылка-шалунья, как только выбралась за ворота, загнула вниз и набок голову, взнесла задом и взвизгнула; но все-таки не посмела забежать вперед серой старой, осыпанной гречкой Жулдыбы, которая тихим, тяжелым шагом, с боку на бок переваливая брюхо, степенно шла, как всегда, впереди всех лошадей.

    За несколько минут столь оживленный полный варок печально опустел; грустно торчали столбы под пустыми навесами, и виднелась одна измятая, унавоженная солома. Как ни привычна была эта картина опустения пегому мерину, она, должно быть, грустно подействовала на него. Он медленно, как бы кланяясь, опустил и поднял голову, вздохнул, насколько ему позволял стянутый трок, и, ковыляя своими погнутыми нерасходившимися ногами, побрел за табуном, унося на своей костлявой спине старого Нестера.

    «Знаю: теперь, как выедем на дорогу, он станет высекать огонь и закурит свою деревянную трубочку в медной оправе и с цепочкой,— думал мерин. — Я рад этому, потому что рано поутру, с росой, мне приятен этот запах и напоминает много приятного; досадно только, что с трубочкой в зубах старик всегда раскуражится, что-то вообразит о себе и сядет боком, непременно боком; а мне больно с этой стороны. Впрочем, бог с ним, мне не в новости страдать для удовольствия других. Я даже стал уже находить какое-то лошадиное удовольствие в этом. Пускай его хорохорится, бедняк. Ведь только и храбриться ему одному, пока его никто не видит, пускай сидит боком»,— рассуждал мерин и, осторожно ступая покоробленными ногами, шел посередине дороги.

    ГЛАВА II

    Пригнав табун к реке, около которой должны были пастись лошади, Нестер слез и расседлал. Табун между тем уже медленно стал разбираться по не сбитому еще лугу, покрытому росой и паром, поднимавшимся одинаково от луга и от реки, огибавшей его.

    Сняв уздечку с пегого мерина, Нестер почесал его под шеей, в ответ на что мерин, в знак благодарности и удовольствия, закрыл глаза. «Любит, старый пес!» — проговорил Нестер. Мерин же нисколько не любил этого чесанья и только из деликатности притворялся, что оно ему приятно, он помотал головой в знак согласия. Но вдруг, совершенно неожиданно и без всякой причины, Нестер, предполагая, может быть, что слишком большая фамильярность может дать ложные о своем значении мысли пегому мерину, Нестер без всякого приготовления оттолкнул от себя голову мерина и, замахнувшись уздой, очень больно ударил пряжкой узды мерина по сухой ноге и, ничего не говоря, пошел на бугорок к пню, около которого он сиживал обыкновенно.

    Поступок этот хотя и огорчил пегого мерина, он не показал никакого вида и, медленно помахивая вылезшим хвостом и принюхиваясь к чему-то и только для рассеянья пощипывая траву, пошел к реке. Не обращая никакого вниманья на то, что выделывали вокруг него обрадованные утром молодые кобылки, стригунки и сосунчики, и зная, что здоровее всего, особенно в его лета, прежде напиться хорошенько натощак, а потом уже есть, он выбрал где поотложее и просторнее берег и, моча копыты и щетку ног, всунул храп в воду и стал сосать воду сквозь свои прорванные губы, поводить наполнявшимися боками и от удовольствия помахивать своим жидким пегим хвостом с оголенной репицею.

    Бурая кобылка, забияка, всегда дразнившая старика и делавшая ему всякие неприятности, и тут по воде подошла к нему, как будто по своей надобности, но только с тем, чтобы намутить ему воду перед носом. Но пегий уж напился и, как будто не замечая умысла бурой кобылки, спокойно вытащил одну за другой свои увязшие ноги, отряхнул голову и, отойдя в сторонку от молодежи, принялся есть. На различные манеры отставляя ноги и не топча лишней травы, он, почти не разгибаясь, ел ровно три часа. Наевшись так, что брюхо у него повисло, как мешок на худых крутых ребрах, он установился ровно на всех четырех больных ногах так, чтобы было как можно менее больно, особенно правой передней ноге, которая была слабее всех, и заснул.

    Бывает старость величественная, бывает гадкая, бывает жалкая старость. Бывает и гадкая и величественная вместе. Старость пегого мерина была именно такого рода.

    Мерин был роста большого — не менее двух аршин трех вершков. Мастью он было вороно-пегий. Таким он был, но теперь вороные пятна стали грязно-бурого цвета. Пежина его составлялась из трех пятен: одно на голове с кривой, сбоку носа, лысиной и до половины шеи. Длинная и засоренная репьями грива была где белая, где буроватая. Другое пятно шло вдоль правого бока и до половины живота; третье пятно на крупе, захватывая верхнюю часть хвоста и до половины ляжек. Остаток хвоста был белесоватый, пестрый. Большая костлявая голова с глубокими впадинами над глазами и отвисшей, разорванной когда-то черной губой тяжело и низко висела на выгнутой от худобы, как будто деревянной шее. Из-за отвисшей губы виден был прикушенный на сторону черноватый язык и желтые остатки съеденных нижних зубов. Уши, из которых одно было разрезано, опускались низко по бокам и изредка только лениво поводились, чтобы спугивать липших мух. Один клок еще длинный от челки висел сзади за ухом, открытый лоб был углублен и шершав, на просторных салазках мешками висела кожа. На шее и голове жилы связались узлами, вздрагивавшими и дрожавшими при каждом прикосновении мухи. Выражение лица было строго-терпеливое, глубокомысленное и страдальческое. Передние ноги его были дугой согнуты в коленях, на обоих копытах были наплывы, и на одной, на которой пежина доходила до половины ноги, около колена была в кулак большая шишка. Задние ноги были свежее; но стерты на ляжках, видимо, давно, и шерсть уже не зарастала на этих местах. Все ноги казались несоразмерно длинны по худобе стана. Ребра, хотя и крутые, были так открыты и обтянуты, что шкура, казалось, присохла к лощинкам между ними. Холка и спина были испещрены старыми побоями, и сзади была еще свежая опухшая и гноящаяся болячка; черная репица хвоста с обозначавшимися на ней позвонками торчала длинная и почти голая. На буром крупе, около хвоста, была заросшая белыми волосами в ладонь рана, вроде укуса, другая рана-рубец видна была в передней лопатке. Задние коленки и хвост были нечисты от постоянного расстройства желудка. Шерсть по всему телу, хотя и короткая, стояла торчком. Но, несмотря на отвратительную старость этой лошади, невольно задумывался, взглянув на нее, а знаток сразу бы сказал, что это была в свое время замечательно хорошая лошадь.

    Знаток сказал бы даже, что была только одна порода в России, которая могла дать такую широкую кость, такие громадные мослаки, такие копыты, такую тонкость кости ноги, такой постанов шеи, главное, такую кость головы, глаз — большой, черный и светлый, и такие породистые комки жил около головы и шеи, тонкую шкуру и волос. Действительно, было что-то величественное в фигуре этой лошади и в страшном соединении в ней отталкивающих признаков дряхлости, усиленной пестротой шерсти, и приемов и выражения самоуверенности и спокойствия сознательной красоты и силы.

    Как живая развалина, он стоял одиноко посереди росистого луга, а недалеко от него слышались топот, фырканье, молодое ржанье, взвизгиванье рассыпавшегося табуна.

    ГЛАВА III

    Солнце уже выбралось выше леса и ярко блестело на траве и извивах реки. Роса обсыхала и собиралась каплями, кое-где, около болотца и над лесом, как дымок, расходился последний утренний пар. Тучки кудрявились, но ветру еще не было. За рекой щетинкой стояла зеленая, свертывавшаяся в трубку рожь, и пахло свежей зеленью и цветом. Кукушка куковала с прихрипываньем из леса, и Нестер, развалившись на спину, считал, сколько лет ему еще жить. Жаворонки поднимались над рожью и лугом. Запоздалый заяц попался между табуна и, выскочив на простор, сел у куста и прислушивался. Васька задремал, уткнув голову в траву, кобылки еще просторнее, обойдя его, рассыпались понизу. Старые, пофыркивая, прокладывали по росе светлый следок и все выбирали такое место, где бы никто не мешал им, но уж не ели, а только закусывали вкусными травками. Весь табун незаметно подвигался в одном направлении. И опять старая Жулдыба, степенно выступая впереди других, показывала возможность идти дальше. Молодая, в первый раз ожеребившаяся, вороная Мушка беспрестанно гоготала и, подняв хвост, фыркала на своего лиловенького сосунчика, который, дрожа коленами, ковылял около ней. Караковая холостая Ласточка, как атласная, гладкая и блестящая шерстью, опустив голову так, что черная шелковистая челка закрывала ей лоб и глаза, играла с травою,— щипнет и бросит и стукнет мокрой от росы ногой с пушистой щеткой. Один из старших сосунчиков, должно быть воображая себе какую-нибудь игру, уже двадцать шесть раз подняв панашем коротенький кудрявый хвостик, обскакал кругом своей матки, которая спокойно щипала траву, успев уже привыкнуть к характеру своего сына, и только изредка косилась на него большим черным глазом. Один из самых маленьких сосунов, черный, головастый, с удивленно торчащей между ушами челкой и хвостиком, свернутым еще на ту сторону, на которую он был загнут в брюхе матери, уставив уши и тупые глаза, не двигаясь с места, пристально смотрел на сосуна, который скакал и пятился, неизвестно, завидуя или осуждая, зачем он это делает. Которые сосут, подталкивая носом, которые, неизвестно почему, несмотря на зовы матерей, бегут маленькой, неловкой рысцой прямо в противуположную сторону, как будто отыскивая что-то, и потом, неизвестно для чего, останавливаются и ржут отчаянно-пронзительным голосом; которые лежат боком вповалку, которые учатся есть траву, которые чешутся задней ногой за ухом. Две еще жеребые кобылы ходят отдельно и, медленно передвигая ноги, все еще едят. Видно, что их положение уважаемо другими, и никто из молодежи не решается подходить и мешать. Ежели и вздумает какая-нибудь шалунья подойти близко к ним, то одного движенья уха и хвоста достаточно, чтобы показать им всю неприличность их поведенья.

    Стригунки, годовалые кобылки притворяются уж большими и степенными и редко подпрыгивают и сходятся с веселыми компаниями. Они чинно едят траву, выгибая свои лебединые стриженые шейки, и, как будто у них тоже есть хвосты, помахивают своими веничками. Так же, как большие, некоторые ложатся, катаются или чешут друг друга. Самая веселая компания составляется из двухлеток-трехлеток и холостых кобыл. Они ходят почти все вместе и отдельно веселой девичьей гурьбой. Между ними слышится топот, взвизгиванье, ржанье, брыканье. Они сходятся, кладут головы друг другу через плечи, обнюхиваются, прыгают и иногда, всхрапнув и подняв трубой хвост, полурысью, полутропотой гордо и кокетливо пробегают перед товарками. Первой красавицей и затейщицей между всей этой молодежью была шалунья бурая кобылка. Что она затевала, то делали и другие; куда она шла, туда за ней шла и вся гурьба красавиц. Шалунья была в особенно игривом расположенье в это утро. Веселый стих нашел на нее так, как он находит и на людей. Еще на водопое, подшутив над стариком, она побежала вдоль по воде, притворилась, что испугалась чего-то, храпнула и во все ноги понеслась в поле, так что Васька должен был скакать за ней и за другими, увязавшимися за ней. Потом, поев немного, она начала валяться, потом дразнить старух тем, что заходила вперед их, потом отбила одного сосунка и начала бегать за ним, как будто желая укусить его. Мать испугалась и бросила есть, сосунчик кричал жалким голосом, но шалунья ничем даже не тронула его, а только попугала его и доставила зрелище товаркам, которые с сочувствием смотрели на ее проделки. Потом она затеяла вскружить голову чалой лошадке, на которой далеко за рекой по ржам проезжал мужичок с сохою. Она остановилась, гордо, несколько набок, подняла голову, встряхнулась и заржала сладким, нежным и протяжным голосом. И шалость, и чувство, и некоторая грусть выражались в этом ржанье. В нем было и желанье, и обещанье любви, и грусть по ней.

    Вон дергач, в густом тростнике, перебегая с места на место, страстно зовет к себе свою подругу, вон и кукушка и перепел поют любовь, и цветы по ветру пересылают свою душистую пыль друг другу.

    «И я и молода, и хороша, и сильна,— говорило ржанье шалуньи,— а мне не дано было до сей поры испытать сладость этого чувства, не только не дано испытать, но ни один любовник, ни один еще не видал меня».

    И многозначащее ржанье грустно и молодо отозвалось низом и полем и издалека донеслось до чалой лошадки. Она подняла уши и остановилась. Мужик ударил ее лаптем, но чалая лошадка была очарована серебряным звуком далекого ржанья и заржала тоже. Мужик рассердился, дернул ее вожжами и ударил так лаптем по брюху, что она не успела докончить своего ржанья и пошла дальше. Но чалой лошадке стало сладко и грустно, и из далеких ржей долго еще долетали до табуна звуки начатого страстного ржанья и сердитого голоса мужика.

    Ежели от одного звука этого голоса чалая лошадка могла ошалеть так, что забыла свою должность, что бы было с ней, ежели бы она видела всю красавицу шалунью, как она, насторожив уши, растопырив ноздри, втягивая в себя воздух и куда-то порываясь и дрожа всем своим молодым и красивым телом, звала ее.

    Но шалунья долго не задумывалась над своими впечатленьями. Когда голос чалого замолк, она насмешливо поржала еще и, опустив голову, стала копать ногой землю, а потом пошла будить и дразнить пегого мерина. Пегий мерин был всегдашним мучеником и шутом этой счастливой молодежи. Он страдал от этой молодежи больше, чем от людей. Ни тем, ни другим он не делал зла. Людям он был нужен, но за что же мучали его молодые лошади?

    ГЛАВА IV

    Он был стар, они были молоды; он был худ, они были сыты; он был скучен, они были веселы. Стало быть, он был совсем чужой, посторонний, совсем другое существо, и нельзя было жалеть его. Лошади жалеют только самих себя и изредка только тех, в шкуре кого они себя легко могут представить. Но ведь не виноват же был пегий мерин в том, что он был стар и тощ и уродлив?.. Казалось бы, что нет. Но по-лошадиному он был виноват, и правы были всегда только те, которые были сильны, молоды и счастливы, те, у которых было все впереди, те, у которых от ненужного напряженья дрожал каждый мускул и колом поднимался хвост кверху. Может быть, что и сам пегий мерин понимал это и в спокойные минуты соглашался, что он виноват тем, что прожил уже жизнь, что ему надо платить за эту жизнь; но он все-таки был лошадь и не мог удерживаться часто от чувств оскорбленья, грусти и негодованья, глядя на всю эту молодежь, казнившую его за то самое, чему все они будут подлежать в конце жизни. Причиной безжалостности лошадей было тоже и аристократическое чувство. Каждая из них вела свою родословную по отцу или по матери от знаменитого Сметанки, пегий же был неизвестно какого рода; пегий был пришлец, купленный три года тому назад за восемьдесят рублей ассигнациями на ярманке.

    Бурая кобылка, как будто прогуливаясь, подошла к самому носу пегого мерина и толкнула его. Он уж знал, что это такое, и, не открывая глаз, приложил уши и оскалился. Кобылка повернулась задом и сделала вид, что хочет ударить его. Он открыл глаза и отошел в другую сторону. Спать ему уже не хотелось, и он начал есть. Снова шалунья, сопутствуемая своими подругами, подошла к мерину. Двухлетняя лысая кобылка, очень глупая, всегда подражавшая и во всем следовавшая за бурой, подошла с ней вместе и, как всегда поступают подражатели, начала пересаливать то самое, что делала зачинщица. Бурая кобылка обыкновенно подходила как будто по своему делу и проходила мимо самого носа мерина, не глядя на него, так что он решительно не знал, сердиться или нет, и это было действительно смешно. Она сделала это и теперь, но лысая, шедшая за ней и особенно развеселившаяся, уже прямо грудью ударила мерина. Он снова оскалил зубы, взвизгнул и с прытью, которую нельзя бы было ожидать от него, бросился за ней и укусил ее в ляжку. Лысенькая ударила всем задом и тяжело ударила старика по худым голым ребрам. Старик захрипел даже, хотел броситься еще, но потом раздумал и, тяжело вздохнув, отошел в сторону. Должно быть, вся молодежь табуна приняла за личное оскорбление дерзость, которую позволил себе пегий мерин в отношении лысой кобылки, и весь остальной день ему решительно не давали кормиться и ни на минуту не давали покоя, так что табунщик несколько раз унимал их и не мог понять, что с ними сделалось. Мерин так был обижен, что сам подошел к Нестеру, когда старик собрался гнать назад табун, и почувствовал себя счастливее и покойнее, когда его оседлали и сели на него.

    Бог знает, о чем думал старик мерин, унося на своей спине старика Нестера. С горечью ли думал он о неотвязчивой и жестокой молодежи, или, с свойственной старикам презрительной и молчаливой гордостью, прощал своих обидчиков, только он ничем не проявил своих размышлений до самого дома. В этот вечер к Нестеру приехали кумовья, и, прогоняя табун мимо дворовых изб, он заметил телегу с лошадью, привязанную к его крыльцу. Загнав табун, он так поторопился, что, не сняв седла, пустил на двор мерина и, крикнув Ваське, чтоб он расседлал табунного, запер ворота и пошел к кумовьям. Вследствие ли оскорбления, нанесенного лысой кобылке, Сметанкиной правнучке, «коростовой дрянью», купленной на конной и не знающей отца и матери, и оскорбленного поэтому аристократического чувства всего варка, или вследствие того, что мерин в высоком седле без седока представлял странно фантастическое для лошадей зрелище, только на варке произошло в эту ночь что-то необыкновенное. Все лошади, молодые и старые, с оскаленными зубами бегали за мерином, гоняя его по двору, раздавались звуки копыт об его худые бока и тяжелое кряхтение. Мерин не мог более переносить этого, не мог более избегать ударов. Он остановился посередине двора, на лице его выразилось отвратительное слабое озлобление бессильной старости, потом отчаяние; он приложил уши, и вдруг что-то такое сделал, отчего все лошади вдруг затихли. Подошла самая старая кобыла Вязопуриха, понюхала мерина и вздохнула. Вздохнул и мерин.

    ГЛАВА V

    Посередине освещенного луной двора стояла высокая худая фигура мерина с высоким седлом, с торчащей шишкой луки. Лошади неподвижно и в глубоком молчании стояли вокруг него, как будто они что-то новое, необыкновенное узнали от него. И точно, новое и неожиданное они узнали от него.

    Вот что они узнали от него.

    НОЧЬ 1-я

    — Да, я сын Любезного первого и Бабы. Имя мое по родословной Мужик первый. Я Мужик первый по родословной, я Холстомер по-уличному, прозванный так толпою за длинный и размашистый ход, равного которому не было в России. По происхождению нет в мире лошади выше меня по крови. Я никогда бы не сказал вам этого. К чему? Вы бы никогда не узнали меня. Как не узнавала меня Вязопуриха, бывшая со мной вместе в Хреновом и теперь только признавшая меня. Вы бы и теперь не поверили мне, ежели бы не было свидетельства этой Вязопурихи. Я бы никогда не сказал вам этого. Мне не нужно лошадиное сожаление. Но вы хотели этого. Да, я тот Холстомер, которого отыскивают и не находят охотники, тот Холстомер, которого знал сам граф и сбыл с завода за то, что я обежал его любимца Лебедя.

    Когда я родился, я не знал, что такое значит пегий , Я думал, что я лошадь. Первое замечание о моей шерсти, помню, глубоко поразило меня и мою мать. Я родился, должно быть, ночью, к утру я, уже облизанный матерью, стоял на ногах. Помню, что мне все чего-то хотелось и все мне казалось чрезвычайно удивительно и вместе чрезвычайно просто. Денники у нас были в длинном теплом коридоре, с решетчатыми дверьми, сквозь которые все видно было. Мать подставляла мне соски, а я был так еще невинен, что тыкал носом то ей под передние ноги, то под комягу. Вдруг мать оглянулась на решетчатую дверь и, перенесши через меня ногу, посторонилась. Дневальный конюх смотрел к нам в денник через решетку.

    — Ишь ты, Баба-то ожеребилась,— сказал он и стал отворять задвижку; он взошел по свежей постилке и обнял меня руками. — Глянь-ка, Тарас,— крикнул он,— пегой какой, ровно сорока.

    Я рванулся от него и спотыкнулся на колени.

    — Вишь, чертенок,— проговорил он.

    Мать обеспокоилась, но не стала защищать меня и, только тяжело-тяжело вздохнув, отошла немного в сторону. Пришли конюха и стали смотреть меня. Один побежал объявить конюшему. Все смеялись, глядя на мои пежины, и давали мне разные странные названия. Не только я, но и мать не понимала значения этих слов. До сих пор между нами и всеми моими родными не было ни одного пегого. Мы не думали, чтоб в этом было что-нибудь дурное. Сложение же и силу мою и тогда все хвалили.

    — Вишь, какой шустрый,— говорил конюх,— не удержишь.

    Через несколько времени пришел конюший и стал удивляться на мой цвет, он даже казался огорченным.

    — И в кого такая уродина,— сказал он,— генерал его теперь не оставит в заводе. Эх, Баба, посадила ты меня,— обратился он к моей матери. — Хоть бы лысого ожеребила, а то вовсе пегого!

    Мать моя ничего не отвечала и, как всегда в подобных случаях, опять вздохнула.

    — И в какого черта он уродился, точно мужик,— продолжал он,— в заводе нельзя оставить, срам, а хорош, очень хорош,— говорил и он, говорили и все, глядя на меня. Через несколько дней пришел и сам генерал посмотреть на меня, и опять все чему-то ужасались и бранили меня и мою мать за цвет моей шерсти. «А хорош, очень хорош»,— повторял всякий, кто только меня видел.

    До весны мы жили в маточной все порознь, каждый при своей матери, только изредка, когда снег на крышах варков стал уже таять от солнца, нас с матерями стали выпускать на широкий двор, устланный свежей соломой. Тут в первый раз я узнал всех своих родных, близких и дальних. Тут из разных дверей я видел, как выходили с своими сосунками все знаменитые кобылы того времени. Тут была старая Голанка, Мушка — Сметанкина дочь, Краснуха, верховая Доброхотиха, все знаменитости того времени, все собирались тут с своими сосунками, похаживали по солнышку, катались по свежей соломе и обнюхивали друг друга, как и простые лошади. Вид этого варка, наполненного красавицами того времени, я не могу забыть до сих пор. Вам странно думать и верить, что и я был молод и резов, но это так было. Тут была эта самая Вязопуриха, тогда еще годовалым стригунчиком — милой, веселой и резвой лошадкой; но, не в обиду будь ей сказано, несмотря на то, что она редкостью по крови теперь считается между вами, тогда она была из худших лошадей того приплода. Она сама вам подтвердит это.

    Пестрота моя, так не нравившаяся людям, чрезвычайно понравилась всем лошадям; все окружили меня, любовались и заигрывали со мною. Я начал уже забывать слова людей о моей пестроте и чувствовал себя счастливым. Но скоро я узнал первое горе в моей жизни, и причиной его была мать. Когда уже начало таять, воробьи чирикали под навесом и в воздухе сильнее начала чувствоваться весна, мать моя стала переменяться в обращении со мною. Весь нрав ее изменился; то она вдруг без всякой причины начинала играть, бегая по двору, что совершенно не шло к ее почтенному возрасту; то задумывалась и начинала ржать; то кусала и брыкала в своих сестер-кобыл; то начинала обнюхивать меня и недовольно фыркать; то, выходя на солнце, клала свою голову чрез плечо своей двоюродной сестре Купчихе и долго задумчиво чесала ей спину и отталкивала меня от сосков. Один раз пришел конюший, велел надеть на нее недоуздок,— и ее повели из денника. Она заржала, я откликнулся ей и бросился за нею; но она и не оглянулась на меня. Конюх Тарас схватил меня в охапку, в то время как затворяли дверь за выведенной матерью. Я рванулся, сбил конюха в солому,— но дверь была заперта, и я только слышал все удалявшееся ржание матери. И в ржании этом я уже не слышал призыва, а слышал другое выражение. На ее голос далеко отозвался могущественный голос, как я после узнал, Доброго первого, который с двумя конюхами по сторонам шел на свидание с моею матерью. Я не помню, как вышел Тарас из моего денника: мне было слишком грустно. Я чувствовал, что навсегда потерял любовь своей матери. И все оттого, что я пегий, думал я, вспоминая слова людей о своей шерсти, и такое зло меня взяло, что я стал биться об стены денника головой и коленами — и бился до тех пор, пока не вспотел и не остановился в изнеможении.

    Через несколько времени мать вернулась ко мне. Я слышал, как она рысцой и непривычным ходом подбегала к нашему деннику, по коридору. Ей отворили дверь, я не узнал ее, как она помолодела и похорошела. Она обнюхала меня, фыркнула и начала гоготать. По всему выражению ее я видел, что она меня не любила. Она рассказывала мне про красоту Доброго и про свою любовь к нему. Свидания эти продолжались, и между мною и матерью отношения становились холоднее и холоднее.

    Скоро нас выпустили на траву. С этой поры я узнал новые радости, которые мне заменили потерю любви моей матери. У меня были подруги и товарищи, мы вместе учились есть траву, ржать так же, как и большие, и, подняв хвосты, скакать кругами вокруг своих матерей. Это было счастливое время. Мне все прощалось, все меня любили, любовались мною и снисходительно смотрели на все, что бы я ни сделал. Это продолжалось недолго. Тут скоро случилось со мной ужасное. — Мерин вздохнул тяжело-тяжело и пошел прочь от лошадей.

    Заря уже давно занялась. Заскрипели ворота, вошел Нестер. Лошади разошлись. Табунщик оправил седло на мерине и выгнал табун.

    ГЛАВА VI

    НОЧЬ 2-Я

    Как только лошади были загнаны, они опять столпились вокруг пегого.

    — В августе месяце нас разлучили с матерью,— продолжал пегий, — и я не чувствовал особенного горя. Я видел, что мать моя носила уже меньшого моего брата, знаменитого Усана, и я уже не был тем, чем был прежде. Я не ревновал, но я чувствовал, что становился холодней к ней. Кроме того, я знал, что, оставив мать, я поступлю в общее отделение жеребят, где мы стояли по двое и по трое,— и каждый день всей гурьбой молодежи выходили на воздух. Я стоял в одном деннике с Милым. Милый был верховый, и впоследствии на нем ездил император, и его изображали на картинках и в статуях. Тогда он еще был простой сосунок, с глянцевитой нежной шерстью, лебединой шейкой и, как струнки, ровными и тонкими ногами. Он был всегда весел, добродушен и любезен; всегда был готов играть, лизаться и подшутить над лошадью или человеком. Мы с ним невольно подружились, живя вместе, и дружба эта продолжалась во все время нашей молодости. Он был весел и легкомыслен. Он тогда уже начинал любить, заигрывал с кобылками и смеялся над моей невинностью. И, на мое несчастье, я из самолюбия стал подражать ему; и очень скоро увлекся любовью. И эта ранняя склонность моя была причиной величайшей перемены моей судьбы. Случилось так, что я увлекся.

    Вязопуриха была старше меня одним годом, мы с нею были особенно дружны; но под конец осени я заметил, что она начала дичиться меня... ...Но я не стану рассказывать всей этой несчастной истории моей первой любви, она сама помнит мое безумное увлечение, окончившееся для меня самой важной переменой в моей жизни. Табунщики бросились гонять ее и бить меня. Вечером меня загнали в особый денник; я ржал целую ночь, как будто предчувствуя события завтрашнего дня.

    Наутро пришли в коридор моего денника генерал, конюший, конюха и табунщики, и начался страшный крик. Генерал кричал на конюшего, конюший оправдывался, что он не велел меня пускать, а что это самовольно сделали конюха. Генерал сказал, что он всех перепорет, а жеребчиков нельзя держать. Конюший обещался, что все исполнит. Они затихли и ушли. Я ничего не понимал, но я видел, что что-то такое замышлялось обо мне.

    На другой день после этого я уже навеки перестал ржать, я стал тем, что я теперь. Весь свет изменился в моих глазах. Ничто мне не стало мило, я углубился в себя и стал размышлять. Сначала мне все было постыло. Я перестал даже пить, есть и ходить, а уж об игре и думать нечего. Иногда мне приходило в голову взбрыкнуть, поскакать, поржать; но сейчас же представлялся страшный вопрос: зачем? к чему? И последние силы пропадали.

    Один раз меня проваживали вечером, в то время как табун гнали с поля. Я издалека еще увидал облако пыли с неясными знакомыми очертаниями всех наших маток. Я услыхал веселое гоготанье и топот. Я остановился, несмотря на то, что веревка недоуздка, за который меня тянул конюх, резала мне затылок, и стал смотреть на приближающийся табун, как смотрят на всегда потерянное и невозвратимое счастие. Они приближались, и я различал по одной — все мне знакомые, красивые, величавые, здоровые и сытые фигуры. Кое-кто из них тоже оглянулся на меня. Я не чувствовал боль от дерганья недоуздка конюха. Я забылся и невольно, по старой памяти, заржал и побежал рысью; но ржание мое отозвалось грустно, смешно и нелепо. В табуне не засмеялись,— но я заметил, как многие из них из приличия отвернулись от меня. Им, видимо, и гадко, и жалко, и совестно, а главное — смешно было на меня. Им смешно было на мою тонкую невыразительную шею, большую голову (я похудел в это время), на мои длинные, неуклюжие ноги и на глупый аллюр рысцой, который я, по старой привычке, предпринял вокруг конюха. Никто не отозвался на мое ржание, все отвернулись от меня. Я вдруг все понял, понял, насколько я навсегда стал далек от всех их, и не помню, как пришел домой за конюхом.

    Я уже и прежде показывал склонность к серьезности и глубокомыслию, теперь же во мне сделался решительный переворот. Моя пежина, возбуждавшая такое странное презрение в людях, мое странное неожиданное несчастье и еще какое-то особенное положение мое на заводе, которое я чувствовал, но никак еще не мог объяснить себе, заставили меня углубиться в себя. Я задумывался над несправедливостью людей, осуждавших меня за то, что я пегий, я задумывался о непостоянстве материнской и вообще женской любви и зависимости ее от физических условий, и главное, я задумывался над свойствами той странной породы животных, с которыми мы так тесно связаны и которых мы называем людьми,— теми свойствами, из которых вытекала особенность моего положения на заводе, которую я чувствовал, но не мог понять. Значение этой особенности и свойств людских, на которых она была основана, открылось мне по следующему случаю.

    Это было зимою во время праздников. Целый день мне не давали корму и не поили меня. Как я после узнал, это происходило потому, что конюх был пьян. В этот же день конюший взошел ко мне, посмотрел, что нет корму, и начал ругать самыми дурными словами конюха, которого здесь не было, потом ушел. На другой день конюх с другим товарищем взошел в наш денник задавать нам сена, я заметил, что он особенно был бледен и печален; в особенности в выражении длинной спины его было что-то значительное и вызывающее сострадание. Он сердито бросил сено за решетку; я сунулся было головой чрез его плечо; но он кулаком так больно ударил меня по храпу, что я отскочил. Он еще ударил меня сапогом по животу.

    — Кабы не этот коростовый,— сказал он,— ничего бы не было.

    — А что? — спросил другой конюх.

    — Небось графских не ходит проведывать, а своего жеребенка по два раза в день наведывает.

    — Разве отдали ему пегого-то? —спросил другой.

    — Продали, подарили ли, пес их ведает. Графских хоть всех голодом помори — ничего, а вот как смел его жеребенку корму не дать. Ложись,— говорит,— и ну бузовать. Христианства нет. Скотину жалчей человека, креста, видно, на нем нет, сам считал, варвар. Генерал так не парывал, всю спину исполосовал, видно, христианской души нет.

    То, что они говорили о сечении и о христианстве, я хорошо понял,— но для меня совершенно было темно тогда, что такое значили слова: своего, его жеребенка, из которых я видел, что люди предполагали какую-то связь между мною и конюшим. В чем состояла эта связь, я никак не мог понять тогда. Только гораздо уже после, когда меня отделили от других лошадей, я понял, что это значило. Тогда же я никак не мог понять, что такое значило то, что меня называли собственностью человека. Слова: моя лошадь, относимые ко мне, живой лошади, казались мне так же странны, как слова: моя земля, мой воздух, моя вода.

    Но слова эти имели на меня огромное влияние. Я не переставая думал об этом и только долго после самых разнообразных отношении с людьми понял, наконец, значение, которое приписывается людьми этим странным словам. Значение их такое: люди руководятся в жизни не делами, а словами. Они любят не столько возможность делать или не делать что-нибудь, сколько возможность говорить о разных предметах условленные между ними слова. Таковые слова, считающиеся очень важными между ними, суть слова: мой, моя, мое, которые они говорят про различные вещи, существа и предметы, даже про землю, про людей и про лошадей. Про одну и ту же вещь они условливаются, чтобы только один говорил — мое . И тот, кто про наибольшее число вещей по этой условленной между ними игре говорит мое , тот считается у них счастливейшим. Для чего это так, я не знаю; но это так. Я долго прежде старался объяснить себе это какою-нибудь прямою выгодою; но это оказалось несправедливым.

    Многие из тех людей, которые меня, например, называли своей лошадью, не ездили на мне, но ездили на мне совершенно другие. Кормили меня тоже не они, а совершенно другие. Делали мне добро опять-таки не они — те, которые называли меня своей лошадью, а кучера, коновалы и вообще сторонние люди. Впоследствии, расширив круг своих наблюдений, я убедился, что не только относительно нас, лошадей, понятие мое не имеет никакого другого основания, как низкий и животный людской инстинкт, называемый ими чувством или правом собственности. Человек говорит: «дом мой», и никогда не живет в нем, а только заботится о постройке и поддержании дома. Купец говорит: «моя лавка». «Моя лавка сукон», например,— и не имеет одежды из лучшего сукна, которое есть у него в лавке. Есть люди, которые землю называют своею, а никогда не видали этой земли и никогда по ней не проходили. Есть люди, которые других людей называют своими, а никогда не видали этих людей; и все отношение их к этим людям состоит в том, что они делают им зло. Есть люди, которые женщин называют своими женщинами или женами, а женщины эти живут с другими мужчинами. И люди стремятся в жизни не к тому, чтобы делать то, что они считают хорошим, а к тому, чтобы называть как можно больше вещей своими . Я убежден теперь, что в этом-то и состоит существенное различие людей от нас. И потому, не говоря уже о других наших преимуществах перед людьми, мы уже по одному этому смело можем сказать, что стоим в лестнице живых существ выше, чем люди: деятельность людей — по крайней мере, тех, с которыми я был в сношениях, руководима словами, наша же — делом. И вот это право говорить обо мне моя лошадь получил конюший и от этого высек конюха. Это открытие сильно поразило меня и вместе с теми мыслями и суждениями, которые вызывала в людях моя пегая масть, и с задумчивостью, вызванною во мне изменою моей матери, заставило меня сделаться тем серьезным и глубокомысленным мерином, которым я есмь.

    Я был трижды несчастлив: я был пегий, я был мерин, и люди вообразили себе обо мне, что я принадлежал не богу и себе, как это свойственно всему живому, а что я принадлежал конюшему.

    Последствий того, что они вообразили себе это обо мне, было много. Первое из них уж было то, что меня держали отдельно, кормили лучше, чаще гоняли на корде и раньше запрягли. Меня запрягли в первый раз по третьему году. Я помню, как в первый раз сам конюший, который воображал, что я ему принадлежу, с толпою конюхов стали запрягать меня, ожидая от меня буйства или противодействия. Они скрянчили мне губу. Они обвили меня веревками, заводя в оглобли; они надели мне на спину широкий ременный крест и привязали его к оглоблям, чтоб я не бил задом; а я ожидал только случая показать свою охоту и любовь к труду.

    Они удивлялись, что я пошел, как старая лошадь. Меня стали проезжать, и я стал упражняться в беганье рысью. С каждым днем я делал большие и большие успехи, так что чрез три месяца сам генерал и многие другие хвалили мой ход. Но странное дело,— именно потому, что они воображали себе, что я не свой, а конюшего, ход мой получал для них совсем другое значение.

    Жеребцов, моих братьев, проезжали на бегу, вымеряли их пронос, выходили смотреть на них, ездили в золоченых дрожках, накидывали на них дорогие попоны. Я ездил в простых дрожках конюшего по его делам в Чесменку и другие хутора. Все это происходило оттого, что я был пегий, а главное потому, что я был, по их мнению, не графский, а собственность конюшего.

    Завтра, если будем живы, я расскажу вам, какое главное последствие имело для меня это право собственности, которое воображал себе конюший.

    Весь этот день лошади почтительно обращались с Холстомером. Но обращение Нестера было так же грубо. Чалый жеребеночек мужика, уже подходя к табуну, заржал, и бурая кобылка опять кокетничала.

    ГЛАВА VII

    НОЧЬ 3-я

    Народился месяц, и узенький серп его освещал фигуру Холстомера, стоявшего посередине двора. Лошади толпились около него.

    — Главное удивительное последствие для меня того, что я был не графский, не божий, а конюшего,— продолжал пегий,— было то, что то, что составляет главную заслугу нашу,— резвый ход, сделалось причиной моего изгнания. Проезжали на кругу Лебедя, а конюший из Чесменки подъехал на мне и стал у круга. Лебедь прошел мимо нас. Он хорошо ехал, но он все-таки щеголял, не было в нем той спорости, которую я выработал в себе, того, чтобы мгновенно при прикосновении одной ноги отделялась другая и не тратилось бы ни малейшего усилия праздно, а всякое усилие двигало бы вперед. Лебедь прошел мимо нас. Я потянулся в круг, конюший не задержал меня. «А что, померять моего Пегаша?» — крикнул он, и когда Лебедь поравнялся другой раз, он пустил меня. У того уж была набрана скорость, и потому я отстал на первом заезде, но во второй я стал набирать на него, стал близиться к дрожкам, стал равняться, обходить и обошел. Попытали другой раз — то же самое. Я был резвее. И это привело всех в ужас. Решили, чтобы скорее продать меня подальше, чтобы и слуху не было. «А то узнает граф — и беда!» Так говорили они. И меня продали барышнику в Коренной. У барышника я пробыл недолго. Меня купил гусар, приезжавший за ремонтом. Все это было так несправедливо, так жестоко, что я был рад, когда меня вывели из Хреновой и навсегда разлучили со всем, что мне было родно и мило. Мне было слишком тяжело между ними. Им предстояли любовь, почести, свобода, мне — труд, унижения, унижения, труд, и до конца моей жизни! За что? За то, что я был пегий и что от этого я должен был сделаться чьею-то лошадью.

    Дальше в этот вечер Холстомер не мог рассказывать. На варке случилось событие, переполошившее всех лошадей. Купчиха, жеребая запоздавшая кобыла, слушавшая сначала рассказ, вдруг повернулась и медленно отошла под сарай и там начала кряхтеть так громко, что все лошади обратили на нее внимание, потом она легла, потом опять встала, опять легла. Старые матки поняли, что с ней, но молодежь пришла в волненье и, оставив мерина, окружила больную. К утру был новый жеребенок, качавшийся на ножках. Нестер кликнул конюшего, и кобылу с жеребенком отвели в денник, а лошадей погнали без нее.

    ГЛАВА VIII

    НОЧЬ 4-я

    Вечером, когда ворота затворили и все затихло, пегий продолжал так:

    — Много наблюдений над людьми и лошадьми успел я сделать во время всех моих переходов из рук в руки. Дольше всего я был у двух хозяев: у князя, гусарского офицера, потом у старушки, жившей у Николы Явленного.

    У гусарского офицера я провел лучшее время моей жизни.

    Хотя он был причиной моей погибели, хотя он ничего и никого никогда не любил, я любил его и люблю его именно за это. Мне нравилось в нем именно то, что он был красив, счастлив, богат и потому никого не любил. Вы понимаете это наше высокое лошадиное чувство. Его холодность, его жестокость, моя зависимость от него придавали особенную силу моей любви к нему. Убей, загони меня, думал я, бывало, в наши хорошие времена, я тем буду счастливее.

    Он купил меня у барышника, которому за восемьсот рублей продал меня конюший. Он купил меня за то, что ни у кого не было пегих лошадей. Это было мое лучшее время. У него была любовница. Я знал это потому, что каждый день возил его к ней и ее, и иногда возил их вместе. Любовница его была красавица, и он был красавец, и кучер у него был красавец. И я всех их любил за это. И мне было хорошо жить. Жизнь моя проходила так: с утра приходил конюх чистить меня, не сам кучер, а конюх. Конюх был молодой молодчик, взятый из мужиков. Он отворял дверь, выпускал пар лошадиный, выкидывал навоз, снимал попоны и начинал ерзать щеткой по телу и скребницей класть беловатые ряды плоти на избитый шипами накатник пола. Я шутливо покусывал его за рукав, я постукивал ногой. Потом подводили одного за другим к чану холодной воды, и малый любовался на гладкие своего труда пежины, на ногу, прямую, как стрела, с широким копытом, и на лоснящийся круп и спину, хоть спать ложись. За высокие решетки закладывали сено, всыпали овес в дубовые ясли. Приходил Феофан, старший кучер.

    Хозяин и кучер были похожи. И тот и другой ничего не боялись и никого не любили, кроме себя, и за это все любили их. Феофан ходил в красной рубахе и плисовых штанах и поддевке. Я любил, когда он, бывало, в праздник, напомаженный, в поддевке, зайдет в конюшню и крикнет: «Ну, животина, забыла!»— и толканет рукояткой вилок меня по ляжке, но никогда не больно, а только для шутки. Я тотчас же понимал шутку и, прикладывая ухо, щелкал зубами.

    Был у нас вороной жеребец из пары. Меня по ночам запрягали и с ним. Полкан этот не понимал шуток, а был просто зол, как черт. И с ним рядом стоял, через стойло, и, бывало, серьезно грызся. Феофан не боялся его. Бывало, подойдет прямо, крикнет, кажется, убьет,— нет, мимо, и Феофан наденет оброть. Раз мы с ним в паре понесли вниз по Кузнецкому. Ни хозяин, ни кучер не испугались, оба смеялись, кричали на народ и сдерживали и поворачивали, так никого и не задавили.

    В их службе я потерял лучшие свои качества и половину жизни. Тут меня и опоили и разбили на ноги. Но несмотря на то, это было лучшее время моей жизни. В двенадцать приходили, впрягали, мазали копыты, смачивали челку и гриву и вводили в оглобли.

    Сани были камышовые плетеные, бархатные, сбруя с маленькими серебряными пряжечками, вожжи шелковые и одно время — филе. Запряжка была такая, что, когда все поводки, ремешки были прилажены и застегнуты, нельзя было разобрать, где кончается запряжка и начинается лошадь. Запрягут в сарае на развязке. Выйдет Феофан с задом шире плеч, в красном кушаке под мышки, оглядит запряжку, сядет, заправит кафтан, выставит ногу в стремя, пошутит что-нибудь всегда, привесит кнут, которым почти никогда не стегнет меня, только для порядка, и скажет: «Пущай!» И, играя каждым шагом, я трогаю из ворот, и кухарка, вышедшая выплеснуть помои, останавливается на пороге, и мужики, привезшие на двор дрова, таращат глаза. Выедет, проедет и станет. Выйдут лакеи, подъедут кучера, и пойдут разговоры. Всё ждут, часа три иногда стоим у подъезда, изредка проезжаем, заворачиваем и опять становимся.

    Наконец зашумят в дверях, выбежит во фраке седой Тихон с брюшком: «Подавай!» Тогда не было этой глупой манеры говорить: «вперед», как будто я не знаю, что ездят не назад, а вперед. Чмокнет Феофан. Подъедет, и выходит торопливо-небрежно, как будто ничего удивительного нет ни в этих санях, ни в лошади, ни в Феофане, который изогнет спину и вытянет руки так, как их, кажется, держать долго нельзя, выйдет князь в кивере и шинели с бобровым седым воротником, закрывающим румяное, чернобровое красивое лицо, которое бы никогда закрывать не надо, выйдет, побрякивая саблей, шпорами и медными задниками калош, ступая по ковру, как будто торопясь и не обращая внимания на меня и на Феофана, то, на что смотрят и чем любуются все, кроме его. Чмокнет Феофан, я влягу в поводья, и честно, шагом подъедем, станем; я покошусь на князя, взмахну кровной головой и тонкой челкой. Князь в духе, иногда пошутит с Феофаном, Феофан ответит, чуть оборачивая красивую голову, и, не спуская рук, делает чуть заметное, понятное для меня движение вожжами, и раз-раз-раз, все шире и шире, содрогаясь каждым мускулом и кидая снег с грязью под передок, я еду. Тогда тоже не было нынешней глупой манеры кричать: «О!» — как будто у кучера болит что-нибудь, а непонятное: «Пади берегись!» — «Пади берегись!»— покрикивает Феофан, и народ сторонится, и останавливается, и шею кривит, оглядываясь на красавца мерина, красавца кучера и красавца барина.

    Любил я перегнать рысака. Когда, бывало, мы издалека завидим с Феофаном упряжь, достойную нашего усилия, и мы, летя, как вихрь, медленно начинаем наплывать ближе и ближе, уж я кидаю грязь в спинку саней, равняюсь с седоком и над головой фыркаю ему, равняюсь с седелкой, с дугой, уж не вижу его и слышу только-сзади себя все удаляющиеся его звуки. А князь, и Феофан, и я — мы все молчим и делаем вид, что мы просто едем по своему делу, что мы и не замечаем тех, которые попадаются нам на пути на плохих лошадях. Любил я перегнать, но любил я также встретиться с хорошим рысаком; один миг, звук, взгляд, и мы уж разъехались и опять одиноко летим, каждый в свою сторону.

    Заскрипели ворота, и послышались голоса Нестера и Васьки.

    НОЧЬ 5-я

    Погода начала изменяться. Было пасмурно, с утра и росы не было, но тепло, и комары липли. Как только табун загнали, лошади собрались вокруг пегого, и он так кончил свою историю:

    — Счастливая жизнь моя кончилась скоро. Я прожил так только два года. В конце второй зимы случилось самое радостное для меня событие и вслед за ним самое большое мое несчастие. Это было на масленице, я повез князя на бег. На бегу ехали Атласный и Бычок. Не знаю, что он делал там в беседке, но знаю, что он вышел и велел Феофану въехать в круг. Помню, меня ввели в круг, поставили, и поставили Атласного. Атласный ехал с поддужным, я, как был, в городских санках. В завороте я его кинул; и хохот и рев восторга приветствовали меня.

    Когда меня проваживали, за мной ходила толпа. И человек пять предлагали князю тысячи. Он только смеялся, показывая свои белые зубы.

    — Нет,— говорил он,— то не лошадь, а друг, горы золота не возьму. До свиданья, господа,— расстегнул полость, сел.

    — На Стожинку! — Это была квартира его любовницы. И мы полетели. Это был наш последний счастливый день.

    Мы приехали к ней. Он называл ее своею. А она полюбила другого и уехала с ним. Он узнал это у нее на квартире. Было пять часов, и он, не отпрягая меня, поехал за ней. Чего никогда не было: меня стегали кнутом и пускали скакать. В первый раз я сделал сбой, и мне совестно стало, и я хотел поправиться; но вдруг я услыхал, князь кричал не своим голосом: «Валяй!» И свистнул кнут и резнул меня, и я поскакал, ударяя ногой в железо передка. Мы догнали ее за двадцать пять верст. Я довез его, но дрожал всю ночь и не мог ничего есть. Наутро мне дали воды. Я выпил и навек перестал быть той лошадью, какою я был. Я болел, меня мучали и калечили — лечили, как это называют люди. Сошли копыты, сделались наливы, и ноги согнулись, груди не стало и появилась вялость и слабость во всем. Меня продали барышнику. Он меня кормил морковью и еще чем-то и сделал из меня что-то совсем непохожее на меня, но такое, что могло обмануть незнающего. Ни силы, ни езды во мне уже не было. Кроме того, барышник мучал меня тем, что, как только приходили покупатели, он входил в мой денник и начинал больным кнутом стегать и пугать меня, так что доводил до бешенства. Потом затирал рубцы от кнута и выводил. У барышника купила меня старушка. Ездила она все к Николе Явленному и секла кучера. Кучер плакал в моем стойле. И тут я узнал, что слезы имеют приятный соленый вкус. Потом старушка умерла. Приказчик ее взял меня в деревню и продал краснорядцу, потом я объелся пшеницы и еще хуже заболел. Меня продали мужику. Там я пахал, почти ничего не ел, и мне подрезали ногу сошниками. Я опять болел. Цыган выменял меня. Он мучал меня ужасно и, наконец, продал здешнему приказчику. И вот я здесь.

    Все молчали. Стал накрапывать дождь.

    ГЛАВА IX

    Возвращаясь домой в следующий вечер, табун наткнулся на хозяина с гостем. Жулдыба, подходя к дому, покосилась на две мужские фигуры: один был молодой хозяин в соломенной шляпе, другой высокий, толстый, обрюзгший военный. Старуха покосилась на людей и, прижав, прошла подле него; остальные — молодежь — переполошились, замялись, особенно когда хозяин с гостем нарочно вошли в середину лошадей, что-то показывая друг другу и разговаривая.

    — Вот эту я у Воейкова купил — серую в яблоках,— говорил хозяин.

    — А эта молодая вороная белоножка чья? — хороша,— говорил гость. Они перебрали много лошадей, забегая и останавливая. Заметили и бурую кобылку.

    — Это от верховых хреновских осталась у меня порода,— сказал хозяин.

    Они не могли рассмотреть всех лошадей на ходу. Хозяин закричал Нестера, и старик, торопливо постукивая каблуками бока пегого, рысцой выбежал вперед. Пегий ковылял, припадая на одну ногу, но бежал так, что видно было, он ни в каком случае не стал бы роптать, даже ежели бы ему велели бежать так, насколько хватит силы, на край света. Он даже готов был бежать навскачь и даже покушался на это с правой ноги.

    — Вот лучше этой кобылы — я смело могу сказать — нет лошади в России,— сказал хозяин, указывая на одну из кобыл. Гость похвалил. Хозяин взволнованно заходил, забегал, показывал и рассказывал историю и породу каждой лошади. Гостю, очевидно, было скучно слушать хозяина, и он придумывал вопросы, чтобы было похоже, что и он интересуется этим.

    — Да, да,— говорил он рассеянно.

    — Ты взгляни,— говорил хозяин, не отвечая,— ноги взгляни... Дорого досталась, да уж у меня третьяк от нее и едет.

    — Хорошо едет? — сказал гость.

    Так перебрали почти всех лошадей, и показывать больше нечего было. И они замолчали.

    — Ну что ж, пойдем?

    — Пойдем. — Они пошли в ворота. Гость рад был, что кончилось показыванье и что пойдут домой, где можно поесть, попить, покурить, и видимо повеселел. Проходя мимо Нестера, который, сидя на пегом, ожидал еще приказаний, гость хлопнул большой жирной рукой по крупу пегого.

    — Вот расписной-то! — сказал он. — Такой-то у меня был пегий, помнишь, я тебе рассказывал.

    Хозяин услыхал, что говорят не об его лошадях, и не слушал, а, оглядываясь, продолжал смотреть на табун.

    Вдруг над самым ухом его послышалось глупое, слабое, старческое ржание. Это заржал пегий, не кончил и, как будто сконфузился, оборвал. Ни гость, ни хозяин не обратили внимания на это ржанье и прошли домой. Холстомер узнал в обрюзгшем старике своего любимого хозяина, бывшего блестящего богача-красавца Серпуховского.

    ГЛАВА X

    Дождь продолжал моросить. На варке было пасмурно, а в барском доме было совсем другое. У хозяина был накрыт роскошный вечерний чай в роскошной гостиной. За чаем сидели хозяин, хозяйка и приезжий гость.

    Хозяйка беременная, что очень заметно было по ее поднявшемуся животу, прямой, выгнутой позе, по полноте и в особенности по глазам, внутрь кротко и важно смотревшим большим глазам, сидела за самоваром.

    Хозяин держал в руках ящик особенных десятилетних сигар, каких ни у кого не было, по его словам, и сбирался похвастать ими перед гостем. Хозяин был красавец лет двадцати пяти, свежий, холеный, расчесанный. Он дома был одет в свежую широкую, толстую пару, сделанную в Лондоне. На цепочке у него были крупные дорогие брелоки. Запонки рубашки были большие, тоже массивные, золотые, с бирюзой. Борода была à la Наполеон III, и мышиные хвостики были напомажены и торчали так, как только могли это произвести в Париже. На хозяйке было платье шелковой кисеи с большими пестрыми букетами, на голове большие золотые, какие-то особенные шпильки в густых русых, хоть и не вполне своих, но прекрасных волосах. На руках было много браслетов и колец, и всё дорогие. Самовар был серебряный, сервиз тоненький. Лакей, великолепный в своем фраке и белом жилете и галстуке, как статуя, стоял у двери, ожидая приказаний. Мебель была гнутая, изогнутая и яркая; обои темные, большими цветами. Около стола звенела серебряным ошейником левретка, необычайно тонкая, которую звали необычайно трудным аглицким именем, плохо выговариваемым обоими, не знавшими по-аглицки. В углу, в цветах, стояло фортепьяно incrusté

    . От всего веяло новизной, роскошью и редкостностью. Все было очень хорошо, но на всем был особенный отпечаток излишка, богатства и отсутствия умственных интересов.

    Хозяин был рысистый охотник, крепыш-сангвиник, один из тех, которые никогда не переводятся, ездят в собольих шубах, бросают дорогие букеты актрисам, пьют вино самое дорогое, с самой новой маркой, в самой дорогой гостинице, дают призы своего имени и содержат самую дорогую.

    Приезжий, Никита Серпуховской, был человек лет за сорок, высокий, толстый, плешивый, с большими усами и бакенбардами. Он должен был быть очень красив. Теперь он опустился, видимо, физически, и морально, и денежно.

    На нем было столько долгов, что он должен был служить, чтобы его не посадили в яму. Он теперь ехал в губернский город начальником коннозаводства. Ему выхлопотали это его важные родные. Он был одет в военный китель и синие штаны. Китель и штаны были такие, каких бы никто себе не сделал, кроме богача, белье тоже, часы были тоже английские. Сапоги были на каких-то чудных, в палец толщины, подошвах.

    Никита Серпуховской промотал в жизни состояние в два мильона и остался еще должен сто двадцать тысяч. От такого куска всегда остается размах жизни, дающий кредит и возможность почти роскошно прожить еще лет десять. Лет десять уж проходили, и размах кончался, и Никите становилось грустно жить. Он начинал уже попивать, то есть хмелеть от вина, чего прежде с ним не бывало. Пить же, собственно, он никогда не начинал и не кончал. Более же всего заметно было его падение в беспокойстве взглядов (глаза его начинали бегать) и нетвердости интонаций и движений. Это беспокойство поражало тем, что оно, очевидно, недавно пришло к нему, потому что видно было, что он долго привык всю жизнь никого и ничего не бояться и что теперь, недавно только, он дошел тяжелыми страданиями до этого страха, столь несвойственного его натуре. Хозяин и хозяйка замечали это, переглядывались так, что, видимо, понимая друг друга, откладывали только до постели подробное обсуждение этого предмета и переносили бедного Никиту и даже ухаживали за ним. Вид счастья молодого хозяина унижал Никиту и заставлял его, вспоминая свое безвозвратное прошедшее, болезненно завидовать.

    — Что, вам ничего сигары, Мари? — сказал он, обращаясь к даме тем особенным, неуловимым и приобретаемым только опытностью тоном — вежливым, приятельским, но не вполне уважительным, которым говорят люди, знающие свет, с содержанками, в отличие от жен. Не то чтобы он хотел оскорбить ее, напротив, теперь он, скорее, хотел подделаться к ней и ее хозяину, хотя ни за что сам себе не признался бы в этом. Но он уж привык говорить так с такими женщинами. Он знал, что она сама бы удивилась, даже оскорбилась бы, ежели бы он с ней обходился, как с дамой. Притом надо было удержать за собой известный оттенок почтительного тона для настоящей жены своего равного. Он обращался с такими дамами всегда уважительно, но не потому, чтобы он разделял так называемые убеждения, которые проповедуются в журналах (он никогда не читал этой дряни) о уважении к личности каждого человека, о ничтожности брака и т. д., а потому, что так поступают все порядочные люди, а он был порядочный человек, хотя и упавший.

    Он взял сигару. Но хозяин неловко взял горсть сигар и предложил гостю.

    — Нет, ты увидишь, как хороши. Возьми.

    Никита отклонил рукой сигары, и в глазах его мелькнуло чуть заметно оскорбление и стыд.

    — Спасибо. — Он достал сигарочницу. — Попробуй моих.

    Хозяйка была чуткая. Она заметила это и поспешила заговорить с ним:

    — Я очень люблю сигары. Я бы сама курила, если бы не все курили вокруг меня.

    И она улыбнулась своей красивой, доброй улыбкой. Он улыбнулся в ответ ей нетвердо. Двух зубов у него не было.

    — Нет, ты возьми эту,— продолжал нечуткий хозяин.— Другие, те послабее. Фриц, bringen Sie noch eine Kasten ,— сказал он,— dedort zwei

    .

    Немец-лакей принес другой ящик.

    — Ты какие больше любишь? Крепкие? Эти очень хороши. Ты возьми все,— продолжал он совать. Он, видимо, был рад, что было перед кем похвастаться своими редкостями, и ничего не замечал. Серпуховской закурил и поспешил продолжать начатый разговор.

    — Так во сколько тебе пришелся Атласный? — сказал он.

    — Дорог пришелся, не меньше пяти тысяч, но, по крайней мере, уж я обеспечен. Какие дети, я тебе скажу!

    — Едут? — спросил Серпуховской.

    — Хорошо едут. Нынче сын его взял три приза: в Туле, Москве и в Петербурге бежал с воейковским Вороным. Каналья наездник сбил четыре сбоя, а то бы за флагом оставил.

    — Сыр он немного. Голандщины много, вот что я тебе скажу,— сказал Серпуховской.

    — Ну а матки-то на что? Я тебе покажу завтра. Добрыню я дал три тысячи. Ласковую — две тысячи.

    И опять хозяин начал перечислять свое богатство. Хозяйка видела, что Серпуховскому это тяжело и что он притворно слушает.

    — Будете еще чай пить? — спросила она.

    — Не буду,— сказал хозяин и продолжал рассказывать. Она встала, хозяин остановил ее, обнял и поцеловал.

    Серпуховской начал было улыбаться, глядя на них и для них, ненатуральной улыбкой, но когда хозяин встал и, обняв ее, вышел с ней до портьеры — лицо Никиты вдруг изменилось, он тяжело вздохнул, и на обрюзгшем лице его вдруг выразилось отчаяние. Даже злоба была видна на нем.

    ГЛАВА XI

    Хозяин вернулся и, улыбаясь, сел против Никиты. Они помолчали.

    — Да, ты говорил, у Воейкова купил,— сказал. Серпуховской, как будто небрежно.

    — Да — Атласного, ведь я говорил. Мне все хотелось кобыл у Дубовицкого купить. Да дрянь осталась.

    — Он прогорел,— сказал Серпуховской и вдруг остановился и оглянулся кругом. Он вспомнил, что должен этому самому прогоревшему двадцать тысяч. И что если говорить про кого «прогорел», то уж, верно, про него говорят это. Он замолчал.

    Оба опять долго молчали. Хозяин в голове перебирал, чем бы похвастаться перед гостем. Серпуховской придумывал, чем бы показать, что он не считает себя прогоревшим. Но у обоих мысли ходили туго, несмотря на то, что они старались подбодрять себя сигарами. «Что ж, когда выпить?»— думал Серпуховской. «Непременно надо выпить, а то с ним с тоски умрешь»,— думал хозяин.

    — Так как же ты долго здесь пробудешь? — сказал Серпуховской.

    — Да еще с месяц. Что ж, поужинаем, что ль? Фриц, готово?

    Они вышли в столовую. В столовой под лампой стоял стол, уставленный свечами и самыми необыкновенными вещами: сифоны, куколки на пробках, вино необыкновенное в графинах, необыкновенные закуски, водки. Они выпили, съели, еще выпили, еще съели, и разговор завязался. Серпуховской раскраснелся и стал говорить, не робея.

    Они говорили про женщин. У кого какая: цыганка, танцовщица, француженка.

    — Ну что ж, ты оставил Матье? — спросил хозяин. Это была содержанка, которая разорила Серпуховского.

    — Не я, а она. Ах, брат, как вспомнишь, что просадил в своей жизни! Теперь я рад, как заведутся тысяча рублев, рад, право, как уеду от всех. В Москве не могу. Ах, что говорить.

    Хозяину было скучно слушать Серпуховского. Ему хотелось говорить про себя — хвастаться. А Серпуховскому хотелось говорить про себя — про свое блестящее прошедшее. Хозяин налил ему вина и ждал, когда он кончит, чтобы рассказать ему про себя, как у него теперь устроен завод так, как ни у кого не был прежде. И что его Мари не только из-за денег, но сердцем любит его.

    — Я тебе хотел сказать, что в моем заводе... — начал было он. Но Серпуховской перебил его.

    — Было время, могу сказать,— начал он,— что я любил и умел пожить. Ты вот говоришь про езду, ну скажи, какая у тебя самая резвая лошадь?

    Хозяин обрадовался случаю рассказать еще про завод, и он начал было; но Серпуховской опять перебил его.

    — Да, да,— сказал он. — Ведь это у вас, у заводчиков, только для тщеславия, а не для удовольствий и для жизни. А у меня не так было. Вот я тебе говорил нынче, что у меня была ездовая лошадь, пегая, такие же пежины, как под твоим табунщиком. Ох, лошадь же была! Ты не мог знать; это было в сорок втором году, я только приехал в Москву; поехал к барышнику и вижу — пегий мерин. Ладов хороших. Мне понравился. Цена? Тысяча рублей. Мне понравился, я взял и стал ездить. Не было у меня, да и у тебя нет и не будет такой лошади. Лучше я не знал лошади ни ездой, ни силой, ни красотой. Ты мальчишка был тогда, ты не мог знать, но ты слышал, я думаю. Вся Москва знала его.

    — Да, я слышал,— неохотно сказал хозяин,— но я хотел тебе сказать про своих...

    — Так ты слышал. Я купил его так, без породы, без аттестата; потом уж я узнал. Мы с Воейковым добирались. Это был сын Любезного первого, Холстомер. Холсты меряет. Его за пежину отдали с Хреновского завода конюшему, а тот выхолостил и продал барышнику. Таких уж лошадей нет, дружок! Ах, время было. Ах ты, молодость! — пропел он из цыганской песни. Он начинал хмелеть. — Эх, хорошее было время. Мне было двадцать пять лет, у меня было восемьдесят тысяч серебром дохода тогда, ни одного седого волоса, все зубы как жемчуг. За что ни возьмусь, все удается; и все кончилось.

    — Ну, тогда не было той резвости,— сказал хозяин, пользуясь перерывом. — Я тебе скажу, что мои первые лошади стали ходить без...

    — Твои лошади! Да тогда резвее были.

    — Как резвее?

    — Резвее. Я как теперь помню, выехал я раз в Москве на бег на нем. Моих лошадей не было. Я не любил рысистых, у меня были кровные, Генерал, Шоле, Магомет. На пегом я ездил. Кучер у меня был славный малый, я любил его. Тоже спился. Так приехал я. — Серпуховской, когда,— говорят,— ты заведешь рысистых? — Мужиков-то ваших, черт их возьми, у меня извозчичий пегий всех ваших обежит. — Да вот не обегает. — Пари тысяча рублей. — Ударились. Пустили. На пять секунд обошел, тысячу рублей выиграл пари. Да это что. Я на кровных, на тройке, сто верст в три часа сделал. Вся Москва знает.

    И Серпуховской начал врать так складно и так непрерывно, что хозяин не мог вставить ни одного слова и с унылым лицом сидел против него, только для развлечения подливая себе и ему вино в стаканы.

    Стало уж светать. А они все сидели. Хозяину было мучительно скучно. Он встал.

    — Спать — так спать,— сказал Серпуховской, вставая и шатаясь, и, отдуваясь, пошел в отведенную комнату.

    Хозяин лежал с любовницей.

    — Нет, он невозможен. Напился и врет не переставая.

    — И за мной ухаживает.

    — Я боюсь, будет просить денег.

    Серпуховской лежал нераздетый на постели и отдувался.

    «Кажется, я много врал,— подумал он.— Ну все равно. Вино хорошо, но свинья он большая. Купеческое что-то. И я свинья большая,— сказал он сам себе и захохотал. — То я содержал, то меня содержат. Да, Винклерша содержит — я у ней деньги беру. Так ему и надо, так ему и надо! Однако раздеться, сапоги не снимешь».

    — Эй! Эй! — крикнул он, но человек, приставленный к нему, ушел давно спать.

    Он сел, снял китель, жилет и штаны стоптал с себя кое-как, но сапог долго не мог стащить, брюхо мягкое мешало. Кое-как стащил один, другой — бился, бился, запыхался и устал. И так, с ногой в голенище, повалился и захрапел, наполняя всю комнату запахом табаку, вина и грязной старости.

    ГЛАВА XII

    Ежели Холстомер что еще вспоминал в эту ночь, то его развлек Васька. Кинул на него попону и поскакал, до утра он держал его у двери кабака с мужицкой лошадью. Они лизались. Утром он пошел в табун и все чесался.

    «Что-то больно чешется»,— думал он.

    Прошло пять дней. Позвали коновала. Он с радостью сказал:

    — Короста. Позвольте цыганам продать.

    — Зачем? Зарежьте, только чтобы нынче его не было.

    Утро тихое, ясное. Табун пошел в поле. Холстомер остался. Пришел странный человек, худой, черный, грязный, в забрызганном чем-то черном кафтане. Это был драч. Он взял, не поглядев на него, повод оброти, надетой на Холстомера, и повел. Холстомер пошел спокойно, не оглядываясь, как всегда волоча ноги и цепляя задними по соломе. Выйдя за ворота, он потянулся к колодцу, но драч дернул и сказал: «Не к чему».

    Драч и Васька, шедший сзади, пришли в лощинку за кирпичным сараем и, как будто что-то особенное было на этом самом обыкновенном месте, остановились, и драч, передав Ваське повод, снял кафтан, засучил рукава, достал из голенища нож и брусок, стал точить о брусок. Мерин потянулся к поводу, хотел от скуки пожевать его, но далеко было, он вздохнул и закрыл глаза. Губа его повисла, открылись съеденные желтые зубы, и он стал задремывать под звуки точения ножа. Только подрагивала его больная с наплывом отставленная нога. Вдруг он почувствовал, что его взяли под салазки и поднимают кверху голову. Он открыл глаза. Две собаки были перед ним. Одна нюхала по направлению к драчу, другая сидела, глядя на мерина, как будто ожидая чего-то именно от него. Мерин взглянул на них и стал тереть скулою о руку, которая держала его.

    «Лечить, верно, хотят,— подумал он. — Пускай!»

    И точно, он почувствовал, что что-то сделали с его горлом. Ему стало больно, он вздрогнул, ботнул ногой, но удержался и стал ждать, что будет дальше. Дальше сделалось то, что что-то жидкое полилось большой струей ему на шею и грудь. Он вздохнул во все бока. И ему стало легче гораздо. Облегчилась вся тяжесть его жизни. Он закрыл глаза и стал склонять голову — никто не держал ее. Потом стала склоняться шея, потом ноги задрожали, зашаталось все тело. Он не столько испугался, сколько удивился. Все так ново стало. Он удивился, рванулся вперед, вверх. Но вместо этого ноги, сдвинувшись с места, заплелись, он стал валиться на бок и, желая переступить, завалился вперед и на левый бок. Драч подождал, пока прекратились судороги, отогнал собак, подвинувшихся ближе, и потом, взяв за ногу и отворотив мерина на спину и велев Ваське держать за ногу, начал свежевать.

    — Тоже лошадь была,— сказал Васька.

    — Кабы посытее, хороша бы кожа была,— сказал драч.

    Табун проходил вечером горой, и тем, которые шли с левого края, видно было что-то красное внизу, около чего возились хлопотливо собаки и перелетали воронья и коршуны. Одна собака, упершись лапами в стерву, мотая головой, отрывала с треском то, что зацепила. Бурая кобылка остановилась, вытянула голову и шею и долго втягивала в себя воздух. Насилу могли отогнать ее.

    На заре в овраге старого леса, в заросшем низу на полянке, радостно выли головастые волченята. Их было пять: четыре почти равные, а один маленький, с головой больше туловища. Худая линявшая волчица, волоча полное брюхо с отвисшими сосками по земле, вышла из кустов и села против волченят. Волченята полукругом стали против нее. Она подошла к самому маленькому и, опустив полено и перегнув морду книзу, сделала несколько судорожных движений и, открыв зубастый зев, натужилась и выхаркнула большой кусок конины. Волченята побольше сунулись к ней, но она угрожающе двинулась к ним и предоставила все маленькому. Маленький, как бы гневаясь, рыча ухватил конину под себя и стал жрать. Так же выхаркнула волчица другому, и третьему, и всем пятерым и тогда легла против них, отдыхая.

    Через неделю валялись у кирпичного сарая только большой череп и два мослака, остальное все было растаскано. На лето мужик, собиравший кости, унес и эти мослаки и череп и пустил их в дело.

    Ходившее по свету, евшее и пившее мертвое тело Серпуховского убрали в землю гораздо после. Ни кожа, ни мясо, ни кости его никуда не пригодились. А как уже двадцать лет всем в великую тягость было его ходившее по свету мертвое тело, так и уборка этого тела в землю было только лишним затруднением для людей. Никому уж он давно был не нужен, всем уж давно он был в тягость, но все-таки мертвые, хоронящие мертвых, нашли нужным одеть это, тотчас же загнившее, пухлое тело в хороший мундир, в хорошие сапоги, уложить в новый хороший гроб, с новыми кисточками на четырех углах, потом положить этот новый гроб в другой, свинцовый, и свезти его в Москву и там раскопать давнишние людские кости и именно туда спрятать это гниющее, кишащее червями тело в новом мундире и вычищенных сапогах и засыпать все землею.

    ↑

    Сюжет этот был задуман М. А. Стаховичем, автором «Ночного» и «Наездники», и передан автору А. А. Стаховичем. (Прим. Л. Н. Толстого.)

    ↑

    фр. incrusté — с инкрустацией.

    ↑

    нем. bringen Sie noch eine Kasten, dedort zwei — принесите еще один ящик, там два.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/feed/ 0 1385
    Хамелеон https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/ https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:40 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/

    Хамелеон

    Aproximadamente 1.208 palavras.

    Хамелеон
    https://ru.wikisource.org/wiki/Хамелеон_(Чехов)

    Хамелеон

    Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах

    Сочинения в восемнадцати томах

    М., «Наука», 1983

    Scan: Ershov V. G., 28.03.2006

    Read&Check: sad369 (06.05.2006)

    Через базарную площадь идет полицейский надзиратель Очумелов в новой шинели и с узелком в руке. За ним шагает рыжий городовой с решетом, доверху наполненным конфискованным крыжовником. Кругом тишина… На площади ни души… Открытые двери лавок и кабаков глядят на свет божий уныло, как голодные пасти; около них нет даже нищих.

    — Так ты кусаться, окаянная? — слышит вдруг Очумелов. — Ребята, не пущай ее! Нынче не велено кусаться! Держи! А… а!

    Слышен собачий визг. Очумелов глядит в сторону и видит: из дровяного склада купца Пичугина, прыгая на трех ногах и оглядываясь, бежит собака. За ней гонится человек в ситцевой крахмальной рубахе и расстегнутой жилетке. Он бежит за ней и, подавшись туловищем вперед, падает на землю и хватает собаку за задние лапы. Слышен вторично собачий визг и крик: «Не пущай!» Из лавок высовываются сонные физиономии, и скоро около дровяного склада, словно из земли выросши, собирается толпа.

    — Никак беспорядок, ваше благородие!.. — говорит городовой.

    Очумелов делает полуоборот налево и шагает к сборищу. Около самых ворот склада, видит он, стоит вышеписанный человек в расстегнутой жилетке и, подняв вверх правую руку, показывает толпе окровавленный палец. На полупьяном лице его как бы написано: «Ужо я сорву с тебя, шельма!» да и самый палец имеет вид знамения победы. В этом человеке Очумелов узнает золотых дел мастера Хрюкина. В центре толпы, растопырив передние ноги и дрожа всем телом, сидит на земле сам виновник скандала — белый борзой щенок с острой мордой и желтым пятном на спине. В слезящихся глазах его выражение тоски и ужаса.

    — По какому это случаю тут? — спрашивает Очумелов, врезываясь в толпу. — Почему тут? Это ты зачем палец?.. Кто кричал?

    — Иду я, ваше благородие, никого не трогаю… — начинает Хрюкин, кашляя в кулак. — Насчет дров с Митрий Митричем, — и вдруг эта подлая ни с того, ни с сего за палец… Вы меня извините, я человек, который работающий… Работа у меня мелкая. Пущай мне заплатят, потому — я этим пальцем, может, неделю не пошевельну… Этого, ваше благородие, и в законе нет, чтоб от твари терпеть… Ежели каждый будет кусаться, то лучше и не жить на свете…

    — Гм!.. Хорошо… — говорит Очумелов строго, кашляя и шевеля бровями. — Хорошо… Чья собака? Я этого так не оставлю. Я покажу вам, как собак распускать! Пора обратить внимание на подобных господ, не желающих подчиняться постановлениям! Как оштрафуют его, мерзавца, так он узнает у меня, что значит собака и прочий бродячий скот! Я ему покажу Кузькину мать!.. Елдырин, — обращается надзиратель к городовому, — узнай, чья это собака, и составляй протокол! А собаку истребить надо. Немедля! Она наверное бешеная… Чья это собака, спрашиваю?

    — Это, кажись, генерала Жигалова! — говорит кто-то из толпы.

    — Генерала Жигалова? Гм!.. Сними-ка, Елдырин, с меня пальто… Ужас как жарко! Должно полагать, перед дождем… Одного только я не понимаю: как она могла тебя укусить? — обращается Очумелов к Хрюкину. — Нешто она достанет до пальца? Она маленькая, а ты ведь вон какой здоровила! Ты, должно быть, расковырял палец гвоздиком, а потом и пришла в твою голову идея, чтоб сорвать. Ты ведь… известный народ! Знаю вас, чертей!

    — Он, ваше благородие, цыгаркой ей в харю для смеха, а она — не будь дура и тяпни… Вздорный человек, ваше благородие!

    — Врешь, кривой! Не видал, так, стало быть, зачем врать? Их благородие умный господин и понимают, ежели кто врет, а кто по совести, как перед богом… А ежели я вру, так пущай мировой рассудит. У него в законе сказано… Нынче все равны… У меня у самого брат в жандармах… ежели хотите знать…

    — Не рассуждать!

    — Нет, это не генеральская… — глубокомысленно замечает городовой. — У генерала таких нет. У него все больше легавые…

    — Ты это верно знаешь?

    — Верно, ваше благородие…

    — Я и сам знаю. У генерала собаки дорогие, породистые, а эта — черт знает что! Ни шерсти, ни вида… подлость одна только… И этакую собаку держать?!.. Где же у вас ум? Попадись этакая собака в Петербурге или Москве, то знаете, что было бы? Там не посмотрели бы в закон, а моментально — не дыши! Ты, Хрюкин, пострадал и дела этого так не оставляй… Нужно проучить! Пора…

    — А может быть, и генеральская… — думает вслух городовой. — На морде у ней не написано… Намедни во дворе у него такую видел.

    — Вестимо, генеральская! — говорит голос из толпы.

    — Гм!.. Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто… Что-то ветром подуло… Знобит… Ты отведешь ее к генералу и спросишь там. Скажешь, что я нашел и прислал… И скажи, чтобы ее не выпускали на улицу… Она, может быть, дорогая, а ежели каждый свинья будет ей в нос сигаркой тыкать, то долго ли испортить. Собака — нежная тварь… А ты, болван, опусти руку! Нечего свой дурацкий палец выставлять! Сам виноват!..

    — Повар генеральский идет, его спросим… Эй, Прохор! Поди-ка, милый, сюда! Погляди на собаку… Ваша?

    — Выдумал! Этаких у нас отродясь не бывало!

    — И спрашивать тут долго нечего, — говорит Очумелов. — Она бродячая! Нечего тут долго разговаривать… Ежели сказал, что бродячая, стало быть и бродячая… Истребить, вот и все.

    — Это не наша, — продолжает Прохор. — Это генералова брата, что намеднись приехал. Наш не охотник до борзых. Брат ихний охоч…

    — Да разве братец ихний приехали? Владимир Иваныч? — спрашивает Очумелов, и все лицо его заливается улыбкой умиления. — Ишь ты, господи! А я и не знал! Погостить приехали?

    — В гости…

    — Ишь ты, господи… Соскучились по братце… А я ведь и не знал! Так это ихняя собачка? Очень рад… Возьми ее… Собачонка ничего себе… Шустрая такая… Цап этого за палец! Ха-ха-ха… Ну, чего дрожишь? Ррр… Рр… Сердится, шельма… цуцык этакий…

    Прохор зовет собаку и идет с ней от дровяного склада… Толпа хохочет над Хрюкиным.

    — Я еще доберусь до тебя! — грозит ему Очумелов и, запахиваясь в шинель, продолжает свой путь по базарной площади.

    ПРИМЕЧАНИЯ

    Впервые — «Осколки», 1884, № 36, 8 сентября (ценз. разр. 7 сентября), стр. 4, с подзаголовком: Сценка. Подпись: А. Чехонте.

    Включено без подзаголовка, с мелкими поправками, в сборник «Пестрые рассказы», СПб., 1886, и во все последующие издания сборника.

    Вошло в издание А. Ф. Маркса.

    Печатается по тексту: Чехов , т. II, стр. 96-100, со следующим исправлением:

    Стр. 54, строка 9. И этакую собаку держать?! — вместо : И этакую собаку держат?! (по тексту «Осколков» и сборника «Пестрые рассказы», изд. 1-9) .

    А. С. Лазарев (Грузинский) в письме Н. М. Ежову от 15 сентября 1884 г. привел рассказ «Хамелеон» как пример удачного сочетания обличительной тенденции («вопияние») с задачами юмористического журнала: «Кто говорит, можно и вопиять, но главным образом вопиять, смешивая его с невопиянием и стараясь смешить . Что делать, такая доля! Да и нам с тобой ведь смешное нравится? Точно так же нравится оно и другим. Возьмем пример с Чехонте. В рассказе „Хирургия“ нет вопияния, и все-таки он хорош уже разнообразием . В рассказе „Хамелеон“ есть вопияние, но если и не смешное, то крайне остроумное и оригинальное. Так нужно стараться и нам. Это труднее. Одни резкие слова ставить куда легче» ( ЦГАЛИ , ф. 189, оп. 1, ед. хр. 7).

    М. Горький писал Чехову во второй половине июля 1902 г.: «Вот что: сапожник из села Борисполя, Полтавской губернии, просит Вас прислать ему книжку Вашу, в которой напечатан рассказ „Хамелеон“. Он, сидя в вагоне, слышал, как публика, читавшая этот рассказ и другие, — хвалила Ваши произведения, и вот, не зная Вашего адреса, написал мне, чтобы я попросил Вас послать ему книжку и Ваш портрет. Бедный он, большая семья. Пошлите ему, а?» (М. Горький. Собр. соч. в 30 томах, т. 28. М., 1954, стр. 266).

    При жизни Чехова рассказ был переведен на болгарский, венгерский, немецкий, польский, сербскохорватский, финский и чешский языки.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/feed/ 0 1383
    Хаджи-Мурат https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/ https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:40 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/

    Хаджи-Мурат

    Aproximadamente 35.963 palavras.

    Хаджи-Мурат
    https://ru.wikisource.org/wiki/Хаджи-Мурат_(Толстой)

    Я возвращался домой полями. Была самая середина лета. Луга убрали и только что собирались косить рожь.

    Есть прелестный подбор цветов этого времени года: красные, белые, розовые, душистые, пушистые кашки; наглые маргаритки; молочно-белые с ярко-желтой серединой «любишь-не-любишь» с своей прелой пряной вонью; желтая сурепка с своим медовым запахом; высоко стоящие лиловые и белые тюльпановидные колокольчики; ползучие горошки; желтые, красные, розовые, лиловые, аккуратные скабиозы; с чуть розовым пухом и чуть слышным приятным запахом подорожник; васильки, ярко-синие на солнце и в молодости и голубые и краснеющие вечером и под старость; и нежные, с миндальным запахом, тотчас же вянущие, цветы повилики.

    Я набрал большой букет разных цветов и шел домой, когда заметил в канаве чудный малиновый, в полном цвету, репей того сорта, который у нас называется «татарином» и который старательно окашивают, а когда он нечаянно скошен, выкидывают из сена покосники, чтобы не колоть на него рук. Мне вздумалось сорвать этот репей и положить его в середину букета. Я слез в канаву и, согнав впившегося в середину цветка и сладко и вяло заснувшего там мохнатого шмеля, принялся срывать цветок. Но это было очень трудно: мало того что стебель кололся со всех сторон, даже через платок, которым я завернул руку, — он был так страшно крепок, что я бился с ним минут пять, по одному разрывая волокна. Когда я, наконец, оторвал цветок, стебель уже был весь в лохмотьях, да и цветок уже не казался так свеж и красив. Кроме того, он по своей грубости и аляповатости не подходил к нежным цветам букета. Я пожалел, что напрасно погубил цветок, который был хорош в своем месте, и бросил его. «Какая, однако, энергия и сила жизни, — подумал я, вспоминая те усилия, с которыми я отрывал цветок. — Как он усиленно защищал и дорого продал свою жизнь».

    Дорога к дому шла паровым, только что вспаханным черноземным полем. Я шел наизволок по пыльной черноземной дороге. Вспаханное поле было помещичье, очень большое, так что с обеих сторон дороги и вперед в гору ничего не было видно, кроме черного, ровно взборожденного, еще не скороженного пара. Пахота была хорошая, и нигде по полю не виднелось ни одного растения, ни одной травки, — все было черно. «Экое разрушительное, жестокое существо человек, сколько уничтожил разнообразных живых существ, растений для поддержания своей жизни», — думал я, невольно отыскивая чего-нибудь живого среди этого мертвого черного поля. Впереди меня, вправо от дороги, виднелся какой-то кустик. Когда я подошел ближе, я узнал в кустике такого же «татарина», которого цветок я напрасно сорвал и бросил.

    Куст «татарина» состоял из трех отростков. Один был оторван, и, как отрубленная рука, торчал остаток ветки. На других двух было на каждом по цветку. Цветки эти когда-то были красные, теперь же были черные. Один стебель был сломан, и половина его, с грязным цветком на конце, висела книзу; другой, хотя и вымазанный черноземной грязью, все еще торчал кверху. Видно было, что весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и потому стоял боком, но все-таки стоял. Точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз. Но он все стоит и не сдается человеку, уничтожившему всех его братий кругом его.

    «Экая энергия! — подумал я. — Все победил человек, миллионы трав уничтожил, а этот все не сдается».

    И мне вспомнилась одна давнишняя кавказская история, часть которой я видел, часть слышал от очевидцев, а часть вообразил себе. История эта, так, как она сложилась в моем воспоминании и воображении, вот какая.

    I

    Это было в конце 1851-го года.

    В холодный ноябрьский вечер Хаджи-Мурат въезжал в курившийся душистым кизячным дымом чеченский немирно́й аул Махкет.

    Только что затихло напряженное пение муэдзина, и в чистом горном воздухе, пропитанном запахом кизячного дыма, отчетливо слышны были из-за мычания коров и блеяния овец, разбиравшихся по тесно, как соты, слепленным друг с другом саклям аула, гортанные звуки спорящих мужских голосов и женские и детские голоса снизу от фонтана.

    Хаджи-Мурат этот был знаменитый своими подвигами наиб Шамиля, не выезжавший иначе, как с своим значком в сопровождении десятков мюридов, джигитовавших вокруг него. Теперь, закутанный в башлык и бурку, из-под которой торчала винтовка, он ехал с одним мюридом, стараясь быть как можно меньше замеченным, осторожно вглядываясь своими быстрыми черными глазами в лица попадавшихся ему по дороге жителей.

    Въехав в середину аула, Хаджи-Мурат поехал не по улице, ведшей к площади, а повернул влево, в узенький проулочек. Подъехав ко второй в проулочке, врытой в полугоре сакле, он остановился, оглядываясь. Под навесом перед саклей никого не было, на крыше же за свежесмазанной глиняной трубой лежал человек, укрытый тулупом. Хаджи-Мурат тронул лежавшего на крыше человека слегка рукояткой плетки и цокнул языком. Из-под тулупа поднялся старик в ночной шапке и лоснящемся, рваном бешмете. Глаза старика, без ресниц, были красны и влажны, и он, чтобы разлепить их, мигал ими. Хаджи-Мурат проговорил обычное: «Селям алейкум», — и открыл лицо.

    — Алейкум селям, — улыбаясь беззубым ртом, проговорил старик, узнав Хаджи-Мурата, и, поднявшись на свои худые ноги, стал попадать ими в стоявшие подле трубы туфли с деревянными каблуками. Обувшись, он не торопясь надел в рукава нагольный сморщенный тулуп и полез задом вниз по лестнице, приставленной к крыше. И одеваясь и слезая, старик покачивал головой на тонкой сморщенной, загорелой шее и не переставая шамкал беззубым ртом. Сойдя на землю, он гостеприимно взялся за повод лошади Хаджи-Мурата и правое стремя. Но быстро слезший с своей лошади ловкий, сильный мюрид Хаджи-Мурата, отстранив старика, заменил его.

    Хаджи-Мурат слез с лошади и, слегка прихрамывая, вошел под навес. Навстречу ему из двери быстро вышел лет пятнадцати мальчик и удивленно уставился черными, как спелая смородина, блестящими глазами на приехавших.

    — Беги в мечеть, зови отца, — приказал ему старик и, опередив Хаджи-Мурата, отворил ему легкую скрипнувшую дверь в саклю. В то время как Хаджи-Мурат входил, из внутренней двери вышла немолодая, тонкая, худая женщина, в красном бешмете на желтой рубахе и синих шароварах, неся подушки.

    — Приход твой к счастью, — сказала она и, перегнувшись вдвое, стала раскладывать подушки у передней стены для сидения гостя.

    — Сыновья твои да чтобы живы были, — ответил Хаджи-Мурат, сняв с себя бурку, винтовку и шашку, и отдал их старику.

    Старик осторожно повесил на гвозди винтовку и шашку подле висевшего оружия хозяина, между двумя большими тазами, блестевшими на гладко вымазанной и чисто выбеленной стене.

    Хаджи-Мурат, оправив на себе пистолет за спиною, подошел к разложенным женщиной подушкам и, запахивая черкеску, сел на них. Старик сел против него на свои голые пятки и, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху. Хаджи-Мурат сделал то же. Потом они оба, прочтя молитву, огладили себе руками лица, соединив их в конце бороды.

    — Не хабар? — спросил Хаджи-Мурат старика, то есть: «что нового?»

    — Хабар иок — «нет нового», — отвечал старик, глядя не в лицо, а на грудь Хаджи-Мурата своими красными безжизненными глазами. — Я на пчельнике живу, нынче только пришел сына проведать. Он знает.

    Хаджи-Мурат понял, что старик не хочет говорить того, что знает и что нужно было знать Хаджи-Мурату, и, слегка кивнув головой, не стал больше спрашивать.

    — Хорошего нового ничего нет, — заговорил старик. — Только и нового, что все зайцы совещаются, как им орлов прогнать. А орлы всё рвут то одного, то другого. На прошлой неделе русские собаки у мичицких сено сожгли, раздерись их лицо, — злобно прохрипел старик.

    Вошел мюрид Хаджи-Мурата и, мягко ступая большими шагами своих сильных ног по земляному полу, так же как Хаджи-Мурат, снял бурку, винтовку и шашку и, оставив на себе только кинжал и пистолет, сам повесил их на те же гвозди, на которых висело оружие Хаджи-Мурата.

    — Он кто? — спросил старик у Хаджи-Мурата, указывая на вошедшего.

    — Мюрид мой. Элдар имя ему, — сказал Хаджи-Мурат.

    — Хорошо, — сказал старик и указал Элдару место на войлоке, подле Хаджи-Мурата.

    Элдар сел, скрестив ноги, и молча уставился своими красивыми бараньими глазами на лицо разговорившегося старика. Старик рассказывал, как ихние молодцы на прошлой неделе поймали двух солдат: одного убили, а другого послали в Ведено к Шамилю. Хаджи-Мурат рассеянно слушал, поглядывая на дверь и прислушиваясь к наружным звукам. Под навесом перед саклей послышались шаги, дверь скрипнула, и вошел хозяин.

    Хозяин сакли, Садо, был человек лет сорока, с маленькой бородкой, длинным носом и такими же черными, хотя и не столь блестящими глазами, как у пятнадцатилетнего мальчика, его сына, который бегал за ним и вместе с отцом вошел в саклю и сел у двери. Сняв у двери деревянные башмаки, хозяин сдвинул на затылок давно не бритой, зарастающей черным волосом головы старую, истертую папаху и тотчас же сел против Хаджи-Мурата на корточки.

    Так же как и старик, он, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху, прочел молитву, отер руками лицо и только тогда начал говорить. Он сказал, что от Шамиля был приказ задержать Хаджи-Мурата, живого или мертвого, что вчера только уехали посланные Шамиля, и что народ боится ослушаться Шамиля, и что поэтому надо быть осторожным.

    — У меня в доме, — сказал Садо, — моему кунаку, пока я жив, никто ничего не сделает. А вот в поле как? Думать надо.

    Хаджи-Мурат внимательно слушал и одобрительно кивал головой. Когда Садо кончил, он сказал:

    — Хорошо. Теперь надо послать к русским человека с письмом. Мой мюрид пойдет, только проводника надо.

    — Брата Вату пошлю, — сказал Садо. — Позови Бату, — обратился он к сыну.

    Мальчик, как на пружинах, вскочил на резвые ноги и быстро, махая руками, вышел из сакли. Минут через десять он вернулся с черно-загорелым, жилистым, коротконогим чеченцем в разлезающейся желтой черкеске с оборванными бахромой рукавами и спущенных черных ноговицах. Хаджи-Мурат поздоровался с вновь пришедшим и тотчас же, также не теряя лишних слов, коротко сказал:

    — Можешь свести моего мюрида к русским?

    — Можно, — быстро, весело заговорил Бата. — Все можно. Против меня ни один чеченец не сумеет пройти. А то другой пойдет, все пообещает, да ничего не сделает. А я могу.

    — Ладно, — сказал Хаджи-Мурат. — За труды получишь три, — сказал он, выставляя три пальца.

    Бата кивнул головой в знак того, что он понял, но прибавил, что ему дороги не деньги, а он из чести готов служить Хаджи-Мурату. Все в горах знают Хаджи-Мурата, как он русских свиней бил...

    — Хорошо, — сказал Хаджи-Мурат. — Веревка хороша длинная, а речь короткая.

    — Ну, молчать буду, — сказал Бата.

    — Где Аргун заворачивает, против кручи, поляна в лесу, два стога стоят. Знаешь?

    — Знаю.

    — Там мои три конные меня ждут, — сказал Хаджи-Мурат.

    — Айя! — кивая головой, говорил Бата.

    — Спросишь Хан-Магому. Хан-Магома знает, что делать и что говорить. Его свести к русскому начальнику, к Воронцову, князю. Можешь?

    — Сведу.

    — Свести и назад привести. Можешь?

    — Можно.

    — Сведешь, вернешься в лес, И я там буду.

    — Все сделаю, — сказал Бата, поднялся и, приложив руки к груди, вышел.

    — Еще человека в Гехи послать надо, — сказал Хаджи-Мурат хозяину, когда Бата вышел. — В Гехах надо вот что, — начал было он, взявшись за один из хозырей черкески, но тотчас же опустил руку и замолчал, увидав входивших в саклю двух женщин.

    Одна была жена Садо, та самая немолодая, худая женщина, которая укладывала подушки. Другая была совсем молодая девочка в красных шароварах и зеленом бешмете, с закрывавшей всю грудь занавеской из серебряных монет. На конце ее не длинной, но толстой, жесткой черной косы, лежавшей между плеч худой спины, был привешен серебряный рубль; такие же черные, смородинные глаза, как у отца и брата, весело блестели в молодом, старавшемся быть строгим лице. Она не смотрела на гостей, но видно было, что чувствовала их присутствие.

    Жена Садо несла низкий круглый столик, на котором были чай, пильгиши, блины в масле, сыр, чуре́к — тонко раскатанный хлеб — и мед. Девочка несла таз, кумган и полотенце.

    Садо и Хаджи-Мурат — оба молчали во все время, пока женщины, тихо двигаясь в своих красных бесподошвенных чувяках, устанавливали принесенное перед гостями. Элдар же, устремив свои бараньи глаза на скрещенные ноги, был неподвижен, как статуя, во все то время, пока женщины были в сакле. Только когда женщины вышли и совершенно затихли за дверью их мягкие шаги, Элдар облегченно вздохнул, а Хаджи-Мурат достал один из хозырей черкески, вынул из него пулю, затыкающую его, и из-под пули свернутую трубочкой записку.

    — Сыну отдать, — сказал он, показывая записку.

    — Куда ответ? — спросил Садо.

    — Тебе, а ты мне доставишь.

    — Будет сделано, — сказал Садо и переложил записку в хозырь своей черкески. Потом, взяв в руки кумган, он придвинул к Хаджи-Мурату таз. Хаджи-Мурат засучил рукава бешмета на мускулистых, белых выше кистей руках и подставил их под струю холодной прозрачной воды, которую лил из кумгана Садо. Вытерев руки чистым суровым полотенцем, Хаджи-Мурат подвинулся к еде. То же сделал и Элдар. Пока гости ели, Садо сидел против них и несколько раз благодарил за посещение. Сидевший у двери мальчик, не спуская своих блестящих черных глаз с Хаджи-Мурата, улыбался, как бы подтверждая своей улыбкой слова отца.

    Несмотря на то, что Хаджи-Мурат более суток ничего не ел, он съел только немного хлеба, сыра и, достав из-под кинжала ножичек, набрал меду и намазал его на хлеб.

    — Наш мед хороший. Нынешний год из всех годов мед: и много и хорош, — сказал старик, видимо довольный тем, что Хаджи-Мурат ел его мед.

    — Спасибо, — сказал Хаджи-Мурат и отстранился от еды.

    Элдару хотелось еще есть, но он так же, как его мюршид, отодвинулся от стола и подал Хаджи-Мурату таз и кумган.

    Садо знал, что, принимая Хаджи-Мурата, он рисковал жизнью, так как после ссоры Шамиля с Хаджи-Муратом было объявлено всем жителям Чечни, под угрозой казни, не принимать Хаджи-Мурата. Он знал, что жители аула всякую минуту могли узнать про присутствие Хаджи-Мурата в его доме и могли потребовать его выдачи. Но это не только не смущало, но радовало Садо. Садо считал своим долгом защищать гостя — кунака, хотя бы это стоило ему жизни, и он радовался на себя, гордился собой за то, что поступает так, как должно.

    — Пока ты в моем доме и голова моя на плечах, никто тебе ничего не сделает, — повторил он Хаджи-Мурату.

    Хаджи-Мурат внимательно посмотрел в его блестящие глаза и, поняв, что это была правда, несколько торжественно сказал:

    — Да получишь ты радость и жизнь.

    Садо молча прижал руку к груди в знак благодарности за доброе слово.

    Закрыв ставни сакли и затопив сучья в камине, Садо в особенно веселом и возбужденном состоянии вышел из кунацкой и вошел в то отделение сакли, где жило все его семейство. Женщины еще не спали и говорили об опасных гостях, которые ночевали у них в кунацкой.

    II

    В эту самую ночь из передовой крепости Воздвиженской, в пятнадцати верстах от аула, в котором ночевал Хаджи-Мурат, вышли из укрепления за Чахгиринские ворота три солдата с унтер-офицером. Солдаты были в полушубках и папахах, с скатанными шинелями через плечо и больших сапогах выше колена, как тогда ходили кавказские солдаты. Солдаты с ружьями на плечах шли сначала по дороге, потом, пройдя шагов пятьсот, свернули с нее и, шурша сапогами по сухим листьям, прошли шагов двадцать вправо и остановились у сломанной чинары, черный ствол которой виднелся и в темноте. К этой чинаре высылался обыкновенно секрет.

    Яркие звезды, которые как бы бежали по макушкам дерев, пока солдаты шли лесом, теперь остановились, ярко блестя между оголенных ветвей дерев.

    — Спасибо — сухо, — сказал унтер-офицер Панов, снимая с плеча длинное с штыком ружье, и, брякнув им, прислонил его к стволу дерева. Три солдата сделали то же.

    — А ведь и есть — потерял, — сердито проворчал Панов, — либо забыл, либо выскочила дорогой.

    — Чего ищешь-то? — спросил один из солдат бодрым, веселым голосом.

    — Трубку, черт ее знает куда запропала!

    — Чубук-то цел? — спросил бодрый голос.

    — Чубук - вот он.

    — А в землю прямо?

    — Ну, где там.

    — Это мы наладим живо.

    Курить в секрете запрещалось, но секрет этот был почти не секрет, а скорее передовой караул, который высылался затем, чтобы горцы не могли незаметно подвезти, как они это делали прежде, орудие и стрелять по укреплению, и Панов не считал нужным лишать себя курения и потому согласился на предложение веселого солдата. Веселый солдат достал из кармана ножик и стал копать землю. Выкопав ямку, он обгладил ее, приладил к ней чубучок, потом наложил табаку в ямку, прижал его, и трубка была готова. Серничок загорелся, осветив на мгновение скуластое лицо лежавшего на брюхе солдата. В чубуке засвистело, и Панов почуял приятный запах загоревшейся махорки.

    — Наладил? — сказал он, поднимаясь на ноги.

    — А то как же.

    — Эка молодчина Авдеев! Прокурат малый. Ну-ка?

    Авдеев отвалился набок, давая место Панову и выпуская дым изо рта.

    Накурившись, между солдатами завязался разговор.

    — А сказывали, ротный-то опять в ящик залез. Проигрался, вишь, — сказал один из солдат ленивым голосом.

    — Отдаст, — сказал Панов.

    — Известно, офицер хороший, — подтвердил Авдеев.

    — Хороший, хороший, — мрачно продолжал начавший разговор, — а по моему совету, надо роте поговорить с ним: коли взял, так скажи, сколько, когда отдашь.

    — Как рота рассудит, — сказал Панов, отрываясь от трубки.

    — Известное дело, мир — большой человек, — подтвердил Авдеев.

    — Надо, вишь, овса купить да сапоги к весне справить, денежки нужны, а как он их забрал... — настаивал недовольный.

    — Говорю, как рота хочет, — повторил Панов. — Не в первый раз: возьмет и отдаст.

    В те времена на Кавказе каждая рота заведовала сама через своих выборных всем хозяйством. Она получала деньги от казны по шесть рублей пятьдесят копеек на человека и сама себя продовольствовала: сажала капусту, косила сено, держала свои повозки, щеголяла сытыми ротными лошадьми. Деньги же ротные находились в ящике, ключи от которого были у ротного командира, и случалось часто, что ротный командир брал взаймы из ротного ящика. Так было и теперь, и про это-то и говорили солдаты. Мрачный солдат Никитин хотел потребовать отчет от ротного, а Панов и Авдеев считали, что этого не нужно было.

    После Панова покурил и Никитин и, подстелив под себя шинель, сел, прислонясь к дереву. Солдаты затихли. Только слышно было, как ветер шевелил высоко над головами макушки дерев. Вдруг из-за этого неперестающего тихого шелеста послышался вой, визг, плач, хохот шакалов.

    — Вишь, проклятые, как заливаются, — сказал Авдеев.

    — Это они с тебя смеются, что у тебя рожа набок, — сказал тонкий хохлацкий голос четвертого солдата.

    Опять все затихло, только ветер шевелил сучья дерев, то открывая, то закрывая звезды.

    — А что, Антоныч, — вдруг спросил веселый Авдеев Панова, — бывает тебе когда скучно?

    — Какая же скука? — неохотно отвечал Панов.

    — А мне другой раз так-то скучно, так скучно, что, кажись, и сам не знаю, что бы над собою сделал.

    — Вишь ты! — сказал Панов.

    — Я тогда деньги-то пропил, ведь это все от скуки. Накатило, накатило на меня. Думаю: дай пьян нарежусь.

    — А бывает, с вина еще хуже.

    — И это было. Да куда денешься?

    — Да с чего ж скучаешь-то?

    — Я-то? Да по дому скучаю.

    — Что ж — богато жили?

    — Не то что богачи, а жили справно. Хорошо жили. И Авдеев стал рассказывать то, что он уже много раз рассказывал тому же Панову.

    — Ведь я охотой за брата пошел, — рассказывал Авдеев. — У него ребята сам-пят! А меня только женили. Матушка просить стала. Думаю: что мне! Авось попомнят мое добро. Сходил к барину. Барин у нас хороший, говорит: «Молодец! ступай». Так и пошел за брата.

    — Что ж, это хорошо, — сказал Панов.

    — А вот веришь ли, Антоныч, теперь скучаю. И больше с того и скучаю, что зачем, мол, за брата пошел. Он, мол, теперь царствует, а ты вот мучаешься. И что больше думаю, то хуже. Такой грех, видно.

    Авдеев помолчал.

    — Аль покурим опять? — спросил Авдеев.

    — Ну что ж, налаживай!

    Но курить солдатам не пришлось. Только что Авдеев встал и хотел налаживать опять трубку, как из-за шелеста ветра послышались шаги по дороге. Панов взял ружье и толкнул ногой Никитина. Никитин встал на ноги и поднял шинель. Поднялся и третий — Бондаренко.

    — А я, братцы, какой сон видел...

    Авдеев шикнул на Бондаренку, и солдаты замерли, прислушиваясь. Мягкие шаги людей, обутых не в сапоги, приближались. Все явственнее и явственнее слышалось в темноте хрустение листьев и сухих веток. Потом послышался говор на том особенном, гортанном языке, которым говорят чеченцы. Солдаты теперь не только слышали, но и увидали две тени, проходившие в просвете между деревьями. Одна тень была пониже, другая — повыше. Когда тени поравнялись с солдатами, Панов, с ружьем на руку, вместе с своими двумя товарищами выступил на дорогу.

    — Кто идет? — крикнул он.

    — Чечен мирная, — заговорил тот, который был пониже. Это был Бата. — Ружье иок, шашка иок, — говорил он, показывая на себя. — Кинезь надо.

    Тот, который был повыше, молча стоял подле своего товарища. На нем тоже не было оружия.

    — Лазутчик. Значит — к полковому, — сказал Панов, объясняя своим товарищам.

    — Кинезь Воронцов крепко надо, большой дело надо, — говорил Бата.

    — Ладно, ладно, сведем, — сказал Панов. — Что ж, веди, что ли, ты с Бондаренкой, — обратился он к Авдееву, — а сдашь дежурному, приходи опять. Смотри, — сказал Панов, — осторожней, впереди себя вели идти. А то ведь эти гололобые — ловкачи.

    — А что это? — сказал Авдеев, сделав движение ружьем с штыком, как будто он закалывает. — Пырну разок — и пар вон.

    — Куда ж он годится, коли заколешь, — сказал Бондаренко. — Ну, марш!

    Когда затихли шаги двух солдат с лазутчиками, Панов и Никитин вернулись на свое место.

    — И черт их носит по ночам! — сказал Никитин.

    — Стало быть, нужно, — сказал Панов. — А свежо стало, — прибавил он и, раскатав шинель, надел и сел к дереву.

    Часа через два вернулся и Авдеев с Бондаренкой.

    — Что же, сдали? — спросил Панов.

    — Сдали. А у полкового еще не спят. Прямо к нему свели. А какие эти, братец ты мой, гололобые ребята хорошие, — продолжал Авдеев. — Ей-богу! Я с ними как разговорился.

    — Ты, известно, разговоришься, — недовольно сказал Никитин.

    — Право, совсем как российские. Один женатый. Марушка, говорю, бар? — Бар, говорит. — Баранчук, говорю, бар? — Бар. — Много? — Парочка, говорит. — Так разговорились хорошо. Хорошие ребята.

    — Как же, хорошие, — сказал Никитин, — попадись ему только один на один, он тебе требуху выпустит.

    — Должно, скоро светать будет, — сказал Панов.

    — Да, уж звездочки потухать стали, — сказал Авдеев, усаживаясь.

    И солдаты опять затихли.

    III

    В окнах казарм и солдатских домиков давно уже было темно, но в одном из лучших домов крепости светились еще все окна. Дом этот занимал полковой командир Куринского полка, сын главнокомандующего, флигель-адъютант князь Семен Михайлович Воронцов. Воронцов жил с женой, Марьей Васильевной, знаменитой петербургской красавицей, и жил в маленькой кавказской крепости роскошно, как никто никогда не жил здесь. Воронцову, и в особенности его жене, казалось, что они живут здесь не только скромной, но исполненной лишений жизнью; здешних же жителей жизнь эта удивляла своей необыкновенной роскошью.

    Теперь, в двенадцать часов ночи, в большой гостиной, с ковром во всю комнату, с опущенными тяжелыми портьерами, за ломберным столом, освещенным четырьмя свечами, сидели хозяева с гостями и играли в карты. Один из играющих был сам хозяин, длиннолицый белокурый полковник с флигель-адъютантскими вензелями и аксельбантами, Воронцов; партнером его был кандидат Петербургского университета, недавно выписанный княгиней Воронцовой учитель для ее маленького сына от первого мужа, лохматый юноша угрюмого вида. Против них играли два офицера: один — широколицый, румяный, перешедший из гвардии, ротный командир Полторацкий, и, очень прямо сидевший, с холодным выражением красивого лица, полковой адъютант. Сама княгиня Марья Васильевна, крупная, большеглазая, чернобровая красавица, сидела подле Полторацкого, касаясь его ног своим кринолином и заглядывая ему в карты. И в ее словах, и в ее взглядах, и улыбке, и во всех движениях ее тела, и в духах, которыми от нее пахло, было то, что доводило Полторацкого до забвения всего, кроме сознания ее близости, и он делал ошибку за ошибкой, все более и более раздражая своего партнера.

    — Нет, это невозможно! Опять просолил туза! — весь покраснев, проговорил адъютант, когда Полторацкий скинул туза.

    Полторацкий, точно проснувшись, не понимая глядел своими добрыми, широко расставленными черными глазами на недовольного адъютанта.

    — Ну простите его! — улыбаясь, сказала Марья Васильевна. — Видите, я вам говорила, — обратилась она к Полторацкому.

    — Да вы совсем не то говорили, — улыбаясь, сказал Полторацкий.

    — Разве не то? — сказала она и также улыбнулась. И эта ответная улыбка так страшно взволновала и обрадовала Полторацкого, что он багрово покраснел и, схватив карты, стал мешать их.

    — Не тебе мешать, — строго сказал адъютант и стал своей белой, с перстнем, рукой сдавать карты, так, как будто он только хотел поскорее избавиться от них.

    В гостиную вошел камердинер князя и доложил, что князя требует дежурный.

    — Извините, господа, — сказал Воронцов, с английским акцентом говоря по-русски. — Ты за меня, Marie, сядешь.

    — Согласны? — спросила княгиня, быстро и легко вставая во весь свой высокий рост, шурша шелком и улыбаясь своей сияющей улыбкой счастливой женщины.

    — Я всегда на все согласен, — сказал адъютант, очень довольный тем, что против него играет теперь совершенно не умеющая играть княгиня. Полторацкий же только развел руками, улыбаясь.

    Роббер кончался, когда князь вернулся в гостиную, Он пришел особенно веселый и возбужденный.

    — Знаете, что я вам предложу?

    — Ну?

    — Выпьемте шампанского.

    — На это я всегда готов, — сказал Полторацкий.

    — Что же, это очень приятно, — сказал адъютант.

    — Василий! подайте, — сказал князь.

    — Зачем тебя звали? — спросила Марья Васильевна.

    — Был дежурный и еще один человек.

    — Кто? Что? — поспешно спросила Марья Васильевна.

    — Не могу сказать, — пожав плечами, сказал Воронцов.

    — Не можешь сказать, — повторила Марья Васильевна.— Это мы увидим.

    Принесли шампанского. Гости выпили по стакану и, окончив игру и разочтясь, стали прощаться.

    — Ваша рота завтра назначена в лес? — спросил князь Полторацкого.

    — Моя. А что?

    — Так мы увидимся завтра с вами, — сказал князь, слегка улыбаясь.

    — Очень рад, — сказал Полторацкий, хорошенько не понимая того, что ему говорил Воронцов, и озабоченный только тем, как он сейчас пожмет большую белую руку Марьи Васильевны.

    Марья Васильевна, как всегда, не только крепко пожала, но и сильно тряхнула руку Полторацкого. И еще раз напомнив ему его ошибку, когда он пошел с бубен, она улыбнулась ему, как показалось Полторацкому, прелестной, ласковой и значительной улыбкой.

    ————————

    Полторацкий шел домой в том восторженном настроении, которое могут понимать только люди, как он, выросшие и воспитанные в свете, когда они, после месяцев уединенной военной жизни, вновь встречают женщину из своего прежнего круга. Да еще такую женщину, как княгиня Воронцова.

    Подойдя к домику, в котором он жил с товарищем, он толкнул входную дверь, но дверь была заперта. Он стукнул. Дверь не отпиралась. Ему стало досадно, и он стал барабанить в запертую дверь ногой и шашкой. За дверью послышались шаги, и Вавило, крепостной дворовый человек Полторацкого, откинул крючок.

    — С чего вздумал запирать?! Болван!

    — Да разве можно, Алексей Владимир...

    — Опять пьян! Вот я тебе покажу, как можно... Полторацкий хотел ударить Вавилу, но раздумал.

    — Ну, черт с тобой. Свечу зажги.

    — Сею минутую.

    Вавило был действительно выпивши, а выпил он потому, что был на именинах у каптенармуса. Вернувшись домой, он задумался о своей жизни в сравнении с жизнью Ивана Макеича, каптенармуса. Иван Макеич имел доходы, был женат и надеялся через год выйти в чистую. Вавило же был мальчиком взят в верх, то есть в услужение господам, и вот уже ему было сорок с лишком лет, а он не женился и жил походной жизнью при своем безалаберном барине. Барин был хороший, дрался мало, но какая же это была жизнь! «Обещал дать вольную, когда вернется с Кавказа. Да куда же мне идти с вольной. Собачья жизнь!» — думал Вавило. И ему так захотелось спать, что он, боясь, чтобы кто-нибудь не вошел и не унес что-нибудь, закинул крючок и заснул.

    Полторацкий вошел в комнату, где он спал вместе с товарищем Тихоновым.

    — Ну что, проигрался? — сказал проснувшийся Тихонов.

    — Ан нет, семнадцать рублей выиграл, и клико бутылочку распили.

    — И на Марью Васильевну смотрел?

    — И на Марью Васильевну смотрел, — повторил Полторацкий.

    — Скоро уж вставать, — сказал Тихонов, — и в шесть надо уж выступать.

    — Вавило, — крикнул Полторацкий. — Смотри, хорошенько буди меня завтра в пять.

    — Как же вас будить, когда вы деретесь.

    — Я говорю, чтоб разбудить. Слышал?

    — Слушаю.

    Вавило ушел, унося сапоги и платье.

    А Полторацкий лег в постель и, улыбаясь, закурил папироску и потушил свечу. Он в темноте видел перед собою улыбающееся лицо Марьи Васильевны.

    ————————

    У Воронцовых тоже не сейчас заснули. Когда гости ушли, Марья Васильевна подошла к мужу и, остановившись перед ним, строго сказала:

    — Eh bieu, vous allez me dire ce que c’est?

    — Mais, ma chère...

    — Pas de «ma chère»! C’est un émissaire, n’est-ce pas?

    — Quand même je ne puis pas vous le dire

    .

    — Vous ne pouvez pas? Alors c’est moi qui vais vous le dire!

    — Vous?

    — Хаджи-Мурат? да? — сказала княгиня, слыхавшая уже несколько дней о переговорах с Хаджи-Муратом и предполагавшая, что у ее мужа был сам Хаджи-Мурат.

    Воронцов не мог отрицать, но разочаровал жену в том, что был не сам Хаджи-Мурат, а только лазутчик, объявивший, что Хаджи-Мурат завтра выедет к нему в то место, где назначена рубка леса.

    Среди однообразия жизни в крепости молодые Воронцовы — и муж и жена — были очень рады этому событию. Поговорив о том, как приятно будет это известие его отцу, муж с женой в третьем часу легли спать.

    ↑

    фр. Eh bieu, vous allez me dire ce que c’est? — Ну, ты скажешь мне, в чем дело?

    ↑

    фр. Mais, ma chère... — Но, дорогая...

    ↑

    фр. Pas de «ma chère»! C’est un émissaire, n’est-ce pas? — При чем тут "дорогая"! Это, конечно, лазутчик?

    ↑

    фр. Quand même je ne puis pas vous le dire — Тем не менее я не могу тебе сказать.

    ↑

    фр. Vous ne pouvez pas? Alors c’est moi qui vais vous le dire! — Не можешь? Ну, так я тебе скажу!

    ↑

    фр. Vous? — Ты?

    IV

    После тех трех бессонных ночей, которые он провел, убегая от высланных против него мюридов Шамиля, Хаджи-Мурат заснул тотчас же, как только Садо вышел из сакли, пожелав ему спокойной ночи. Он спал не раздеваясь, облокотившись на руку, утонувшую локтем в подложенные ему хозяином пуховые красные подушки. Недалеко от него, у стены, спал Элдар. Элдар лежал на спине, раскинув широко свои сильные, молодые члены, так что высокая грудь его с черными хозырями на белой черкеске была выше откинувшейся свежебритой, синей головы, свалившейся с подушки. Оттопыренная, как у детей, с чуть покрывавшим ее пушком верхняя губа его точно прихлебывала, сжимаясь и распускаясь. Он спал так же, и как и Хаджи-Мурат: одетый, с пистолетом за поясом и кинжалом. В камине сакли догорали сучья, и в печурке чуть светился ночник.

    В середине ночи скрипнула дверь в кунацкой, и Хаджи-Мурат тотчас же поднялся и взялся за пистолет. В комнату, мягко ступая по земляному полу, вошел Садо.

    — Что надо? — спросил Хаджи-Мурат бодро, как будто никогда не спал.

    — Думать надо, — сказал Садо, усаживаясь на корточки перед Хаджи-Муратом. — Женщина с крыши видела, как ты ехал, — сказал он, — и рассказала мужу, а теперь весь аул знает. Сейчас прибегала к жене соседка, сказывала, что старики собрались у мечети и хотят остановить тебя.

    — Ехать надо, — сказал Хаджи-Мурат.

    — Кони готовы, — сказал Садо и быстро вышел из сакли.

    — Элдар, — прошептал Хаджи-Мурат, и Элдар, услыхав свое имя и, главное, голос своего мюршида, вскочил на сильные ноги, оправляя папаху. Хаджи-Мурат надел оружие на бурку. Элдар сделал то же. И оба молча вышли из сакли под навес. Черноглазый мальчик подвел лошадей. На стук копыт по убитой дороге улицы чья-то голова высунулась из двери соседней сакли, и, стуча деревянными башмаками, пробежал какой-то человек в гору к мечети.

    Месяца не было, но звезды ярко светили в черном небе, и в темноте видны были очертания крыш саклей и больше других здание мечети с минаретом в верхней части аула. От мечети доносился гул голосов.

    Хаджи-Мурат, быстро прихватив ружье, вложил ногу в узкое стремя и, беззвучно, незаметно перекинув тело, неслышно сел на высокую подушку седла.

    — Бог да воздаст вам! — сказал он, обращаясь к хозяину, отыскивая привычным движением правой ноги другое стремя, и чуть-чуть тронул мальчика, державшего лошадь, плетью, в знак того, чтобы он посторонился. Мальчик посторонился, и лошадь, как будто сама зная, что ей надо делать, бодрым шагом тронулась из проулка на главную дорогу. Элдар ехал сзади; Садо, в шубе, быстро размахивая руками, почти бежал за ними, перебегая то на одну, то на другую сторону узкой улицы. У выезда, через дорогу, показалась движущаяся тень, потом — другая.

    — Стой! Кто едет? Остановись! — крикнул голос, и несколько людей загородили дорогу.

    Вместо того чтобы остановиться, Хаджи-Мурат выхватил пистолет из-за пояса и, прибавляя хода, направил лошадь прямо на заграждавших дорогу людей. Стоявшие на дороге люди разошлись, и Хаджи-Мурат, не оглядываясь, большой иноходью пустился вниз по дороге. Элдар большой рысью ехал за ним. Позади их щелкнули два выстрела, просвистели две пули, не задевшие ни его, ни Элдара. Хаджи-Мурат продолжал ехать тем же ходом. Отъехав шагов триста, он остановил слегка запыхавшуюся лошадь и стал прислушиваться. Впереди, внизу, шумела быстрая вода. Сзади слышны были перекликающиеся петухи в ауле. Из-за этих звуков послышался приближающийся лошадиный топот и говор позади Хаджи-Мурата. Хаджи-Мурат тронул лошадь я поехал тем же ровным про́ездом.

    Ехавшие сзади скакали и скоро догнали Хаджи-Мурата. Их было человек двадцать верховых. Это были жители аула, решившие задержать Хаджи-Мурата или по крайней мере, для очистки себя перед Шамилем, сделать вид, что они хотят задержать его. Когда они приблизились настолько, что стали видны в темноте, Хаджи-Мурат остановился, бросив поводья, и, привычным движением левой руки отстегнув чехол винтовки, правой рукой вынул ее. Элдар сделал то же.

    — Чего надо? — крикнул Хаджи-Мурат. — Взять хотите? Ну, бери! — И он поднял винтовку. Жители аула остановились.

    Хаджи-Мурат, держа винтовку в руке, стал спускаться в лощину. Конные, не приближаясь, ехали за ним. Когда Хаджи-Мурат переехал на другую сторону лощины, ехавшие за ним верховые закричали ему, чтобы он выслушал то, что они хотят сказать. В ответ на это Хаджи-Мурат выстрелил из винтовки и пустил свою лошадь вскачь. Когда он остановил ее, погони за ним уже не слышно было; не слышно было и петухов, а только яснее слышалось в лесу журчание воды и изредка плач филина. Черная стена леса была совсем близко. Это был тот самый лес, в котором дожидались его его мюриды. Подъехав к лесу, Хаджи-Мурат остановился и, забрав много воздуху в легкие, засвистал и потом затих, прислушиваясь. Через минуту такой же свист послышался из леса. Хаджи-Мурат свернул с дороги и поехал в лес. Проехав шагов сто, Хаджи-Мурат увидал сквозь стволы деревьев костер, тени людей, сидевших у огня, и до половины освещенную огнем стреноженную лошадь в седле.

    Один из сидевших у костра людей быстро встал и подошел к Хаджи-Мурату, взявшись за повод и за стремя. Это был аварец Ханефи, названый брат Хаджи-Мурата, заведующий его хозяйством.

    — Огонь потушить, — сказал Хаджи-Мурат, слезая с лошади. Люди стали раскидывать костер и топтать горевшие сучья.

    — Был здесь Вата? — спросил Хаджи-Мурат, подходя к расстеленной бурке.

    — Был, давно ушли с Хан-Магомой.

    — По какой дороге пошли?

    — По этой, — отвечал Ханефи, указывая на противоположную сторону той, по которой приехал Хаджи-Мурат.

    — Ладно, — сказал Хаджи-Мурат и, сняв винтовку, стал заряжать ее. — Поберечься надо, гнались за мной, — сказал он, обращаясь к человеку, тушившему огонь.

    Это был чеченец Гамзало. Гамзало подошел к бурке, взял лежавшую на ней в чехле винтовку и молча пошел на край поляны, к тому месту, из которого подъехал Хаджи-Мурат. Элдар, слезши с лошади, взял лошадь Хаджи-Мурата и, высоко подтянув обеим головы, привязал их к деревьям, потом, так же как Гамзало, с винтовкой за плечами стал на другой край поляны. Костер был потушен, и лес не казался уже таким черным, как прежде, и на небе, хотя и слабо, но светились звезды.

    Поглядев на звезды; на Стожары, поднявшиеся уже на половину неба, Хаджи-Мурат рассчитал, что было далеко за полночь и что давно уже была пора ночной молитвы. Он спросил у Ханефи кумган, всегда возимый с собой в сумах, и, надев бурку, пошел к воде.

    Разувшись и совершив омовение, Хаджи-Мурат стал босыми ногами на бурку, потом сел на икры и, сначала заткнув пальцами уши и закрыв глаза, произнес, обращаясь на восток, обычные молитвы.

    Окончив молитву, он вернулся на свое место, где были переметные сумы, и, сев на бурку, облокотил руки на колена и, опустив голову, задумался.

    Хаджи-Мурат всегда верил в свое счастие. Затевая что-нибудь, он был вперед твердо уверен в удаче, — и все удавалось ему. Так это было, за редкими исключениями, во все продолжение его бурной военной жизни. Так, он надеялся, что будет и теперь. Он представлял себе, как он с войском, которое даст ему Воронцов, пойдет на Шамиля и захватит его в плен, и отомстит ему, и как русский царь наградит его, и он опять будет управлять не только Аварией, но и всей Чечней, которая покорится ему. С этими мыслями он не заметил, как заснул.

    Он видел во сне, как он с своими молодцами, с песнью и криком «Хаджи-Мурат идет» летит на Шамиля и захватывает его с его женами, и слышит, как плачут и рыдают его жены. Он проснулся. Песня «Ля илляха», и крики: «Хаджи-Мурат идет», и плач жен Шамиля — это были вой, плач и хохот шакалов, который разбудил его. Хаджи-Мурат поднял голову, взглянул на светлевшееся уже сквозь стволы дерев небо на востоке и спросил у сидевшего поодаль от него мюрида о Хан-Магоме. Узнав, что Хан-Магома еще не возвращался, Хаджи-Мурат опустил голову и тотчас же опять задремал.

    Разбудил его веселый голос Хана-Магомы, возвращавшегося с Ватою из своего посольства. Хан-Магома тотчас же подсел к Хаджи-Мурату и стал рассказывать, как солдаты встретили их и проводили к самому князю, как он говорил с самим князем, как князь радовался и обещал утром встретить их там, где русские будут рубить лес, за Мичиком, на Шалинской поляне. Бата перебивал речь своего сотоварища, вставляя свои подробности.

    Хаджи-Мурат расспросил подробно о том, какими именно словами отвечал Воронцов на предложение Хаджи-Мурата выйти к русским. И Хан-Магома и Бата в один голос говорили, что князь обещал принять Хаджи-Мурата как гостя и сделать так, чтобы ему хорошо было. Хаджи-Мурат расспросил еще про дорогу, и когда Хан-Магома заверил его, что он хорошо знает дорогу и прямо приведет туда, Хаджи-Мурат достал деньги и отдал Бате обещанные три рубля; своим же велел достать из переметных сум свое с золотой насечкой оружие и папаху с чалмою, самим же мюридам почиститься, чтобы приехать к русским в хорошем виде. Пока чистили оружие, седла, сбрую и коней, звезды померкли, стало совсем светло, и потянул предрассветный ветерок.

    V

    Рано утром, еще в темноте, две роты с топорами, под командой Полторацкого, вышли за десять верст за Чахгиринские ворота и, рассыпав цепь стрелков, как только стало светать, принялись за рубку леса. К восьми часам туман, сливавшийся с душистым дымом шипящих и трещащих на кострах сырых сучьев, начал подниматься кверху, и рубившие лес, прежде за пять шагов не видавшие, а только слышавшие друг друга, стали видеть и костры, и заваленную деревьями дорогу, шедшую через лес; солнце то показывалось светлым пятном в тумане, то опять скрывалось. На полянке, поодаль от дороги, сидели на барабанах: Полторацкий с своим субалтерн-офицером Тихоновым, два офицера 3-й роты и бывший кавалергард, разжалованный за дуэль, товарищ Полторацкого по Пажескому корпусу, барон Фрезе. Вокруг барабанов валялись бумажки от закусок, окурки и пустые бутылки. Офицеры выпили водки, закусили и пили портер. Барабанщик откупоривал восьмую бутылку. Полторацкий, несмотря на то, что не выспался, был в том особенном настроении подъема душевных сил и доброго, беззаботного веселья, в котором он чувствовал себя всегда среди своих солдат и товарищей там, где могла быть опасность.

    Между офицерами шел оживленный разговор о последней новости, смерти генерала Слепцова. В этой смерти никто не видел того важнейшего в этой жизни момента — окончания ее и возвращения к тому источнику, из которого она вышла, а виделось только молодечество лихого офицера, бросившегося с шашкой, на горцев и отчаянно рубившего их.

    Хотя все, в особенности побывавшие в делах офицеры, знали и могли знать, что на войне тогда на Кавказе, да и никогда нигде не бывает той рубки врукопашную шашками, которая всегда предполагается и описывается (а если и бывает такая рукопашная шашками и штыками, то рубят и колют всегда только бегущих), эта фикция рукопашной признавалась офицерами и придавала им ту спокойную гордость и веселость, с которой они, одни в молодецких, другие, напротив, в самых скромных позах, сидели на барабанах, курили, пили и шутили, не заботясь о смерти, которая, так же как и Слепцова, могла всякую минуту постигнуть каждого из них. И действительно, как бы в подтверждение их ожидания в середине их разговора влево от дороги послышался бодрящий, красивый звук винтовочного, резко щелкнувшего выстрела, и пулька, весело посвистывая, пролетела где-то в туманном воздухе и щелкнулась в дерево. Несколько грузно-громких выстрелов солдатских ружей ответили на неприятельский выстрел.

    — Эге! — крикнул веселым голосом Полторацкий, — ведь это в цепи! Ну, брат Костя, — обратился он к Фрезе, — твое счастие. Иди к роте. Мы сейчас такое устроим сражение, что прелесть! И представление сделаем.

    Разжалованный барон вскочил на ноги и быстрым шагом пошел в область дыма, где была его рота. Полторацкому подали его маленького каракового кабардинца, он сел на него и, выстроив роту, повел ее к цепи по направлению выстрелов. Цепь стояла на опушке леса перед спускающейся голой балкой. Ветер тянул на лес, и не только спуск балки, но и та сторона ее были ясно видны.

    Когда Полторацкий подъехал к цепи, солнце выглянуло из-за тумана, и на противоположной стороне балки, у другого начинавшегося там мелкого леса, сажен за сто, виднелось несколько всадников. Чеченцы эти были те, которые преследовали Хаджи-Мурата и хотели видеть его приезд к русским. Один из них выстрелил по цепи. Несколько солдат из цепи ответили ему. Чеченцы отъехали назад, и стрельба прекратилась. Но когда Полторацкий подошел с ротой, он велел стрелять, и только что была передана команда, по всей линии цепи послышался непрерывный веселый, бодрящий треск ружей, сопровождаемый красиво расходившимися дымками. Солдаты, радуясь развлечению, торопились заряжать и выпускали заряд за зарядом. Чеченцы, очевидно, почувствовали задор и, выскакивая вперед, один за другим выпустили несколько выстрелов по солдатам. Один из их выстрелов ранил солдата. Солдат этот был тот самый Авдеев, который был в секрете. Когда товарищи подошли к нему, он лежал кверху спиной, держа обеими руками рану в животе, и равномерно покачивался.

    — Только стал ружье заряжать, слышу — чикнуло, — говорил солдат, бывший с ним в паре. — Смотрю, а он ружье выпустил.

    Авдеев был из роты Полторацкого. Увидев собравшуюся кучку солдат, Полторацкий подъехал к ним.

    — Что, брат, попало? — сказал он. — Куда? Авдеев не отвечал.

    — Только стал заряжать, ваше благородие, — заговорил солдат, бывший в паре с Авдеевым, — слышу — чикнуло, смотрю — он ружье выпустил.

    — Те-те, — пощелкал языком Полторацкий.— Что же, больно, Авдеев?

    — Не больно, а идти не дает. Винца бы, ваше благородие.

    Водка, то есть спирт, который пили солдаты на Кавказе, нашелся, и Панов, строго нахмурившись, поднес Авдееву крышку спирта. Авдеев начал пить, но тотчас же отстранил крышку рукой.

    — Не признает душа, — сказал он. — Пей сам.

    Панов допил спирт. Авдеев опять попытался подняться и опять сел. Расстелили шинель и положили на нее Авдеева.

    — Ваше благородие, полковник едет, — сказал фельдфебель Полторацкому.

    — Ну ладно, распорядись ты, — сказал Полторацкий и, взмахнув плетью, поехал большой рысью навстречу Воронцову.

    Воронцов ехал на своем английском, кровном рыжем жеребце, сопутствуемый адъютантом полка, казаком и чеченцем-переводчиком.

    — Что это у вас? — спросил он Полторацкого.

    — Да вот выехала партия, напала на цепь, — отвечал ему Полторацкий.

    — Ну-ну, и всё вы затеяли.

    — Да не я, князь, — улыбаясь, сказал Полторацкий, — сами лезли.

    — Я слышал, солдата ранили?

    — Да, очень жаль. Солдат хороший.

    — Тяжело?

    — Кажется, тяжело, — в живот.

    — А я, вы знаете, куда еду? — спросил Воронцов.

    — Не знаю.

    — Неужели не догадываетесь?

    — Нет.

    — Хаджи-Мурат вышел и сейчас встретит нас.

    — Не может быть!

    — Вчера лазутчик от него был, — сказал Воронцов, с трудом сдерживая улыбку радости. — Сейчас должен ждать меня на Шалинской поляне; так вы рассыпьте стрелков до поляны и потом приезжайте ко мне.

    — Слушаю, — сказал Полторацкий, приложив руку к папахе, и поехал к своей роте. Сам он свел цепь на правую сторону, с левой же стороны велел это сделать фельдфебелю. Раненого между тем четыре солдата унесли в крепость.

    Полторацкий уже возвращался к Воронцову, когда увидал сзади себя догоняющих его верховых. Полторацкий остановился и подождал их.

    Впереди всех ехал на белогривом коне, в белой черкеске, в чалме на папахе и в отделанном золотом оружии человек внушительного вида. Человек этот был Хаджи-Мурат. Он подъехал к Полторацкому и сказал ему что-то по-татарски. Полторацкий, подняв брови, развел руками в знак того, что не понимает, и улыбнулся. Хаджи-Мурат ответил улыбкой на улыбку, и улыбка эта поразила Полторацкого своим детским добродушием. Полторацкий никак не ожидал видеть таким этого страшного горца. Он ожидал мрачного, сухого, чуждого человека, а перед ним был самый простой человек, улыбавшийся такой доброй улыбкой, что он казался не чужим, а давно знакомым приятелем. Только одно было в нем особенное: это были его широко расставленные глаза, которые внимательно, проницательно и спокойно смотрели в глаза другим людям.

    Свита Хаджи-Мурата состояла из четырех человек. Был в этой свите тот Хан-Магома, который нынче ночью ходил к Воронцову. Это был румяный, с черными, без век, яркими глазами, круглолицый человек, сияющий жизнерадостным выражением. Был еще коренастый волосатый человек с сросшимися бровями. Этот был тавлинец Ханефи, заведующий всем имуществом Хаджи-Мурата. Он вел с собой заводную лошадь с туго наполненными переметными сумами. Особенно же выделялись из свиты два человека: один — молодой, тонкий, как женщина, в поясе и широкий в плечах, с чуть пробивающейся русой бородкой, красавец с бараньими глазами, — это был Элдар, и другой, кривой на один глаз, без бровей и без ресниц, с рыжей подстриженной бородой и шрамом через нос и лицо, — чеченец Гамзало.

    Полторацкий указал Хаджи-Мурату на показавшегося по дороге Воронцова. Хаджи-Мурат направился к нему и, подъехав вплоть, приложил правую руку к груди и сказал что-то по-татарски и остановился. Чеченец-переводчик перевел:

    — Отдаюсь, говорит, на волю русского царя, хочу, говорит, послужить ему. Давно хотел, говорит. Шамиль не пускал.

    Выслушав переводчика, Воронцов протянул руку в замшевой перчатке Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат взглянул на эту руку, секунду помедлил, но потом крепко сжал ее и еще сказал что-то, глядя то на переводчика, то на Воронцова.

    — Он, говорит, ни к кому не хотел выходить, а только к тебе, потому ты сын сардаря. Тебя уважал крепко.

    Воронцов кивнул головой в знак того, что благодарит. Хаджи-Мурат еще сказал что-то, указывая на свою свиту.

    — Он говорит, что люди эти, его мюриды, будут так же, как и он, служить русским.

    Воронцов оглянулся на них, кивнул и им головой.

    Веселый, черноглазый, без век, Хан-Магома, также кивая головой, что-то, должно быть, смешное проговорил Воронцову, потому что волосатый аварец оскалил улыбкой ярко-белые зубы. Рыжий же Гамзало только блеснул на мгновение одним своим красным глазом на Воронцова и опять уставился на уши своей лошади.

    Когда Воронцов и Хаджи-Мурат, сопутствуемые свитой, проезжали назад к крепости, солдаты, снятые с цепи и собравшиеся кучкой, делали свои замечания:

    — Сколько душ загубил, проклятый, теперь, поди, как его ублаготворять будут, — сказал один.

    — А то как же. Первый камандер у Шмеля был. Теперь, небось...

    — А молодчина, что говорить, джигит.

    — А рыжий-то, рыжий, — как зверь, косится.

    — Ух, собака, должно быть.

    Все особенно заметили рыжего.

    Там, где шла рубка, солдаты, бывшие ближе к дороге, выбегали смотреть. Офицер крикнул на них, но Воронцов остановил его.

    — Пускай посмотрят своего старого знакомого. Ты знаешь, кто это? — спросил Воронцов у ближе стоявшего солдата, медленно выговаривая слова с своим аглицким акцентом.

    — Никак нет, ваше сиятельство.

    — Хаджи-Мурат, — слыхал?

    — Как не слыхать, ваше сиятельство, били его много раз.

    — Ну, да и от него доставалось.

    — Так точно, ваше сиятельство, — отвечал солдат, довольный тем, что удалось поговорить с начальником.

    Хаджи-Мурат понимал, что говорят про него, и веселая улыбка светилась в его глазах. Воронцов в самом веселом расположении духа вернулся в крепость.

    VI

    Воронцов был очень доволен тем, что ему, именно ему, удалось выманить и принять главного, могущественнейшего, второго после Шамиля, врага России. Одно было неприятно: командующий войсками в Воздвиженской был генерал Меллер-Закомельский, и, по-настоящему, надо было через него вести все дело. Воронцов же сделал все сам, не донося ему, так что могла выйти неприятность. И эта мысль отравляла немного удовольствие Воронцова.

    Подъехав к своему дому, Воронцов поручил полковому адъютанту мюридов Хаджи-Мурата, а сам ввел его к себе в дом.

    Княгиня Марья Васильевна, нарядная, улыбающаяся, вместе с сыном, шестилетним красавцем, кудрявым мальчиком, встретила Хаджи-Мурата в гостиной, и Хаджи-Мурат, приложив свои руки к груди, несколько торжественно сказал через переводчика, который вошел с ним, что он считает себя кунаком князя, так как он принял его к себе, а что вся семья кунака так же священна для кунака, как и он сам. И наружность и манеры Хаджи-Мурата понравились Марье Васильевне. То же, что он вспыхнул, покраснел, когда она подала ему свою большую белую руку, еще более расположило ее в его пользу. Она предложила ему сесть и, спросив его, пьет ли он кофей, велела подать. Хаджи-Мурат, однако, отказался от кофея, когда ему подали его. Он немного понимал по-русски, но не мог говорить, и когда не понимал, улыбался, и улыбка его понравилась Марье Васильевне так же, как и Полторацкому. Кудрявый же, востроглазый сынок Марьи Васильевны, которого мать называла Булькой, стоя подле матери, не спускал глаз с Хаджи-Мурата, про которого он слышал как про необыкновенного воина.

    Оставив Хаджи-Мурата у жены, Воронцов пошел в канцелярию, чтобы сделать распоряжение об извещении начальства о выходе Хаджи-Мурата. Написав донесение начальнику левого фланга, генералу Козловскому, в Грозную, и письмо отцу, Воронцов поспешил домой, боясь недовольства жены за то, что навязал ей чужого, страшного человека, с которым надо было обходиться так, чтобы и не обидеть и не слишком приласкать. Но страх его был напрасен. Хаджи-Мурат сидел на кресле, держа на колене Бульку, пасынка Воронцова, и, склонив голову, внимательно слушал то, что ему говорил переводчик, передавая слова смеющейся Марьи Васильевны. Марья Васильевна говорила ему, что если он будет отдавать всякому кунаку ту свою вещь, которую кунак этот похвалит, то ему скоро придется ходить, как Адаму...

    Хаджи-Мурат при входе князя снял с колена удивленного и обиженного этим Бульку и встал, тотчас же переменив игривое выражение лица на строгое и серьезное. Он сел только тогда, когда сел Воронцов. Продолжая разговор, он ответил на слова Марьи Васильевны тем, что такой их закон, что все, что понравилось кунаку, то надо отдать кунаку.

    — Твоя сын — кунак, — сказал он по-русски, гладя по курчавым волосам Бульку, влезшего ему опять на колено.

    — Он прелестен, твой разбойник, — по-французски сказала Марья Васильевна мужу. — Булька стал любоваться его кинжалом — он подарил его ему.

    Булька показал кинжал отчиму.

    — C’est un objet de prix

    , — сказала Марья Васильевна.

    — Il faudra trouver l’occasion de lui faire cadeau

    , — сказал Воронцов.

    Хаджи-Мурат сидел, опустив глаза, и, гладя мальчика по курчавой голове, приговаривал:

    — Джигит, джигит.

    — Прекрасный кинжал, прекрасный, — сказал Воронцов, вынув до половины отточенный булатный кинжал с дорожкой посередине. — Благодарствуй.

    — Спроси его, чем я могу услужить ему, — сказал Воронцов переводчику.

    Переводчик передал, и Хаджи-Мурат тотчас же отвечал, что ему ничего не нужно, но что он просит, чтобы его теперь отвели в место, где бы он мог помолиться. Воронцов позвал камердинера и велел ему исполнить желание Хаджи-Мурата.

    Как только Хаджи-Мурат остался один в отведенной ему комнате, лицо его изменилось: исчезло выражение удовольствия и то ласковости, то торжественности, и выступило выражение озабоченности.

    Прием, сделанный ему Воронцовым, был гораздо лучше того, что он ожидал. Но чем лучше был этот прием, тем меньше доверял Хаджи-Мурат Воронцову и его офицерам. Он боялся всего: и того, что его схватят, закуют и сошлют в Сибирь или просто убьют, и потому был настороже.

    Он спросил у пришедшего Элдара, где поместили мюридов, где лошади и не отобрали ли у них оружие.

    Элдар донес, что лошади в княжеской конюшне, людей поместили в сарае, оружие оставили при них и переводчик угащивает их едою и чаем.

    Хаджи-Мурат, недоумевая, покачал головой и, раздевшись, стал на молитву. Окончив ее, он велел принести себе серебряный кинжал и, одевшись и подпоясавшись, сел с ногами на тахту, дожидаясь того, что будет.

    В пятом часу его позвали обедать к князю.

    За обедом Хаджи-Мурат ничего не ел, кроме плова, которого он взял себе на тарелку из того самого места, из которого взяла себе Марья Васильевна.

    — Он боится, чтобы мы не отравили его, — сказала Марья Васильевна мужу. — Он взял, где я взяла. — И тотчас обратилась к Хаджи-Мурату через переводчика, спрашивая, когда он теперь опять будет молиться. Хаджи-Мурат поднял пять пальцев и показал на солнце.

    — Стало быть, скоро.

    Воронцов вынул брегет и прижал пружинку, — часы пробили четыре и одну четверть. Хаджи-Мурата, очевидно, удивил этот звон, и он попросил позвонить еще и посмотреть часы.

    — Voilà l’occasion. Donnez-lui la montre

    , — сказала Марья Васильевна мужу.

    Воронцов тотчас предложил часы Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат приложил руку к груди и взял часы. Несколько раз он нажимал пружинку, слушал и одобрительно покачивал головой.

    После обеда князю доложили об адъютанте Меллера-Закомельского.

    Адъютант передал князю, что генерал, узнав об выходе Хаджи-Мурата, очень недоволен тем, что ему но было доложено об этом, и что он требует, чтобы Хаджи-Мурат сейчас же был доставлен к нему. Воронцов сказал, что приказание генерала будет исполнено, и, через переводчика передав Хаджи-Мурату требование генерала, попросил его идти вместе с ним к Меллеру.

    Марья Васильевна, узнав о том, зачем приходил адъютант, тотчас же поняла, что между ее мужем и генералом может произойти неприятность, и, несмотря на все отговоры мужа, собралась вместе с ним и Хаджи-Муратом к генералу.

    — Vous feriez beaucoup mieux de rester; c’est mon affaire, mais pas la vôtre

    .

    — Vous ne pouvez pas m’empêcher d’aller voir madame la générale

    .

    — Можно бы в другое время.

    — А я хочу теперь.

    Делать было нечего. Воронцов согласился, и они пошли все трое.

    Когда они вошли, Меллер с мрачной учтивостью проводил Марью Васильевну к жене, адъютанту же велел проводить Хаджи-Мурата в приемную и не выпускать никуда до его приказания.

    — Прошу, — сказал он Воронцову, отворяя дверь в кабинет и пропуская в нее князя вперед себя.

    Войдя в кабинет, он остановился перед князем и, не прося его сесть, сказал:

    — Я здесь воинский начальник, и потому все переговоры с неприятелем должны быть ведены через меня. Почему вы не донесли мне о выходе Хаджи-Мурата?

    — Ко мне пришел лазутчик и объявил желание Хаджи-Мурата отдаться мне, — отвечал Воронцов, бледнея от волнения, ожидая грубой выходки разгневанного генерала и вместе с тем заражаясь его гневом.

    — Я спрашиваю, почему не донесли мне?

    — Я намеревался сделать это, барон, но...

    — Я вам не барон, а ваше превосходительство.

    И тут вдруг прорвалось долго сдерживаемое раздражение барона. Он высказал все, что давно накипело у него в душе.

    — Я не затем двадцать семь лет служу своему государю, чтобы люди, со вчерашнего дня начавшие служить, пользуясь своими родственными связями, у меня под носом распоряжались тем, что их не касается.

    — Ваше превосходительство! Я прошу вас не говорить того, что несправедливо, — перебил его Воронцов.

    — Я говорю правду и не позволю... — еще раздражительнее заговорил генерал.

    В это время, шурша юбками, вошла Марья Васильевна и за ней невысокая скромная дама, жена Меллера-Закомельского.

    — Ну, полноте, барон, Simon не хотел вам сделать неприятности, — заговорила Марья Васильевна.

    — Я, княгиня, не про то говорю...

    — Ну, знаете, лучше оставим это. Знаете: худой спор лучше доброй ссоры. Что я говорю... — Она засмеялась.

    И сердитый генерал покорился обворожительной улыбке красавицы. Под усами его мелькнула улыбка.

    — Я признаю, что я был неправ, — сказал Воронцов, — но...

    — Ну, и я погорячился, — сказал Меллер и подал руку князю.

    Мир был установлен, и решено было на время оставить Хаджи-Мурата у Меллера, а потом отослать к начальнику левого фланга.

    Хаджи-Мурат сидел рядом в комнате и, хотя не понимал того, что говорили, понял то, что ему нужно было понять: что они спорили о нем, и что его выход от Шамиля есть дело огромной важности для русских, и что поэтому, если только его не сошлют и не убьют, ему много можно будет требовать от них. Кроме того, понял он и то, что Меллер-Закомельский, хотя и начальник, не имеет того значения, которое имеет Воронцов, его подчиненный, и что важен Воронцов, а не важен Меллер-Закомельский; и поэтому, когда Меллер-Закомельский позвал к себе Хаджи-Мурата и стал расспрашивать его, Хаджи-Мурат держал себя гордо и торжественно, говоря, что вышел из гор, чтобы служить белому царю, и что он обо всем даст отчет только его сардарю, то есть главнокомандующему, князю Воронцову, в Тифлисе.

    ↑

    фр. C’est un objet de prix — Это ценная вещь.

    ↑

    фр. Il faudra trouver l’occasion de lui faire cadeau — Надо будет найти случай отдарить его.

    ↑

    фр. Voilà l’occasion. Donnez-lui la montre — Вот случай. Подари ему часы.

    ↑

    фр. Vous feriez beaucoup mieux de rester; c’est mon affaire, mais pas la vôtre — Ты сделала бы гораздо лучше, если бы осталась; это мое дело, а не твое.

    ↑

    фр. Vous ne pouvez pas m’empêcher d’aller voir madame la générale — Ты не можешь препятствовать мне навестить генеральшу.

    VII

    Раненого Авдеева снесли в госпиталь, помещавшийся в небольшом крытом тесом доме на выезде из крепости, и положили в общую палату на одну из пустых коек. В палате было четверо больных: один — метавшийся в жару тифозный, другой — бледный, с синевой под глазами, лихорадочный, дожидавшийся пароксизма и непрестанно зевавший, и еще два раненных в набеге три недели тому назад — один в кисть руки (этот был на ногах), другой в плечо (этот сидел на койке). Все, кроме тифозного, окружили принесенного и расспрашивали принесших.

    — Другой раз палят, как горохом осыпают, и — ничего, а тут всего раз пяток выстрелили, — рассказывал один из принесших.

    — Кому что назначено!

    — Ох, — громко крякнул, сдерживая боль, Авдеев, когда его стали класть на койку. Когда же его положили, он нахмурился и не стонал больше, но только не переставая шевелил ступнями. Он держал рану руками и неподвижно смотрел перед собой.

    Пришел доктор и велел перевернуть раненого, чтобы посмотреть, не вышла ли пуля сзади.

    — Это что ж? — спросил доктор, указывая на перекрещивающиеся белые рубцы на спине и заду.

    — Это старок, ваше высокоблагородие, — кряхтя, проговорил Авдеев.

    Это были следы его наказания за пропитые деньги.

    Авдеева опять перевернули, и доктор долго ковырял зондом в животе и нащупал пулю, но не мог достать ее. Перевязав рану и заклеив ее липким пластырем, доктор ушел. Во все время ковыряния раны и перевязывания ее Авдеев лежал с стиснутыми зубами и закрытыми глазами. Когда же доктор ушел, он открыл глаза и удивленно оглянулся вокруг себя. Глаза его были направлены на больных и фельдшера, но он как будто не видел их, а видел что-то другое, очень удивлявшее его.

    Пришли товарищи Авдеева — Панов и Серёгин, Авдеев все так же лежал, удивленно глядя перед собою. Он долго не мог узнать товарищей, несмотря на то, что глаза его смотрели прямо на них.

    — Ты, Пётра, чего домой приказать не хочешь ли? — сказал Панов.

    Авдеев не отвечал, хотя и смотрел в лицо Панову.

    — Я говорю, домой приказать не хочешь ли чего? — опять спросил Панов, трогая его за холодную ширококостую руку.

    Авдеев как будто очнулся.

    — А, Антоныч пришел!

    — Да вот пришел. Не прикажешь ли чего домой? Серёгин напишет.

    — Серёгин, — сказал Авдеев, с трудом переводя глаза на Серёгина, — напишешь?.. Так вот отпиши: «Сын, мол, ваш Петруха долго жить приказал». Завиствовал брату. Я тебе нонче сказывал. А теперь, значит, сам рад. Не замай живет. Дай бог ему, я рад. Так и пропиши.

    Сказав это, он долго молчал, уставившись глазами на Панова.

    — Ну, а трубку нашел? — вдруг спросил он. Панов покачал головой и не отвечал.

    — Трубку, трубку, говорю, нашел? — повторил Авдеев.

    — В сумке была.

    — То-то. Ну, а теперь свечку мне дайте, я сейчас помирать буду, — сказал Авдеев.

    В это время пришел Полторацкий проведать своего солдата.

    — Что, брат, плохо? — сказал он.

    Авдеев закрыл глаза и отрицательно покачал головой. Скуластое лицо его было бледно и строго. Он ничего не ответил и только опять повторил, обращаясь к Панову:

    — Свечку дай. Помирать буду.

    Ему дали свечу в руку, но пальцы не сгибались, и ее вложили между пальцев и придерживали. Полторацкий ушел, и пять минут после его ухода фельдшер приложил ухо к сердцу Авдеева и сказал, что он кончился.

    Смерть Авдеева в реляции, которая была послана в Тифлис, описывалась следующим образом: «23 ноября две роты Куринского полка выступили из крепости для рубки леса. В середине дня значительное скопище горцев внезапно атаковало рубщиков. Цепь начала отступать, и в это время вторая рота ударила в штыки и опрокинула горцев. В деле легко ранены два рядовых и убит один. Горцы же потеряли около ста человек убитыми и ранеными».

    VIII

    В тот самый день, когда Петруха Авдеев кончался в Воздвиженском госпитале, его старик отец, жена брата, за которого он пошел в солдаты, и дочь старшего брата, девка-невеста, молотили овес на морозном току. Накануне выпал глубокий снег, и к утру сильно заморозило. Старик проснулся еще с третьими петухами и, увидав в замерзшем окне яркий свет месяца, слез с печи, обулся, надел шубу, шапку и пошел на гумно. Проработав там часа два, старик вернулся в избу и разбудил сына и баб. Когда бабы и девка пришли на гумно, ток был расчищен, деревянная лопата стояла воткнутой в белый сыпучий снег и рядом с нею метла прутьями вверх, и овсяные снопы были разостланы в два ряда, волоть с волотью, длинной веревкой по чистому току. Разобрали цепы и стали молотить, равномерно ладя тремя ударами. Старик крепко бил тяжелым цепом, разбивая солому, девка ровным ударом била сверху, сноха отворачивала.

    Месяц зашел, и начинало светать; и уже кончали веревку, когда старший сын, Аким, в полушубке и шапке вышел к работающим.

    — Ты чего лодырничаешь? — крикнул на него отец, останавливаясь молотить и опираясь на цеп.

    — Лошадей убрать надо же.

    — Лошадей убрать, — передразнил отец. — Старуха уберет. Бери цеп. Больно жирен стал. Пьяница!

    — Ты, что ли, меня поил? — пробурчал сын.

    — Чаго? — нахмурившись и пропуская удар, грозно спросил старик.

    Сын молча взял цеп, и работа пошла в четыре цепа: трап, та-па-тап, трап, та-па-тап... Трап! — ударял после трех раз тяжелый цеп старика.

    — Загривок-то, глянь, как у барина доброго. Вот у меня так портки не держатся, — проговорил старик, пропуская свой удар и только, чтобы не потерять такту, переворачивая в воздухе цепинкой.

    Веревку кончили, и бабы граблями стали снимать солому.

    — Дурак Петруха, что за тебя пошел. Из тебя бы в солдатах дурь-то повыбили бы, а он-то дома пятерых таких, как ты, стоил.

    — Ну, будет, батюшка, — сказала сноха, откидывая разбитые свясла.

    — Да, корми вас сам-шёст, а работы и от одного нету. Петруха, бывало, за двоих один работает, не то что...

    По протоптанной из двора тропинке, скрипя по снегу новыми лаптями на туго обвязанных шерстяных онучах, подошла старуха. Мужики сгребали невеяное зерно в ворох, бабы и девка заметали.

    — Выборный заходил. На барщину всем кирпич возить, — сказала старуха. — Я завтракать собрала. Идите, что ль.

    — Ладно. Чалого запряги и ступай, — сказал старик Акиму. — Да смотри, чтоб не так, как намедни, отвечать за тебя. Попомнишь Петруху.

    — Как он был дома, его ругал, — огрызнулся теперь Аким на отца, — а нет его, меня глодаешь.

    — Значит, сто́ишь, — так же сердито сказала мать. — Не с Петрухой тебя сменять.

    — Ну, ладно! — сказал сын.

    — То-то ладно. Муку пропил, а теперь говоришь: ладно.

    — Про старые дрожжи поминать двожды, — сказала сноха, и все, положив цепы, пошли к дому.

    Нелады между отцом и сыном начались уже давно, почти со времени отдачи Петра в солдаты. Уже тогда старик почувствовал, что он променял кукушку на ястреба. Правда, что по закону, как разумел его старик, надо было бездетному идти за семейного. У Акима было четверо детей, у Петра никого, но работник Петр был такой же, как и отец: ловкий, сметливый, сильный, выносливый и, главное, трудолюбивый. Он всегда работал. Если он проходил мимо работающих, так же как и делывал старик, он тотчас же брался помогать — или пройдет ряда два с косой, или навьет воз, или срубит дерево, или порубит дров. Старик жалел его, но делать было нечего. Солдатство было как смерть. Солдат был отрезанный ломоть, и поминать о нем — душу бередить — незачем было. Только изредка, чтобы уколоть старшего сына, старик, как нынче, вспоминал его. Мать же часто поминала меньшего сына и уже давно, второй год, просила старика, чтобы он послал Петрухе деньжонок. Но старик отмалчивался.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/feed/ 0 1381
    Три сестры https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/ https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:39 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/

    Три сестры

    Aproximadamente 16.640 palavras.

    Три сестры
    https://ru.wikisource.org/wiki/Три_сестры_(Чехов)

    Автограф с правкой. Начало пьесы в переработанной редакции.

    Действие первое

    В доме Прозоровых. Гостиная с колоннами, за которыми виден большой зал. Полдень; на дворе солнечно, весело. В зале накрывают стол для завтрака.

    Ольга в синем форменном платье учительницы женской гимназии, все время поправляет ученические тетрадки, стоя и на ходу; Маша в черном платье, со шляпкой на коленях сидит и читает книжку, Ирина в белом платье стоит задумавшись.

    Ольга . Отец умер ровно год назад, как раз в этот день, пятого мая, в твои именины, Ирина. Было очень холодно, тогда шел снег. Мне казалось, я не переживу, ты лежала в обмороке, как мертвая. Но вот прошел год, и мы вспоминаем об этом легко, ты уже в белом платье, лицо твое сияет. (Часы бьют двенадцать.) И тогда также били часы.

    Пауза.

    Помню, когда отца несли, то играла музыка, на кладбище стреляли. Он был генерал, командовал бригадой, между тем народу шло мало. Впрочем, был дождь тогда. Сильный дождь и снег.

    Ирина . Зачем вспоминать!

    За колоннами, в зале около стола показываются барон Тузенбах , Чебутыкин и Соленый .

    Ольга . Сегодня тепло, можно окна держать настежь, а березы еще не распускались. Отец получил бригаду и выехал с нами из Москвы одиннадцать лет назад, и, я отлично помню, в начале мая, вот в эту пору в Москве уже все в цвету, тепло, все залито солнцем. Одиннадцать лет прошло, а я помню там все, как будто выехали вчера. Боже мой! Сегодня утром проснулась, увидела массу света, увидела весну, и радость заволновалась в моей душе, захотелось на родину страстно.

    Чебутыкин . Черта с два!

    Тузенбах . Конечно, вздор.

    Маша , задумавшись над книжкой, тихо насвистывает песню.

    Ольга . Не свисти, Маша. Как это ты можешь!

    Пауза.

    Оттого, что я каждый день в гимназии и потом даю уроки до вечера, у меня постоянно болит голова и такие мысли, точно я уже состарилась. И в самом деле, за эти четыре года, пока служу в гимназии, я чувствую, как из меня выходят каждый день по каплям и силы, и молодость. И только растет и крепнет одна мечта…

    Ирина . Уехать в Москву. Продать дом, покончить все здесь и — в Москву…

    Ольга . Да! Скорее в Москву.

    Чебутыкин и Тузенбах смеются.

    Ирина . Брат, вероятно, будет профессором, он все равно не станет жить здесь. Только вот остановка за бедной Машей.

    Ольга . Маша будет приезжать в Москву на все лето, каждый год.

    Маша тихо насвистывает песню.

    Ирина . Бог даст, все устроится. (Глядя в окно.) Хорошая погода сегодня. Я не знаю, отчего у меня на душе так светло! Сегодня утром вспомнила, что я именинница, и вдруг почувствовала радость, и вспомнила детство, когда еще была жива мама. И какие чудные мысли волновали меня, какие мысли!

    Ольга . Сегодня ты вся сияешь, кажешься необыкновенно красивой. И Маша тоже красива. Андрей был бы хорош, только он располнел очень, это к нему не идет. А я постарела, похудела сильно, оттого, должно быть, что сержусь в гимназии на девочек. Вот сегодня я свободна, я дома, и у меня не болит голова, я чувствую себя моложе, чем вчера. Мне двадцать восемь лет, только… Все хорошо, все от бога, но мне кажется, если бы я вышла замуж и целый день сидела дома, то это было бы лучше.

    Пауза.

    Я бы любила мужа.

    Тузенбах

    (Соленому) . Такой вы вздор говорите, надоело вас слушать. (Входя в гостиную.) Забыл сказать. Сегодня у вас с визитом будет наш новый батарейный командир Вершинин . (Садится у пианино.)

    Ольга . Ну, что ж! Очень рада.

    Ирина . Он старый?

    Тузенбах . Нет, ничего. Самое большее, лет сорок, сорок пять. (Тихо наигрывает.) По-видимому, славный малый. Неглуп, это — несомненно. Только говорит много.

    Ирина . Интересный человек?

    Тузенбах . Да, ничего себе, только жена, теща и две девочки. Притом женат во второй раз. Он делает визиты и везде говорит, что у него жена и две девочки. И здесь скажет. Жена какая-то полоумная, с длинной девической косой, говорит одни высокопарные вещи, философствует и часто покушается на самоубийство, очевидно, чтобы насолить мужу. Я бы давно ушел от такой, но он терпит и только жалуется.

    Соленый

    (входя из залы в гостиную с Чебутыкиным ) . Одной рукой я поднимаю только полтора пуда, а двумя пять, даже шесть пудов. Из этого я заключаю, что два человека сильнее одного не вдвое, а втрое, даже больше…

    Чебутыкин

    (читает на ходу газету) . При выпадении волос… два золотника нафталина на полбутылки спирта… растворить и употреблять ежедневно… (Записывает в книжку.) Запишем-с! (Соленому.) Так вот, я говорю вам, пробочка втыкается в бутылочку, и сквозь нее проходит стеклянная трубочка… Потом вы берете щепоточку самых простых, обыкновеннейших квасцов…

    Ирина . Иван Романыч, милый Иван Романыч!

    Чебутыкин . Что, девочка моя, радость моя?

    Ирина . Скажите мне, отчего я сегодня так счастлива? Точно я на парусах, надо мной широкое голубое небо и носятся большие белые птицы. Отчего это? Отчего?

    Чебутыкин

    (целуя ей обе руки, нежно) . Птица моя белая…

    Ирина . Когда я сегодня проснулась, встала и умылась, то мне вдруг стало казаться, что для меня все ясно на этом свете, и я знаю, как надо жить. Милый Иван Романыч, я знаю все. Человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги. Как хорошо быть рабочим, который встает чуть свет и бьет на улице камни, или пастухом, или учителем, который учит детей, или машинистом на железной дороге… Боже мой, не то что человеком, лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать, чем молодой женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается… о, как это ужасно! В жаркую погоду так иногда хочется пить, как мне захотелось работать. И если я не буду рано вставать и трудиться, то откажите мне в вашей дружбе, Иван Романыч.

    Чебутыкин

    (нежно) . Откажу, откажу…

    Ольга . Отец приучил нас вставать в семь часов. Теперь Ирина просыпается в семь и по крайней мере до девяти лежит и о чем-то думает. А лицо серьезное! (Смеется.)

    Ирина . Ты привыкла видеть меня девочкой и тебе странно, когда у меня серьезное лицо. Мне двадцать лет!

    Тузенбах . Тоска по труде, о боже мой, как она мне понятна! Я не работал ни разу в жизни. Родился я в Петербурге, холодном и праздном, в семье, которая никогда не знала труда и никаких забот. Помню, когда я приезжал домой из корпуса, то лакей стаскивал с меня сапоги, я капризничал в это время, а моя мать смотрела на меня с благоговением и удивлялась, когда другие на меня смотрели иначе. Меня оберегали от труда. Только едва ли удалось оберечь, едва ли! Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку. Я буду работать, а через какие-нибудь 25—30 лет работать будет уже каждый человек. Каждый!

    Чебутыкин . Я не буду работать.

    Тузенбах . Вы не в счет.

    Соленый . Через двадцать пять лет вас уже не будет на свете, слава богу. Года через два-три вы умрете от кондрашки, или я вспылю и всажу вам пулю в лоб, ангел мой. (Вынимает из кармана флакон с духами и опрыскивает себе грудь, руки.)

    Чебутыкин

    (смеется) . А я в самом деле никогда ничего не делал. Как вышел из университета, так не ударил пальцем о палец, даже ни одной книжки не прочел, а читал только одни газеты… (Вынимает из кармана другую газету.) Вот… Знаю по газетам, что был, положим, Добролюбов, а что он там писал — не знаю… Бог его знает…

    Слышно, как стучат в пол из нижнего этажа.

    Вот… Зовут меня вниз, кто-то ко мне пришел. Сейчас приду… погодите… (Торопливо уходит, расчесывая бороду.)

    Ирина . Это он что-то выдумал.

    Тузенбах . Да. Ушел с торжественной физиономией, очевидно, принесет вам сейчас подарок.

    Ирина . Как это неприятно!

    Ольга . Да, это ужасно. Он всегда делает глупости.

    Маша . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… Златая цепь на дубе том… (Встает и напевает тихо.)

    Ольга . Ты сегодня невеселая, {Маша.

    Маша , напевая, надевает шляпу.

    Куда ты?

    Маша . Домой.

    Ирина . Странно…

    Тузенбах . Уходить с именин!

    Маша . Все равно… Приду вечером. Прощай, моя хорошая… (Целует Ирину.) Желаю тебе еще раз, будь здорова, будь счастлива. В прежнее время, когда был жив отец, к нам на именины приходило всякий раз по тридцать-сорок офицеров, было шумно, а сегодня только полтора человека и тихо, как в пустыне… Я уйду… Сегодня я в мерлехлюндии , невесело мне, и ты не слушай меня. (Смеясь сквозь слезы.) После поговорим, а пока прощай, моя милая, пойду куда-нибудь.

    Ирина

    (недовольная) . Ну, какая ты…

    Ольга

    (со слезами) . Я понимаю тебя, Маша .

    Соленый . Если философствует мужчина, то это будет философистика или там софистика; если же философствует женщина или две женщины, то уж это будет — потяни меня за палец.

    Маша . Что вы хотите этим сказать, ужасно страшный человек?

    Соленый . Ничего. Он ахнуть не успел, как на него медведь насел.

    Пауза.

    Маша

    (Ольге, сердито) . Не реви!

    Входят Анфиса и Ферапонт с тортом.

    Анфиса . Сюда, батюшка мой. Входи, ноги у тебя чистые. (Ирине.) Из земской управы, от Протопопова, Михаила Иваныча… Пирог.

    Ирина . Спасибо. Поблагодари. (Принимает торт.)

    Ферапонт . Чего?

    Ирина

    (громче) . Поблагодари!

    Ольга . Нянечка, дай ему пирога. Ферапонт, иди, там тебе пирога дадут.

    Ферапонт . Чего?

    Анфиса . Пойдем, батюшка Ферапонт Спиридоныч. Пойдем… (Уходит с Ферапонтом.)

    Маша . Не люблю я Протопопова, этого Михаила Потапыча, или Иваныча. Его не следует приглашать.

    Ирина . Я не приглашала.

    Маша . И прекрасно.

    Входит Чебутыкин , за ним солдат с серебряным самоваром; гул изумления и недовольства.

    Ольга

    (закрывает лицо руками) . Самовар! Это ужасно! (Уходит в залу к столу.)

    Вместе {

    Ирина . Голубчик Иван Романыч, что вы делаете!

    Тузенбах

    (смеется) . Я говорил вам.

    Маша . Иван Романыч, у вас просто стыда нет!

    Чебутыкин . Милые мои, хорошие мои, вы у меня единственные, вы для меня самое дорогое, что только есть на свете. Мне скоро шестьдесят, я старик, одинокий, ничтожный старик… Ничего во мне нет хорошего, кроме этой любви к вам, и если бы не вы, то я бы давно уже не жил на свете… (Ирине.) Милая, деточка моя, я знаю вас со дня вашего рождения… носил на руках… я любил покойницу маму…

    Ирина . Но зачем такие дорогие подарки!

    Чебутыкин

    (сквозь слезы, сердито) . Дорогие подарки… Ну вас совсем! (Денщику.) Неси самовар туда… (Дразнит.) Дорогие подарки…

    Денщик уносит самовар в залу.

    Анфиса

    (проходя через гостиную) . Милые, полковник незнакомый! Уж пальто снял, деточки, сюда идет. Аринушка, ты же будь ласковая, вежливенькая… (Уходя.) И завтракать уже давно пора… Господи…

    Тузенбах . Вершинин , должно быть.

    Входит Вершинин .

    Подполковник Вершинин!

    Вершинин

    (Маше и Ирине) . Честь имею представиться: Вершинин . Очень, очень рад, что, наконец, я у вас. Какие вы стали! Ай! ай!

    Ирина . Садитесь, пожалуйста. Нам очень приятно.

    Вершинин

    (весело) . Как я рад, как я рад! Но ведь вас три сестры. Я помню — три девочки. Лиц уж не помню, но что у вашего отца, полковника Прозорова, были три маленьких девочки, я отлично помню и видел собственными глазами. Как идет время! Ой, ой, как идет время!

    Тузенбах . Александр Игнатьевич из Москвы.

    Ирина . Из Москвы? Вы из Москвы?

    Вершинин . Да, оттуда. Ваш покойный отец был там батарейным командиром, а я в той же бригаде офицером. (Маше.) Вот ваше лицо немножко помню, кажется.

    Маша . А я вас — нет!

    Ирина . Оля! Оля! (Кричит в залу.) Оля, иди же!

    Ольга входит из залы в гостиную.

    Подполковник Вершинин, оказывается, из Москвы.

    Вершинин . Вы, стало быть, Ольга Сергеевна, старшая… А вы Мария… А вы Ирина — младшая…

    Ольга . Вы из Москвы?

    Вершинин . Да. Учился в Москве и начал службу в Москве, долго служил там, наконец получил здесь батарею — перешел сюда, как видите. Я вас не помню собственно, помню только, что вас было три сестры. Ваш отец сохранился у меня в памяти, вот закрою глаза и вижу, как живого. Я у вас бывал в Москве…

    Ольга . Мне казалось, я всех помню, и вдруг…

    Вершинин . Меня зовут Александром Игнатьевичем…

    Ирина . Александр Игнатьевич, вы из Москвы… Вот неожиданность!

    Ольга . Ведь мы туда переезжаем.

    Ирина . Думаем, к осени уже будем там. Наш родной город, мы родились там… На Старой Басманной улице…

    Обе смеются от радости.

    Маша . Неожиданно земляка увидели. (Живо.) Теперь вспомнила! Помнишь, Оля, у нас говорили: «влюбленный майор». Вы были тогда поручиком и в кого-то были влюблены, и вас все дразнили почему-то майором…

    Вершинин

    (смеется) . Вот, вот… Влюбленный майор, это так…

    Маша . У вас были тогда только усы… О, как вы постарели! (Сквозь слезы.) Как вы постарели!

    Вершинин . Да, когда меня звали влюбленным майором, я был еще молод, был влюблен. Теперь не то.

    Ольга . Но у вас еще ни одного седого волоса. Вы постарели, но еще не стары.

    Вершинин . Однако уже сорок третий год. Вы давно из Москвы?

    Ирина . Одиннадцать лет. Ну, что ты, Маша , плачешь, чудачка… (Сквозь слезы.) И я заплачу…

    Маша . Я ничего. А на какой вы улице жили?

    Вершинин . На Старой Басманной.

    Ольга . И мы там тоже…

    Вершинин . Одно время я жил на Немецкой улице. С Немецкой улицы я хаживал в Красные казармы. Там по пути угрюмый мост, под мостом вода шумит. Одинокому становится грустно на душе.

    Пауза.

    А здесь какая широкая, какая богатая река! Чудесная река!

    Ольга . Да, но только холодно. Здесь холодно и комары…

    Вершинин . Что вы! Здесь такой здоровый, хороший, славянский климат. Лес, река… и здесь тоже березы. Милые, скромные березы, я люблю их больше всех деревьев. Хорошо здесь жить. Только странно, вокзал железной дороги в двадцати верстах… И никто не знает, почему это так.

    Соленый . А я знаю, почему это так.

    Все глядят на него.

    Потому что если бы вокзал был близко, то не был бы далеко, а если он далеко, то, значит, не близко.

    Неловкое молчание.

    Тузенбах . Шутник, Василий Васильич.

    Ольга . Теперь и я вспомнила вас. Помню.

    Вершинин . Я вашу матушку знал.

    Чебутыкин . Хорошая была, царство ей небесное.

    Ирина . Мама в Москве погребена.

    Ольга . В Ново-Девичьем…

    Маша . Представьте, я уж начинаю забывать ее лицо. Так и о нас не будут помнить. Забудут.

    Вершинин . Да. Забудут. Такова уж судьба наша, ничего не поделаешь. То, что кажется нам серьезным, значительным, очень важным, — придет время, — будет забыто или будет казаться неважным.

    Пауза.

    И интересно, мы теперь совсем не можем знать, что, собственно, будет считаться высоким, важным и что жалким, смешным. Разве открытие Коперника или, положим, Колумба не казалось в первое время ненужным, смешным, а какой-нибудь пустой вздор, написанный чудаком, не казался истиной? И может статься, что наша теперешняя жизнь, с которой мы так миримся, будет со временем казаться странной, неудобной, неумной, недостаточно чистой, быть может, даже грешной.

    Тузенбах . Кто знает? А быть может, нашу жизнь назовут высокой и вспомнят о ней с уважением. Теперь нет пыток, нет казней, нашествий, но вместе с тем сколько страданий!

    Соленый

    (тонким голосом.) Цып, цып, цып… Барона кашей не корми, а только дай ему пофилософствовать.

    Тузенбах . Василий Васильич, прошу вас оставить меня в покое… (Садится на другое место.) Это скучно, наконец.

    Соленый

    (тонким голосом) . Цып, цып, цып…

    Тузенбах

    ( Вершинину ) . Страдания, которые наблюдаются теперь, — их так много! — говорят все-таки об известном нравственном подъеме, которого уже достигло общество…

    Вершинин . Да, да, конечно.

    Чебутыкин . Вы только что сказали, барон, нашу жизнь назовут высокой; но люди всё же низенькие… (Встает.) Глядите, какой я низенький. Это для моего утешения надо говорить, что жизнь моя высокая, понятная вещь.

    За сценой игра на скрипке.

    Маша . Это Андрей играет, наш брат.

    Ирина . Он у нас ученый. Должно быть, будет профессором. Папа был военным, а его сын избрал себе ученую карьеру.

    Маша . По желанию папы.

    Ольга . Мы сегодня его задразнили. Он, кажется, влюблен немножко.

    Ирина . В одну здешнюю барышню. Сегодня она будет у нас, по всей вероятности.

    Маша . Ах, как она одевается! Не то чтобы некрасиво, не модно, а просто жалко. Какая-то странная, яркая, желтоватая юбка с этакой пошленькой бахромой и красная кофточка. И щеки такие вымытые, вымытые! Андрей не влюблен — я не допускаю, все-таки у него вкус есть, а просто он так, дразнит нас, дурачится. Я вчера слышала, она выходит за Протопопова, председателя здешней управы. И прекрасно… (В боковую дверь.)

    Андрей , поди сюда! Милый, на минутку!

    Входит Андрей .

    Ольга . Это мой брат, Андрей Сергеич.

    Вершинин . Вершинин.

    Андрей . Прозоров. (Утирает вспотевшее лицо.) Вы к нам батарейным командиром?

    Ольга . Можешь представить, Александр Игнатьич из Москвы.

    Андрей . Да? Ну, поздравляю, теперь мои сестрицы не дадут вам покою.

    Вершинин . Я уже успел надоесть вашим сестрам.

    Ирина . Посмотрите, какую рамочку для портрета подарил мне сегодня Андрей ! (Показывает рамочку.) Это он сам сделал.

    Вершинин

    (глядя на рамочку и не зная, что сказать) . Да… вещь…

    Ирина . И вот ту рамочку, что над пианино, он тоже сделал.

    Андрей машет рукой и отходит.

    Ольга . Он у нас и ученый, и на скрипке играет, и выпиливает разные штучки, одним словом, мастер на все руки. Андрей , не уходи! У него манера — всегда уходить. Поди сюда!

    Маша и Ирина берут его под руки и со смехом ведут назад.

    Маша . Иди, иди!

    Андрей . Оставьте, пожалуйста.

    Маша . Какой смешной! Александра Игнатьевича называли когда-то влюбленным майором, и он нисколько не сердился.

    Вершинин . Нисколько!

    Маша . А я хочу тебя назвать: влюбленный скрипач!

    Ирина . Или влюбленный профессор!..

    Ольга . Он влюблен! Андрюша влюблен!

    Ирина

    (аплодируя) . Браво, браво! Бис! Андрюшка влюблен!

    Чебутыкин

    (подходит сзади к Андрею и берет его обеими руками за талию) . Для любви одной природа нас на свет произвела!

    (Хохочет; он все время с газетой.)

    Андрей . Ну, довольно, довольно… (Утирает лицо.) Я всю ночь не спал и теперь немножко не в себе, как говорится. До четырех часов читал, потом лег, но ничего не вышло. Думал о том, о сем, а тут ранний рассвет, солнце так и лезет в спальню. Хочу за лето, пока буду здесь, перевести одну книжку с английского.

    Вершинин . А вы читаете по-английски?

    Андрей . Да. Отец, царство ему небесное, угнетал нас воспитанием. Это смешно и глупо, но в этом все-таки надо сознаться, после его смерти я стал полнеть и вот располнел в один год, точно мое тело освободилось от гнета. Благодаря отцу я и сестры знаем французский, немецкий и английский языки, а Ирина знает еще по-итальянски. Но чего это стоило!

    Маша . В этом городе знать три языка ненужная роскошь. Даже и не роскошь, а какой-то ненужный придаток, вроде шестого пальца. Мы знаем много лишнего.

    Вершинин . Вот-те на! (Смеется.) Знаете много лишнего! Мне кажется, нет и не может быть такого скучного и унылого города, в котором был бы не нужен умный, образованный человек. Допустим, что среди ста тысяч населения этого города, конечно, отсталого и грубого, таких, как вы, только три. Само собою разумеется, вам не победить окружающей вас темной массы; в течение вашей жизни мало-помалу вы должны будете уступить и затеряться в стотысячной толпе, вас заглушит жизнь, но все же вы не исчезнете, не останетесь без влияния; таких, как вы, после вас явится уже, быть может, шесть, потом двенадцать и так далее, пока наконец такие, как вы, не станут большинством. Через двести, триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, изумительной. Человеку нужна такая жизнь, и если ее нет пока, то он должен предчувствовать ее, ждать, мечтать, готовиться к ней, он должен для этого видеть и знать больше, чем видели и знали его дед и отец. (Смеется.) А вы жалуетесь, что знаете много лишнего.

    Маша

    (снимает шляпу) . Я остаюсь завтракать.

    Ирина

    (со вздохом) . Право, все это следовало бы записать…

    Андрея нет, он незаметно ушел.

    Тузенбах . Через много лет, вы говорите, жизнь на земле будет прекрасной, изумительной. Это правда. Но, чтобы участвовать в ней теперь, хотя издали, нужно приготовляться к ней, нужно работать…

    Вершинин

    (встает) . Да. Сколько, однако, у вас цветов! (Оглядываясь.) И квартира чудесная. Завидую! А я всю жизнь мою болтался по квартиркам с двумя стульями, с одним диваном, и с печами, которые всегда дымят. У меня в жизни не хватало именно вот таких цветов… (Потирает руки.) Эх! Ну, да что!

    Тузенбах . Да, нужно работать. Вы, небось, думаете: расчувствовался немец. Но я, честное слово, русский и по-немецки даже не говорю. Отец у меня православный…

    Пауза.

    Вершинин

    (ходит по сцене) . Я часто думаю: что если бы начать жизнь снова, притом сознательно? Если бы одна жизнь, которая уже прожита, была, как говорится, начерно, другая — начисто! Тогда каждый из нас, я думаю, постарался бы прежде всего не повторять самого себя, по крайней мере создал бы для себя иную обстановку жизни, устроил бы себе такую квартиру с цветами, с массою света… У меня жена, двое девочек, притом жена дама нездоровая и так далее, и так далее, ну, а если бы начинать жизнь сначала, то я не женился бы… Нет, нет!

    Входит Кулыгин в форменном фраке.

    Кулыгин

    (подходит к Ирине) . Дорогая сестра, позволь мне поздравить тебя с днем твоего ангела и пожелать искренно, от души, здоровья и всего того, что можно пожелать девушке твоих лет. И позволь поднести тебе в подарок вот эту книжку. (Подает книжку.) История нашей гимназии за пятьдесят лет, написанная мною. Пустяшная книжка, написана от нечего делать, но ты все-таки прочти. Здравствуйте, господа! ( Вершинину .) Кулыгин, учитель здешней гимназии. Надворный советник. (Ирине.) В этой книжке ты найдешь список всех кончивших курс в нашей гимназии за эти пятьдесят лет. Feci quod potui, faciant meliora potentes .

    (Целует Машу.)

    Ирина . Но ведь на Пасху ты уже подарил мне такую книжку.

    Кулыгин

    (смеется) . Не может быть! В таком случае отдай назад, или вот лучше отдай полковнику. Возьмите, полковник. Когда-нибудь прочтете от скуки.

    Вершинин . Благодарю вас. (Собирается уйти.) Я чрезвычайно рад, что познакомился…

    Ольга . Вы уходите? Нет, нет!

    Ирина . Вы останетесь у нас завтракать. Пожалуйста.

    Ольга . Прошу вас!

    Вершинин

    (кланяется) . Я, кажется, попал на именины. Простите, я не знал, не поздравил вас… (Уходит с Ольгой в залу.)

    Кулыгин . Сегодня, господа, воскресный день, день отдыха, будем же отдыхать, будем веселиться каждый сообразно со своим возрастом и положением. Ковры надо будет убрать на лето и спрятать до зимы… Персидским порошком или нафталином… Римляне были здоровы, потому что умели трудиться, умели и отдыхать, у них была mens sana in corpore sano . Жизнь их текла по известным формам. Наш директор говорит: главное во всякой жизни — это ее форма… Что теряет свою форму, то кончается — и в нашей обыденной жизни то же самое. (Берет Машу за талию, смеясь.)

    Маша меня любит. Моя жена меня любит. И оконные занавески тоже туда с коврами… Сегодня я весел, в отличном настроении духа. Маша , в четыре часа сегодня мы у директора. Устраивается прогулка педагогов и их семейств.

    Маша . Не пойду я.

    Кулыгин

    (огорченный) . Милая Маша, почему?

    Маша . После об этом… (Сердито.) Хорошо, я пойду, только отстань, пожалуйста… (Отходит.)

    Кулыгин . А затем вечер проведем у директора. Несмотря на свое болезненное состояние, этот человек старается прежде всего быть общественным. Превосходная, светлая личность. Великолепный человек. Вчера после совета он мне говорит: «Устал, Федор Ильич! Устал!» (Смотрит на стенные часы, потом на свои.) Ваши часы спешат на семь, минут. Да, говорит, устал!

    За сценой игра на скрипке.

    Ольга . Господа, милости просим, пожалуйте завтракать! Пирог!

    Кулыгин . Ах, милая моя Ольга, милая моя! Я вчера работал с утра до одиннадцати часов вечера, устал и сегодня чувствую себя счастливым. (Уходит в залу к столу.) Милая моя…

    Чебутыкин

    (кладет газету в карман, причесывает бороду) . Пирог? Великолепно!

    Маша

    ( Чебутыкину строго) . Только смотрите: ничего не пить сегодня. Слышите? Вам вредно пить.

    Чебутыкин . Эва! У меня уж прошло. Два года, как запоя не было. (Нетерпеливо.) Э, матушка, да не все ли равно!

    Маша . Все-таки не смейте пить. Не смейте. (Сердито, но так, чтобы не слышал муж.) Опять, черт подери, скучать целый вечер у директора!

    Тузенбах . Я бы не пошел на вашем месте… Очень просто.

    Чебутыкин . Не ходите, дуся моя.

    Маша . Да, не ходите… Эта жизнь проклятая, невыносимая… (Идет в залу.)

    Чебутыкин

    (идет к ней) . Ну-у!

    Соленый

    (проходя в залу) . Цып, цып, цып…

    Тузенбах . Довольно, Василий Васильич. Будет!

    Соленый . Цып, цып, цып…

    Кулыгин

    (весело) . Ваше здоровье, полковник! Я педагог, и здесь в доме свой человек, Машин муж… Она добрая, очень добрая…

    Вершинин . Я выпью вот этой темной водки… (Пьет.) Ваше здоровье! (Ольге.) Мне у вас так хорошо!..

    В гостиной остаются только Ирина и Тузенбах .

    Ирина . Маша сегодня не в духе. Она вышла замуж восемнадцати лет, когда он казался ей самым умным человеком. А теперь не то. Он самый добрый, но не самый умный.

    Ольга

    (нетерпеливо) . Андрей , иди же наконец!

    Андрей

    (за сценой) . Сейчас. (Входит и идет к столу.)

    Тузенбах . О чем вы думаете?

    Ирина . Так. Я не люблю и боюсь этого вашего Соленого. Он говорит одни глупости…

    Тузенбах . Странный он человек. Мне и жаль его, и досадно, но больше жаль. Мне кажется, он застенчив… Когда мы вдвоем с ним, то он бывает очень умен и ласков, а в обществе он грубый человек, бретер. Не ходите, пусть пока сядут за стол. Дайте мне побыть около вас. О чем вы думаете?

    Пауза.

    Вам двадцать лет, мне еще нет тридцати. Сколько лет нам осталось впереди, длинный, длинный ряд дней, полных моей любви к вам…

    Ирина . Николай Львович, не говорите мне о любви.

    Тузенбах

    (не слушая) . У меня страстная жажда жизни, борьбы, труда, и эта жажда в душе слилась с любовью к вам, Ирина, и, как нарочно, вы прекрасны, и жизнь мне кажется такой прекрасной! О чем вы думаете?

    Ирина . Вы говорите: прекрасна жизнь. Да, но если она только кажется такой! У нас, трех сестер, жизнь не была еще прекрасной, она заглушала нас, как сорная трава… Текут у меня слезы. Это не нужно… (Быстро вытирает лицо, улыбается.) Работать нужно, работать. Оттого нам невесело и смотрим мы на жизнь так мрачно, что не знаем труда. Мы родились от людей, презиравших труд…

    Наталия Ивановна входит; она в розовом платье, с зеленым поясом.

    Наташа . Там уже завтракать садятся… Я опоздала… (Мельком глядится в зеркало, поправляется.) Кажется, причесана ничего себе… (Увидев Ирину.) Милая Ирина Сергеевна, поздравляю вас! (Целует крепко и продолжительно.) У вас много гостей, мне, право, совестно… Здравствуйте, барон!

    Ольга

    (входя в гостиную) . Ну, вот и Наталия Ивановна. Здравствуйте, моя милая!

    Целуются.

    Наташа . С именинницей. У вас такое большое общество, я смущена ужасно…

    Ольга . Полно, у нас всё свои. (Вполголоса испуганно.) На вас зеленый пояс! Милая, это не хорошо!

    Наташа . Разве есть примета?

    Ольга . Нет, просто не идет… и как-то странно…

    Наташа

    (плачущим голосом) . Да? Но ведь это не зеленый, а скорее матовый. (Идет за Ольгой в залу.)

    В зале садятся завтракать; в гостиной ни души.

    Кулыгин . Желаю тебе, Ирина, жениха хорошего. Пора тебе уж выходить.

    Чебутыкин . Наталья Ивановна, и вам женишка желаю.

    Кулыгин . У Натальи Ивановны уже есть женишок.

    Маша

    (стучит вилкой по тарелке) . Выпью рюмочку винца! Эх-ма, жизнь малиновая, где наша не пропадала!

    Кулыгин . Ты ведешь себя на три с минусом.

    Вершинин . А наливка вкусная. На чем это настоено?

    Соленый . На тараканах.

    Ирина

    (плачущим голосом) . Фу! Фу! Какое отвращение!..

    Ольга . За ужином будет жареная индейка и сладкий пирог с яблоками. Слава богу, сегодня целый день я дома, вечером — дома… Господа, вечером приходите.

    Вершинин . Позвольте и мне прийти вечером!

    Ирина . Пожалуйста.

    Наташа . У них попросту.

    Чебутыкин . Для любви одной природа нас на свет произвела. (Смеется.)

    Андрей

    (сердито) . Перестаньте, господа! Не надоело вам.

    Федотик и Родэ входят с большой корзиной цветов.

    Федотик . Однако уже завтракают.

    Родэ

    (громко и картавя) . Завтракают? Да, уже завтракают…

    Федотик . Погоди минутку! (Снимает фотографию.) Раз! Погоди еще немного… (Снимает другую фотографию.) Два! Теперь готово!

    Берут корзину и идут в залу, где их встречают с шумом.

    Родэ

    (громко) . Поздравляю, желаю всего, всего! Погода сегодня очаровательная, одно великолепие. Сегодня все утро гулял с гимназистами. Я преподаю в гимназии гимнастику…

    Федотик . Можете двигаться, Ирина Сергеевна, можете! (Снимая фотографию.) Вы сегодня интересны. (Вынимает из кармана волчок.) Вот, между прочим, волчок… Удивительный звук…

    Ирина . Какая прелесть!

    Маша . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… Златая цепь на дубе том… (Плаксиво.) Ну, зачем я это говорю? Привязалась ко мне эта фраза с самого утра…

    Кулыгин . Тринадцать за столом!

    Родэ

    (громко) . Господа, неужели вы придаете значение предрассудкам?

    Смех.

    Кулыгин . Если тринадцать за столом, то, значит, есть тут влюбленные. Уж не вы ли, Иван Романович, чего доброго…

    Смех.

    Чебутыкин . Я старый грешник, а вот отчего Наталья Ивановна сконфузилась, решительно понять не могу.

    Громкий смех; Наташа выбегает из залы в гостиную, за ней Андрей .

    Андрей . Полно, не обращайте внимания! Погодите… постойте, прошу вас…

    Наташа . Мне стыдно… Я не знаю, что со мной делается, а они поднимают меня на смех. То, что я сейчас вышла из-за стола, неприлично, но я не могу… не могу… (Закрывает лицо руками.)

    Андрей . Дорогая моя, прошу вас, умоляю, не волнуйтесь. Уверяю вас, они шутят, они от доброго сердца. Дорогая моя, моя хорошая, они все добрые, сердечные люди и любят меня и вас. Идите сюда к окну, нас здесь не видно им… (Оглядывается.)

    Наташа . Я так не привыкла бывать в обществе!..

    Андрей . О молодость, чудная, прекрасная молодость! Моя дорогая, моя хорошая, не волнуйтесь так!.. Верьте мне, верьте… Мне так хорошо, душа полна любви, восторга… О, нас не видят! Не видят! За что, за что я полюбил вас, когда полюбил — о, ничего не понимаю. Дорогая моя, хорошая, чистая, будьте моей женой! Я вас люблю, люблю… как никого никогда…

    Поцелуй.

    Два офицера входят и, увидев целующуюся пару, останавливаются в изумлении.

    Занавес

    Примечания

    ↑

    Золотник — старая русская мера веса, равная 1/96 фунта, или 4,26 г.

    ↑

    Мерлехлюндия — тоска, хандра.

    ↑

    Цитата из старинной оперы-водевиля «Оборотни или Спорь до слез, а об заклад не бейся» (1808 г.), переделанной с фр.

    П.Кобяковым .

    ↑

    лат. Feci quod potui, faciant meliora potentes — Сделал, что мог, пусть, кто может, сделает лучше.

    ↑

    лат. mens sana in corpore sano — здоровый дух в здоровом теле.

    Действие второе

    Декорация первого акта.

    Восемь часов вечера. За сценой на улице едва слышно играют на гармонике. Нет огня.

    Входит Наталья Ивановна в капоте, со свечой; она идет и останавливается у двери, которая ведет в комнату Андрея.

    Наташа . Ты, Андрюша, что делаешь? Читаешь? Ничего, я так только... (Идет, отворяет другую дверь и, заглянув в нее, затворяет.) Огня нет ли...

    Андрей

    (входит с книгой в руке) . Ты что, Наташа?

    Наташа . Смотрю, огня нет ли... Теперь масленица, прислуга сама не своя, гляди да и гляди, чтоб чего не вышло. Вчера в полночь прохожу через столовую, а там свеча горит. Кто зажег, так и не добилась толку. (Ставит свечу.) Который час?

    Андрей

    (взглянув на часы) . Девятого четверть.

    Наташа . А Ольги и Ирины до сих пор еще нет. Не пришли. Всё трудятся бедняжки. Ольга на педагогическом совете, Ирина на телеграфе... (Вздыхает.) Сегодня утром говорю твоей сестре: «Побереги, говорю, себя, Ирина, голубчик». И не слушает. Четверть девятого, говоришь? Я боюсь, Бобик наш совсем нездоров. Отчего он холодный такой? Вчера у него был жар, а сегодня холодный весь... Я так боюсь!

    Андрей . Ничего, Наташа. Мальчик здоров.

    Наташа . Но все-таки лучше пускай диэта. Я боюсь. И сегодня в десятом часу, говорили, ряженые у нас будут, лучше бы они не приходили, Андрюша.

    Андрей . Право, я не знаю. Их ведь звали.

    Наташа . Сегодня мальчишечка проснулся утром и глядит на меня, и вдруг улыбнулся; значит, узнал. «Бобик, говорю, здравствуй! Здравствуй, милый!» А он смеется. Дети понимают, отлично понимают. Так, значит, Андрюша, я скажу, чтобы ряженых не принимали.

    Андрей

    (нерешительно) . Да ведь это как сестры. Они тут хозяйки.

    Наташа . И они тоже, я им скажу. Они добрые... (Идет.) К ужину я велела простокваши. Доктор говорит, тебе нужно одну простоквашу есть, иначе не похудеешь. (Останавливается.) Бобик холодный. Я боюсь, ему холодно в его комнате, пожалуй. Надо бы хоть до теплой погоды поместить его в другой комнате. Например, у Ирины комната как раз для ребенка: и сухо, и целый день солнце. Надо ей сказать, она пока может с Ольгой в одной комнате... Все равно днем дома не бывает, только ночует...

    Пауза.

    Андрюшанчик, отчего ты молчишь?

    Андрей . Так, задумался... Да и нечего говорить...

    Наташа . Да... Что-то я хотела тебе сказать... Ах, да. Там из управы Ферапонт пришел, тебя спрашивает.

    Андрей

    (зевает) . Позови его.

    Наташа уходит; Андрей , нагнувшись к забытой ею свече, читает книгу. Входит Ферапонт ; он в старом трепаном пальто, с поднятым воротником, уши повязаны.

    Здравствуй, душа моя. Что скажешь?

    Ферапонт . Председатель прислал книжку и бумагу какую-то. Вот... (Подает книгу и пакет.)

    Андрей . Спасибо. Хорошо. Отчего же ты пришел так не рано? Ведь девятый час уже.

    Ферапонт . Чего?

    Андрей

    (громче) . Я говорю, поздно пришел, уже девятый час.

    Ферапонт . Так точно. Я пришел к вам, еще светло было, да не пускали всё. Барин, говорят, занят. Ну, что ж. Занят так занят, спешить мне некуда. (Думая, что Андрей спрашивает его о чем-то.) Чего?

    Андрей . Ничего. (Рассматривая книгу.) Завтра пятница, у нас нет присутствия, но я все равно приду... займусь. Дома скучно...

    Пауза.

    Милый дед, как странно меняется, как обманывает жизнь! Сегодня от скуки, от нечего делать, я взял в руки вот эту книгу — старые университетские лекции, и мне стало смешно... Боже мой, я секретарь земской управы, той управы, где председательствует Протопопов, я секретарь, и самое большее, на что я могу надеяться, это — быть членом земской управы! Мне быть членом здешней земской управы, мне, которому снится каждую ночь, что я профессор московского университета, знаменитый ученый, которым гордится русская земля!

    Ферапонт . Не могу знать... Слышу-то плохо...

    Андрей . Если бы ты слышал как следует, то я, быть может, и не говорил бы с тобой. Мне нужно говорить с кем-нибудь, а жена меня не понимает, сестер я боюсь почему-то, боюсь, что они засмеют меня, застыдят... Я не пью, трактиров не люблю, но с каким удовольствием я посидел бы теперь в Москве у Тестова или в Большом Московском, голубчик мой.

    Ферапонт . А в Москве, в управе давеча рассказывал подрядчик, какие-то купцы ели блины; один, который съел сорок блинов, будто помер. Не то сорок, не то пятьдесят. Не упомню.

    Андрей . Сидишь в Москве, в громадной зале ресторана, никого не знаешь и тебя никто не знает, и в то же время не чувствуешь себя чужим. А здесь ты всех знаешь и тебя все знают, но чужой, чужой... Чужой и одинокий.

    Ферапонт . Чего?

    Пауза.

    И тот же подрядчик сказывал — может, и врет, — будто поперек всей Москвы канат протянут.

    Андрей . Для чего?

    Ферапонт . Не могу знать. Подрядчик говорил.

    Андрей . Чепуха. (Читает книгу.) Ты был когда-нибудь в Москве?

    Ферапонт

    (после паузы) . Не был. Не привел бог.

    Пауза.

    Мне идти?

    Андрей . Можешь идти. Будь здоров.

    Ферапонт уходит.

    Будь здоров. (Читая.) Завтра утром придешь, возьмешь тут бумаги... Ступай...

    Пауза.

    Он ушел.

    Звонок.

    Да, дела... (Потягивается и не спеша уходит к себе.)

    За сценой поет нянька, укачивая ребенка. Входят Маша и Вершинин . Пока они потом беседуют, горничная зажигает лампу и свечи.

    Маша . Не знаю.

    Пауза.

    Не знаю. Конечно, много значит привычка. После смерти отца, например, мы долго не могли привыкнуть к тому, что у нас уже нет денщиков. Но и помимо привычки, мне кажется, говорит во мне просто справедливость. Может быть, в других местах и не так, но в нашем городе самые порядочные, самые благородные и воспитанные люди — это военные.

    Вершинин . Мне пить хочется. Я бы выпил чаю.

    Маша

    (взглянув на часы) . Скоро дадут. Меня выдали замуж, когда мне было восемнадцать лет, и я своего мужа боялась, потому что он был учителем, а я тогда едва кончила курс. Он казался мне тогда ужасно ученым, умным и важным. А теперь уж не то, к сожалению.

    Вершинин . Так... да.

    Маша . Про мужа я не говорю, к нему я привыкла, но между штатскими вообще так много людей грубых, не любезных, не воспитанных. Меня волнует, оскорбляет грубость, я страдаю, когда вижу, что человек недостаточно тонок, недостаточно мягок, любезен. Когда мне случается быть среди учителей, товарищей мужа, то я просто страдаю.

    Вершинин . Да-с... Но мне кажется, все равно, что штатский, что военный, одинаково неинтересно, по крайней мере, в этом городе. Все равно! Если послушать здешнего интеллигента, штатского или военного, то с женой он замучился, с домом замучился, с имением замучился, с лошадьми замучился... Русскому человеку в высшей степени свойственен возвышенный образ мыслей, но скажите, почему в жизни он хватает так невысоко? Почему?

    Маша . Почему?

    Вершинин . Почему он с детьми замучился, с женой замучился? А почему жена и дети с ним замучились?

    Маша . Вы сегодня немножко не в духе.

    Вершинин . Может быть. Я сегодня не обедал, ничего не ел с утра. У меня дочь больна немножко, а когда болеют мои девочки, то мною овладевает тревога, меня мучает совесть за то, что у них такая мать. О, если бы вы видели ее сегодня! Что за ничтожество! Мы начали браниться с семи часов утра, а в девять я хлопнул дверью и ушел.

    Пауза.

    Я никогда не говорю об этом, и странно, жалуюсь только вам одной. (Целует руку.) Не сердитесь на меня. Кроме вас одной, у меня нет никого, никого...

    Пауза.

    Маша . Какой шум в печке. У нас незадолго до смерти отца гудело в трубе. Вот точно так.

    Вершинин . Вы с предрассудками?

    Маша . Да.

    Вершинин . Странно это. (Целует руку.) Вы великолепная, чудная женщина. Великолепная, чудная! Здесь темно, но я вижу блеск ваших глаз.

    Маша

    (садится на другой стул) . Здесь светлей...

    Вершинин . Я люблю, люблю, люблю... Люблю ваши глаза, ваши движения, которые мне снятся... Великолепная, чудная женщина!

    Маша

    (тихо смеясь) . Когда вы говорите со мной так, то я почему-то смеюсь, хотя мне страшно. Не повторяйте, прошу вас... (Вполголоса.) А впрочем, говорите, мне все равно... (Закрывает лицо руками.) Мне все равно. Сюда идут, говорите о чем-нибудь другом...

    Ирина и Тузенбах входят через залу.

    Тузенбах . У меня тройная фамилия. Меня зовут барон Тузенбах-Кроне-Альтшауер, но я русский, православный, как вы. Немецкого у меня осталось мало, разве только терпеливость, упрямство, с каким я надоедаю вам. Я провожаю вас каждый вечер.

    Ирина . Как я устала!

    Тузенбах . И каждый вечер буду приходить на телеграф и провожать вас домой, буду десять-двадцать лет, пока вы не прогоните... (Увидев Машу и Вершинина, радостно.) Это вы? Здравствуйте.

    Ирина . Вот я и дома, наконец. (Маше.) Сейчас приходит одна дама, телеграфирует своему брату в Саратов, что у ней сегодня сын умер, и никак не может вспомнить адреса. Так и послала без адреса, просто в Саратов. Плачет. И я ей нагрубила ни с того ни с сего. «Мне, говорю, некогда». Так глупо вышло. Сегодня у нас ряженые?

    Маша . Да.

    Ирина

    (садится в кресле) . Отдохнуть. Устала.

    Тузенбах

    (с улыбкой) . Когда вы приходите с должности, то кажетесь такой маленькой, несчастненькой...

    Пауза.

    Ирина . Устала. Нет, не люблю я телеграфа, не люблю.

    Маша . Ты похудела... (Насвистывает.) И помолодела, и на мальчишку стала похожа лицом.

    Тузенбах . Это от прически.

    Ирина . Надо поискать другую должность, а эта не по мне. Чего я так хотела, о чем мечтала, того-то в ней именно и нет. Труд без поэзии, без мыслей...

    Стук в пол.

    Доктор стучит. (Тузенбаху.) Милый, постучите. Я не могу... устала...

    Тузенбах стучит в пол.

    Сейчас придет. Надо бы принять какие-нибудь меры. Вчера доктор и наш Андрей были в клубе и опять проигрались. Говорят, Андрей двести рублей проиграл.

    Маша

    (равнодушно) . Что ж теперь делать!

    Ирина . Две недели назад проиграл, в декабре проиграл. Скорее бы всё проиграл, быть может, уехали бы из этого города. Господи боже мой, мне Москва снится каждую ночь, я совсем как помешанная. (Смеется.) Мы переезжаем туда в июне, а до июня осталось еще... февраль, март, апрель, май... почти полгода!

    Маша . Надо только, чтобы Наташа не узнала как-нибудь о проигрыше.

    Ирина . Ей, я думаю, все равно.

    Чебутыкин , только что вставший с постели, — он отдыхал после обеда, — входит в залу и причесывает бороду, потом садится там за стол и вынимает из кармана газету.

    Маша . Вот пришел... Он заплатил за квартиру?

    Ирина

    (смеется) . Нет. За восемь месяцев ни копеечки. Очевидно, забыл.

    Маша

    (смеется) . Как он важно сидит!

    Все смеются; пауза.

    Ирина . Что вы молчите, Александр Игнатьич?

    Вершинин . Не знаю. Чаю хочется. Полжизни за стакан чаю! С утра ничего не ел...

    Чебутыкин . Ирина Сергеевна!

    Ирина . Что вам?

    Чебутыкин . Пожалуйте сюда. Venez ici.

    Ирина идет и садится за стол.

    Я без вас не могу.

    Ирина раскладывает пасьянс.

    Вершинин . Что ж? Если не дают чаю, то давайте хоть пофилософствуем.

    Тузенбах . Давайте. О чем?

    Вершинин . О чем? Давайте помечтаем... например, о той жизни, какая будет после нас, лет через двести-триста.

    Тузенбах . Что ж? После нас будут летать на воздушных шарах, изменятся пиджаки, откроют, быть может, шестое чувство и разовьют его, но жизнь останется все та же, жизнь трудная, полная тайн и счастливая. И через тысячу лет человек будет так же вздыхать: «ах, тяжко жить!» — и вместе с тем точно так же, как теперь, он будет бояться и не хотеть смерти.

    Вершинин

    (подумав) . Как вам сказать? Мне кажется, все на земле должно измениться мало-помалу и уже меняется на наших глазах. Через двести-триста, наконец, тысячу лет, — дело не в сроке, — настанет новая, счастливая жизнь. Участвовать в этой жизни мы не будем, конечно, но мы для нее живем теперь, работаем, ну, страдаем, мы творим ее — и в этом одном цель нашего бытия и, если хотите, наше счастье.

    Маша тихо смеется.

    Тузенбах . Что вы?

    Маша . Не знаю. Сегодня весь день смеюсь с утра.

    Вершинин . Я кончил там же, где и вы, в академии я не был; читаю я много, но выбирать книг не умею и читаю, быть может, совсем не то, что нужно, а между тем, чем больше живу, тем больше хочу знать. Мои волосы седеют, я почти старик уже, но знаю мало, ах, как мало! Но все же, мне кажется, самое главное и настоящее я знаю, крепко знаю. И как бы мне хотелось доказать вам, что счастья нет, не должно быть и не будет для нас... Мы должны только работать и работать, а счастье это удел наших далеких потомков.

    Пауза.

    Не я, то хоть потомки потомков моих.

    Федотик и Родэ показываются в зале; они садятся и напевают тихо, наигрывая на гитаре.

    Тузенбах . По-вашему, даже не мечтать о счастье! Но если я счастлив!

    Вершинин . Нет.

    Тузенбах

    (всплеснув руками и смеясь) . Очевидно, мы не понимаем друг друга. Ну, как мне убедить вас?

    Маша тихо смеется.

    (Показывая ей палец.) Смейтесь! (Вершинину.) Не то что через двести или триста, но и через миллион лет жизнь останется такою же, как и была; она не меняется, остается постоянною, следуя своим собственным законам, до которых вам нет дела или, по крайней мере, которых вы никогда не узнаете. Перелетные птицы, журавли, например, летят и летят, и какие бы мысли, высокие или малые, ни бродили в их головах, все же будут лететь и не знать, зачем и куда. Они летят и будут лететь, какие бы философы ни завелись среди них; и пускай философствуют, как хотят, лишь бы летели...

    Маша . Все-таки смысл?

    Тузенбах . Смысл... Вот снег идет. Какой смысл?

    Пауза.

    Маша . Мне кажется, человек должен быть верующим или должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста... Жить и не знать, для чего журавли летят, для чего дети родятся, для чего звезды на небе... Или знать, для чего живешь, или же все пустяки, трын-трава.

    Пауза.

    Вершинин . Все-таки жалко, что молодость прошла...

    Маша . У Гоголя сказано: скучно жить на этом свете, господа!

    Тузенбах . А я скажу: трудно с вами спорить, господа! Ну вас совсем...

    Чебутыкин

    (читая газету) . Бальзак венчался в Бердичеве.

    Ирина напевает тихо.

    Даже запишу себе это в книжку. (Записывает.) Бальзак венчался в Бердичеве. (Читает газету.)

    Ирина

    (раскладывает пасьянс, задумчиво) . Бальзак венчался в Бердичеве.

    Тузенбах . Жребий брошен. Вы знаете, Мария Сергеевна, я подаю в отставку.

    Маша . Слышала. И ничего я не вижу в этом хорошего. Не люблю я штатских.

    Тузенбах . Все равно... (Встает.) Я не красив, какой я военный? Ну, да все равно, впрочем... Буду работать. Хоть один день в моей жизни поработать так, чтобы прийти вечером домой, в утомлении повалиться в постель и уснуть тотчас же. (Уходя в залу.) Рабочие, должно быть, спят крепко!

    Федотик

    (Ирине) . Сейчас на Московской у Пыжикова купил для вас цветных карандашей. И вот этот ножичек...

    Ирина . Вы привыкли обращаться со мной, как с маленькой, но ведь я уже выросла... (Берет карандаши и ножичек, радостно.) Какая прелесть!

    Федотик . А для себя я купил ножик... вот поглядите... нож, еще другой нож, третий, это в ушах ковырять, это ножнички, это ногти чистить...

    Родэ

    (громко) . Доктор, сколько вам лет?

    Чебутыкин . Мне? Тридцать два.

    Смех.

    Федотик . Я сейчас покажу вам другой пасьянс... (Раскладывает пасьянс.)

    Подают самовар; Анфиса около самовара; немного погодя приходит Наташа и тоже суетится около стола; приходит Соленый и, поздоровавшись, садится за стол.

    Вершинин . Однако, какой ветер!

    Маша . Да. Надоела зима. Я уже и забыла, какое лето.

    Ирина . Выйдет пасьянс, я вижу. Будем в Москве.

    Федотик . Нет, не выйдет. Видите, осьмерка легла на двойку пик. (Смеется.) Значит, вы не будете в Москве.

    Чебутыкин

    (читает газету) . Цицикар. Здесь свирепствует оспа.

    Анфиса

    (подходя к Маше) . Маша, чай кушать, матушка. (Вершинину.) Пожалуйте, ваше высокоблагородие... простите, батюшка, забыла имя, отчество...

    Маша . Принеси сюда, няня. Туда не пойду.

    Ирина . Няня!

    Анфиса . Иду-у!

    Наташа

    (Соленому) . Грудные дети прекрасно понимают. «Здравствуй, говорю, Бобик. Здравствуй, милый!» Он взглянул на меня как-то особенно. Вы думаете, во мне говорит только мать, но нет, нет, уверяю вас! Это необыкновенный ребенок.

    Соленый . Если бы этот ребенок был мой, то я изжарил бы его на сковородке и съел бы. (Идет со стаканом в гостиную и садится в угол.)

    Наташа

    (закрыв лицо руками) . Грубый, невоспитанный человек!

    Маша . Счастлив тот, кто не замечает, лето теперь или зима. Мне кажется, если бы я была в Москве, то относилась бы равнодушно к погоде...

    Вершинин . На днях я читал дневник одного французского министра, писанный в тюрьме. Министр был осужден за Панаму. С каким упоением, восторгом упоминает он о птицах, которых видит в тюремном окне и которых не замечал раньше, когда был министром. Теперь, конечно, когда он выпущен на свободу, он уже по-прежнему не замечает птиц. Так же и вы не будете замечать Москвы, когда будете жить в ней. Счастья у нас нет и не бывает, мы только желаем его.

    Тузенбах

    (берет со стола коробку) . Где же конфекты?

    Ирина . Соленый съел.

    Тузенбах . Все?

    Анфиса

    (подавая чай) . Вам письмо, батюшка.

    Вершинин . Мне? (Берет письмо.) От дочери. (Читает.) Да, конечно... Я, извините, Мария Сергеевна, уйду потихоньку. Чаю не буду пить. (Встает взволнованный.) Вечно эти истории...

    Маша . Что такое? Не секрет?

    Вершинин

    (тихо) . Жена опять отравилась. Надо идти. Я пройду незаметно. Ужасно неприятно все это. (Целует Маше руку.) Милая моя, славная, хорошая женщина... Я здесь пройду потихоньку... (Уходит.)

    Анфиса . Куда же он? А я чай подала... Экой какой.

    Маша

    (рассердившись) . Отстань! Пристаешь тут, покоя от тебя нет... (Идет с чашкой к столу.) Надоела ты мне, старая!

    Анфиса . Что ж ты обижаешься? Милая!

    Голос Андрея . Анфиса!

    Анфиса

    (дразнит) . Анфиса! Сидит там... (Уходит.)

    Маша

    (в зале у стола, сердито) . Дайте же мне сесть! (Мешает на столе карты.) Расселись тут с картами. Пейте чай!

    Ирина . Ты, Машка, злая.

    Маша . Раз я злая, не говорите со мной. Не трогайте меня!

    Чебутыкин

    (смеясь) . Не трогайте ее, не трогайте...

    Маша . Вам шестьдесят лет, а вы, как мальчишка, всегда городите черт знает что.

    Наташа

    (вздыхает) . Милая Маша, к чему употреблять в разговоре такие выражения? При твоей прекрасной наружности в приличном светском обществе ты, я тебе прямо скажу, была бы просто очаровательна, если бы не эти твои слова. Je vous prie, pardonnez moi, Marie, mais vous avez des manières un peu grossières .

    Тузенбах

    (сдерживая смех) . Дайте мне... дайте мне... Там, кажется, коньяк...

    Наташа . Il parait, que mon Бобик déjà ne dort pas , проснулся. Он у меня сегодня нездоров. Я пойду к нему, простите... (Уходит.)

    Ирина . А куда ушел Александр Игнатьич?

    Маша . Домой. У него опять с женой что-то необычайное.

    Тузенбах

    (идет к Соленому, в руках графинчик с коньяком) . Все вы сидите один, о чем-то думаете — и не поймешь, о чем. Ну, давайте мириться. Давайте выпьем коньяку.

    Пьют.

    Сегодня мне придется играть на пианино всю ночь, вероятно, играть всякий вздор... Куда ни шло!

    Соленый . Почему мириться? Я с вами не ссорился.

    Тузенбах . Всегда вы возбуждаете такое чувство, как будто между нами что-то произошло. У вас характер странный, надо сознаться.

    Соленый

    (декламируя) . Я странен, не странен кто ж! Не сердись, Алеко!

    Тузенбах . И при чем тут Алеко...

    Пауза.

    Соленый . Когда я вдвоем с кем-нибудь, то ничего, я как все, но в обществе я уныл, застенчив и... говорю всякий вздор. Но все-таки я честнее и благороднее очень, очень многих. И могу это доказать.

    Тузенбах . Я часто сержусь на вас, вы постоянно придираетесь ко мне, когда мы бываем в обществе, но все же вы мне симпатичны почему-то. Куда ни шло, напьюсь сегодня. Выпьем!

    Соленый . Выпьем.

    Пьют.

    Я против вас, барон, никогда ничего не имел. Но у меня характер Лермонтова. (Тихо.) Я даже немножко похож на Лермонтова... как говорят... (Достает из кармана флакон с духами и льет на руки.)

    Тузенбах . Подаю в отставку. Баста! Пять лет все раздумывал и, наконец, решил. Буду работать.

    Соленый

    (декламируя) . Не сердись, Алеко... Забудь, забудь мечтания свои...

    Пока они говорят, Андрей входит с книгой тихо и садится у свечи.

    Тузенбах . Буду работать.

    Чебутыкин

    (идя в гостиную с Ириной) . И угощение было тоже настоящее кавказское: суп с луком, а на жаркое — чехартма, мясное.

    Соленый . Черемша вовсе не мясо, а растение вроде нашего лука.

    Чебутыкин . Нет-с, ангел мой. Чехартма не лук, а жаркое из баранины.

    Соленый . А я вам говорю, черемша — лук.

    Чебутыкин . А я вам говорю, чехартма — баранина.

    Соленый . А я вам говорю, черемша — лук.

    Чебутыкин . Что же я буду с вами спорить! Вы никогда не были на Кавказе и не ели чехартмы.

    Соленый . Не ел, потому что терпеть не могу. От черемши такой же запах, как от чеснока.

    Андрей

    (умоляюще) . Довольно, господа! Прошу вас!

    Тузенбах . Когда придут ряженые?

    Ирина . Обещали к девяти; значит, сейчас.

    Тузенбах

    (обнимает Андрея) . Ах вы сени, мои сени, сени новые мои...

    Андрей

    (пляшет и поет) . Сени новые, кленовые...

    Чебутыкин

    (пляшет) . Решетчаты-е!

    Смех.

    Тузенбах

    (целует Андрея) . Черт возьми, давайте выпьем. Андрюша, давайте выпьем на ты. И я с тобой, Андрюша, в Москву, в университет.

    Соленый . В какой? В Москве два университета.

    Андрей . В Москве один университет.

    Соленый . А я вам говорю — два.

    Андрей . Пускай хоть три. Тем лучше.

    Соленый . В Москве два университета!

    Ропот и шиканье.

    В Москве два университета: старый и новый. А если вам неугодно слушать, если мои слова раздражают вас, то я могу не говорить. Я даже могу уйти в другую комнату... (Уходит в одну из дверей.)

    Тузенбах . Браво, браво! (Смеется.) Господа, начинайте, я сажусь играть! Смешной этот Соленый... (Садится за пианино, играет вальс.)

    Маша

    (танцует вальс одна) . Барон пьян, барон пьян, барон пьян!

    Входит Наташа .

    Наташа

    (Чебутыкину) . Иван Романыч! (Говорит о чем-то Чебутыкину, потом тихо уходит.)

    Чебутыкин трогает Тузенбаха за плечо и шепчет ему о чем-то.

    Ирина . Что такое?

    Чебутыкин . Нам пора уходить. Будьте здоровы.

    Тузенбах . Спокойной ночи. Пора уходить.

    Ирина . Позвольте... А ряженые?..

    Андрей

    (сконфуженный) . Ряженых не будет. Видишь ли, моя милая, Наташа говорит, что Бобик не совсем здоров, и потому... Одним словом, я не знаю, мне решительно все равно.

    Ирина

    (пожимая плечами) . Бобик нездоров!

    Маша . Где наша не пропадала! Гонят, стало быть надо уходить. (Ирине.) Не Бобик болен, а она сама... Вот! (Стучит пальцем по лбу.) Мещанка!

    Андрей уходит в правую дверь к себе, Чебутыкин идет за ним; в зале прощаются.

    Федотик . Какая жалость! Я рассчитывал провести вечерок, но если болен ребеночек, то, конечно... Я завтра принесу ему игрушечку...

    Родэ

    (громко) . Я сегодня нарочно выспался после обеда, думал, что всю ночь буду танцевать. Ведь теперь только девять часов!

    Маша . Выйдем на улицу, там потолкуем. Решим, что и как.

    Слышно: «Прощайте! Будьте здоровы!» Слышен веселый смех Тузенбаха. Все уходят. Анфиса и горничная убирают со стола, тушат огни. Слышно, как поет нянька. Андрей в пальто и шляпе и Чебутыкин тихо входят.

    Чебутыкин . Жениться я не успел, потому что жизнь промелькнула, как молния, да и потому, что безумно любил твою матушку, которая была замужем...

    Андрей . Жениться не нужно. Не нужно, потому что скучно.

    Чебутыкин . Так-то оно так, да одиночество. Как там ни философствуй, а одиночество страшная штука, голубчик мой... Хотя в сущности... конечно, решительно все равно!

    Андрей . Пойдемте скорей.

    Чебутыкин . Что же спешить? Успеем.

    Андрей . Я боюсь, жена бы не остановила.

    Чебутыкин . А!

    Андрей . Сегодня я играть не стану, только так посижу. Нездоровится... Что мне делать, Иван Романыч, от одышки?

    Чебутыкин . Что спрашивать! Не помню, голубчик. Не знаю.

    Андрей . Пройдем кухней.

    Уходят.

    Звонок, потом опять звонок; слышны голоса, смех.

    Ирина

    (входит) . Что там?

    Анфиса

    (шепотом) . Ряженые!

    Звонок.

    Ирина . Скажи, нянечка, дома нет никого. Пусть извинят.

    Анфиса уходит. Ирина в раздумье ходит по комнате; она взволнована. Входит Соленый.

    Соленый

    (в недоумении) . Никого нет... А где же все?

    Ирина . Ушли домой.

    Соленый . Странно. Вы одни тут?

    Ирина . Одна.

    Пауза.

    Прощайте.

    Соленый . Давеча я вел себя недостаточно сдержанно, нетактично. Но вы не такая, как все, вы высоки и чисты, вам видна правда... Вы одна, только вы одна можете понять меня. Я люблю, глубоко, бесконечно люблю...

    Ирина . Прощайте! Уходите.

    Соленый . Я не могу жить без вас. (Идя за ней.) О, мое блаженство! (Сквозь слезы.) О, счастье! Роскошные, чудные, изумительные глаза, каких я не видел ни у одной женщины...

    Ирина

    (холодно) . Перестаньте, Василий Васильич!

    Соленый . Первый раз я говорю о любви к вам, и точно я не на земле, а на другой планете. (Трет себе лоб.) Ну, да все равно. Насильно мил не будешь, конечно... Но счастливых соперников у меня не должно быть... Не должно... Клянусь вам всем святым, соперника я убью... О, чудная!

    Наташа проходит со свечой.

    Наташа

    (заглядывает в одну дверь, в другую и проходит мимо двери, ведущей в комнату мужа) . Тут Андрей. Пусть читает. Вы простите, Василий Васильич, я не знала, что вы здесь, я по-домашнему.

    Соленый . Мне все равно. Прощайте! (Уходит.)

    Наташа . А ты устала, милая, бедная моя девочка! (Целует Ирину.) Ложилась бы спать пораньше.

    Ирина . Бобик спит?

    Наташа . Спит. Но неспокойно спит. Кстати, милая, я хотела тебе сказать, да все то тебя нет, то мне некогда... Бобику в теперешней детской, мне кажется, холодно и сыро. А твоя комната такая хорошая для ребенка. Милая, родная, переберись пока к Оле!

    Ирина

    (не понимая) . Куда?

    Слышно, к дому подъезжает тройка с бубенчиками.

    Наташа . Ты с Олей будешь в одной комнате, пока что, а твою комнату Бобику. Он такой милашка, сегодня я говорю ему: «Бобик, ты мой! Мой!» А он на меня смотрит своими глазеночками.

    Звонок.

    Должно быть, Ольга. Как она поздно!

    Горничная подходит к Наташе и шепчет ей на ухо.

    Протопопов? Какой чудак. Приехал Протопопов, зовет меня покататься с ним на тройке. (Смеется.) Какие странные эти мужчины...

    Звонок.

    Кто-то там пришел. Поехать разве на четверть часика прокатиться... (Горничной.) Скажи, сейчас.

    Звонок.

    Звонят... там Ольга, должно быть. (Уходит.)

    Горничная убегает; Ирина сидит задумавшись; входят Кулыгин , Ольга , за ними Вершинин .

    Кулыгин . Вот тебе и раз. А говорили, что у них будет вечер.

    Вершинин . Странно, я ушел недавно, полчаса назад, и ждали ряженых...

    Ирина . Все ушли.

    Кулыгин . И Маша ушла? Куда она ушла? А зачем Протопопов внизу ждет на тройке? Кого он ждет?

    Ирина . Не задавайте вопросов... Я устала.

    Кулыгин . Ну, капризница...

    Ольга . Совет только что кончился. Я замучилась. Наша начальница больна, теперь я вместо нее. Голова, голова болит, голова... (Садится.) Андрей проиграл вчера в карты двести рублей... Весь город говорит об этом...

    Кулыгин . Да, и я устал на совете. (Садится.)

    Вершинин . Жена моя сейчас вздумала попугать меня, едва не отравилась. Все обошлось, и я рад, отдыхаю теперь... Стало быть, надо уходить? Что ж, позвольте пожелать всего хорошего. Федор Ильич, поедемте со мной куда-нибудь! Я дома не могу оставаться, совсем не могу... Поедемте!

    Кулыгин . Устал. Не поеду. (Встает.) Устал. Жена домой пошла?

    Ирина . Должно быть.

    Кулыгин

    (целует Ирине руку) . Прощай. Завтра и послезавтра целый день отдыхать. Всего хорошего! (Идет.) Чаю очень хочется. Рассчитывал провести вечер в приятном обществе и — o, fallacem hominum spem !.. Винительный падеж при восклицании...

    Вершинин . Значит, один поеду. (Уходит с Кулыгиным, посвистывая.)

    Ольга . Голова болит, голова... Андрей проиграл... весь город говорит... Пойду лягу. (Идет.) Завтра я свободна... О, боже мой, как это приятно! Завтра свободна, послезавтра свободна... Голова болит, голова... (Уходит.)

    Ирина

    (одна) . Все ушли. Никого нет.

    На улице гармоника, нянька поет песню.

    Наташа

    (в шубе и шапке идет через залу; за ней горничная) . Через полчаса я буду дома. Только проедусь немножко. (Уходит.)

    Ирина

    (оставшись одна, тоскует) . В Москву! В Москву! В Москву!

    Занавес

    Примечания

    ↑

    фр. Je vous prie, pardonnez moi, Marie, mais vous avez des manières un peu grossières — Прошу извинить меня, Мари, но у вас несколько грубые манеры.

    ↑

    фр. Il parait, que mon Бобик déjà ne dort pas — Кажется, мой Бобик уже не спит

    ↑

    лат. fallacem hominum spem — О, призрачная надежда людская!

    Действие третье

    Комната Ольги и Ирины. Налево и направо постели, загороженные ширмами. Третий час ночи. За сценой бьют в набат по случаю пожара, начавшегося уже давно. Видно, что в доме еще не ложились спать. На диване лежит Маша , одетая, как обыкновенно, в черное платье.

    Входят Ольга и Анфиса .

    Анфиса . Сидят теперь внизу под лестницей… А говорю — «пожалуйте наверх, нешто, говорю, можно так», — плачут. «Папаша, говорят, не знаем где. Не дай бог, говорят, сгорел». Выдумали! И на дворе какие-то… тоже раздетые.

    Ольга

    (вынимает из шкапа платья) . Вот это серенькое возьми… И вот это… Кофточку тоже… И эту юбку бери, нянечка… Что же это такое, боже мой! Кирсановский переулок сгорел весь, очевидно… Это возьми… Это возьми… (Кидает ей на руки платье.) Вершинины бедные напугались… Их дом едва не сгорел. Пусть у нас переночуют… домой их нельзя пускать… У бедного Федотика все сгорело, ничего не осталось…

    Анфиса . Ферапонта позвала бы, Олюшка, а то не донесу…

    Ольга

    (звонит) . Не дозвонишься… (В дверь.) Подите сюда, кто там есть!

    В открытую дверь видно окно, красное от зарева; слышно, как мимо дома проезжает пожарная команда.

    Какой это ужас. И как надоело!

    Входит Ферапонт .

    Вот возьми снеси вниз… Там под лестницей стоят барышни Колотилины… отдай им. И это отдай…

    Ферапонт . Слушаю. В двенадцатом году Москва тоже горела. Господи ты боже мой! Французы удивлялись.

    Ольга . Иди, ступай…

    Ферапонт . Слушаю. (Уходит.)

    Ольга . Нянечка, милая, всё отдавай. Ничего нам не надо, всё отдавай, нянечка… Я устала, едва на ногах стою… Вершининых нельзя отпускать домой… Девочки лягут в гостиной, Александра Игнатьича вниз к барону… Федотика тоже к барону, или пусть у нас в зале… Доктор, как нарочно, пьян, ужасно пьян, и к нему никого нельзя. И жену Вершинина тоже в гостиной.

    Анфиса

    (утомленно) . Олюшка милая, не гони ты меня! Не гони!

    Ольга . Глупости ты говоришь, няня. Никто тебя не гонит.

    Анфиса

    (кладет ей голову на грудь) . Родная моя, золотая моя, я тружусь, я работаю… Слаба стану, все скажут: пошла! А куда я пойду? Куда? Восемьдесят лет. Восемьдесят второй год…

    Ольга . Ты посиди, нянечка… Устала ты, бедная… (Усаживает ее.) Отдохни, моя хорошая. Побледнела как!

    Наташа входит.

    Наташа . Там говорят, поскорее нужно составить общество для помощи погорельцам. Что ж? Прекрасная мысль. Вообще нужно помогать бедным людям, это обязанность богатых. Бобик и Софочка спят себе, спят, как ни в чем не бывало. У нас так много народу везде, куда ни пойдешь, полон дом. Теперь в городе инфлюэнца, боюсь, как бы не захватили дети.

    Ольга

    (не слушая ее) . В этой комнате не видно пожара, тут покойно…

    Наташа . Да… Я, должно быть, растрепанная. (Перед зеркалом.) Говорят, я пополнела… и не правда! Ничуть! А Маша спит, утомилась, бедная… (Анфисе холодно.) При мне не смей сидеть! Встань! Ступай отсюда!

    Анфиса уходит; пауза.

    И зачем ты держишь эту старуху, не понимаю!

    Ольга

    (оторопев) . Извини, я тоже не понимаю…

    Наташа . Ни к чему она тут. Она крестьянка, должна в деревне жить… Что за баловство! Я люблю в доме порядок! Лишних не должно быть в доме. (Гладит ее по щеке.) Ты, бедняжка, устала! Устала наша начальница! А когда моя Софочка вырастет и поступит в гимназию, я буду тебя бояться.

    Ольга . Не буду я начальницей.

    Наташа . Тебя выберут, Олечка. Это решено.

    Ольга . Я откажусь. Не могу… Это мне не по силам… (Пьет воду.) Ты сейчас так грубо обошлась с няней… Прости, я не в состоянии переносить… даже в глазах потемнело…

    Наташа

    (взволнованно) . Прости, Оля, прости… Я не хотела тебя огорчать.

    Маша встает, берет подушку и уходит, сердитая.

    Ольга . Пойми, милая… мы воспитаны, быть может, странно, но я не переношу этого. Подобное отношение угнетает меня, я заболеваю… я просто падаю духом!

    Наташа . Прости, прости… (Целует ее.)

    Ольга . Всякая, даже малейшая грубость, неделикатно сказанное слово волнует меня…

    Наташа . Я часто говорю лишнее, это правда, но согласись, моя милая, она могла бы жить в деревне.

    Ольга . Она уже тридцать лет у нас.

    Наташа . Но ведь теперь она не может работать! Или я тебя не понимаю, или же ты не хочешь меня понять. Она не способна к труду, она только спит или сидит.

    Ольга . И пускай сидит.

    Наташа

    (удивленно) . Как пускай сидит? Но ведь она же прислуга. (Сквозь слезы.) Я тебя не понимаю, Оля. У меня нянька есть, кормилица есть, у нас горничная, кухарка… для чего же нам еще эта старуха? Для чего?

    За сценой бьют в набат.

    Ольга . В эту ночь я постарела на десять лет.

    Наташа . Нам нужно уговориться, Оля. Раз навсегда… Ты в гимназии, я — дома, у тебя ученье, у меня — хозяйство. И если я говорю что насчет прислуги, то знаю, что говорю; я знаю, что го-во-рю… И чтоб завтра же не было здесь этой старой воровки, старой хрычовки… (стучит ногами) этой ведьмы!.. Не сметь меня раздражать! Не сметь! (Спохватившись.) Право, если ты не переберешься вниз, то мы всегда будем ссориться. Это ужасно.

    Входит Кулыгин .

    Кулыгин . Где Маша? Нам пора бы уже домой. Пожар, говорят, стихает. (Потягивается.) Сгорел только один квартал, а ведь был ветер, вначале казалось, горит весь город. (Садится.) Утомился. Олечка моя милая… Я часто думаю: если бы не Маша, то я на тебе б женился, Олечка. Ты очень хорошая… Замучился. (Прислушивается.)

    Ольга . Что?

    Кулыгин . Как нарочно, у доктора запой, пьян он ужасно. Как нарочно! (Встает.) Вот он идет сюда, кажется… Слышите? Да, сюда… (Смеется.) Экий какой, право… Я спрячусь. (Идет в угол к шкапу.) Этакий разбойник.

    Ольга . Два года не пил, а тут вдруг взял и напился… (Идет с Наташей в глубину комнаты.)

    Чебутыкин входит; не шатаясь, как трезвый, проходит по комнате, останавливается, смотрит, потом подходит к рукомойнику и начинает мыть руки.

    Чебутыкин

    (угрюмо) . Черт бы всех побрал… подрал… Думают, я доктор, умею лечить всякие болезни, а я не знаю решительно ничего, все позабыл, что знал, ничего не помню, решительно ничего.

    Ольга и Наташа , незаметно для него, уходят.

    Черт бы побрал. В прошлую среду лечил на Засыпи женщину — умерла, и я виноват, что она умерла. Да… Кое-что знал лет двадцать пять назад, а теперь ничего не помню. Ничего… В голове пусто, на душе холодно. Может быть, я и не человек, а только делаю вид, что у меня руки и ноги… и голова; может быть, я и не существую вовсе, а только кажется мне, что я хожу, ем, сплю. (Плачет.) О, если бы не существовать! (Перестает плакать, угрюмо.) Черт знает… Третьего дня разговор в клубе; говорят, Шекспир , Вольтер… Я не читал, совсем не читал, а на лице своем показал, будто читал. И другие тоже, как я. Пошлость! Низость! И та женщина, что уморил в среду, вспомнилась… и все вспомнилось, и стало на душе криво, гадко, мерзко… пошел, запил…

    Ирина , Вершинин и Тузенбах входят; на Тузенбахе штатское платье, новое и модное.

    Ирина . Здесь посидим. Сюда никто не войдет.

    Вершинин . Если бы не солдаты, то сгорел бы весь город. Молодцы! (Потирает от удовольствия руки.) Золотой народ! Ах, что за молодцы!

    Кулыгин

    (подходя к ним) . Который час, господа?

    Тузенбах . Уже четвертый час. Светает.

    Ирина . Все сидят в зале, никто не уходит. И ваш этот Соленый сидит… (Чебутыкину.) Вы бы, доктор, шли спать.

    Чебутыкин . Ничего-с… Благодарю-с. (Причесывает бороду.)

    Кулыгин

    (смеется) . Назюзюкался, Иван Романыч! (Хлопает по плечу.) Молодец! In vino veritas , говорили древние.

    Тузенбах . Меня всё просят устроить концерт в пользу погорельцев.

    Ирина . Ну, кто там…

    Тузенбах . Можно бы устроить, если захотеть. Марья Сергеевна, например, играет на рояле чудесно.

    Кулыгин . Чудесно играет!

    Ирина . Она уже забыла. Три года не играла… или четыре.

    Тузенбах . Здесь в городе решительно никто не понимает музыки, ни одна душа, но я, я понимаю и честным словом уверяю вас, Марья Сергеевна играет великолепно, почти талантливо.

    Кулыгин . Вы правы, барон. Я ее очень люблю, Машу. Она славная.

    Тузенбах . Уметь играть так роскошно и в то же время сознавать, что тебя никто, никто не понимает!

    Кулыгин

    (вздыхает) . Да… Но прилично ли ей участвовать в концерте?

    Пауза.

    Я ведь, господа, ничего не знаю. Может быть, это и хорошо будет. Должен признаться, наш директор хороший человек, даже очень хороший, умнейший, но у него такие взгляды… Конечно, не его дело, но все-таки, если хотите, то я, пожалуй, поговорю с ним.

    Чебутыкин берет в руки фарфоровые часы и рассматривает их.

    Вершинин . На пожаре я загрязнился весь, ни на что не похож.

    Пауза.

    Вчера я мельком слышал, будто нашу бригаду хотят перевести куда-то далеко. Одни говорят, в Царство Польское, другие — будто в Читу.

    Тузенбах . Я тоже слышал. Что ж? Город тогда совсем опустеет.

    Ирина . И мы уедем!

    Чебутыкин

    (роняет часы, которые разбиваются) . Вдребезги!

    Пауза; все огорчены и сконфужены.

    Кулыгин

    (подбирает осколки) . Разбить такую дорогую вещь — ах, Иван Романыч, Иван Романыч! Ноль с минусом вам за поведение!

    Ирина . Это часы покойной мамы.

    Чебутыкин . Может быть… Мамы так мамы. Может, я не разбивал, а только кажется, что разбил. Может быть, нам только кажется, что мы существуем, а на самом деле нас нет. Ничего я не знаю, никто ничего не знает. (У двери.) Что смотрите? У Наташи романчик с Протопоповым, а вы не видите… Вы вот сидите тут и ничего не видите, а у Наташи романчик с Протопоповым… (Поет.) Не угодно ль этот финик вам принять… (Уходит.)

    Вершинин . Да… (Смеется.) Как все это в сущности странно!

    Пауза.

    Когда начался пожар, я побежал скорей домой; подхожу, смотрю — дом наш цел и невредим и вне опасности, но мои две девочки стоят у порога в одном белье, матери нет, суетится народ, бегают лошади, собаки, и у девочек на лицах тревога, ужас, мольба, не знаю что; сердце у меня сжалось, когда я увидел эти лица. Боже мой, думаю, что придется пережить еще этим девочкам в течение долгой жизни! Я хватаю их, бегу и все думаю одно: что им придется пережить еще на этом свете!

    Набат; пауза.

    Прихожу сюда, а мать здесь, кричит, сердится.

    Маша входит с подушкой и садится на диван.

    И когда мои девочки стояли у порога в одном белье, босые, и улица была красной от огня, был страшный шум, то я подумал, что нечто похожее происходило много лет назад, когда набегал неожиданно враг, грабил, зажигал… Между тем, в сущности, какая разница между тем, что есть и что было! А пройдет еще немного времени, каких-нибудь двести-триста лет, и на нашу теперешнюю жизнь также будут смотреть и со страхом, и с насмешкой, все нынешнее будет казаться и угловатым, и тяжелым, и очень неудобным, и странным. О, наверное, какая это будет жизнь, какая жизнь! (Смеется.) Простите, я опять зафилософствовался. Позвольте продолжать, господа. Мне ужасно хочется философствовать, такое у меня теперь настроение.

    Пауза.

    Точно спят все. Так я говорю: какая это будет жизнь! Вы можете себе только представить… Вот таких, как вы, в городе теперь только три, в следующих поколениях — больше, все больше и больше, и придет время, когда все изменится по-вашему, жить будут по-вашему, а потом и вы устареете, народятся люди, которые будут лучше вас… (Смеется.) Сегодня у меня какое-то особенное настроение. Хочется жить чертовски… (Поет.) Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны… (Смеется.)

    Маша . Трам-там-там…

    Вершинин . Трам-там…

    Маша . Тра-ра-ра?

    Вершинин . Тра-та-та. (Смеется.)

    Входит Федотик .

    Федотик

    (танцует) . Погорел, погорел! Весь дочиста!

    Смех.

    Ирина . Что ж за шутки. Все сгорело?

    Федотик

    (смеется) . Все дочиста. Ничего не осталось. И гитара сгорела, и фотография сгорела, и все мои письма… И хотел подарить вам записную книжечку — тоже сгорела.

    Входит Соленый .

    Ирина . Нет, пожалуйста, уходите, Василий Васильич. Сюда нельзя.

    Соленый . Почему же это барону можно, а мне нельзя?

    Вершинин . Надо уходить, в самом деле. Как пожар?

    Соленый . Говорят, стихает. Нет, мне положительно странно, почему это барону можно, а мне нельзя? (Вынимает флакон с духами и прыскается.)

    Вершинин . Трам-там-там.

    Маша . Трам-там.

    Вершинин

    (смеется, Соленому) . Пойдемте в залу.

    Соленый . Хорошо-с, так и запишем. Мысль эту можно б боле пояснить, да боюсь, как бы гусей не раздразнить… (Глядя на Тузенбаха.) Цып, цып, цып…

    Уходит с Вершининым и Федотиком .

    Ирина . Как накурил этот Соленый… (В недоумении.) Барон спит! Барон! Барон!

    Тузенбах

    (очнувшись) . Устал я, однако… Кирпичный завод… Это я не брежу, а в самом деле, скоро поеду на кирпичный завод, начну работать… Уже был разговор. (Ирине нежно.) Вы такая бледная, прекрасная, обаятельная… Мне кажется, ваша бледность проясняет темный воздух, как свет… Вы печальны, вы недовольны жизнью… О, поедемте со мной, поедемте работать вместе!

    Маша . Николай Львович, уходите отсюда.

    Тузенбах

    (смеясь) . Вы здесь? Я не вижу. (Целует Ирине руку.) Прощайте, я пойду… Я гляжу на вас теперь, и вспоминается мне, как когда-то давно, в день ваших именин, вы, бодрая, веселая, говорили о радостях труда… И какая мне тогда мерещилась счастливая жизнь! Где она? (Целует руку.) У вас слезы на глазах. Ложитесь спать, уж светает… начинается утро… Если бы мне было позволено отдать за вас жизнь свою!

    Маша . Николай Львович, уходите! Ну, что право…

    Тузенбах . Ухожу… (Уходит.)

    Маша

    (ложится) . Ты спишь, Федор?

    Кулыгин . А?

    Маша . Шел бы домой.

    Кулыгин . Милая моя Маша, дорогая моя Маша…

    Ирина . Она утомилась. Дал бы ей отдохнуть, Федя.

    Кулыгин . Сейчас уйду… Жена моя хорошая, славная… Люблю тебя, мою единственную…

    Маша

    (сердито) . Amo, amas, amat, amamus, amatis, amant .

    Кулыгин

    (смеется) . Нет, право, она удивительная. Женат я на тебе семь лет, а кажется, венчались только вчера. Честное слово. Нет, право, ты удивительная женщина. Я доволен, я доволен, я доволен!

    Маша . Надоело, надоело, надоело… (Встает и говорит сидя.) И вот не выходит у меня из головы… Просто возмутительно. Сидит гвоздем в голове, не могу молчать. Я про Андрея… Заложил он этот дом в банке, и все деньги забрала его жена, а ведь дом принадлежит не ему одному, а нам четверым! Он должен это знать, если он порядочный человек.

    Кулыгин . Охота тебе, Маша! На что тебе? Андрюша кругом должен, ну, и бог с ним.

    Маша . Это во всяком случае возмутительно. (Ложится.)

    Кулыгин . Мы с тобой не бедны. Я работаю, хожу в гимназию, потом уроки даю… Я честный человек. Простой… Omnia mea mecum porto , как говорится.

    Маша . Мне ничего ненужно, но меня возмущает несправедливость.

    Пауза.

    Ступай, Федор.

    Кулыгин

    (целует ее) . Ты устала, отдохни с полчасика, а я там посижу, подожду. Спи… (Идет.) Я доволен, я доволен, я доволен. (Уходит.)

    Ирина . В самом деле, как измельчал наш Андрей, как он выдохся и постарел около этой женщины! Когда-то готовился в профессора, а вчера хвалился, что попал, наконец, в члены земской управы. Он член управы, а Протопопов председатель… Весь город говорит, смеется, и только он один ничего не знает и не видит… И вот все побежали на пожар, а он сидит у себя в комнате и никакого внимания. Только на скрипке играет. (Нервно.) О, ужасно, ужасно, ужасно! (Плачет.) Я не могу, не могу переносить больше!.. Не могу, не могу!..

    Ольга входит, убирает около своего столика.

    (Громко рыдает.) Выбросьте меня, выбросьте, я больше не могу!..

    Ольга

    (испугавшись) . Что ты, что ты? Милая!

    Ирина

    (рыдая) . Куда? Куда все ушло? Где оно? О, боже мой, боже мой! Я все забыла, забыла… у меня перепуталось в голове… Я не помню, как по-итальянски окно или вот потолок… Все забываю, каждый день забываю, а жизнь уходит и никогда не вернется, никогда, никогда мы не уедем в Москву… Я вижу, что не уедем…

    Ольга . Милая, милая…

    Ирина

    (сдерживаясь) . О, я несчастная… Не могу я работать, не стану работать. Довольно, довольно! Была телеграфисткой, теперь служу в городской управе и ненавижу, презираю все, что только мне дают делать… Мне уже двадцать четвертый год, работаю уже давно, и мозг высох, похудела, подурнела, постарела, и ничего, ничего, никакого удовлетворения, а время идет, и все кажется, что уходишь от настоящей прекрасной жизни, уходишь все дальше и дальше, в какую-то пропасть. Я в отчаянии, я в отчаянии! И как я жива, как не убила себя до сих пор, не понимаю…

    Ольга . Не плачь, моя девочка, не плачь… Я страдаю.

    Ирина . Я не плачу, не плачу… Довольно… Ну, вот я уже не плачу. Довольно… Довольно!

    Ольга . Милая, говорю тебе как сестра, как друг, если хочешь моего совета, выходи за барона!

    Ирина тихо плачет.

    Ведь ты его уважаешь, высоко ценишь… Он, правда, некрасивый, но он такой порядочный, чистый… Ведь замуж выходят не из любви, а только для того, чтобы исполнить свой долг. Я, по крайней мере, так думаю, и я бы вышла без любви. Кто бы ни посватал, все равно бы пошла, лишь бы порядочный человек. Даже за старика бы пошла…

    Ирина . Я все ждала, переселимся в Москву, там мне встретится мой настоящий, я мечтала о нем, любила… Но оказалось, все вздор, все вздор…

    Ольга

    (обнимает сестру) . Милая моя, прекрасная сестра, я все понимаю; когда барон Николай Львович оставил военную службу и пришел к нам в пиджаке, то показался мне таким некрасивым, что я даже заплакала… Он спрашивает: «что вы плачете?» Как я ему скажу! Но если бы бог привел ему жениться на тебе, то я была бы счастлива. Тут ведь другое, совсем другое.

    Наташа со свечой проходит через сцену из правой двери в левую молча.

    Маша

    (садится) . Она ходит так, как будто она подожгла.

    Ольга . Ты, Маша, глупая. Самая глупая в нашей семье это ты. Извини, пожалуйста.

    Пауза.

    Маша . Мне хочется каяться, милые сестры. Томится душа моя. Покаюсь вам и уж больше никому, никогда… Скажу сию минуту. (Тихо.) Это моя тайна, но вы всё должны знать… Не могу молчать…

    Пауза.

    Я люблю, люблю… Люблю этого человека… Вы его только что видели… Ну, да что там. Одним словом, люблю Вершинина…

    Ольга

    (идет к себе за ширму) . Оставь это. Я все равно не слышу.

    Маша . Что же делать! (Берется за голову.) Он казался мне сначала странным, потом я жалела его… потом полюбила… полюбила с его голосом, его словами, несчастьями, двумя девочками…

    Ольга

    (за ширмой) . Я не слышу, все равно. Какие бы ты глупости ни говорила, я все равно не слышу.

    Маша . Э, чуднáя ты, Оля. Люблю — такая, значит, судьба моя. Значит, доля моя такая… И он меня любит… Это все страшно. Да? Не хорошо это? (Тянет Ирину за руку, привлекает к себе.) О моя милая… Как-то мы проживем нашу жизнь, что из нас будет… Когда читаешь роман какой-нибудь, то кажется, что все это старо, и все так понятно, а как сама полюбишь, то и видно тебе, что никто ничего не знает и каждый должен решать сам за себя… Милые мои, сестры мои… Призналась вам, теперь буду молчать… Буду теперь, как гоголевский сумасшедший… молчание… молчание…

    Входит Андрей , за ним Ферапонт .

    Андрей

    (сердито) . Что тебе нужно? Я не понимаю.

    Ферапонт

    (в дверях, нетерпеливо) . Я, Андрей Сергеич, уж говорил раз десять.

    Андрей . Во-первых, я тебе не Андрей Сергеич, а ваше высокоблагородие!

    Ферапонт . Пожарные, ваше высокородие, просят, дозвольте на реку садом проехать. А то кругом ездиют, ездиют — чистое наказание.

    Андрей . Хорошо. Скажи, хорошо.

    Ферапонт уходит.

    Надоели. Где Ольга?

    Ольга показывается из-за ширмы.

    Я пришел к тебе, дай мне ключ от шкапа, я затерял свой. У тебя есть такой маленький ключик.

    Ольга подает ему молча ключ. Ирина идет к себе за ширму; пауза.

    А какой громадный пожар! Теперь стало утихать. Черт знает, разозлил меня этот Ферапонт, я сказал ему глупость… Ваше высокоблагородие…

    Пауза.

    Что же ты молчишь, Оля?

    Пауза.

    Пора уже оставить эти глупости и не дуться так, здорово-живешь… Ты, Маша, здесь, Ирина здесь, ну вот прекрасно — объяснимся начистоту, раз навсегда. Что вы имеете против меня? Что?

    Ольга . Оставь, Андрюша. Завтра объяснимся. (Волнуясь.) Какая мучительная ночь!

    Андрей

    (он очень смущен) . Не волнуйся. Я совершенно хладнокровно вас спрашиваю: что вы имеете против меня? Говорите прямо.

    Голос Вершинина : «Трам-там-там!»

    Маша

    (встает, громко) . Тра-та-та! (Ольге.) Прощай, Оля, господь с тобой. (Идет за ширму, целует Ирину.) Спи покойно… Прощай, Андрей. Уходи, они утомлены… завтра объяснишься… (Уходит.)

    Ольга . В самом деле, Андрюша, отложим до завтра… (Идет к себе за ширму.) Спать пора.

    Андрей . Только скажу и уйду. Сейчас… Во-первых, вы имеете что-то против Наташи, моей жены, и это я замечаю с самого дня моей свадьбы. Если желаете знать, Наташа прекрасный, честный человек, прямой и благородный — вот мое мнение. Свою жену я люблю и уважаю, понимаете, уважаю и требую, чтобы ее уважали также и другие. Повторяю, она честный, благородный человек, а все ваши неудовольствия, простите, это просто капризы…

    Пауза.

    Во-вторых, вы как будто сердитесь за то, что я не профессор, не занимаюсь наукой. Но я служу в земстве, я член земской управы и это свое служение считаю таким же святым и высоким, как служение науке. Я член земской управы и горжусь этим, если желаете знать…

    Пауза.

    В-третьих… Я еще имею сказать… Я заложил дом, не испросив у вас позволения… В этом я виноват, да, и прошу меня извинить. Меня побудили к тому долги… тридцать пять тысяч… Я уже не играю в карты, давно бросил, но главное, что могу сказать в свое оправдание, это то, что вы девушки, вы получаете пенсию, я же не имел… заработка, так сказать…

    Пауза.

    Кулыгин

    (в дверь) . Маши здесь нет? (Встревоженно.) Где же она? Это странно… (Уходит.)

    Андрей . Не слушают. Наташа превосходный, честный человек. (Ходит по сцене молча, потом останавливается.) Когда я женился, я думал, что мы будем счастливы… все счастливы… Но боже мой… (Плачет.) Милые мои сестры, дорогие сестры, не верьте мне, не верьте… (Уходит.)

    Кулыгин

    (в дверь встревоженно) . Где Маша? Здесь Маши нет? Удивительное дело. (Уходит.)

    Набат, сцена пустая.

    Ирина

    (за ширмами) . Оля! Кто это стучит в пол?

    Ольга . Это доктор Иван Романыч. Он пьян.

    Ирина . Какая беспокойная ночь!

    Пауза.

    Оля! (Выглядывает из-за ширм.) Слышала? Бригаду берут от нас, переводят куда-то далеко.

    Ольга . Это слухи только.

    Ирина . Останемся мы тогда одни… Оля!

    Ольга . Ну?

    Ирина . Милая, дорогая, я уважаю, я ценю барона, он прекрасный человек, я выйду за него, согласна, только поедем в Москву! Умоляю тебя, поедем! Лучше Москвы нет ничего на свете! Поедем, Оля! Поедем!

    Занавес

    Примечания

    ↑

    лат. In vino veritas — Истина в вине

    ↑

    лат. Amo, amas, amat, amamus, amatis, amant — Люблю, любишь, любит, любим, любите, любят

    ↑

    лат. Omnia mea mecum porto — Все мое ношу с собой

    Действие четвертое

    Старый сад при доме Прозоровых. Длинная еловая аллея, в конце которой видна река. На той стороне реки — лес. Направо терраса дома; здесь на столе бутылки и стаканы; видно, что только что пили шампанское. Двенадцать часов дня. С улицы к реке через сад ходят изредка прохожие; быстро проходят человек пять солдат.

    Чебутыкин в благодушном настроении, которое не покидает его в течение всего акта, сидит в кресле, в саду, ждет, когда его позовут; он в фуражке и с палкой. Ирина , Кулыгин с орденом на шее, без усов, и Тузенбах , стоя на террасе, провожают Федотика и Родэ , которые сходят вниз; оба офицера в походной форме.

    Тузенбах

    (целуется с Федотиком) . Вы хороший, мы жили так дружно. (Целуется с Родэ.) Еще раз… Прощайте, дорогой мой!

    Ирина . До свиданья!

    Федотик . Не до свиданья, а прощайте, мы больше уже никогда не увидимся!

    Кулыгин . Кто знает! (Вытирает глаза, улыбается.) Вот и я заплакал.

    Ирина . Когда-нибудь встретимся.

    Федотик . Лет через десять-пятнадцать? Но тогда мы едва узнаем друг друга, холодно поздороваемся… (Снимает фотографию.) Стойте… Еще в последний раз.

    Родэ

    (обнимает Тузенбаха) . Не увидимся больше… (Целует руку Ирине.) Спасибо за все, за все!

    Федотик

    (с досадой) . Да постой!

    Тузенбах . Даст бог, увидимся. Пишите же нам. Непременно пишите.

    Родэ

    (окидывает взглядом сад) . Прощайте, деревья! (Кричит.) Гоп-гоп!

    Пауза.

    Прощай, эхо!

    Кулыгин . Чего доброго женитесь там, в Польше… Жена полька обнимет и скажет: «кохане!» (Смеется.)

    Федотик

    (взглянув на часы) . Осталось меньше часа. Из нашей батареи только Соленый пойдет на барже, мы же со строевой частью. Сегодня уйдут три батареи дивизионно, завтра опять три — и в городе наступит тишина и спокойствие.

    Тузенбах . И скучища страшная.

    Родэ . А Мария Сергеевна где?

    Кулыгин . Маша в саду.

    Федотик . С ней проститься.

    Родэ . Прощайте, надо уходить, а то я заплачу… (Обнимает быстро Тузенбаха и Кулыгина, целует руку Ирине.) Прекрасно мы здесь пожили…

    Федотик

    (Кулыгину) . Это вам на память… книжка с карандашиком… Мы здесь пойдем к реке…

    Отходят, оба оглядываются.

    Родэ

    (кричит) . Гоп-гоп!

    Кулыгин

    (кричит) . Прощайте!

    В глубине сцены Федотик и Родэ встречаются с Машей и прощаются с нею; она уходит с ними.

    Ирина . Ушли… (Садится на нижнюю ступень террасы.)

    Чебутыкин . А со мной забыли проститься.

    Ирина . Вы же чего?

    Чебутыкин . Да и я как-то забыл. Впрочем, скоро увижусь с ними, ухожу завтра. Да… Еще один денек остался. Через год дадут мне отставку, опять приеду сюда и буду доживать свой век около вас. Мне до пенсии только один годочек остался… (Кладет в карман газету, вынимает другую.) Приеду сюда к вам и изменю жизнь коренным образом. Стану таким тихоньким, благо… благоугодным, приличненьким…

    Ирина . А вам надо бы изменить жизнь, голубчик. Надо бы как-нибудь.

    Чебутыкин . Да. Чувствую. (Тихо напевает.) Тарара… бумбия… сижу на тумбе я…

    Кулыгин . Неисправим Иван Романыч! Неисправим!

    Чебутыкин . Да вот к вам бы на выучку. Тогда бы исправился.

    Ирина . Федор сбрил себе усы. Видеть не могу!

    Кулыгин . А что?

    Чебутыкин . Я бы сказал, на что теперь похожа ваша физиономия, да не могу.

    Кулыгин . Что ж! Так принято, это modus vivendi Директор у нас с выбритыми усами, и я тоже, как стал инспектором, побрился. Никому не нравится, а для меня все равно. Я доволен. С усами я или без усов, а я одинаково доволен… (Садится.)

    В глубине сцены Андрей провозит в колясочке спящего ребенка.

    Ирина . Иван Романыч, голубчик, родной мой, я страшно обеспокоена. Вы вчера были на бульваре, скажите, что произошло там?

    Чебутыкин . Что произошло? Ничего. Пустяки. (Читает газету.) Все равно!

    Кулыгин . Так рассказывают, будто Соленый и барон встретились вчера на бульваре около театра…

    Тузенбах . Перестаньте! Ну, что право… (Машет рукой и уходит в дом.)

    Кулыгин . Около театра… Соленый стал придираться к барону, а тот не стерпел, сказал что-то обидное…

    Чебутыкин . Не знаю. Чепуха все.

    Кулыгин . В какой-то семинарии учитель написал на сочинении «чепуха», а ученик прочел «реникса» — думал, по-латыни написано. (Смеется.) Смешно удивительно. Говорят, Соленый влюблен в Ирину и будто возненавидел барона… Это понятно. Ирина очень хорошая девушка. Она даже похожа на Машу, такая же задумчивая. Только у тебя, Ирина, характер мягче. Хотя и у Маши, впрочем, тоже очень хороший характер. Я ее люблю, Машу.

    В глубине сада за сценой: «Ау! Гоп-гоп!»

    Ирина

    (вздрагивает) . Меня как-то все пугает сегодня.

    Пауза.

    У меня уже все готово, я после обеда отправляю свои вещи. Мы с бароном завтра венчаемся, завтра же уезжаем на кирпичный завод, и послезавтра я уже в школе, начинается новая жизнь. Как-то мне поможет бог! Когда я держала экзамен на учительницу, то даже плакала от радости, от благости…

    Пауза.

    Сейчас приедет подвода за вещами…

    Кулыгин . Так-то оно так, только как-то все это не серьезно. Одни только идеи, а серьезного мало. Впрочем, от души тебе желаю.

    Чебутыкин

    (в умилении) . Славная моя, хорошая… Золотая моя… Далеко вы ушли, не догонишь вас. Остался я позади, точно перелетная птица, которая состарилась, не может лететь. Летите, мои милые, летите с богом!

    Пауза.

    Напрасно, Федор Ильич, вы усы себе сбрили.

    Кулыгин . Будет вам! (Вздыхает.) Вот сегодня уйдут военные, и все опять пойдет по-старому. Что бы там ни говорили, Маша хорошая, честная женщина, я ее очень люблю и благодарю свою судьбу. Судьба у людей разная… Тут в акцизе служит некто Козырев. Он учился со мной, его уволили из пятого класса гимназии за то, что никак не мог понять ut consecutivum. Теперь он ужасно бедствует, болен, и я, когда встречаюсь, то говорю ему: «Здравствуй, ut consecutivum» — Да, говорит, именно consecutivum… а сам кашляет. А мне вот всю мою жизнь везет, я счастлив, вот имею даже Станислава второй степени и сам теперь преподаю другим это ut consecutivum. Конечно, я умный человек, умнее очень многих, но счастье не в этом…

    В доме играют на рояле «Молитву девы».

    Ирина . А завтра вечером я уже не буду слышать этой «Молитвы девы», не буду встречаться с Протопоповым…

    Пауза.

    А Протопопов сидит там в гостиной; и сегодня пришел…

    Кулыгин . Начальница еще не приехала?

    В глубине сцены тихо проходит Маша , прогуливаясь.

    Ирина . Нет. За ней послали. Если б только вы знали, как мне трудно жить здесь одной, без Оли… Она живет в гимназии; она начальница, целый день занята делом, а я одна, мне скучно, нечего делать, и ненавистна комната, в которой живу… Я так и решила: если мне не суждено быть в Москве, то так тому и быть. Значит, судьба. Ничего не поделаешь… Всё в божьей воле, это правда. Николай Львович сделал мне предложение… Что ж? Подумала и решила. Он хороший человек, удивительно даже, такой хороший… И у меня вдруг точно крылья выросли на душе, я повеселела, стало мне легко и опять захотелось работать, работать… Только вот вчера произошло что-то, какая-то тайна нависла надо мной…

    Чебутыкин . Реникса. Чепуха.

    Наташа

    (в окно) . Начальница!

    Кулыгин . Приехала начальница. Пойдем.

    Уходит с Ириной в дом.

    Чебутыкин

    (читает газету и тихо напевает) . Тара-ра… бумбия… сижу на тумбе я…

    Маша подходит; в глубине Андрей провозит колясочку.

    Маша . Сидит себе здесь, посиживает…

    Чебутыкин . А что?

    Маша

    (садится) . Ничего…

    Пауза.

    Вы любили мою мать?

    Чебутыкин . Очень.

    Маша . А она вас?

    Чебутыкин

    (после паузы) . Этого я уже не помню.

    Маша . Мой здесь? Так когда-то наша кухарка Марфа говорила про своего городового: мой. Мой здесь?

    Чебутыкин . Нет еще.

    Маша . Когда берешь счастье урывочками, по кусочкам, потом его теряешь, как я, то мало-помалу грубеешь, становишься злющей. (Указывает себе на грудь.) Вот тут у меня кипит… (Глядя на брата Андрея, который провозит колясочку.) Вот Андрей наш, братец… Все надежды пропали. Тысячи народа поднимали колокол, потрачено было много труда и денег, а он вдруг упал и разбился. Вдруг, ни с того ни с сего. Так и Андрей…

    Андрей . И когда, наконец, в доме успокоятся. Такой шум.

    Чебутыкин . Скоро. (Смотрит на часы, потом заводит их; часы бьют.) У меня часы старинные, с боем… Первая, вторая и пятая батарея уйдут ровно в час.

    Пауза.

    А я завтра.

    Андрей . Навсегда?

    Чебутыкин . Не знаю. Может, через год вернусь. Хотя черт его знает… все равно…

    Слышно, как где-то далеко играют на арфе и скрипке.

    Андрей . Опустеет город. Точно его колпаком накроют.

    Пауза.

    Что-то произошло вчера около театра; все говорят, а я не знаю.

    Чебутыкин . Ничего. Глупости. Соленый стал придираться к барону, а тот вспылил и оскорбил его, и вышло так в конце концов, что Соленый обязан был вызвать его на дуэль. (Смотрит на часы.) Пора бы, кажется, уж… В половине первого, в казенной роще, вот в той, что отсюда видать за рекой… Пиф-паф. (Смеется.) Соленый воображает, что он Лермонтов, и даже стихи пишет. Вот шутки шутками, а уж у него третья дуэль.

    Маша . У кого?

    Чебутыкин . У Соленого.

    Маша . А у барона?

    Чебутыкин . Что у барона?

    Пауза.

    Маша . В голове у меня перепуталось… Все-таки, я говорю, не следует им позволять. Он может ранить барона или даже убить.

    Чебутыкин . Барон хороший человек, но одним бароном больше, одним меньше — не все ли равно? Пускай! Все равно!

    За садом крик: «Ау! Гоп-гоп!»

    Подождешь. Это Скворцов кричит, секундант. В лодке сидит.

    Пауза.

    Андрей . По-моему, и участвовать на дуэли, и присутствовать на ней, хотя бы в качестве врача, просто безнравственно.

    Чебутыкин . Это только кажется… Ничего нет на свете, нас нет, мы не существуем, а только кажется, что существуем… И не все ли равно!

    Маша . Так вот целый день говорят, говорят… (Идет.) Живешь в таком климате, того гляди снег пойдет, а тут еще эти разговоры… (Останавливаясь.) Я не пойду в дом, я не могу туда ходить… Когда придет Вершинин, скажете мне… (Идет по аллее.) А уже летят перелетные птицы… (Глядит вверх.) Лебеди, или гуси… Милые мои, счастливые мои… (Уходит.)

    Андрей . Опустеет наш дом. Уедут офицеры, уедете вы, сестра замуж выйдет, и останусь в доме я один.

    Чебутыкин . А жена?

    Ферапонт входит с бумагами.

    Андрей . Жена есть жена. Она честная, порядочная, ну, добрая, но в ней есть при всем том нечто принижающее ее до мелкого, слепого, этакого шаршавого животного. Во всяком случае, она не человек. Говорю вам как другу, единственному человеку, которому могу открыть свою душу. Я люблю Наташу, это так, но иногда она мне кажется удивительно пошлой, и тогда я теряюсь, не понимаю, за что, отчего я так люблю ее, или, по крайней мере, любил…

    Чебутыкин

    (встает) . Я, брат, завтра уезжаю, может, никогда не увидимся, так вот тебе мой совет. Знаешь, надень шапку, возьми в руки палку и уходи… уходи и иди, иди без оглядки. И чем дальше уйдешь, тем лучше.

    Соленый проходит в глубине сцены с двумя офицерами ; увидев Чебутыкина, он поворачивает к нему; офицеры идут дальше.

    Соленый . Доктор, пора! Уже половина первого. (Здоровается с Андреем.)

    Чебутыкин . Сейчас. Надоели вы мне все. (Андрею.) Если кто спросит меня, Андрюша, то скажешь, я сейчас… (Вздыхает.) Охо-хо-хо!

    Соленый . Он ахнуть не успел, как на него медведь насел. (Идет с ним.) Что вы кряхтите, старик?

    Чебутыкин . Ну!

    Соленый . Как здоровье?

    Чебутыкин

    (сердито) . Как масло коровье.

    Соленый . Старик волнуется напрасно. Я позволю себе немного, я только подстрелю его, как вальдшнепа. (Вынимает духи и брызгает на руки.) Вот вылил сегодня целый флакон, а они всё пахнут. Они у меня пахнут трупом.

    Пауза.

    Так-с… Помните стихи? А он, мятежный, ищет бури, как будто в бурях есть покой…

    Чебутыкин . Да. Он ахнуть не успел, как на него медведь насел. (Уходит с Соленым.)

    Слышны крики: «Гоп! Ау!» Андрей и Ферапонт входят.

    Ферапонт . Бумаги подписать…

    Андрей

    (нервно) . Отстань от меня! Отстань! Умоляю! (Уходит с колясочкой.)

    Ферапонт . На то ведь и бумаги, чтоб их подписывать. (Уходит в глубину сцены.)

    Входят Ирина и Тузенбах в соломенной шляпе, Кулыгин проходит через сцену, крича: «Ау, Маша, ау!»

    Тузенбах . Это, кажется, единственный человек в городе, который рад, что уходят военные.

    Ирина . Это понятно.

    Пауза.

    Наш город опустеет теперь.

    Тузенбах . Милая, я сейчас приду.

    Ирина . Куда ты?

    Тузенбах . Мне нужно в город, затем… проводить товарищей.

    Ирина . Неправда… Николай, отчего ты такой рассеянный сегодня?

    Пауза.

    Что вчера произошло около театра?

    Тузенбах

    (нетерпеливое движение) . Через час я вернусь и опять буду с тобой. (Целует ей руки.) Ненаглядная моя… (Всматривается ей в лицо.) Уже пять лет прошло, как я люблю тебя, и все не могу привыкнуть, и ты кажешься мне все прекраснее. Какие прелестные, чудные волосы! Какие глаза! Я увезу тебя завтра, мы будем работать, будем богаты, мечты мои оживут. Ты будешь счастлива. Только вот одно, только одно: ты меня не любишь!

    Ирина . Это не в моей власти! Я буду твоей женой, и верной, и покорной, но любви нет, что же делать! (Плачет.) Я не любила ни разу в жизни. О, я так мечтала о любви, мечтаю уже давно, дни и ночи, но душа моя, как дорогой рояль, который заперт и ключ потерян.

    Пауза.

    У тебя беспокойный взгляд.

    Тузенбах . Я не спал всю ночь. В моей жизни нет ничего такого страшного, что могло бы испугать меня, и только этот потерянный ключ терзает мою душу, не дает мне спать. Скажи мне что-нибудь.

    Пауза.

    Скажи мне что-нибудь…

    Ирина . Что? Что? Кругом все так таинственно, старые деревья стоят, молчат… (Кладет голову ему на грудь.)

    Тузенбах . Скажи мне что-нибудь.

    Ирина . Что? Что сказать? Что?

    Тузенбах . Что-нибудь.

    Ирина . Полно! Полно!

    Пауза.

    Тузенбах . Какие пустяки, какие глупые мелочи иногда приобретают в жизни значение, вдруг ни с того ни с сего. По-прежнему смеешься над ними, считаешь пустяками, и все же идешь и чувствуешь, что у тебя нет сил остановиться. О, не будем говорить об этом! Мне весело. Я точно первый раз в жизни вижу эти ели, клены, березы, и все смотрит на меня с любопытством и ждет. Какие красивые деревья и, в сущности, какая должна быть около них красивая жизнь!

    Крик: «Ау! Гоп-гоп!»

    Надо идти, уже пора… Вот дерево засохло, но все же оно вместе с другими качается от ветра. Так, мне кажется, если я и умру, то все же буду участвовать в жизни так или иначе. Прощай, моя милая… (Целует руки.) Твои бумаги, что ты мне дала, лежат у меня на столе, под календарем.

    Ирина . И я с тобой пойду.

    Тузенбах

    (тревожно) . Нет, нет! (Быстро идет, на аллее останавливается.) Ирина!

    Ирина . Что?

    Тузенбах

    (не зная, что сказать) . Я не пил сегодня кофе. Скажешь, чтобы мне сварили… (Быстро уходит.)

    Ирина стоит задумавшись, потом уходит в глубину сцены и садится на качели. Входит Андрей с колясочкой, показывается Ферапонт .

    Ферапонт . Андрей Сергеич, бумаги-то ведь не мои, а казенные. Не я их выдумал.

    Андрей . О, где оно, куда ушло мое прошлое, когда я был молод, весел, умен, когда я мечтал и мыслил изящно, когда настоящее и будущее мое озарялись надеждой? Отчего мы, едва начавши жить, становимся скучны, серы, неинтересны, ленивы, равнодушны, бесполезны, несчастны… Город наш существует уже двести лет, в нем сто тысяч жителей, и ни одного, который не был бы похож на других, ни одного подвижника ни в прошлом, ни в настоящем, ни одного ученого, ни одного художника, ни мало-мальски заметного человека, который возбуждал бы зависть или страстное желание подражать ему. Только едят, пьют, спят, потом умирают… родятся другие и тоже едят, пьют, спят и, чтобы не отупеть от скуки, разнообразят жизнь свою гадкой сплетней, водкой, картами, сутяжничеством, и жены обманывают мужей, а мужья лгут, делают вид, что ничего не видят, ничего не слышат, и неотразимо пошлое влияние гнетет детей, и искра божия гаснет в них, и они становятся такими же жалкими, похожими друг на друга мертвецами, как их отцы и матери… (Ферапонту сердито.) Что тебе?

    Ферапонт . Чего? Бумаги подписать.

    Андрей . Надоел ты мне.

    Ферапонт

    (подавая бумаги) . Сейчас швейцар из казенной палаты сказывал… Будто, говорит, зимой в Петербурге мороз был в двести градусов.

    Андрей . Настоящее противно, но зато когда я думаю о будущем, то как хорошо! Становится так легко, так просторно; и вдали забрезжит свет, я вижу свободу, я вижу, как я и дети мои становимся свободны от праздности, от квасу, от гуся с капустой, от сна после обеда, от подлого тунеядства…

    Ферапонт . Две тысячи людей померзло будто. Народ, говорит, ужасался. Не то в Петербурге, не то в Москве — не упомню.

    Андрей

    (охваченный нежным чувством) . Милые мои сестры, чудные мои сестры! (Сквозь слезы.) Маша, сестра моя…

    Наташа

    (в окне) . Кто здесь разговаривает так громко? Это ты, Андрюша? Софочку разбудишь. Il ne faut pas faire du bruit, la Sophie est dormée déjà. Vous êtes un ours .

    (Рассердившись.) Если хочешь разговаривать, то отдай колясочку с ребенком кому-нибудь другому. Ферапонт, возьми у барина колясочку!

    Ферапонт . Слушаю. (Берет колясочку.)

    Андрей

    (сконфуженно) . Я говорю тихо.

    Наташа

    (за окном, лаская своего мальчика) . Бобик! Шалун Бобик! Дурной Бобик!

    Андрей

    (оглядывая бумаги) . Ладно, пересмотрю и, что нужно, подпишу, а ты снесешь опять в управу…

    (Уходит в дом, читая бумаги; Ферапонт везет колясочку.)

    Наташа

    (за окном) . Бобик, как зовут твою маму? Милый, милый! А это кто? Это тетя Оля. Скажи тете: здравствуй, Оля!

    Бродячие музыканты, мужчина и девушка, играют на скрипке и арфе; из дому выходят Вершинин , Ольга и Анфиса и с минуту слушают молча; подходит Ирина.

    Ольга . Наш сад, как проходной двор, через него и ходят, и ездят. Няня, дай этим музыкантам что-нибудь!..

    Анфиса

    (подает музыкантам) . Уходите с богом, сердечные. (Музыканты кланяются и уходят.) Горький народ. От сытости не заиграешь. (Ирине.) Здравствуй, Ариша! (Целует ее.) И-и, деточка, вот живу! Вот живу! В гимназии на казенной квартире, золотая, вместе с Олюшкой — определил господь на старости лет. Отродясь я, грешница, так не жила… Квартира большая, казенная, и мне цельная комнатка и кроватка. Все казенное. Проснусь ночью и — о господи, матерь божия, счастливей меня человека нету!

    Вершинин

    (взглянув на часы) . Сейчас уходим, Ольга Сергеевна. Мне пора.

    Пауза.

    Я желаю вам всего, всего… Где Мария Сергеевна?

    Ирина . Она где-то в саду. Я пойду поищу ее.

    Вершинин . Будьте добры. Я тороплюсь.

    Анфиса . Пойду и я поищу. (Кричит.) Машенька, ау!

    Уходит вместе с Ириной в глубину сада.

    А-у, а-у!

    Вершинин . Все имеет свой конец. Вот и мы расстаемся. (Смотрит на часы.) Город давал нам что-то вроде завтрака, пили шампанское, городской голова говорил речь, я ел и слушал, а душой был здесь, у вас… (Оглядывает сад.) Привык я к вам.

    Ольга . Увидимся ли мы еще когда-нибудь?

    Вершинин . Должно быть, нет.

    Пауза.

    Жена моя и обе девочки проживут здесь еще месяца два; пожалуйста, если что случится или что понадобится…

    Ольга . Да, да, конечно. Будьте покойны.

    Пауза.

    В городе завтра не будет уже ни одного военного, все станет воспоминанием, и, конечно, для нас начнется новая жизнь…

    Пауза.

    Все делается не по-нашему. Я не хотела быть начальницей и все-таки сделалась ею. В Москве, значит, не быть…

    Вершинин . Ну… Спасибо вам за все. Простите мне, если что не так… Много, очень уж много я говорил — и за это простите, не поминайте лихом.

    Ольга

    (утирает глаза) . Что ж это Маша не идет…

    Вершинин . Что же еще вам сказать на прощание? О чем пофилософствовать?.. (Смеется.) Жизнь тяжела. Она представляется многим из нас глухой и безнадежной, но все же, надо сознаться, она становится все яснее и легче, и, по-видимому, не далеко время, когда она станет совсем ясной. (Смотрит на часы.) Пора мне, пора! Прежде человечество было занято войнами, заполняя все свое существование походами, набегами, победами, теперь же все это отжило, оставив после себя громадное пустое место, которое пока нечем заполнить; человечество страстно ищет и конечно найдет. Ах, только бы поскорее!

    Пауза.

    Если бы, знаете, к трудолюбию прибавить образование, а к образованию трудолюбие. (Смотрит на часы.) Мне, однако, пора…

    Ольга . Вот она идет.

    Маша входит.

    Вершинин . Я пришел проститься…

    Ольга отходит немного в сторону, чтобы не помешать прощанию.

    Маша

    (смотрит ему в лицо) . Прощай…

    Продолжительный поцелуй.

    Ольга . Будет, будет…

    Маша сильно рыдает.

    Вершинин . Пиши мне… Не забывай! Пусти меня… пора… Ольга Сергеевна, возьмите ее, мне уже… пора… опоздал… (Растроганный, целует руки Ольге, потом еще раз обнимает Машу и быстро уходит.)

    Ольга . Будет, Маша! Перестань, милая…

    Входит Кулыгин .

    Кулыгин

    (в смущении) . Ничего, пусть поплачет, пусть… Хорошая моя Маша, добрая моя Маша… Ты моя жена, и я счастлив, что бы там ни было… Я не жалуюсь, не делаю тебе ни одного упрека… вот и Оля свидетельница… Начнем жить опять по-старому, и я тебе ни одного слова, ни намека…

    Маша

    (сдерживая рыдания) . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… златая цепь на дубе том… Я с ума схожу… У лукоморья… дуб зеленый…

    Ольга . Успокойся, Маша… Успокойся… Дай ей воды.

    Маша . Я больше не плачу…

    Кулыгин . Она уже не плачет… она добрая…

    Слышен глухой далекий выстрел.

    Маша . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… Кот зеленый… дуб зеленый… Я путаю… (Пьет воду.) Неудачная жизнь… Ничего мне теперь не нужно… Я сейчас успокоюсь… Все равно… Что значит у лукоморья? Почему это слово у меня в голове? Путаются мысли.

    Ирина входит.

    Ольга . Успокойся, Маша. Ну, вот умница… Пойдем в комнату.

    Маша

    (сердито) . Не пойду я туда. (Рыдает, но тотчас же останавливается.) Я в дом уже не хожу, и не пойду…

    Ирина . Давайте посидим вместе, хоть помолчим. Ведь завтра я уезжаю…

    Пауза.

    Кулыгин . Вчера в третьем классе у одного мальчугана я отнял вот усы и бороду… (Надевает усы и бороду.) Похож на учителя немецкого языка…

    (Смеется.) Не правда ли? Смешные эти мальчишки.

    Маша . В самом деле похож на вашего немца.

    Ольга

    (смеется) . Да.

    Маша плачет.

    Ирина . Будет, Маша!

    Кулыгин . Очень похож…

    Входит Наташа .

    Наташа

    (горничной) . Что? С Софочкой посидит Протопопов, Михаил Иваныч, а Бобика пусть покатает Андрей Сергеич. Столько хлопот с детьми… (Ирине.) Ты завтра уезжаешь, Ирина, — такая жалость. Останься еще хоть недельку. (Увидев Кулыгина, вскрикивает; тот смеется и снимает усы и бороду.) Ну вас совсем, испугали! (Ирине.) Я к тебе привыкла и расстаться с тобой, ты думаешь, мне будет легко? В твою комнату я велю переселить Андрея с его скрипкой — пусть там пилит! — а в его комнату мы поместим Софочку. Дивный, чудный ребенок! Что за девчурочка! Сегодня она посмотрела на меня своими глазками и — «мама»!

    Кулыгин . Прекрасный ребенок, это верно.

    Наташа . Значит, завтра я уже одна тут. (Вздыхает.) Велю прежде всего срубить эту еловую аллею, потом вот этот клен. По вечерам он такой страшный, некрасивый… (Ирине.) Милая, совсем не к лицу тебе этот пояс… Это безвкусица. Надо что-нибудь светленькое. И тут везде я велю понасажать цветочков, цветочков, и будет запах… (Строго.) Зачем здесь на скамье валяется вилка? (Проходя в дом, горничной.) Зачем здесь на скамье валяется вилка, я спрашиваю? (Кричит.) Молчать!

    Кулыгин . Разошлась!

    За сценой музыка играет марш; все слушают.

    Ольга . Уходят.

    Входит Чебутыкин .

    Маша . Уходят наши. Ну, что ж… Счастливый им путь! (Мужу.) Надо домой… Где моя шляпа и тальма…

    Кулыгин . Я в дом отнес… Принесу сейчас. (Уходит в дом.)

    Ольга . Да, теперь можно по домам. Пора.

    Чебутыкин . Ольга Сергеевна!

    Ольга . Что?

    Пауза.

    Что?

    Чебутыкин . Ничего… Не знаю, как сказать вам… (Шепчет ей на ухо.)

    Ольга

    (в испуге) . Не может быть!

    Чебутыкин . Да… такая история… Утомился я, замучился, больше не хочу говорить… (С досадой.) Впрочем, все равно!

    Маша . Что случилось?

    Ольга

    (обнимает Ирину) . Ужасный сегодня день… Я не знаю, как тебе сказать, моя дорогая…

    Ирина . Что? Говорите скорей: что? Бога ради! (Плачет.)

    Чебутыкин . Сейчас на дуэли убит барон.

    Ирина . Я знала, я знала…

    Чебутыкин

    (в глубине сцены садится на скамью) . Утомился… (Вынимает из кармана газету.) Пусть поплачут… (Тихо напевает.) Та-ра-ра-бумбия… сижу на тумбе я… Не все ли равно!

    Три сестры стоят, прижавшись друг к другу.

    Маша . О, как играет музыка! Они уходят от нас, один ушел совсем, совсем навсегда, мы останемся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить… Надо жить…

    Ирина

    (кладет голову на грудь Ольге) . Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн, а пока надо жить… надо работать, только работать! Завтра я поеду одна, буду учить в школе и всю свою жизнь отдам тем, кому она, быть может, нужна. Теперь осень, скоро придет зима, засыплет снегом, а я буду работать, буду работать…

    Ольга

    (обнимает обеих сестер) . Музыка играет так весело, бодро, и хочется жить! О, боже мой! Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живет теперь. О, милые сестры, жизнь наша еще не кончена. Будем жить! Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем… Если бы знать, если бы знать!

    Музыка играет все тише и тише; Кулыгин , веселый, улыбающийся, несет шляпу и тальму, Андрей везет другую колясочку, в которой сидит Бобик.

    Чебутыкин

    (тихо напевает) . Тара… ра… бумбия… сижу на тумбе я… (Читает газету.) Все равно! Все равно!

    Ольга . Если бы знать, если бы знать!

    Занавес

    Примечания

    ↑

    фр. Il ne faut pas faire du bruit, la Sophie est dormée déjà. Vous êtes un ours — Не шумите, Софи уже спит. Вы медведь

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/feed/ 0 1379
    Тарас Бульба https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/ https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:38 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/

    Тарас Бульба

    Aproximadamente 37.226 palavras.

    Тарас Бульба
    https://ru.wikisource.org/wiki/Тарас_Бульба_(Гоголь)

    Тарас Бульба

    Редакция 1842 г.

    I

    — А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой! Что это на вас за поповские подрясники? И эдак все ходят в академии? — Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе и приехавших домой к отцу.

    Сыновья его только что слезли с коней. Это были два дюжие молодца, еще смотревшие исподлобья, как недавно выпущенные семинаристы. Крепкие, здоровые лица их были покрыты первым пухом волос, которого еще не касалась бритва. Они были очень смущены таким приемом отца и стояли неподвижно, потупив глаза в землю.

    — Стойте, стойте! Дайте мне разглядеть вас хорошенько, — продолжал он, поворачивая их, — какие же длинные на вас свитки! [ Свиткой называется верхняя одежда у малороссиян. — Прим. Н. В. Гоголя ] Экие свитки! Таких свиток еще и на свете не было. А побеги который-нибудь из вас! я посмотрю, не шлепнется ли он на землю, запутавшися в полы.

    — Не смейся, не смейся, батьку! — сказал наконец старший из них.

    — Смотри ты, какой пышный ! А отчего ж бы не смеяться?

    — Да так, хоть ты мне и батько, а как будешь смеяться, то, ей-богу, поколочу!

    — Ах ты, сякой-такой сын! Как, батька?.. — сказал Тарас Бульба, отступивши с удивлением несколько шагов назад.

    — Да хоть и батька. За обиду не посмотрю и не уважу никого.

    — Как же хочешь ты со мною биться? разве на кулаки?

    — Да уж на чем бы то ни было.

    — Ну, давай на кулаки! — говорил Тарас Бульба, засучив рукава, — посмотрю я, что за человек ты в кулаке!

    И отец с сыном, вместо приветствия после давней отлучки, начали насаживать друг другу тумаки и в бока, и в поясницу, и в грудь, то отступая и оглядываясь, то вновь наступая.

    — Смотрите, добрые люди: одурел старый! совсем спятил с ума! — говорила бледная, худощавая и добрая мать их, стоявшая у порога и не успевшая еще обнять ненаглядных детей своих. — Дети приехали домой, больше году их не видали, а он задумал невесть что: на кулаки биться!

    — Да он славно бьется! — говорил Бульба, остановившись. — Ей-богу, хорошо! — продолжал он, немного оправляясь, — так, хоть бы даже и не пробовать. Добрый будет козак! Ну, здорово, сынку! почеломкаемся! — И отец с сыном стали целоваться. — Добре, сынку! Вот так колоти всякого, как меня тузил; никому не спускай! А все-таки на тебе смешное убранство: что это за веревка висит? А ты, бейбас, что стоишь и руки опустил? — говорил он, обращаясь к младшему, — что ж ты, собачий сын, не колотишь меня?

    — Вот еще что выдумал! — говорила мать, обнимавшая между тем младшего. — И придет же в голову этакое, чтобы дитя родное било отца. Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет его биться!

    — Э, да ты мазунчик, как я вижу! — говорил Бульба. -Не слушай, сынку, матери: она-баба, она ничего не знает. Какая вам нежба? Ваша нежба — чистое поле да добрый конь: вот ваша нежба! А видите вот эту саблю? вот ваша матерь! Это все дрянь, чем набивают головы ваши; и академия, и все те книжки, буквари, и философия — все это ка зна що , я плевать на все это! — Здесь Бульба пригнал в строку такое слово, которое даже не употребляется в печати. — А вот, лучше, я вас на той же неделе отправлю на Запорожье. Вот где наука так наука! Там вам школа; там только наберетесь разуму.

    — И всего только одну неделю быть им дома? — говорила жалостно, со слезами на глазах, худощавая старуха мать. — И погулять им, бедным, не удастся; не удастся и дому родного узнать, и мне не удастся наглядеться на них!

    — Полно, полно выть, старуха! Козак не на то, чтобы возиться с бабами. Ты бы спрятала их обоих себе под юбку, да и сидела бы на них, как на куриных яйцах. Ступай, ступай, да ставь нам скорее на стол все, что есть. Не нужно пампушек, медовиков, маковников и других пундиков ; тащи нам всего барана, козу давай, меды сорокалетние! Да горелки побольше, не с выдумками горелки, не с изюмом и всякими вытребеньками , а чистой, пенной горелки, чтобы играла и шипела как бешеная.

    Бульба повел сыновей своих в светлицу, откуда проворно выбежали две красивые девки-прислужницы в червонных монистах, прибиравшие комнаты. Они, как видно, испугались приезда паничей, не любивших спускать никому, или же просто хотели соблюсти свой женский обычай: вскрикнуть и броситься опрометью, увидевши мужчину, и потому долго закрываться от сильного стыда рукавом. Светлица была убрана во вкусе того времени, о котором живые намеки остались только в песнях да в народных думах, уже не поющихся более на Украйне бородатыми старцами-слепцами в сопровождении тихого треньканья бандуры, в виду обступившего народа; во вкусе того бранного, трудного времени, когда начались разыгрываться схватки и битвы на Украйне за унию. Все было чисто, вымазано цветной глиною. На стенах — сабли, нагайки, сетки для птиц, невода и ружья, хитро обделанный рог для пороху, золотая уздечка на коня и путы с серебряными бляхами. Окна в светлице были маленькие, с круглыми тусклыми стеклами, какие встречаются ныне только в старинных церквах, сквозь которые иначе нельзя было глядеть, как приподняв надвижное стекло. Вокруг окон и дверей были красные отводы. На полках по углам стояли кувшины, бутыли и фляжки зеленого и синего стекла, резные серебряные кубки, позолоченные чарки всякой работы: венецейской, турецкой, черкесской, зашедшие в светлицу Бульбы всякими путями, через третьи и четвертые руки, что было весьма обыкновенно в те удалые времена. Берестовые скамьи вокруг всей комнаты; огромный стол под образами в парадном углу; широкая печь с запечьями, уступами и выступами, покрытая цветными пестрыми изразцами, — все это было очень знакомо нашим двум молодцам, приходившим каждый год домой на каникулярное время; приходившим потому, что у них не было еще коней, и потому, что не в обычае было позволять школярам ездить верхом. У них были только длинные чубы, за которые мог выдрать их всякий козак, носивший оружие. Бульба только при выпуске их послал им из табуна своего пару молодых жеребцов.

    Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин, кто только был налицо; и когда пришли двое из них и есаул Дмитро Товкач, старый его товарищ, он им тот же час представил сыновей, говоря: «Вот смотрите, какие молодцы! На Сечь их скоро пошлю». Гости поздравили и Бульбу, и обоих юношей и сказали им, что доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь.

    — Ну ж, паны-браты, садись всякий, где кому лучше, за стол. Ну, сынки! прежде всего выпьем горелки! — так говорил Бульба. — Боже, благослови! Будьте здоровы, сынки: и ты, Остап, и ты, Андрий! Дай же боже, чтоб вы на войне всегда были удачливы! Чтобы бусурменов били, и турков бы били, и татарву били бы; когда и ляхи начнут что против веры нашей чинить, то и ляхов бы били! Ну, подставляй свою чарку; что, хороша горелка? А как по-латыни горелка? То-то, сынку, дурни были латынцы: они и не знали, есть ли на свете горелка. Как, бишь, того звали, что латинские вирши писал? Я грамоте разумею не сильно, а потому и не знаю: Гораций, что ли?

    «Вишь, какой батько! — подумал про себя старший сын, Остап, — все старый, собака, знает, а еще и прикидывается».

    — Я думаю, архимандрит не давал вам и понюхать горелки, — продолжал Тарас. — А признайтесь, сынки, крепко стегали вас березовыми и свежим вишняком по спине и по всему, что ни есть у козака? А может, так как вы сделались уже слишком разумные, так, может, и плетюганами пороли? Чай, не только по субботам, а доставалось и в середу и в четверги?

    — Нечего, батько, вспоминать, что было, — отвечал хладнокровно Остап, — что было, то прошло!

    — Пусть теперь попробует! — сказал Андрий. — Пускай только теперь кто-нибудь зацепит. Вот пусть только подвернется теперь какая-нибудь татарва, будет знать она, что за вещь козацкая сабля!

    — Добре, сынку! ей-богу, добре! Да когда на то пошло, то и я с вами еду! ей-богу, еду! Какого дьявола мне здесь ждать? Чтоб я стал гречкосеем, домоводом, глядеть за овцами да за свиньями да бабиться с женой? Да пропади она: я козак, не хочу! Так что же, что нет войны? Я так поеду с вами на Запорожье, погулять. Ей-богу, поеду! — И старый Бульба мало-помалу горячился, горячился, наконец рассердился совсем, встал из-за стола и, приосанившись, топнул ногою. — Затра же едем! Зачем откладывать! Какого врага мы можем здесь высидеть? На что нам эта хата? К чему нам все это? На что эти горшки? — Сказавши это, он начал колотить и швырять горшки и фляжки.

    Бедная старушка, привыкшая уже к таким поступкам своего мужа, печально глядела, сидя на лавке. Она не смела ничего говорить; но услыша о таком страшном для нее решении, она не могла удержаться от слез; взглянула на детей своих, с которыми угрожала ей такая скорая разлука, — и никто бы не мог описать всей безмолвной силы ее горести, которая, казалось, трепетала в глазах ее и в судорожно сжатых губах.

    Бульба был упрям страшно. Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак). Это было, точно, необыкновенное явленье русской силы: его вышибло из народной груди огниво бед. Вместо прежних уделов, мелких городков, наполненных псарями и ловчими, вместо враждующих и торгующих городами мелких князей возникли грозные селения, курени и околицы, связанные общей опасностью и ненавистью против нехристианских хищников. Уже известно всем из истории, как их вечная борьба и беспокойная жизнь спасли Европу от неукротимых набегов, грозивших ее опрокинуть. Короли польские, очутившиеся, наместо удельных князей, властителями сих пространных земель, хотя отдаленными и слабыми, поняли значенье козаков и выгоды таковой бранной сторожевой жизни. Они поощряли их и льстили сему расположению. Под их отдаленною властью гетьманы, избранные из среды самих же козаков, преобразовали околицы и курени в полки и правильные округи. Это не было строевое собранное войско, его бы никто не увидал; но в случае войны и общего движенья в восемь дней, не больше, всякий являлся на коне, во всем своем вооружении, получа один только червонец платы от короля, — и в две недели набиралось такое войско, какого бы не в силах были набрать никакие рекрутские наборы. Кончился поход — воин уходил в луга и пашни, на днепровские перевозы, ловил рыбу, торговал, варил пиво и был вольный козак. Современные иноземцы дивились тогда справедливо необыкновенным способностям его. Не было ремесла, которого бы не знал козак: накурить вина, снарядить телегу, намолоть пороху, справить кузнецкую, слесарную работу и, в прибавку к тому, гулять напропалую, пить и бражничать, как только может один русский, — все это было ему по плечу. Кроме рейстровых козаков , считавших обязанностью являться во время войны, можно было во всякое время, в случае большой потребности, набрать целые толпы охочекомонных : стоило только есаулам пройти по рынкам и площадям всех сел и местечек и прокричать во весь голос, ставши на телегу: «Эй вы, пивники, броварники ! полно вам пиво варить, да валяться по запечьям, да кормить своим жирным телом мух! Ступайте славы рыцарской и чести добиваться! Вы, плугари, гречкосеи, овцепасы, баболюбы! полно вам за плугом ходить, да пачкатъ в земле свои желтые чеботы, да подбираться к жинкам и губить силу рыцарскую! Пора доставать козацкой славы!» И слова эти были как искры, падавшие на сухое дерево. Пахарь ломал свой плуг, бровари и пивовары кидали свои кади и разбивали бочки, ремесленник и торгаш посылал к черту и ремесло и лавку, бил горшки в доме. И все, что ни было, садилось на коня. Словом, русский характер получил здесь могучий, широкий размах, дюжую наружность.

    Тарас был один из числа коренных, старых полковников: весь был он создан для бранной тревоги и отличался грубой прямотой своего нрава. Тогда влияние Польши начинало уже оказываться на русском дворянстве. Многие перенимали уже польские обычаи, заводили роскошь, великолепные прислуги, соколов, ловчих, обеды, дворы. Тарасу было это не по сердцу. Он любил простую жизнь козаков и перессорился с теми из своих товарищей, которые были наклонны к варшавской стороне, называя их холопьями польских панов. Вечно неугомонный, он считал себя законным защитником православия. Самоуправно входил в села, где только жаловались на притеснения арендаторов и на прибавку новых пошлин с дыма. Сам с своими козаками производил над ними расправу и положил себе правилом, что в трех случаях всегда следует взяться за саблю, именно: когда комиссары не уважили в чем старшин и стояли пред ними в шапках, когда поглумились над православием и не почтили предковского закона и, наконец, когда враги были бусурманы и турки, против которых он считал во всяком случае позволительным поднять оружие во славу христианства.

    Теперь он тешил себя заранее мыслью, как он явится с двумя сыновьями своими на Сечь и скажет: «Вот посмотрите, каких я молодцов привел к вам!»; как представит их всем старым, закаленным в битвах товарищам; как поглядит на первые подвиги их в ратной науке и бражничестве, которое почитал тоже одним из главных достоинств рыцаря. Он сначала хотел было отправить их одних. Но при виде их свежести, рослости, могучей телесной красоты вспыхнул воинский дух его, и он на другой же день решился ехать с ними сам, хотя необходимостью этого была одна упрямая воля. Он уже хлопотал и отдавал приказы, выбирал коней и сбрую для молодых сыновей, наведывался и в конюшни и в амбары, отобрал слуг, которые должны были завтра с ними ехать. Есаулу Товкачу передал свою власть вместе с крепким наказом явиться сей же час со всем полком, если только он подаст из Сечи какую-нибудь весть. Хотя он был и навеселе и в голове его еще бродил хмель, однако ж не забыл ничего. Даже отдал приказ напоить коней и всыпать им в ясли крупной и лучшей пшеницы и пришел усталый от своих забот.

    — Ну, дети, теперь надобно спать, а завтра будем делать то, что бог даст. Да не стели нам постель! Нам не нужна постель. Мы будем спать на дворе.

    Ночь еще только что обняла небо, но Бульба всегда ложился рано. Он развалился на ковре, накрылся бараньим тулупом, потому что ночной воздух был довольно свеж и потому что Бульба любил укрыться потеплее, когда был дома. Он вскоре захрапел, и за ним последовал весь двор; все, что ни лежало в разных его углах, захрапело и запело; прежде всего заснул сторож, потому что более всех напился для приезда паничей.

    Одна бедная мать не спала. Она приникла к изголовью дорогих сыновей своих, лежавших рядом; она расчесывала гребнем их молодые, небрежно всклоченные кудри и смачивала их слезами; она глядела на них вся, глядела всеми чувствами, вся превратилась в одно зрение и не могла наглядеться. Она вскормила их собственною грудью, она возрастила, взлелеяла их — и только на один миг видит их перед собою. «Сыны мои, сыны мои милые! что будет с вами? что ждет вас?» — говорила она, и слезы остановились в морщинах, изменивших ее когда-то прекрасное лицо. В самом деле, она была жалка, как всякая женщина того удалого века. Она миг только жила любовью, только в первую горячку страсти, в первую горячку юности, — и уже суровый прельститель ее покидал ее для сабли, для товарищей, для бражничества. Она видела мужа в год два-три дня, и потом несколько лет о нем не бывало слуху. Да и когда виделась с ним, когда они жили вместе, что за жизнь ее была? Она терпела оскорбления, даже побои; она видела из милости только оказываемые ласки, она была какое-то странное существо в этом сборище безженных рыцарей, на которых разгульное Запорожье набрасывало суровый колорит свой. Молодость без наслаждения мелькнула перед нею, и ее прекрасные свежие щеки и перси без лобзаний отцвели и покрылись преждевременными морщинами. Вся любовь, все чувства, все, что есть нежного и страстного в женщине, все обратилось у ней в одно материнское чувство. Она с жаром, с страстью, с слезами, как степная чайка, вилась над детьми своими. Ее сыновей, ее милых сыновей берут от нее, берут для того, чтобы не увидеть их никогда! Кто знает, может быть, при первой битве татарин срубит им головы и она не будет знать, где лежат брошенные тела их, которые расклюет хищная подорожная птица; а за каждую каплю крови их она отдала бы себя всю. Рыдая, глядела она им в очи, когда всемогущий сон начинал уже смыкать их, и думала: «Авось либо Бульба, проснувшись, отсрочит денька на два отъезд; может быть, он задумал оттого так скоро ехать, что много выпил».

    Месяц с вышины неба давно уже озарял весь двор, наполненный спящими, густую кучу верб и высокий бурьян, в котором потонул частокол, окружавший двор. Она все сидела в головах милых сыновей своих, ни на минуту не сводила с них глаз и не думала о сне. Уже кони, чуя рассвет, все полегли на траву и перестали есть; верхние листья верб начали лепетать, и мало-помалу лепечущая струя спустилась по ним до самого низу. Она просидела до самого света, вовсе не была утомлена и внутренне желала, чтобы ночь протянулась как можно дольше. Со степи понеслось звонкое ржание жеребенка; красные полосы ясно сверкнули на небе.

    Бульба вдруг проснулся и вскочил. Он очень хорошо помнил все, что приказывал вчера.

    — Ну, хлопцы, полно спать! Пора, пора! Напойте коней! А где стара́? (Так он обыкновенно называл жену свою.) Живее, стара, готовь нам есть: путь лежит великий!

    Бедная старушка, лишенная последней надежды, уныло поплелась в хату. Между тем как она со слезами готовила все, что нужно к завтраку, Бульба раздавал свои приказания, возился на конюшне и сам выбирал для детей своих лучшие убранства. Бурсаки вдруг преобразились: на них явились, вместо прежних запачканных сапогов, сафьянные красные, с серебряными подковами; шаровары шириною в Черное море, с тысячью складок и со сборами, перетянулись золотым очкуром ; к очкуру прицеплены были длинные ремешки, с кистями и прочими побрякушками, для трубки. Казакин алого цвета, сукна яркого, как огонь, опоясался узорчатым поясом; чеканные турецкие пистолеты были задвинуты за пояс; сабля брякала по ногам. Их лица, еще мало загоревшие, казалось, похорошели и побелели; молодые черные усы теперь как-то ярче оттеняли белизну их и здоровый, мощный цвет юности; они были хороши под черными бараньими шапками с золотым верхом. Бедная мать как увидела их, и слова не могла промолвить, и слезы остановились в глазах ее.

    — Ну, сыны, все готово! нечего мешкать! — произнес наконец Бульба. — Теперь, по обычаю христианскому, нужно перед дорогою всем присесть.

    Все сели, не выключая даже и хлопцев, стоявших почтительно у дверей.

    — Теперь благослови, мать, детей своих! — сказал Бульба. — Моли бога, чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую [ рыцарскую — Прим. Н. В. Гоголя ], чтобы стояли всегда за веру Христову, а не то — пусть лучше пропадут, чтобы и духу их не было на свете! Подойдите, дети, к матери: молитва материнская и на воде и на земле спасает.

    Мать, слабая, как мать, обняла их, вынула две небольшие иконы, надела им, рыдая, на шею.

    — Пусть хранит вас… божья матерь… Не забывайте, сынки, мать вашу… пришлите хоть весточку о себе… — Далее она не могла говорить.

    — Ну, пойдем, дети! — сказал Бульба.

    У крыльца стояли оседланные кони. Бульба вскочил на своего Черта, который бешено отшатнулся, почувствовав на себе двадцатипудовое бремя, потому что Тарас был чрезвычайно тяжел и толст.

    Когда увидела мать, что уже и сыны ее сели на коней, она кинулась к меньшому, у которого в чертах лица выражалось более какой-то нежности: она схватила его за стремя, она прилипнула к седлу его и с отчаяньем в глазах не выпускала его из рук своих. Два дюжих козака взяли ее бережно и унесли в хату. Но когда выехали они за ворота, она со всею легкостию дикой козы, несообразной ее летам, выбежала за ворота, с непостижимою силою остановила лошадь и обняла одного из сыновей с какою-то помешанною, бесчувственною горячностию; ее опять увели.

    Молодые козаки ехали смутно и удерживали слезы, боясь отца, который, с своей стороны, был тоже несколько смущен, хотя старался этого не показывать. День был серый; зелень сверкала ярко; птицы щебетали как-то вразлад. Они, проехавши, оглянулись назад; хутор их как будто ушел в землю; только видны были над землей две трубы скромного их домика да вершины дерев, по сучьям которых они лазили, как белки; один только дальний луг еще стлался перед ними, — тот луг, по которому они могли припомнить всю историю своей жизни, от лет, когда катались по росистой траве его, до лет, когда поджидали в нем чернобровую козачку, боязливо перелетавшую через него с помощию своих свежих, быстрых ног. Вот уже один только шест над колодцем с привязанным вверху колесом от телеги одиноко торчит в небе; уже равнина, которую они проехали, кажется издали горою и все собою закрыла. — Прощайте и детство, и игры, и всё, и всё!

    II

    Все три всадника ехали молчаливо. Старый Тарас думал о давнем: перед ним проходила его молодость, его лета, его протекшие лета, о которых всегда плачет козак, желавший бы, чтобы вся жизнь его была молодость. Он думал о том, кого он встретит на Сечи из своих прежних сотоварищей. Он вычислял, какие уже перемерли, какие живут еще. Слеза тихо круглилась на его зенице, и поседевшая голова его уныло понурилась.

    Сыновья его были заняты другими мыслями. Но нужно сказать поболее о сыновьях его. Они были отданы по двенадцатому году в Киевскую академию, потому что все почетные сановники тогдашнего времени считали необходимостью дать воспитание своим детям, хотя это делалось с тем, чтобы после совершенно позабыть его. Они тогда были, как все поступавшие в бурсу, дики, воспитаны на свободе, и там уже они обыкновенно несколько шлифовались и получали что-то общее, делавшее их похожими друг на друга. Старший, Остап, начал с того свое поприще, что в первый год еще бежал. Его возвратили, высекли страшно и засадили за книгу. Четыре раза закапывал он свой букварь в землю, и четыре раза, отодравши его бесчеловечно, покупали ему новый. Но, без сомнения, он повторил бы и в пятый, если бы отец не дал ему торжественного обещания продержать его в монастырских служках целые двадцать лет и не поклялся наперед, что он не увидит Запорожья вовеки, если не выучится в академии всем наукам. Любопытно, что это говорил тот же самый Тарас Бульба, который бранил всю ученость и советовал, как мы уже видели, детям вовсе не заниматься ею. С этого времени Остап начал с необыкновенным старанием сидеть за скучною книгою и скоро стал наряду с лучшими. Тогдашний род учения страшно расходился с образом жизни: эти схоластические, грамматические, риторические и логические тонкости решительно не прикасались к времени, никогда не применялись и не повторялись в жизни. Учившиеся им ни к чему не могли привязать своих познаний, хотя бы даже менее схоластических. Самые тогдашние ученые более других были невежды, потому что вовсе были удалены от опыта. Притом же это республиканское устройство бурсы, это ужасное множество молодых, дюжих, здоровых людей — все это должно было им внушить деятельность совершенно вне их учебного занятия. Иногда плохое содержание, иногда частые наказания голодом, иногда многие потребности, возбуждающиеся в свежем, здоровом, крепком юноше, — все это, соединившись, рождало в них ту предприимчивость, которая после развивалась на Запорожье. Голодная бурса рыскала по улицам Киева и заставляла всех быть осторожными. Торговки, сидевшие на базаре, всегда закрывали руками своими пироги, бублики, семечки из тыкв, как орлицы детей своих, если только видели проходившего бурсака. Консул , долженствовавший, по обязанности своей, наблюдать над подведомственными ему сотоварищами, имел такие страшные карманы в своих шароварах, что мог поместить туда всю лавку зазевавшейся торговки. Эти бурсаки составляли совершенно отдельный мир: в круг высший, состоявший из польских и русских дворян, они не допускались. Сам воевода, Адам Кисель, несмотря на оказываемое покровительство академии, не вводил их в общество и приказывал держать их построже. Впрочем, это наставление было вовсе излишне, потому что ректор и профессоры-монахи не жалели лоз и плетей, и часто ликторы по их приказанию пороли своих консулов так жестоко, что те несколько недель почесывали свои шаровары. Многим из них это было вовсе ничего и казалось немного чем крепче хорошей водки с перцем; другим наконец сильно надоедали такие беспрестанные припарки, и они убегали на Запорожье, если умели найти дорогу и если не были перехватываемы на пути. Остап Бульба, несмотря на то что начал с большим старанием учить логику и даже богословие, никак не избавлялся неумолимых розг. Естественно, что все это должно было как-то ожесточить характер и сообщить ему твердость, всегда отличавшую козаков. Остап считался всегда одним из лучших товарищей. Он редко предводительствовал другими в дерзких предприятиях — обобрать чужой сад или огород, но зато он был всегда одним из первых, приходивших под знамена предприимчивого бурсака, и никогда, ни в каком случае, не выдавал своих товарищей. Никакие плети и розги не могли заставить его это сделать. Он был суров к другим побуждениям, кроме войны и разгульной пирушки; по крайней мере, никогда почти о другом не думал. Он был прямодушен с равными. Он имел доброту в таком виде, в каком она могла только существовать при таком характере и в тогдашнее время. Он душевно был тронут слезами бедной матери, и это одно только его смущало и заставляло задумчиво опустить голову.

    Меньшой брат его, Андрий, имел чувства несколько живее и как-то более развитые. Он учился охотнее и без напряжения, с каким обыкновенно принимается тяжелый и сильный характер. Он был изобретательнее своего брата; чаще являлся предводителем довольно опасного предприятия и иногда с помощию изобретательного ума своего умел увертываться от наказания, тогда как брат его Остап, отложивши всякое попечение, скидал с себя свитку и ложился на пол, вовсе не думая просить о помиловании. Он также кипел жаждою подвига, но вместе с нею душа его была доступна и другим чувствам. Потребность любви вспыхнула в нем живо, когда он перешел за восемнадцать лет. Женщина чаще стала представляться горячим мечтам его; он, слушая философические диспуты, видел ее поминутно, свежую, черноокую, нежную. Пред ним беспрерывно мелькали ее сверкающие, упругие перси, нежная, прекрасная, вся обнаженная рука; самое платье, облипавшее вокруг ее девственных и вместе мощных членов, дышало в мечтах его каким-то невыразимым сладострастием. Он тщательно скрывал от своих товарищей эти движения страстной юношеской души, потому что в тогдашний век было стыдно и бесчестно думать козаку о женщине и любви, не отведав битвы. Вообще в последние годы он реже являлся предводителем какой-нибудь ватаги, но чаще бродил один где-нибудь в уединенном закоулке Киева, потопленном в вишневых садах, среди низеньких домиков, заманчиво глядевших на улицу. Иногда он забирался и в улицу аристократов, в нынешнем старом Киеве, где жили малороссийские и польские дворяне и домы были выстроены с некоторою прихотливостию. Один раз, когда он зазевался, наехала почти на него колымага какого-то польского пана, и сидевший на козлах возница с престрашными усами хлыснул его довольно исправно бичом. Молодой бурсак вскипел: с безумною смелостию схватил он мощною рукою своею за заднее колесо и остановил колымагу. Но кучер, опасаясь разделки, ударил по лошадям, они рванули — и Андрий, к счастию успевший отхватить руку, шлепнулся на землю, прямо лицом в грязь. Самый звонкий и гармонический смех раздался над ним. Он поднял глаза и увидел стоявшую у окна красавицу, какой еще не видывал отроду: черноглазую и белую, как снег, озаренный утренним румянцем солнца. Она смеялась от всей души, и смех придавал сверкающую силу ее ослепительной красоте. Он оторопел. Он глядел на нее, совсем потерявшись, рассеянно обтирая с лица своего грязь, которою еще более замазывался. Кто бы была эта красавица? Он хотел было узнать от дворни, которая толпою, в богатом убранстве, стояла за воротами, окружив игравшего молодого бандуриста. Но дворня подняла смех, увидевши его запачканную рожу, и не удостоила его ответом. Наконец он узнал, что это была дочь приехавшего на время ковенского воеводы. В следующую же ночь, с свойственною одним бурсакам дерзостью, он пролез чрез частокол в сад, взлез на дерево, которое раскидывалось ветвями на самую крышу дома; с дерева перелез он на крышу и через трубу камина пробрался прямо в спальню красавицы, которая в это время сидела перед свечою и вынимала из ушей своих дорогие серьги. Прекрасная полячка так испугалась, увидевши вдруг перед собою незнакомого человека, что не могла произнесть ни одного слова; но когда приметила, что бурсак стоял, потупив глаза и не смея от робости пошевелить рукою, когда узнала в нем того же самого, который хлопнулся перед ее глазами на улице, смех вновь овладел ею. Притом в чертах Андрия ничего не было страшного: он был очень хорош собою. Она от души смеялась и долго забавлялась над ним. Красавица была ветрена, как полячка, но глаза ее, глаза чудесные, пронзительно-ясные, бросали взгляд долгий, как постоянство. Бурсак не мог пошевелить рукою и был связан, как в мешке, когда дочь воеводы смело подошла к нему, надела ему на голову свою блистательную диадему, повесила на губы ему серьги и накинула на него кисейную прозрачную шемизетку с фестонами, вышитыми золотом. Она убирала его и делала с ним тысячу разных глупостей с развязностию дитяти, которою отличаются ветреные полячки и которая повергла бедного бурсака в еще большее смущение. Он представлял смешную фигуру, раскрывши рот и глядя неподвижно в ее ослепительные очи. Раздавшийся в это время у дверей стук испугал ее. Она велела ему спрятаться под кровать, и как только беспокойство прошло, она кликнула свою горничную, пленную татарку, и дала ей приказание осторожно вывесть его в сад и оттуда отправить через забор. Но на этот раз бурсак наш не так счастливо перебрался через забор: проснувшийся сторож хватил его порядочно по ногам, и собравшаяся дворня долго колотила его уже на улице, покамест быстрые ноги не спасли его. После этого проходить возле дома было очень опасно, потому что дворня у воеводы была очень многочисленна. Он встретил ее еще раз в костеле: она заметила его и очень приятно усмехнулась, как давнему знакомому. Он видел ее вскользь еще один раз, и после этого воевода ковенский скоро уехал, и вместо прекрасной черноглазой полячки выглядывало из окон какое-то толстое лицо. Вот о чем думал Андрий, повесив голову и потупив глаза в гриву коня своего.

    А между тем степь уже давно приняла их всех в свои зеленые объятия, и высокая трава, обступивши, скрыла их, и только козачьи черные шапки одни мелькали между ее колосьями.

    — Э, э, э! что же это вы, хлопцы, так притихли? — сказал наконец Бульба, очнувшись от своей задумчивости. — Как будто какие-нибудь чернецы! Ну, разом все думки к нечистому! Берите в зубы люльки, да закурим, да пришпорим коней, да полетим так, чтобы и птица не угналась за нами!

    И козаки, принагнувшись к коням, пропали в траве. Уже и черных шапок нельзя было видеть; одна только струя сжимаемой травы показывала след их быстрого бега.

    Солнце выглянуло давно на расчищенном небе и живительным, теплотворным светом своим облило степь. Все, что смутно и сонно было на душе у козаков, вмиг слетело; сердца их встрепенулись, как птицы.

    Степь чем далее, тем становилась прекраснее. Тогда весь юг, все то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря, было зеленою, девственною пустынею. Никогда плуг не проходил по неизмеримым волнам диких растений. Одни только кони, скрывавшиеся в них, как в лесу, вытоптывали их. Ничего в природе не могло быть лучше. Вся поверхность земли представлялася зелено-золотым океаном, по которому брызнули миллионы разных цветов. Сквозь тонкие, высокие стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые волошки; желтый дров выскакивал вверх своею пирамидальною верхушкою; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности; занесенный бог знает откуда колос пшеницы наливался в гуще. Под тонкими их корнями шныряли куропатки, вытянув свои шеи. Воздух был наполнен тысячью разных птичьих свистов. В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву. Крик двигавшейся в стороне тучи диких гусей отдавался бог весть в каком дальнем озере. Из травы подымалась мерными взмахами чайка и роскошно купалась в синих волнах воздуха. Вон она пропала в вышине и только мелькает одною черною точкою. Вон она перевернулась крылами и блеснула перед солнцем… Черт вас возьми, степи, как вы хороши!..

    Наши путешественники останавливались только на несколько минут для обеда, причем ехавший с ними отряд из десяти козаков слезал с лошадей, отвязывал деревянные баклажки с горелкою и тыквы, употребляемые вместо сосудов. Ели только хлеб с салом или коржи, пили только по одной чарке, единственно для подкрепления, потому что Тарас Бульба не позволял никогда напиваться в дороге, и продолжали путь до вечера. Вечером вся степь совершенно переменялась. Все пестрое пространство ее охватывалось последним ярким отблеском солнца и постепенно темнело, так что видно было, как тень перебегала по нем, и она становилась темнозеленою; испарения подымались гуще, каждый цветок, каждая травка испускала амбру, и вся степь курилась благовонием. По небу, изголуба-темному, как будто исполинскою кистью наляпаны были широкие полосы из розового золота; изредка белели клоками легкие и прозрачные облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрогивался до щек. Вся музыка, звучавшая днем, утихала и сменялась другою. Пестрые суслики выпалзывали из нор своих, становились на задние лапки и оглашали степь свистом. Трещание кузнечиков становилось слышнее. Иногда слышался из какого-нибудь уединенного озера крик лебедя и, как серебро, отдавался в воздухе. Путешественники, остановившись среди полей, избирали ночлег, раскладывали огонь и ставили на него котел, в котором варили себе кулиш ; пар отделялся и косвенно дымился на воздухе. Поужинав, козаки ложились спать, пустивши по траве спутанных коней своих, Они раскидывались на свитках. На них прямо глядели ночные звезды. Они слышали своим ухом весь бесчисленный мир насекомых, наполнявших траву, весь их треск, свист, стрекотанье, — все это звучно раздавалось среди ночи, очищалось в свежем воздухе и убаюкивало дремлющий слух. Если же кто-нибудь из них подымался и вставал на время, то ему представлялась степь усеянною блестящими искрами светящихся червей. Иногда ночное небо в разных местах освещалось дальним заревом от выжигаемого по лугам и рекам сухого тростника, и темная вереница лебедей, летевших на север, вдруг освещалась серебряно-розовым светом, и тогда казалось, что красные платки летали по темному небу.

    Путешественники ехали без всяких приключений. Нигде не попадались им деревья, все та же бесконечная, вольная, прекрасная степь. По временам только в стороне синели верхушки отдаленного леса, тянувшегося по берегам Днепра. Один только раз Тарас указал сыновьям на маленькую, черневшую в дальней траве точку, сказавши: «Смотрите, детки, вон скачет татарин!» Маленькая головка с усами уставила издали прямо на них узенькие глаза свои, понюхала воздух, как гончая собака, и, как серна, пропала, увидевши, что козаков было тринадцать человек. «А ну, дети, попробуйте догнать татарина!.. И не пробуйте — вовеки не поймаете: у него конь быстрее моего Черта». Однако ж Бульба взял предосторожность, опасаясь где-нибудь скрывшейся засады. Они прискакали к небольшой речке, называвшейся Татаркою, впадающей в Днепр, кинулись в воду с конями своими и долго плыли по ней. чтобы скрыть след свой, и тогда уже, выбравшись на берег, они продолжали далее путь.

    Чрез три дни после этого они были уже недалеко от места бывшего предметом их поездки. В воздухе вдруг захолодело; они почувствовали близость Днепра. Вот он сверкает вдали и темною полосою отделился от горизонта. Он веял холодными волнами и расстилался ближе, ближе и, наконец, обхватил половину всей поверхности земли. Это было то место Днепра, где он, дотоле спертый порогами, брал наконец свое и шумел, как море, разлившись по воле; где брошенные в средину его острова вытесняли его еще далее из берегов и волны его стлались широко по земле, не встречая ни утесов, ни возвышений. Козаки сошли с коней своих, взошли на паром и чрез три часа плавания были уже у берегов острова Хортицы, где была тогда Сечь, так часто переменявшая свое жилище.

    Куча народу бранилась на берегу с перевозчиками. Козаки оправили коней. Тарас приосанился, стянул на себе покрепче пояс и гордо провел рукою по усам. Молодые сыны его тоже осмотрели себя с ног до головы с каким-то страхом и неопределенным удовольствием, — и все вместе въехали в предместье, находившееся за полверсты от Сечи. При въезде их оглушили пятьдесят кузнецких молотов, ударявших в двадцати пяти кузницах, покрытых дерном и вырытых в земле. Сильные кожевники сидели под навесом крылец на улице и мяли своими дюжими руками бычачьи кожи. Крамари под ятками сидели с кучами кремней, огнивами и порохом. Армянин развесил дорогие платки. Татарин ворочал на рожнах бараньи катки с тестом. Жид, выставив вперед свою голову, цедил из бочки горелку. Но первый, кто попался им навстречу, это был запорожец, спавший на самой средине дороги, раскинув руки и ноги. Тарас Бульба не мог не остановиться и не полюбоваться на него.

    — Эх, как важно развернулся! Фу ты, какая пышная фигура! — говорил он, остановивши коня.

    В самом деле, это была картина довольно смелая: запорожец как лев растянулся на дороге. Закинутый гордо чуб его захватывал на пол-аршина земли. Шаровары алого дорогого сукна были запачканы дегтем для показания полного к ним презрения. Полюбовавшись, Бульба пробирался далее по тесной улице, которая была загромождена мастеровыми, тут же отправлявшими ремесло свое, и людьми всех наций, наполнявшими это предместие Сечи, которое было похоже на ярмарку и которое одевало и кормило Сечь, умевшую только гулять да палить из ружей.

    Наконец они миновали предместие и увидели несколько разбросанных куреней, покрытых дерном или, по-татарски, войлоком. Иные уставлены были пушками. Нигде не видно было забора или тех низеньких домиков с навесами на низеньких деревянных столбиках, какие были в предместье. Небольшой вал и засека, не хранимые решительно никем, показывали страшную беспечность. Несколько дюжих запорожцев, лежавших с трубками в зубах на самой дороге, посмотрели на них довольно равнодушно и не сдвинулись с места. Тарас осторожно проехал с сыновьями между них, сказавши: «Здравствуйте, панове!» — «Здравствуйте и вы!» — отвечали запорожцы. Везде, по всему полю, живописными кучами пестрел народ. По смуглым лицам видно было, что все они были закалены в битвах, испробовали всяких невзгод. Так вот она, Сечь! Вот то гнездо, откуда вылетают все те гордые и крепкие, как львы! Вот откуда разливается воля и козачество на всю Украйну!

    Путники выехали на обширную площадь, где обыкновенно собиралась рада. На большой опрокинутой бочке сидел запорожец без рубашки: он держал в руках ее и медленно зашивал на ней дыры. Им опять перегородила дорогу целая толпа музыкантов, в средине которых отплясывал молодой запорожец, заломивши шапку чертом и вскинувши руками. Он кричал только: «Живее играйте, музыканты! Не жалей, Фома, горелки православным христианам!» И Фома, с подбитым глазом, мерял без счету каждому пристававшему по огромнейшей кружке. Около молодого запорожца четверо старых выработывали довольно мелко ногами, вскидывались, как вихорь, на сторону, почти на голову музыкантам, и, вдруг опустившись, неслись вприсядку и били круто и крепко своими серебряными подковами плотно убитую землю. Земля глухо гудела на всю округу, и в воздухе далече отдавались гопаки и тропаки, выбиваемые звонкими подковами сапогов. Но один всех живее вскрикивал и летел вслед за другими в танце. Чуприна развевалась по ветру, вся открыта была сильная грудь; теплый зимний кожух был надет в рукава, и пот градом лил с него, как из ведра. «Да сними хоть кожух! — сказал наконец Тарас. — Видишь, как парит!» — «Не можно!» — кричал запорожец. «Отчего?» — «Не можно; у меня уж такой нрав: что скину, то пропью». А шапки уж давно не было на молодце, ни пояса на кафтане, ни шитого платка; все пошло куда следует. Толпа росла; к танцующим приставали другие, и нельзя было видеть без внутреннего движенья, как все отдирало танец самый вольный, самый бешеный, какой только видел когда-либо свет и который, по своим мощным изобретателям, назван козачком.

    — Эх, если бы не конь! — вскрикнул Тарас, — пустился бы, право, пустился бы сам в танец!

    А между тем в народе стали попадаться и степенные, уваженные по заслугам всею Сечью, седые, старые чубы, бывавшие не раз старшинами. Тарас скоро встретил множество знакомых лиц. Остап и Андрий слышали только приветствия: «А, это ты, Печерица! Здравствуй, Козолуп!» — «Откуда бог несет тебя, Тарас?» — «Ты как сюда зашел, Долото?» — «Здорово, Кирдяга! Здорово, Густый! Думал ли я видеть тебя, Ремень?» И витязи, собравшиеся со всего разгульного мира восточной России, целовались взаимно; и тут понеслись вопросы: «А что Касьян? Что Бородавка? Что Колопер? Что Пидсышок?» И слышал только в ответ Тарас Бульба, что Бородавка повешен в Толопане, что с Колопера содрали кожу под Кизикирменом, что Пидсышкова голова посолена в бочке и отправлена в самый Царьград. Понурил голову старый Бульба и раздумчиво говорил: «Добрые были козаки!»

    III

    Уже около недели Тарас Бульба жил с сыновьями своими на Сечи. Остап и Андрий мало занимались военною школою. Сечь не любила затруднять себя военными упражнениями и терять время; юношество воспитывалось и образовывалось в ней одним опытом, в самом пылу битв, которые оттого были почти беспрерывны. Промежутки козаки почитали скучным занимать изучением какой-нибудь дисциплины, кроме разве стрельбы в цель да изредка конной скачки и гоньбы за зверем в степях и лугах; все прочее время отдавалось гульбе — признаку широкого размета душевной воли. Вся Сечь представляла необыкновенное явление. Это было какое-то беспрерывное пиршество, бал, начавшийся шумно и потерявший конец свой. Некоторые занимались ремеслами, иные держали лавочки и торговали; но большая часть гуляла с утра до вечера, если в карманах звучала возможность и добытое добро не перешло еще в руки торгашей и шинкарей. Это общее пиршество имело в себе что-то околдовывающее. Оно не было сборищем бражников, напивавшихся с горя, но было просто бешеное разгулье веселости. Всякий приходящий сюда позабывал и бросал все, что дотоле его занимало. Он, можно сказать, плевал на свое прошедшее и беззаботно предавался воле и товариществу таких же, как сам, гуляк, не имевших ни родных, ни угла, ни семейства, кроме вольного неба и вечного пира души своей. Это производило ту бешеную веселость, которая не могла бы родиться ни из какого другого источника. Рассказы и болтовня среди собравшейся толпы, лениво отдыхавшей на земле, часто так были смешны и дышали такою силою живого рассказа, что нужно было иметь всю хладнокровную наружность запорожца, чтобы сохранять неподвижное выражение лица, не моргнув даже усом, — резкая черта, которою отличается доныне от других братьев своих южный россиянин. Веселость была пьяна, шумна, но при всем том это не был черный кабак, где мрачно-искажающим весельем забывается человек; это был тесный круг школьных товарищей. Разница была только в том, что вместо сидения за указкой и пошлых толков учителя они производили набег на пяти тысячах коней; вместо луга, где играют в мяч, у них были неохраняемые, беспечные границы, в виду которых татарин выказывал быструю свою голову и неподвижно, сурово глядел турок в зеленой чалме своей. Разница та, что вместо насильной воли, соединившей их в школе, они сами собою кинули отцов и матерей и бежали из родительских домов; что здесь были те, у которых уже моталась около шеи веревка и которые вместо бледной смерти увидели жизнь — и жизнь во всем разгуле; что здесь были те, которые, по благородному обычаю, не могли удержать в кармане своем копейки; что здесь были те, которые дотоле червонец считали богатством, у которых, по милости арендаторов-жидов, карманы можно было выворотить без всякого опасения что-нибудь выронить. Здесь были все бурсаки, не вытерпевшие академических лоз и не вынесшие из школы ни одной буквы; но вместе с ними здесь были и те, которые знали, что такое Гораций, Цицерон и Римская республика. Тут было много тех офицеров, которые потом отличались в королевских войсках; тут было множество образовавшихся опытных партизанов, которые имели благородное убеждение мыслить, что все равно, где бы ни воевать, только бы воевать, потому что неприлично благородному человеку быть без битвы. Много было и таких, которые пришли на Сечь с тем, чтобы потом сказать, что они были на Сечи и уже закаленные рыцари. Но кого тут не было? Эта странная республика была именно потребностию того века. Охотники до военной жизни, до золотых кубков, богатых парчей, дукатов и реалов во всякое время могли найти здесь работу. Одни только обожатели женщин не могли найти здесь ничего, потому что даже в предместье Сечи не смела показываться ни одна женщина.

    Остапу и Андрию казалось чрезвычайно странным, что при них же приходила на Сечь гибель народа, и хоть бы кто-нибудь спросил: откуда эти люди, кто они и как их зовут. Они приходили сюда, как будто бы возвращаясь в свой собственный дом, из которого только за час пред тем вышли. Пришедший являлся только к кошевому ; который обыкновенно говорил:

    — Здравствуй! Что, во Христа веруешь?

    — Верую! — отвечал приходивший.

    — И в троицу святую веруешь?

    — Верую!

    — И в церковь ходишь?

    — Хожу!

    — А ну, перекрестись!

    Пришедший крестился.

    — Ну, хорошо, — отвечал кошевой, — ступай же в который сам знаешь курень.

    Этим оканчивалась вся церемония. И вся Сечь молилась в одной церкви и готова была защищать ее до последней капли крови, хотя и слышать не хотела о посте и воздержании. Только побуждаемые сильною корыстию жиды, армяне и татары осмеливались жить и торговать в предместье, потому что запорожцы никогда не любили торговаться, а сколько рука вынула из кармана денег, столько и платили. Впрочем, участь этих корыстолюбивых торгашей была очень жалка. Они были похожи на тех, которые селились у подошвы Везувия, потому что как только у запорожцев не ставало денег, то удалые разбивали их лавочки и брали всегда даром. Сечь состояла из шестидесяти с лишком куреней, которые очень походили на отдельные, независимые республики, а еще более походили на школу и бурсу детей, живущих на всем готовом. Никто ничем не заводился и не держал у себя. Все было на руках у куренного атамана, который за это обыкновенно носил название батька. У него были на руках деньги, платья, весь харч, саламата, каша и даже топливо; ему отдавали деньги под сохран. Нередко происходила ссора у куреней с куренями. В таком случае дело тот же час доходило до драки. Курени покрывали площадь и кулаками ломали друг другу бока, пока одни не пересиливали наконец и не брали верх, и тогда начиналась гульня. Такова была эта Сечь, имевшая столько приманок для молодых людей.

    Остап и Андрий кинулись со всею пылкостию юношей в это разгульное море и забыли вмиг и отцовский дом, и бурсу, и все, что волновало прежде душу, и предались новой жизни. Все занимало их: разгульные обычаи Сечи и немногосложная управа и законы, которые казались им иногда даже слишком строгими среди такой своевольной республики. Если козак проворовался, украл какую-нибудь безделицу, это считалось уже поношением всему козачеству: его, как бесчестного, привязывали к позорному столбу и клали возле него дубину, которою всякий проходящий обязан был нанести ему удар, пока таким образом не забивали его насмерть. Не платившего должника приковывали цепью к пушке, где должен был он сидеть до тех пор, пока кто-нибудь из товарищей не решался его выкупить и заплатить за него долг. Но более всего произвела впечатленья на Андрия страшная казнь, определенная за смертоубийство. Тут же, при нем, вырыли яму, опустили туда живого убийцу и сверх него поставили гроб, заключавший тело им убиенного, и потом обоих засыпали землею. Долго потом все чудился ему страшный обряд казни и все представлялся этот заживо засыпанный человек вместе с ужасным гробом.

    Скоро оба молодые козака стали на хорошем счету у козаков. Часто вместе с другими товарищами своего куреня, а иногда со всем куренем и с соседними куренями выступали они в степи для стрельбы несметного числа всех возможных степных птиц, оленей и коз или же выходили на озера, реки и протоки, отведенные по жребию каждому куреню, закидывать невода, сети и тащить богатые тони на продовольствие всего куреня. Хотя и не было тут науки, на которой пробуется козак, но они стали уже заметны между другими молодыми прямою удалью и удачливостью во всем. Бойко и метко стреляли в цель, переплывали Днепр против течения — дело, за которое новичок принимался торжественно в козацкие круги.

    Но старый Тарас готовил другую им деятельность. Ему не по душе была такая праздная жизнь — настоящего дела хотел он. Он все придумывал, как бы поднять Сечь на отважное предприятие, где бы можно было разгуляться как следует рыцарю. Наконец в один день пришел к кошевому и сказал ему прямо:

    — Что, кошевой, пора бы погулять запорожцам?

    — Негде погулять, — отвечал кошевой, вынувши изо рта маленькую трубку и сплюнув на сторону.

    — Как негде? Можно пойти на Турещину или на Татарву.

    — Не можно ни в Турещину, ни в Татарву, — отвечал кошевой, взявши опять хладнокровно в рот свою трубку.

    — Как не можно?

    — Так. Мы обещали султану мир.

    — Да ведь он бусурмен: и бог и Святое писание велит бить бусурменов.

    — Не имеем права. Если б не клялись еще нашею верою, то, может быть, и можно было бы; а теперь нет, не можно.

    — Как не можно? Как же ты говоришь: не имеем права? Вот у меня два сына, оба молодые люди. Еще ни разу ни тот, ни другой не был на войне, а ты говоришь — не имеем права; а ты говоришь — не нужно идти запорожцам.

    — Ну, уж не следует так.

    — Так, стало быть, следует, чтобы пропадала даром козацкая сила, чтобы человек сгинул, как собака, без доброго дела, чтобы ни отчизне, ни всему христианству не было от него никакой пользы? Так на что же мы живем, на какого черта мы живем? растолкуй ты мне это. Ты человек умный, тебя недаром выбрали в кошевые, растолкуй ты мне, на что мы живем?

    Кошевой не дал ответа на этот запрос Это был упрямый козак. Он немного помолчал и потом сказал:

    — А войне все-таки не бывать.

    — Так не бывать войне? — спросил опять Тарас.

    — Нет.

    — Так уж и думать об этом нечего?

    — И думать об этом нечего.

    «Постой же ты, чертов кулак! — сказал Бульба про себя, — ты у меня будешь знать!» И положил тут же отмстить кошевому.

    Сговорившись с тем и другим, задал он всем попойку, и хмельные козаки, в числе нескольких человек, повалили прямо на площадь, где стояли привязанные к столбу литавры, в которые обыкновенно били сбор на раду. Не нашедши палок, хранившихся всегда у довбиша, они схватили по полену в руки и начали колотить в них. На бой прежде всего прибежал довбиш, высокий человек с одним только глазом, несмотря, однако ж, на то, страшно заспанным.

    — Кто смеет бить в литавры? — закричал он.

    — Молчи! возьми свои палки, да и колоти, когда тебе велят! — отвечали подгулявшие старшины.

    Довбиш вынул тотчас из кармана палки, которые он взял с собою, очень хорошо зная окончание подобных происшествий. Литавры грянули, — и скоро на площадь, как шмели, стали собираться черные кучи запорожцев. Все собрались в кружок, и после третьего боя показались наконец старшины: кошевой с палицей в руке — знаком своего достоинства, судья с войсковою печатью, писарь с чернильницею и есаул с жезлом. Кошевой и старшины сняли шапки и раскланялись на все стороны козакам, которые гордо стояли, подпершись руками в бока.

    — Что значит это собранье? Чего хотите, панове? — сказал кошевой. Брань и крики не дали ему говорить.

    — Клади палицу! Клади, чертов сын, сей же час палицу! Не хотим тебя больше! — кричали из толпы козаки.

    Некоторые из трезвых куреней хотели, как казалось, противиться; но курени, и пьяные и трезвые, пошли на кулаки. Крик и шум сделались общими.

    Кошевой хотел было говорить, но, зная, что разъярившаяся, своевольная толпа может за это прибить его насмерть, что всегда почти бывает в подобных случаях, поклонился очень низко, положил палицу и скрылся в толпе.

    — Прикажете, панове, и нам положить знаки достоинства? — сказали судья, писарь и есаул и готовились тут же положить чернильницу, войсковую печать и жезл.

    — Нет, вы оставайтесь! — закричали из толпы. — нам нужно было только прогнать кошевого, потому что он баба, а нам нужно человека в кошевые.

    — Кого же выберете теперь в кошевые? — сказали старшины.

    — Кукубенка выбрать! — кричала часть.

    — Не хотим Кукубенка! — кричала другая. — Рано ему, еще молоко на губах не обсохло!

    — Шило пусть будет атаманом! — кричали одни. — Шила посадить в кошевые!

    — В спину тебе шило! — кричала с бранью толпа. — Что он за козак, когда проворовался, собачий сын, как татарин? К черту в мешок пьяницу Шила!

    — Бородатого, Бородатого посадим в кошевые!

    — Не хотим Бородатого! К нечистой матери Бородатого!

    — Кричите Кирдягу! — шепнул Тарас Бульба некоторым.

    — Кирдягу! Кирдягу! — кричала толпа. — Бородатого! Бородатого! Кирдягу! Кирдягу! Шила! К черту с Шилом! Кирдягу!

    Все кандидаты, услышавши произнесенными свои имена, тотчас же вышли из толпы, чтобы не подать никакого повода думать, будто бы они помогали личным участьем своим в избрании.

    — Кирдягу! Кирдягу! — раздавалось сильнее прочих. — Бородатого!

    Дело принялись доказывать кулаками, и Кирдяга восторжествовал.

    — Ступайте за Кирдягою! — закричали.

    Человек десяток козаков отделилось тут же из толпы; некоторые из них едва держались на ногах — до такой степени успели нагрузиться, — и отправились прямо к Кирдяге, объявить ему о его избрании.

    Кирдяга, хотя престарелый, но умный козак, давно уже сидел в своем курене и как будто бы не ведал ни о чем происходившем.

    — Что, панове, что вам нужно? — спросил он.

    — Иди, тебя выбрали в кошевые!..

    — Помилосердствуйте, панове! — сказал Кирдяга. — Где мне быть достойну такой чести! Где мне быть кошевым! Да у меня и разума не хватит к отправленью такой должности. Будто уже никого лучшего не нашлось в целом войске?

    — Ступай же, говорят тебе! — кричали запорожцы. Двое из них схватили его под руки, и как он ни упирался ногами, но был наконец притащен на площадь, сопровождаемый бранью, подталкиваньем сзади кулаками, пинками и увещаньями. — Не пяться же, чертов сын! Принимай же честь, собака, когда тебе дают ее!

    Таким образом введен был Кирдяга в козачий круг.

    — Что, панове? — провозгласили во весь народ приведшие его. — Согласны ли вы, чтобы сей козак был у нас кошевым?

    — Все согласны! — закричала толпа, и от крику долго гремело все поле.

    Один из старшин взял палицу и поднес ее новоизбранному кошевому. Кирдяга, по обычаю, тотчас же отказался. Старшина поднес в другой раз. Кирдяга отказался и в другой раз и потом уже, за третьим разом, взял палицу. Ободрительный крик раздался по всей толпе, и вновь далеко загудело от козацкого крика все поле. Тогда выступило из средины народа четверо самых старых, седоусых и седочупринных козаков (слишком старых не было на Сечи, ибо никто из запорожцев не умирал своею смертью) и, взявши каждый в руки земли, которая на ту пору от бывшего дождя растворилась в грязь, положили ее ему на голову. Стекла с головы его мокрая земля, потекла по усам и по щекам и все лицо замазала ему грязью. Но Кирдяга стоял не сдвинувшись и благодарил козаков за оказанную честь.

    Таким образом кончилось шумное избрание, которому, неизвестно, были ли так рады другие, как рад был Бульба: этим он отомстил прежнему кошевому; к тому же и Кирдяга был старый его товарищ и бывал с ним в одних и тех же сухопутных и морских походах, деля суровости и труды боевой жизни. Толпа разбрелась тут же праздновать избранье, и поднялась гульня, какой еще не видывали дотоле Остап и Андрий. Винные шинки были разбиты; мед, горелка и пиво забирались просто, без денег; шинкари были уже рады и тому, что сами остались целы. Вся ночь прошла в криках и песнях, славивших подвиги. И взошедший месяц долго еще видел толпы музыкантов, проходивших по улицам с бандурами, турбанами, круглыми балалайками, и церковных песельников, которых держали на Сечи для пенья в церкви и для восхваленья запорожских дел. Наконец хмель и утомленье стали одолевать крепкие головы. И видно было, как то там, то в другом месте падал на землю козак. Как товарищ, обнявши товарища, расчувствовавшись и даже заплакавши, валился вместе с ним. Там гурьбою улегалась целая куча; там выбирал иной, как бы получше ему улечься, и лег прямо на деревянную колоду. Последний, который был покрепче, еще выводил какие-то бессвязные речи; наконец и того подкосила хмельная сила, и тот повалился — и заснула вся Сечь.

    IV

    А на другой день Тарас Бульба уже совещался с новым кошевым, как поднять запорожцев на какое-нибудь дело. Кошевой был умный и хитрый козак, знал вдоль и поперек запорожцев и сначала сказал: «Не можно клятвы преступить, никак не можно». А потом, помолчавши, прибавил: «Ничего, можно; клятвы мы не преступим, а так кое-что придумаем. Пусть только соберется народ, да не то чтобы по моему приказу, а просто своею охотою. Вы уж знаете, как это сделать. А мы с старшинами тотчас и прибежим на площадь, будто бы ничего не знаем».

    Не прошло часу после их разговора, как уже грянули в литавры. Нашлись вдруг и хмельные и неразумные козаки. Миллион козацких шапок высыпал вдруг на площадь. Поднялся говор: «Кто?.. Зачем?.. Из-за какого дела пробили сбор?» Никто не отвечал. Наконец в том и в другом углу стало раздаваться: «Вот пропадает даром козацкая сила: нет войны!.. Вот старшины забайбачились наповал, позаплыли жиром очи!.. Нет, видно, правды на свете!» Другие козаки слушали сначала, а потом и сами стали говорить: «А и вправду нет никакой правды на свете!» Старшины казались изумленными от таких речей. Наконец кошевой вышел вперед и сказал:

    — Позвольте, панове запорожцы, речь держать!

    — Держи!

    — Вот в рассуждении того теперь идет речь, панове добродийство, — да вы, может быть, и сами лучше это знаете, — что многие запорожцы позадолжались в шинки жидам и своим братьям столько, что ни один черт теперь и веры неймет. Потом опять в рассуждении того пойдет речь, что есть много таких хлопцев, которые еще и в глаза не видали, что такое война, тогда как молодому человеку, — и сами знаете, панове, — без войны не можно пробыть. Какой и запорожец из него, если он еще ни разу не бил бусурмена?

    «Он хорошо говорит», — подумал Бульба.

    — Не думайте, панове, чтобы я, впрочем, говорил это для того, чтобы нарушить мир: сохрани бог! Я только так это говорю. Притом же у нас храм божий — грех сказать, что такое: вот сколько лет уже, как, по милости божией, стоит Сечь, а до сих пор не то уже чтобы снаружи церковь, но даже образа без всякого убранства. Хотя бы серебряную ризу кто догадался им выковать! Они только то и получили, что отказали в духовной иные козаки. Да и даяние их было бедное, потому что почти всё пропили еще при жизни своей. Так я все веду речь эту не к тому, чтобы начать войну с бусурменами: мы обещали султану мир, и нам бы великий был грех, потому что мы клялись по закону нашему.

    — Что ж он путает такое? — сказал про себя Бульба.

    — Да, так видите, панове, что войны не можно начать. Рыцарская честь не велит. А по своему бедному разуму вот что я думаю: пустить с челнами одних молодых, пусть немного пошарпают берега Натолии . Как думаете, панове?

    — Веди, веди всех! — закричала со всех сторон толпа. — За веру мы готовы положить головы!

    Кошевой испугался; он ничуть не хотел подымать всего Запорожья: разорвать мир ему казалось в этом случае делом неправым.

    — Позвольте, панове, еще одну речь держать!

    — Довольно! — кричали запорожцы, — лучше не скажешь!

    — Когда так, то пусть будет так. Я слуга вашей воли. Уж дело известное, и по Писанью известно, что глас народа — глас божий. Уж умнее того нельзя выдумать, что весь народ выдумал. Только вот что: вам известно, панове, что султан не оставит безнаказанно то удовольствие, которым потешатся молодцы. А мы тем временем были бы наготове, и силы у нас были бы свежие, и никого б не побоялись. А во время отлучки и татарва может напасть: они, турецкие собаки, в глаза не кинутся и к хозяину на дом не посмеют прийти, а сзади укусят за пяты, да и больно укусят. Да если уж пошло на то, чтобы говорить правду, у нас и челнов нет столько в запасе, да и пороху не намолото в таком количестве, чтобы можно было всем отправиться. А я, пожалуй, я рад: я слуга вашей воли.

    Хитрый атаман замолчал. Кучи начали переговариваться, куренные атаманы совещаться; пьяных, к счастью, было немного, и потому решились послушаться благоразумного совета.

    В тот же час отправились несколько человек на противуположный берег Днепра, в войсковую скарбницу, где, в неприступных тайниках, под водою и в камышах, скрывалась войсковая казна и часть добытых у неприятеля оружий. Другие все бросились к челнам, осматривать их и снаряжать в дорогу. Вмиг толпою народа наполнился берег. Несколько плотников явились с топорами в руках. Старые, загорелые, широкоплечие, дюженогие запорожцы, с проседью в усах и черноусые, засучив шаровары, стояли по колени в воде и стягивали челны с берега крепким канатом. Другие таскали готовые сухие бревна и всякие деревья. Там обшивали досками челн; там, переворотивши его вверх дном, конопатили и смолили; там увязывали к бокам других челнов, по козацкому обычаю, связки длинных камышей, чтобы не затопило челнов морскою волною; там, дальше по всему прибрежью, разложили костры и кипятили в медных казанах смолу на заливанье судов. Бывалые и старые поучали молодых. Стук и рабочий крик подымался по всей окружности; весь колебался и двигался живой берег.

    В это время большой паром начал причаливать к берегу. Стоявшая на нем толпа людей еще издали махала руками. Это были козаки в оборванных свитках. Беспорядочный наряд — у многих ничего не было, кроме рубашки и коротенькой трубки в зубах, — показывал, что они или только что избегнули какой-нибудь беды, или же до того загулялись, что прогуляли все, что ни было на теле. Из среды их отделился и стал впереди приземистый, плечистый козак, человек лет пятидесяти. Он кричал и махал рукою сильнее всех, но за стуком и криками рабочих не было слышно его слов.

    — А с чем приехали? — спросил кошевой, когда паром приворотил к берегу.

    Все рабочие, остановив свои работы и подняв топоры и долота, смотрели в ожидании.

    — С бедою! — кричал с парома приземистый козак.

    — С какою?

    — Позвольте, панове запорожцы, речь держать?

    — Говори!

    — Или хотите, может быть, собрать раду?

    — Говори, мы все тут.

    Народ весь стеснился в одну кучу.

    — А вы разве ничего не слыхали о том, что делается на гетьманщине?

    — А что? — произнес один из куренных атаманов.

    — Э! что? Видно, вам татарин заткнул клейтухом уши, что вы ничего не слыхали.

    — Говори же, что там делается?

    — А то делается, что и родились и крестились, еще не видали такого.

    — Да говори нам, что делается, собачий сын! — закричал один из толпы, как видно, потеряв терпение.

    — Такая пора теперь завелась, что уже церкви святые теперь не наши.

    — Как не наши?

    — Теперь у жидов они на аренде. Если жиду вперед не заплатишь, то и обедни нельзя править.

    — Что ты толкуешь?

    — И если рассобачий жид не положит значка нечистою своею рукою на святой пасхе, то и святить пасхи нельзя.

    — Врет он, паны-браты, не может быть того, чтобы нечистый жид клал значок на святой пасхе!

    — Слушайте!.. еще не то расскажу: и ксендзы ездят теперь по всей Украйне в таратайках. Да не то беда, что в таратайках, а то беда, что запрягают уже не коней, а просто православных христиан. Слушайте! еще не то расскажу: уже говорят, жидовки шьют себе юбки из поповских риз. Вот какие дела водятся на Украйне, панове! А вы тут сидите на Запорожье да гуляете, да, видно, татарин такого задал вам страху, что у вас уже ни глаз, ни ушей — ничего нет, и вы не слышите, что делается на свете.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/feed/ 0 1377
    Степь https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/ https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:37 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/

    Степь

    Aproximadamente 28.420 palavras.

    Степь
    https://ru.wikisource.org/wiki/Степь_(Чехов)

    I

    Из N., уездного города Z-ой губернии, ранним июльским утром выехала и с громом покатила по почтовому тракту безрессорная, ошарпанная бричка, одна из тех допотопных бричек, на которых ездят теперь на Руси только купеческие приказчики, гуртовщики и небогатые священники. Она тарахтела и взвизгивала при малейшем движении; ей угрюмо вторило ведро, привязанное к ее задку, — и по одним этим звукам да по жалким кожаным тряпочкам, болтавшимся на ее облезлом теле, можно было судить о ее ветхости и готовности идти в слом.

    В бричке сидело двое N-ских обывателей: N-ский купец Иван Иваныч Кузьмичов, бритый, в очках и в соломенной шляпе, больше похожий на чиновника, чем на купца, и другой — отец Христофор Сирийский, настоятель N-ской Николаевской церкви, маленький длинноволосый старичок в сером парусиновом кафтане, в широкополом цилиндре и в шитом, цветном поясе. Первый о чем-то сосредоточенно думал и встряхивал головою, чтобы прогнать дремоту; на лице его привычная деловая сухость боролась с благодушием человека, только что простившегося с родней и хорошо выпившего; второй же влажными глазками удивленно глядел на мир божий и улыбался так широко, что, казалось, улыбка захватывала даже поля цилиндра; лицо его было красно и имело озябший вид. Оба они, как Кузьмичов, так и о. Христофор, ехали теперь продавать шерсть. Прощаясь с домочадцами, они только что сытно закусили пышками со сметаной и, несмотря на раннее утро, выпили… Настроение духа у обоих было прекрасное.

    Кроме только что описанных двух и кучера Дениски, неутомимо стегавшего по паре шустрых гнедых лошадок, в бричке находился еще один пассажир — мальчик лет девяти, с темным от загара и мокрым от слез лицом. Это был Егорушка, племянник Кузьмичова. С разрешения дяди и с благословения о. Христофора, он ехал куда-то поступать в гимназию. Его мамаша, Ольга Ивановна, вдова коллежского секретаря и родная сестра Кузьмичова, любившая образованных людей и благородное общество, умолила своего брата, ехавшего продавать шерсть, взять с собою Егорушку и отдать его в гимназию; и теперь мальчик, не понимая, куда и зачем он едет, сидел на облучке рядом с Дениской, держался за его локоть, чтоб не свалиться, и подпрыгивал, как чайник на конфорке. От быстрой езды его красная рубаха пузырем вздувалась на спине и новая ямщицкая шляпа с павлиньим пером то и дело сползала на затылок. Он чувствовал себя в высшей степени несчастным человеком и хотел плакать.

    Когда бричка проезжала мимо острога, Егорушка взглянул на часовых, тихо ходивших около высокой белой стены, на маленькие решетчатые окна, на крест, блестевший на крыше, и вспомнил, как неделю тому назад, в день Казанской божией матери, он ходил с мамашей в острожную церковь на престольный праздник; а еще ранее, на Пасху, он приходил в острог с кухаркой Людмилой и с Дениской и приносил сюда куличи, яйца, пироги и жареную говядину; арестанты благодарили и крестились, а один из них подарил Егорушке оловянные запонки собственного изделия.

    Мальчик всматривался в знакомые места, а ненавистная бричка бежала мимо и оставляла всё позади. За острогом промелькнули черные, закопченные кузницы, за ними уютное, зеленое кладбище, обнесенное оградой из булыжника; из-за ограды весело выглядывали белые кресты и памятники, которые прячутся в зелени вишневых деревьев и издали кажутся белыми пятнами. Егорушка вспомнил, что, когда цветет вишня, эти белые пятна мешаются с вишневыми цветами в белое море; а когда она спеет, белые памятники и кресты бывают усыпаны багряными, как кровь, точками. За оградой под вишнями день и ночь спали Егорушкин отец и бабушка Зинаида Даниловна. Когда бабушка умерла, ее положили в длинный, узкий гроб и прикрыли двумя пятаками ее глаза, которые не хотели закрываться. До своей смерти она была жива и носила с базара мягкие бублики, посыпанные маком, теперь же она спит, спит…

    А за кладбищем дымились кирпичные заводы. Густой, черный дым большими клубами шел из-под длинных камышовых крыш, приплюснутых к земле, и лениво поднимался вверх. Небо над заводами и кладбищем было смугло, и большие тени от клубов дыма ползли по полю и через дорогу. В дыму около крыш двигались люди и лошади, покрытые красной пылью…

    За заводами кончался город и начиналось поле. Егорушка в последний раз оглянулся на город, припал лицом к локтю Дениски и горько заплакал…

    — Ну, не отревелся еще, рёва! — сказал Кузьмичов. — Опять, баловник, слюни распустил! Не хочешь ехать, так оставайся. Никто силой не тянет!

    — Ничего, ничего, брат Егор, ничего… — забормотал скороговоркой о. Христофор. — Ничего, брат… Призывай бога… Не за худом едешь, а за добром. Ученье, как говорится, свет, а неученье — тьма… Истинно так.

    — Хочешь вернуться? — спросил Кузьмичов.

    — Хо… хочу… — ответил Егорушка, всхлипывая.

    — И вернулся бы. Всё равно попусту едешь, за семь верст киселя хлебать.

    — Ничего, ничего, брат… — продолжал о. Христофор. — Бога призывай… Ломоносов так же вот с рыбарями ехал, однако из него вышел человек на всю Европу. Умственность, воспринимаемая с верой, дает плоды, богу угодные. Как сказано в молитве? Создателю во славу, родителям же нашим на утешение, церкви и отечеству на пользу… Так-то.

    — Польза разная бывает… — сказал Кузьмичов, закуривая дешевую сигару. — Иной двадцать лет обучается, а никакого толку.

    — Это бывает.

    — Кому наука в пользу, а у кого только ум путается. Сестра — женщина непонимающая, норовит всё по благородному и хочет, чтоб из Егорки ученый вышел, а того не понимает, что я и при своих занятиях мог бы Егорку на век осчастливить. Я это к тому вам объясняю, что ежели все пойдут в ученые да в благородные, тогда некому будет торговать и хлеб сеять. Все с голоду поумирают.

    — А ежели все будут торговать и хлеб сеять, тогда некому будет учения постигать.

    И думая, что оба они сказали нечто убедительное и веское, Кузьмичов и о. Христофор сделали серьезные лица и одновременно кашлянули. Дениска, прислушивавшийся к их разговору и ничего не понявший, встряхнул головой и, приподнявшись, стегнул по обеим гнедым. Наступило молчание.

    Между тем перед глазами ехавших расстилалась уже широкая, бесконечная равнина, перехваченная цепью холмов. Теснясь и выглядывая друг из-за друга, эти холмы сливаются в возвышенность, которая тянется вправо от дороги до самого горизонта и исчезает в лиловой дали; едешь-едешь и никак не разберешь, где она начинается и где кончается… Солнце уже выглянуло сзади из-за города и тихо, без хлопот принялось за свою работу. Сначала, далеко впереди, где небо сходится с землею, около курганчиков и ветряной мельницы, которая издали похожа на маленького человечка, размахивающего руками, поползла по земле широкая ярко-желтая полоса; через минуту такая же полоса засветилась несколько ближе, поползла вправо и охватила холмы; что-то теплое коснулось Егорушкиной спины, полоса света, подкравшись сзади, шмыгнула через бричку и лошадей, понеслась навстречу другим полосам, и вдруг вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полутень, улыбнулась и засверкала росой.

    Сжатая рожь, бурьян, молочай, дикая конопля — всё, побуревшее от зноя, рыжее и полумертвое, теперь омытое росою и обласканное солнцем, оживало, чтоб вновь зацвести. Над дорогой с веселым криком носились старички, в траве перекликались суслики, где-то далеко влево плакали чибисы. Стадо куропаток, испуганное бричкой, вспорхнуло и со своим мягким «тррр» полетело к холмам. Кузнечики, сверчки, скрипачи и медведки затянули в траве свою скрипучую, монотонную музыку.

    Но прошло немного времени, роса испарилась, воздух застыл, и обманутая степь приняла свой унылый июльский вид. Трава поникла, жизнь замерла. Загорелые холмы, буро-зеленые, вдали лиловые, со своими покойными, как тень, тонами, равнина с туманной далью и опрокинутое над ними небо, которое в степи, где нет лесов и высоких гор, кажется страшно глубоким и прозрачным, представлялись теперь бесконечными, оцепеневшими от тоски…

    Как душно и уныло! Бричка бежит, а Егорушка видит всё одно и то же — небо, равнину, холмы… Музыка в траве приутихла. Старички улетели, куропаток не видно. Над поблекшей травой, от нечего делать, носятся грачи; все они похожи друг на друга и делают степь еще более однообразной.

    Летит коршун над самой землей, плавно взмахивая крыльями, и вдруг останавливается в воздухе, точно задумавшись о скуке жизни, потом встряхивает крыльями и стрелою несется над степью, и непонятно, зачем он летает и что ему нужно. А вдали машет крыльями мельница…

    Для разнообразия мелькнет в бурьяне белый череп или булыжник; вырастет на мгновение серая каменная баба или высохшая ветла с синей ракшей на верхней ветке, перебежит дорогу суслик, и — опять бегут мимо глаз бурьян, холмы, грачи…

    Но вот, слава богу, навстречу едет воз со снопами. На самом верху лежит девка. Сонная, изморенная зноем, поднимает она голову и глядит на встречных. Дениска зазевался на нее, гнедые протягивают морды к снопам, бричка, взвизгнув, целуется с возом, и колючие колосья, как веником, проезжают по цилиндру о. Христофора.

    — На людей едешь, пухлая! — кричит Дениска. — Ишь, рожу-то раскорячило, словно шмель укусил!

    Девка сонно улыбается и, пошевелив губами, опять ложится… А вот на холме показывается одинокий тополь; кто его посадил и зачем он здесь — бог его знает. От его стройной фигуры и зеленой одежды трудно оторвать глаза. Счастлив ли этот красавец? Летом зной, зимой стужа и метели, осенью страшные ночи, когда видишь только тьму и не слышишь ничего, кроме беспутного, сердито воющего ветра, а главное — всю жизнь один, один… За тополем ярко-желтым ковром, от верхушки холма до самой дороги, тянутся полосы пшеницы. На холме хлеб уже скошен и убран в копны, а внизу еще только косят… Шесть косарей стоят рядом и взмахивают косами, а косы весело сверкают и в такт, все вместе издают звук: «Вжжи, вжжи!» По движениям баб, вяжущих снопы, по лицам косарей, по блеску кос видно, что зной жжет и душит. Черная собака с высунутым языком бежит от косарей навстречу к бричке, вероятно с намерением залаять, но останавливается на полдороге и равнодушно глядит на Дениску, грозящего ей кнутом: жарко лаять! Одна баба поднимается и, взявшись обеими руками за измученную спину, провожает глазами кумачовую рубаху Егорушки. Красный ли цвет ей понравился, или вспомнила она про своих детей, только долго стоит она неподвижно и смотрит вслед…

    Но вот промелькнула и пшеница. Опять тянется выжженная равнина, загорелые холмы, знойное небо, опять носится над землею коршун. Вдали по-прежнему машет крыльями мельница и всё еще она похожа на маленького человечка, размахивающего руками. Надоело глядеть на нее и кажется, что до нее никогда не доедешь, что она бежит от брички.

    О. Христофор и Кузьмичов молчали. Дениска стегал по гнедым и покрикивал, а Егорушка уж не плакал, а равнодушно глядел по сторонам. Зной и степная скука утомили его. Ему казалось, что он давно уже едет и подпрыгивает, что солнце давно уже печет ему в спину. Не проехали еще и десяти верст, а он уже думал: «Пора бы отдохнуть!» С лица дяди мало-помалу сошло благодушие и осталась одна только деловая сухость, а бритому, тощему лицу, в особенности когда оно в очках, когда нос и виски покрыты пылью, эта сухость придает неумолимое, инквизиторское выражение. Отец же Христофор не переставал удивленно глядеть на мир божий и улыбаться. Молча, он думал о чем-то хорошем и веселом, и добрая, благодушная улыбка застыла на его лице. Казалось, что и хорошая, веселая мысль застыла в его мозгу от жары…

    — А что, Дениска, догоним нынче обозы? — спросил Кузьмичов.

    Дениска поглядел на небо, приподнялся, стегнул по лошадям и потом уже ответил:

    — К ночи, бог даст, догоним…

    Послышался собачий лай. Штук шесть громадных степных овчарок вдруг, выскочив точно из засады, с свирепым воющим лаем бросились навстречу бричке. Все они, необыкновенно злые, с мохнатыми паучьими мордами и с красными от злобы глазами, окружили бричку и, ревниво толкая друг друга, подняли хриплый рев. Они ненавидели страстно и, кажется, готовы были изорвать в клочья и лошадей, и бричку, и людей… Дениска, любивший дразнить и стегать, обрадовался случаю и, придав своему лицу злорадное выражение, перегнулся и хлестнул кнутом по овчарке. Псы пуще захрипели, лошади понесли; и Егорушка, еле державшийся на передке, глядя на глаза и зубы собак, понимал, что, свались он, его моментально разнесут в клочья, но страха не чувствовал, а глядел так же злорадно, как Дениска, и жалел, что у него в руках нет кнута.

    Бричка поравнялась с отарой овец.

    — Стой! — закричал Кузьмичов. — Держи! Тпрр…

    Дениска подался всем туловищем назад и осадил гнедых. Бричка остановилась.

    — Поди сюда! — крикнул Кузьмичов чебану. — Уйми собак, будь они прокляты!

    Старик-чебан, оборванный и босой, в теплой шапке, с грязным мешком у бедра и с крючком на длинной палке — совсем ветхозаветная фигура — унял собак и, снявши шапку, подошел к бричке. Точно такая же ветхозаветная фигура стояла, не шевелясь, на другом краю отары и равнодушно глядела на проезжих.

    — Чья это отара? — спросил Кузьмичов.

    — Варламовская! — громко ответил старик.

    — Варламовская! — повторил чебан, стоявший на другом краю отары.

    — Что, проезжал тут вчерась Варламов или нет?

    — Никак нет… Приказчик ихний проезжали, это точно…

    — Трогай!

    Бричка покатила дальше, и чебаны со своими злыми собаками остались позади. Егорушка нехотя глядел вперед на лиловую даль, и ему уже начинало казаться, что мельница, машущая крыльями, приближается. Она становилась всё больше и больше, совсем выросла, и уж можно было отчетливо разглядеть ее два крыла. Одно крыло было старое, заплатанное, другое только недавно сделано из нового дерева и лоснилось на солнце.

    Бричка ехала прямо, а мельница почему-то стала уходить влево. Ехали, ехали, а она всё уходила влево и не исчезала из глаз.

    — Славный ветряк поставил сыну Болтва! — заметил Дениска.

    — А что-то хутора его не видать.

    — Он туда, за балочкой.

    Скоро показался и хутор Болтвы, а ветряк всё еще не уходил назад, не отставал, глядел на Егорушку своим лоснящимся крылом и махал. Какой колдун!

    II

    Около полудня бричка свернула с дороги вправо, проехала немного шагом и остановилась. Егорушка услышал тихое, очень ласковое журчанье и почувствовал, что к его лицу прохладным бархатом прикоснулся какой-то другой воздух. Из холма, склеенного природой из громадных, уродливых камней, сквозь трубочку из болиголова, вставленную каким-то неведомым благодетелем, тонкой струйкой бежала вода. Она падала на землю и, прозрачная, веселая, сверкающая на солнце и тихо ворча, точно воображая себя сильным и бурным потоком, быстро бежала куда-то влево. Недалеко от холма маленькая речка расползалась в лужицу; горячие лучи и раскаленная почва, жадно выпивая ее, отнимали у нее силу; но немножко далее она, вероятно, сливалась с другой такою же речонкой, потому что шагах в ста от холма по ее течению зеленела густая, пышная осока, из которой, когда подъезжала бричка, с криком вылетело три бекаса.

    Путники расположились у ручья отдыхать и кормить лошадей. Кузьмичов, о. Христофор и Егорушка сели в жидкой тени, бросаемой бричкою и распряженными лошадьми, на разостланном войлоке и стали закусывать. Хорошая, веселая мысль, застывшая от жары в мозгу о. Христофора, после того, как он напился воды и съел одно печеное яйцо, запросилась наружу. Он ласково взглянул на Егорушку, пожевал и начал:

    — Я сам, брат, учился. С самого раннего возраста бог вложил в меня смысл и понятие, так что я не в пример прочим, будучи еще таким, как ты, утешал родителей и наставников своим разумением. Пятнадцати лет мне еще не было, а я уж говорил и стихи сочинял по-латынски всё равно как по-русски. Помню, был я жезлоносцем у преосвященного Христофора. Раз после обедни, как теперь помню, в день тезоименитства благочестивейшего государя Александра Павловича Благословенного, он разоблачался в алтаре, поглядел на меня ласково и спрашивает: « Puer bone, quam appellaris ?» А я отвечаю: « Christophorus sum » . А он: « Ergo connominati sumus », то есть, мы, значит, тезки… Потом спрашивает по-латынски: «Чей ты?» Я и отвечаю тоже по-латынски, что я сын диакона Сирийского в селе Лебединском. Видя такую мою скороспешность и ясность ответов, преосвященный благословил меня и сказал: «Напиши отцу, что я его не оставлю, а тебя буду иметь в виду». Протоиереи и священники, которые в алтаре были, слушая латинский диспут, тоже немало удивлялись, и каждый в похвалу мне изъявил свое удовольствие. Еще у меня усов не было, а я уж, брат, читал и по-латынски, и по-гречески, и по-французски, знал философию, математику, гражданскую историю и все науки. Память мне бог дал на удивление. Бывало, которое прочту раза два, наизусть помню. Наставники и благодетели мои удивлялись и так предполагали, что из меня выйдет ученейший муж, светильник церкви. Я и сам думал в Киев ехать, науки продолжать, да родители не благословили. «Ты, говорил отец, весь век учиться будешь, когда же мы тебя дождемся?» Слыша такие слова, я бросил науки и поступил на место. Оно, конечно, ученый из меня не вышел, да зато я родителей не ослушался, старость их успокоил, похоронил с честью. Послушание паче поста и молитвы!

    — Должно быть, вы уж все науки забыли! — заметил Кузьмичов.

    — Как не забыть? Слава богу, уж восьмой десяток пошел! Из философии и риторики кое-что еще помню, а языки и математику совсем забыл.

    О. Христофор зажмурил глаза, подумал и сказал вполголоса:

    — Что такое существо? Существо есть вещь самобытна, не требуя иного ко своему исполнению.

    Он покрутил головой и засмеялся от умиления.

    — Духовная пища! — сказал он. — Истинно, материя питает плоть, а духовная пища душу!

    — Науки науками, — вздохнул Кузьмичов, — а вот как не догоним Варламова, так и будет нам наука.

    — Человек — не иголка, найдем. Он теперь в этих местах кружится.

    Над осокой пролетели знакомые три бекаса, и в их писке слышались тревога и досада, что их согнали с ручья. Лошади степенно жевали и пофыркивали; Дениска ходил около них и, стараясь показать, что он совершенно равнодушен к огурцам, пирогам и яйцам, которые ели хозяева, весь погрузился в избиение слепней и мух, облеплявших лошадиные животы и спины. Он аппетитно, издавая горлом какой-то особенный, ехидно-победный звук, хлопал по своим жертвам, а в случае неудачи досадливо крякал и провожал глазами всякого счастливца, избежавшего смерти.

    — Дениска, где ты там! Поди ешь! — сказал Кузьмичов, глубоко вздыхая и тем давая знать, что он уже наелся.

    Дениска несмело подошел к войлоку и выбрал себе пять крупных и желтых огурцов, так называемых «желтяков» (выбрать помельче и посвежее он посовестился), взял два печеных яйца, черных и с трещинами, потом нерешительно, точно боясь, чтобы его не ударили по протянутой руке, коснулся пальцем пирожка.

    — Бери, бери! — поторопил его Кузьмичов. Дениска решительно взял пирог и, отойдя далеко в сторону, сел на земле, спиной к бричке. Тотчас же послышалось такое громкое жеванье, что даже лошади обернулись и подозрительно поглядели на Дениску.

    Закусивши, Кузьмичов достал из брички мешок с чем-то и сказал Егорушке:

    — Я буду спать, а ты поглядывай, чтобы у меня из-под головы этого мешка не вытащили.

    О. Христофор снял рясу, пояс и кафтан, и Егорушка, взглянув на него, замер от удивления. Он никак не предполагал, что священники носят брюки, а на о. Христофоре были настоящие парусинковые брюки, засунутые в высокие сапоги, и кургузая пестрядинная курточка. Глядя на него, Егорушка нашел, что в этом неподобающем его сану костюме он, со своими длинными волосами и бородой, очень похож на Робинзона Крузе. Разоблачившись, о. Христофор и Кузьмичов легли в тень под бричкой, лицом друг к другу, и закрыли глаза. Дениска, кончив жевать, растянулся на припеке животом вверх и тоже закрыл глаза.

    — Поглядывай, чтоб кто коней не увел! — сказал он Егорушке и тотчас же заснул.

    Наступила тишина. Слышно было только, как фыркали и жевали лошади да похрапывали спящие; где-то не близко плакал один чибис и изредка раздавался писк трех бекасов, прилетавших поглядеть, не уехали ли непрошеные гости; мягко картавя, журчал ручеек, но все эти звуки не нарушали тишины, не будили застывшего воздуха, а, напротив, вгоняли природу в дремоту.

    Егорушка, задыхаясь от зноя, который особенно чувствовался теперь после еды, побежал к осоке и отсюда оглядел местность. Увидел он то же самое, что видел и до полудня: равнину, холмы, небо, лиловую даль; только холмы стояли поближе, да не было мельницы, которая осталась далеко назади. Из-за скалистого холма, где тек ручей, возвышался другой, поглаже и пошире; на нем лепился небольшой поселок из пяти-шести дворов. Около изб не было видно ни людей, ни деревьев, ни теней, точно поселок задохнулся в горячем воздухе и высох. От нечего делать Егорушка поймал в траве скрипача, поднес его в кулаке к уху и долго слушал, как тот играл на своей скрипке. Когда надоела музыка, он погнался за толпой желтых бабочек, прилетавших к осоке на водопой, и сам не заметил, как очутился опять возле брички. Дядя и о. Христофор крепко спали; сон их должен был продолжаться часа два-три, пока не отдохнут лошади… Как же убить это длинное время и куда деваться от зноя! Задача мудреная… Машинально Егорушка подставил рот под струйку, бежавшую из трубочки; во рту его стало холодно и запахло болиголовом; пил он сначала с охотой, потом через силу и до тех пор, пока острый холод изо рта не побежал по всему телу и пока вода не полилась по сорочке. Затем он подошел к бричке и стал глядеть на спящих. Лицо дяди по-прежнему выражало деловую сухость. Фанатик своего дела, Кузьмичов всегда, даже во сне и за молитвой в церкви, когда пели «Иже херувимы», думал о своих делах, ни на минуту не мог забыть о них, и теперь, вероятно, ему снились тюки с шерстью, подводы, цены, Варламов… Отец же Христофор, человек мягкий, легкомысленный и смешливый, во всю свою жизнь не знал ни одного такого дела, которое, как удав, могло бы сковать его душу. Во всех многочисленных делах, за которые он брался на своем веку, его прельщало не столько само дело, сколько суета и общение с людьми, присущие всякому предприятию. Так, в настоящей поездке его интересовали не столько шерсть, Варламов и цены, сколько длинный путь, дорожные разговоры, спанье под бричкой, еда не вовремя… И теперь, судя по его лицу, ему снились, должно быть, преосвященный Христофор, латинский диспут, его попадья, пышки со сметаной и всё такое, что не могло сниться Кузьмичову.

    В то время, как Егорушка смотрел на сонные лица, неожиданно послышалось тихое пение. Где-то не близко пела женщина, а где именно и в какой стороне, трудно было понять. Песня тихая, тягучая и заунывная, похожая на плач и едва уловимая слухом, слышалась то справа, то слева, то сверху, то из-под земли, точно над степью носился невидимый дух и пел. Егорушка оглядывался и не понимал, откуда эта странная песня; потом же, когда он прислушался, ему стало казаться, что это пела трава; в своей песне она, полумертвая, уже погибшая, без слов, но жалобно и искренно убеждала кого-то, что она ни в чем не виновата, что солнце выжгло ее понапрасну; она уверяла, что ей страстно хочется жить, что она еще молода и была бы красивой, если бы не зной и не засуха; вины не было, но она все-таки просила у кого-то прощения и клялась, что ей невыносимо больно, грустно и жалко себя…

    Егорушка послушал немного и ему стало казаться, что от заунывной, тягучей песни воздух сделался душнее, жарче и неподвижнее… Чтобы заглушить песню, он, напевая и стараясь стучать ногами, побежал к осоке. Отсюда он поглядел во все стороны и нашел того, кто пел. Около крайней избы поселка стояла баба в короткой исподнице, длинноногая и голенастая, как цапля, и что-то просеивала; из-под ее решета вниз по бугру лениво шла белая пыль. Теперь было очевидно, что пела она. На сажень от нее неподвижно стоял маленький мальчик в одной сорочке и без шапки. Точно очарованный песнею, он не шевелился и глядел куда-то вниз, вероятно, на кумачовую рубаху Егорушки.

    Песня стихла. Егорушка поплелся к бричке и опять, от нечего делать, занялся струйкой воды.

    И опять послышалась тягучая песня. Пела всё та же голенастая баба за бугром в поселке. К Егорушке вдруг вернулась его скука. Он оставил трубочку и поднял глаза вверх. То, что увидел он, было так неожиданно, что он немножко испугался. Над его головой на одном из больших неуклюжих камней стоял маленький мальчик в одной рубахе, пухлый, с большим, оттопыренным животом и на тоненьких ножках, тот самый, который раньше стоял около бабы. С тупым удивлением и не без страха, точно видя перед собой выходцев с того света, он, не мигая и разинув рот, оглядывал кумачовую рубаху Егорушки и бричку. Красный цвет рубахи манил и ласкал его, а бричка и спавшие под ней люди возбуждали его любопытство; быть может, он и сам не заметил, как приятный красный цвет и любопытство притянули его из поселка вниз, и, вероятно, теперь удивлялся своей смелости. Егорушка долго оглядывал его, а он Егорушку. Оба молчали и чувствовали некоторую неловкость. После долгого молчания Егорушка спросил:

    — Тебя как звать?

    Щеки незнакомца еще больше распухли; он прижался спиной к камню, выпучил глаза, пошевелил губами и ответил сиплым басом:

    — Тит.

    Больше мальчики не сказали друг другу ни слова. Помолчав еще немного и не отрывая глаз от Егорушки, таинственный Тит задрал вверх одну ногу, нащупал пяткой точку опоры и взобрался на камень; отсюда он, пятясь назад и глядя в упор на Егорушку, точно боясь, чтобы тот не ударил его сзади, поднялся на следующий камень и так поднимался до тех пор, пока совсем не исчез за верхушкой бугра.

    Проводив его глазами, Егорушка обнял колени руками и склонил голову… Горячие лучи жгли ему затылок, шею и спину. Заунывная песня то замирала, то опять проносилась в стоячем, душном воздухе, ручей монотонно журчал, лошади жевали, а время тянулось бесконечно, точно и оно застыло и остановилось. Казалось, что с утра прошло уже сто лет… Не хотел ли бог, чтобы Егорушка, бричка и лошади замерли в этом воздухе и, как холмы, окаменели бы и остались навеки на одном месте?

    Егорушка поднял голову и посоловевшими глазами поглядел вперед себя; лиловая даль, бывшая до сих пор неподвижною, закачалась и вместе с небом понеслась куда-то еще дальше… Она потянула за собою бурую траву, осоку, и Егорушка понесся с необычайною быстротою за убегавшею далью. Какая-то сила бесшумно влекла его куда-то, а за ним вдогонку неслись зной и томительная песня. Егорушка склонил голову и закрыл глаза…

    Первый проснулся Дениска. Его что-то укусило, потому что он вскочил, быстро почесал плечо и проговорил:

    — Анафема идолова, нет на тебя погибели!

    Затем он подошел к ручью, напился и долго умывался. Его фырканье и плеск воды вывели Егорушку из забытья. Мальчик поглядел на его мокрое лицо, покрытое каплями и крупными веснушками, которые делали лицо похожим на мрамор, и спросил:

    — Скоро поедем?

    Дениска поглядел, как высоко стоит солнце, и ответил:

    — Должно, скоро.

    Он вытерся подолом рубахи и, сделав очень серьезное лицо, запрыгал на одной ноге.

    — А ну-ка, кто скорей доскачет до осоки! — сказал он.

    Егорушка был изнеможен зноем и полусном, но все-таки поскакал за ним. Дениске было уже около 20-ти лет, служил он в кучерах и собирался жениться, но не перестал еще быть маленьким. Он очень любил пускать змеи, гонять голубей, играть в бабки, бегать вдогонки и всегда вмешивался в детские игры и ссоры. Нужно было только хозяевам уйти или уснуть, чтобы он занялся чем-нибудь вроде прыганья на одной ножке или подбрасыванья камешков. Всякому взрослому, при виде того искреннего увлечения, с каким он резвился в обществе малолетков, трудно было удержаться, чтобы не проговорить: «Этакая дубина!» Дети же во вторжении большого кучера в их область не видели ничего странного: пусть играет, лишь бы не дрался! Точно так маленькие собаки не видят ничего странного, когда в их компанию затесывается какой-нибудь большой, искренний пес и начинает играть с ними.

    Дениска перегнал Егорушку и, по-видимому, остался этим очень доволен. Он подмигнул глазом и, чтобы показать, что он может проскакать на одной ножке какое угодно пространство, предложил Егорушке, не хочет ли тот проскакать с ним по дороге и оттуда, не отдыхая, назад к бричке? Егорушка отклонил это предложение, потому что очень запыхался и ослабел.

    Вдруг Дениска сделал очень серьезное лицо, какого он не делал, даже когда Кузьмичов распекал его или замахивался на него палкой; прислушиваясь, он тихо опустился на одно колено, и на лице его показалось выражение строгости и страха, какое бывает у людей, слышащих ересь. Он нацелился на одну точку глазами, медленно поднял вверх кисть руки, сложенную лодочкой, и вдруг упал животом на землю и хлопнул лодочкой по траве.

    — Есть! — прохрипел он торжествующе и, вставши, поднес к глазам Егорушки большого кузнечика.

    Думая, что это приятно кузнечику, Егорушка и Дениска погладили его пальцами по широкой зеленой спине и потрогали его усики. Потом Дениска поймал жирную муху, насосавшуюся крови, и предложил ее кузнечику. Тот очень равнодушно, точно давно уже был знаком с Дениской, задвигал своими большими, похожими на забрало челюстями и отъел мухе живот. Его выпустили, он сверкнул розовой подкладкой своих крыльев и, опустившись в траву, тотчас же затрещал свою песню. Выпустили и муху; она расправила крылья и без живота полетела к лошадям.

    Из-под брички послышался глубокий вздох. Это проснулся Кузьмичов. Он быстро поднял голову, беспокойно поглядел вдаль, и по этому взгляду, безучастно скользнувшему мимо Егорушки и Дениски, видно было, что, проснувшись, он думал о шерсти и Варламове.

    — Отец Христофор, вставайте, пора! — заговорил он встревоженно. — Будет спать, и так уж дело проспали! Дениска, запрягай!

    О. Христофор проснулся с такою же улыбкою, с какою уснул. Лицо его от сна помялось, поморщилось и, казалось, стало вдвое меньше. Умывшись и одевшись, он не спеша вытащил из кармана маленький засаленный псалтирь и, став лицом к востоку, начал шёпотом читать и креститься.

    — Отец Христофор! — сказал укоризненно Кузьмичов. — Пора ехать, уж лошади готовы, а вы ей-богу…

    — Сейчас, сейчас… — забормотал о. Христофор. — Кафизмы почитать надо… Не читал еще нынче.

    — Можно и после с кафизмами.

    — Иван Иваныч, на каждый день у меня положение… Нельзя.

    — Бог не взыскал бы.

    Целую четверть часа о. Христофор стоял неподвижно лицом к востоку и шевелил губами, а Кузьмичов почти с ненавистью глядел на него и нетерпеливо пожимал плечами. Особенно его сердило, когда о. Христофор после каждой «славы» втягивал в себя воздух, быстро крестился и намеренно громко, чтоб другие крестились, говорил трижды:

    — Аллилуя, аллилуя, аллилуя, слава тебе, боже!

    Наконец он улыбнулся, поглядел вверх на небо и, кладя псалтирь в карман, сказал:

    — Fini!

    Через минуту бричка тронулась в путь. Точно она ехала назад, а не дальше, путники видели то же самое, что и до полудня. Холмы всё еще тонули в лиловой дали, и не было видно их конца; мелькал бурьян, булыжник, проносились сжатые полосы, и всё те же грачи да коршун, солидно взмахивающий крыльями, летали над степью. Воздух всё больше застывал от зноя и тишины, покорная природа цепенела в молчании… Ни ветра, ни бодрого, свежего звука, ни облачка.

    Но вот, наконец, когда солнце стало спускаться к западу, степь, холмы и воздух не выдержали гнета и, истощивши терпение, измучившись, попытались сбросить с себя иго. Из-за холмов неожиданно показалось пепельно-седое кудрявое облако. Оно переглянулось со степью — я, мол, готово — и нахмурилось. Вдруг в стоячем воздухе что-то порвалось, сильно рванул ветер и с шумом, со свистом закружился по степи. Тотчас же трава и прошлогодний бурьян подняли ропот, на дороге спирально закружилась пыль, побежала по степи и, увлекая за собой солому, стрекоз и перья, черным вертящимся столбом поднялась к небу и затуманила солнце. По степи, вдоль и поперек, спотыкаясь и прыгая, побежали перекати-поле, а одно из них попало в вихрь, завертелось, как птица, полетело к небу и, обратившись там в черную точку, исчезло из виду. За ним понеслось другое, потом третье, и Егорушка видел, как два перекати-поле столкнулись в голубой вышине и вцепились друг в друга, как на поединке.

    У самой дороги вспорхнул стрепет. Мелькая крыльями и хвостом, он, залитый солнцем, походил на рыболовную блесну или на прудового мотылька, у которого, когда он мелькает над водой, крылья сливаются с усиками и кажется, что усики растут у него и спереди, и сзади, и с боков… Дрожа в воздухе, как насекомое, играя своей пестротой, стрепет поднялся высоко вверх по прямой линии, потом, вероятно испуганный облаком пыли, понесся в сторону и долго еще было видно его мелькание…

    А вот, встревоженный вихрем и не понимая, в чем дело, из травы вылетел коростель. Он летел за ветром, а не против, как все птицы; от этого его перья взъерошились, весь он раздулся до величины курицы и имел очень сердитый, внушительный вид. Одни только грачи, состарившиеся в степи и привыкшие к степным переполохам, покойно носились над травой или же равнодушно, ни на что не обращая внимания, долбили своими толстыми клювами черствую землю.

    За холмами глухо прогремел гром; подуло свежестью. Дениска весело свистнул и стегнул по лошадям. О. Христофор и Кузьмичов, придерживая свои шляпы, устремили глаза на холмы… Хорошо, если бы брызнул дождь!

    Еще бы, кажется, небольшое усилие, одна потуга, и степь взяла бы верх. Но невидимая гнетущая сила мало-помалу сковала ветер и воздух, уложила пыль, и опять, как будто ничего не было, наступила тишина. Облако спряталось, загорелые холмы нахмурились, воздух покорно застыл и одни только встревоженные чибисы где-то плакали и жаловались на судьбу…

    Затем скоро наступил вечер.

    III

    В вечерних сумерках показался большой одноэтажный дом с ржавой железной крышей и с темными окнами. Этот дом назывался постоялым двором, хотя возле него никакого двора не было и стоял он посреди степи, ничем не огороженный. Несколько в стороне от него темнел жалкий вишневый садик с плетнем, да под окнами, склонив свои тяжелые головы, стояли спавшие подсолнечники. В садике трещала маленькая мельничка, поставленная для того, чтобы пугать стуком зайцев. Больше же около дома не было видно и слышно ничего, кроме степи.

    Едва бричка остановилась около крылечка с навесом, как в доме послышались радостные голоса — один мужской, другой женский, — завизжала дверь на блоке, и около брички в одно мгновение выросла высокая тощая фигура, размахивавшая руками и фалдами. Это был хозяин постоялого двора Мойсей Мойсеич, немолодой человек с очень бледным лицом и с черной, как тушь, красивой бородой. Одет он был в поношенный черный сюртук, который болтался на его узких плечах, как на вешалке, и взмахивал фалдами, точно крыльями, всякий раз, как Мойсей Мойсеич от радости или в ужасе всплескивал руками. Кроме сюртука, на хозяине были еще широкие белые панталоны навыпуск и бархатная жилетка с рыжими цветами, похожими на гигантских клопов.

    Мойсей Мойсеич, узнав приехавших, сначала замер от наплыва чувств, потом всплеснул руками и простонал. Сюртук его взмахнул фалдами, спина согнулась в дугу и бледное лицо покривилось такой улыбкой, как будто видеть бричку для него было не только приятно, но и мучительно сладко.

    — Ах, боже мой, боже мой! — заговорил он тонким певучим голосом, задыхаясь, суетясь и своими телодвижениями мешая пассажирам вылезти из брички. — И такой сегодня для меня счастливый день! Ах, да что же я таперичка должен делать! Иван Иваныч! Отец Христофор! Какой же хорошенький паничок сидит на козлах, накажи меня бог! Ах, боже ж мой, да что же я стою на одном месте и не зову гостей в горницу? Пожалуйте, покорнейше прошу… милости просим! Давайте мне все ваши вещи… Ах, боже мой!

    Мойсей Мойсеич, шаря в бричке и помогая приезжим вылезать, вдруг обернулся назад и закричал таким диким, придушенным голосом, как будто тонул и звал на помощь:

    — Соломон! Соломон!

    — Соломон! Соломон! — повторил в доме женский голос.

    Дверь на блоке завизжала, и на пороге показался невысокий молодой еврей, рыжий, с большим птичьим носом и с плешью среди жестких кудрявых волос; одет он был в короткий, очень поношенный пиджак, с закругленными фалдами и с короткими рукавами, и в короткие триковые брючки, отчего сам казался коротким и кургузым, как ощипанная птица. Это был Соломон, брат Мойсея Мойсеича. Он молча, не здороваясь, а только как-то странно улыбаясь, подошел к бричке.

    — Иван Иваныч и отец Христофор приехали! — сказал ему Мойсей Мойсеич таким тоном, как будто боялся, что тот ему не поверит. — Ай, вай, удивительное дело, такие хорошие люди взяли да приехали! Ну, бери, Соломон, вещи! Пожалуйте, дорогие гости!

    Немного погодя Кузьмичов, о. Христофор и Егорушка сидели уже в большой, мрачной и пустой комнате за старым дубовым столом. Этот стол был почти одинок, так как в большой комнате, кроме него, широкого дивана с дырявой клеенкой да трех стульев, не было никакой другой мебели. Да и стулья не всякий решился бы назвать стульями. Это было какое-то жалкое подобие мебели с отжившей свой век клеенкой и с неестественно сильно загнутыми назад спинками, придававшими стульям большое сходство с детскими санями. Трудно было понять, какое удобство имел в виду неведомый столяр, загибая так немилосердно спинки, и хотелось думать, что тут виноват не столяр, а какой-нибудь проезжий силач, который, желая похвастать своей силой, согнул стульям спины, потом взялся поправлять и еще больше согнул. Комната казалась мрачной. Стены были серы, потолок и карнизы закопчены, на полу тянулись щели и зияли дыры непонятного происхождения (думалось, что их пробил каблуком всё тот же силач), и казалось, если бы в комнате повесили десяток ламп, то она не перестала бы быть темной. Ни на стенах, ни на окнах не было ничего похожего на украшения. Впрочем, на одной стене в серой деревянной раме висели какие-то правила с двуглавым орлом, а на другой, в такой же раме, какая-то гравюра с надписью: «Равнодушие человеков». К чему человеки были равнодушны — понять было невозможно, так как гравюра сильно потускнела от времени и была щедро засижена мухами. Пахло в комнате чем-то затхлым и кислым.

    Введя гостей в комнату, Мойсей Мойсеич продолжал изгибаться, всплескивать руками, пожиматься и радостно восклицать — всё это считал он нужным проделывать для того, чтобы казаться необыкновенно вежливым и любезным.

    — Когда проехали тут наши подводы? — спросил его Кузьмичов.

    — Одна партия проехала нынче утречком, а другая, Иван Иваныч, отдыхала тут в обед и перед вечером уехала.

    — А… Проезжал тут Варламов или нет?

    — Нет, Иван Иваныч. Вчера утречком проезжал его приказчик Григорий Егорыч и говорил, что он, надо быть, таперичка на хуторе у молокана.

    — Отлично. Значит, мы сейчас догоним обозы, а потом и к молокану.

    — Да бог с вами, Иван Иваныч! — ужаснулся Мойсей Мойсеич, всплескивая руками. — Куда вы на ночь поедете? Вы поужинайте на здоровьечко и переночуйте, а завтра, бог даст, утречком поедете и догоните кого надо!

    — Некогда, некогда… Извините, Мойсей Мойсеич, в другой раз как-нибудь, а теперь не время. Посидим четверть часика и поедем, а переночевать и у молокана можно.

    — Четверть часика! — взвизгнул Мойсей Мойсеич. — Да побойтесь вы бога, Иван Иваныч! Вы меня заставите, чтоб я ваши шапке спрятал и запер на замок дверь! Вы хоть закусите и чаю покушайте!

    — Некогда нам с чаями да с сахара́ми, — сказал Кузьмичов.

    Мойсей Мойсеич склонил голову набок, согнул колени и выставил вперед ладони, точно обороняясь от ударов, и с мучительно-сладкой улыбкой стал умолять:

    — Иван Иваныч! Отец Христофор! Будьте же такие добрые, покушайте у меня чайку! Неужели я уж такой нехороший человек, что у меня нельзя даже чай пить? Иван Иваныч!

    — Что ж, чайку можно попить, — сочувственно вздохнул отец Христофор. — Это не задержит.

    — Ну, ладно! — согласился Кузьмичов.

    Мойсей Мойсеич встрепенулся, радостно ахнул и, пожимаясь так, как будто он только что выскочил из холодной воды в тепло, побежал к двери и закричал диким придушенным голосом, каким раньше звал Соломона:

    — Роза! Роза! Давай самовар!

    Через минуту отворилась дверь и в комнату с большим подносом в руках вошел Соломон. Ставя на стол поднос, он насмешливо глядел куда-то в сторону и по-прежнему странно улыбался. Теперь при свете лампочки можно было разглядеть его улыбку; она была очень сложной и выражала много чувств, но преобладающим в ней было одно — явное презрение. Он как будто думал о чем-то смешном и глупом, кого-то терпеть не мог и презирал, чему-то радовался и ждал подходящей минуты, чтобы уязвить насмешкой и покатиться со смеху. Его длинный нос, жирные губы и хитрые выпученные глаза, казалось, были напряжены от желания расхохотаться. Взглянув на его лицо, Кузьмичов насмешливо улыбнулся и спросил:

    — Соломон, отчего же ты этим летом не приезжал к нам в N. на ярмарку жидов представлять?

    Года два назад, что отлично помнил и Егорушка, Соломон в N. на ярмарке, в одном из балаганов, рассказывал сцены из еврейского быта и пользовался большим успехом. Напоминание об этом не произвело на Соломона никакого впечатления. Ничего не ответив, он вышел и немного погодя вернулся с самоваром.

    Сделав около стола свое дело, он пошел в сторону и, скрестив на груди руки, выставив вперед одну ногу, уставился своими насмешливыми глазами на о. Христофора.

    В его позе было что-то вызывающее, надменное и презрительное и в то же время в высшей степени жалкое и комическое, потому что чем внушительнее становилась его поза, тем ярче выступали на первый план его короткие брючки, куцый пиджак, карикатурный нос и вся его птичья, ощипанная фигурка.

    Мойсей Мойсеич принес из другой комнаты табурет и сел на некотором расстоянии от стола.

    — Приятного аппетиту! Чай да сахар! — начал он занимать гостей. — Кушайте на здоровьечко. Такие редкие гости, такие редкие, а отца Христофора я уж пять годов не видал. И никто не хочет мне сказать, чей это такой паничок хороший? — спросил он, нежно поглядывая на Егорушку.

    — Это сынок сестры Ольги Ивановны, — ответил Кузьмичов.

    — А куда же он едет?

    — Учиться. В гимназию его везем.

    Мойсей Мойсеич из вежливости изобразил на лице своем удивление и значительно покрутил головой.

    — О, это хорошо! — сказал он, грозя самовару пальцем. — Это хорошо! Из гимназии выйдешь такой господин, что все мы будем шапке снимать. Ты будешь умный, богатый, с амбицией, а маменька будет радоваться. О, это хорошо!

    Он помолчал немного, погладил себе колени и заговорил в почтительно-шутливом тоне:

    — Уж вы меня извините, отец Христофор, а я собираюсь написать бумагу архиерею, что вы у купцов хлеб отбиваете. Возьму гербовую бумагу и напишу, что у отца Христофора, значит, своих грошей мало, что он занялся коммерцией и стал шерсть продавать.

    — Да, вздумал вот на старости лет… — сказал о. Христофор и засмеялся. — Записался, брат, из попов в купцы. Теперь бы дома сидеть да богу молиться, а я скачу, аки фараон на колеснице… Суета!

    — Зато грошей будет много!

    — Ну да! Дулю мне под нос, а не гроши. Товар-то ведь не мой, а зятя Михайлы!

    — Отчего же он сам не поехал?

    — А оттого… Матернее молоко на губах еще не обсохло. Купить-то купил шерсть, а чтоб продать — ума нет, молод еще. Все деньги свои потратил, хотел нажиться и пыль пустить, а сунулся туда-сюда, ему и своей цены никто не дает. Этак помыкался парень с год, потом приходит ко мне и — «Папаша, продайте шерсть, сделайте милость! Ничего я в этих делах не понимаю!» То-то вот и есть. Как что, так сейчас и папаша, а прежде и без папаши можно было. Когда покупал, не спрашивался, а теперь, как приспичило, так и папаша. А что папаша? Коли б не Иван Иваныч, так и папаша ничего б не сделал. Хлопоты с ними!

    — Да, хлопотно с детьми, я вам скажу! — вздохнул Мойсей Мойсеич. — У меня у самого шесть человек. Одного учи, другого лечи, третьего на руках носи, а когда вырастут, так еще больше хлопот. Не только таперичка, даже в священном писании так было. Когда у Иакова были маленькие дети, он плакал, а когда они выросли, еще хуже стал плакать!

    — М-да… — согласился о. Христофор, задумчиво глядя на стакан. — Мне-то, собственно, нечего бога гневить, я достиг предела своей жизни, как дай бог всякому… Дочек за хороших людей определил, сынов в люди вывел и теперь свободен, свое дело сделал, хоть на все четыре стороны иди. Живу со своей попадьей потихоньку, кушаю, пью да сплю, на внучат радуюсь да богу молюсь, а больше мне ничего и не надо. Как сыр в масле катаюсь и знать никого не хочу. Отродясь у меня никакого горя не было и теперь ежели б, скажем, царь спросил: «Что тебе надобно? Чего хочешь?» Да ничего мне не надобно! Всё у меня есть и всё слава богу. Счастливей меня во всем городе человека нет. Только вот грехов много, да ведь и то сказать, один бог без греха. Ведь верно?

    — Стало быть, верно.

    — Ну, конечно, зубов нет, спину от старости ломит, то да се… одышка и всякое там… Болею, плоть немощна, ну да ведь, сам посуди, пожил! Восьмой десяток! Не век же вековать, надо и честь знать.

    О. Христофор вдруг что-то вспомнил, прыснул в стакан и закашлялся от смеха. Мойсей Мойсеич из приличия тоже засмеялся и закашлялся.

    — Потеха! — сказал о. Христофор и махнул рукой. — Приезжает ко мне в гости старший сын мой Гаврила. Он по медицинской части и служит в Черниговской губернии в земских докторах… Хорошо-с… Я ему и говорю: «Вот, говорю, одышка, то да се… Ты доктор, лечи отца!» Он сейчас меня раздел, постукал, послушал, разные там штуки… живот помял, потом и говорит: «Вам, папаша, надо, говорит, лечиться сжатым воздухом».

    О. Христофор захохотал судорожно, до слез и поднялся.

    — А я ему и говорю: «Бог с ним, с этим сжатым воздухом!» — выговорил он сквозь смех и махнул обеими руками. — Бог с ним, с этим сжатым воздухом!

    Мойсей Мойсеич тоже поднялся и, взявшись за живот, залился тонким смехом, похожим на лай болонки.

    — Бог с ним, с этим сжатым воздухом! — повторил о. Христофор, хохоча.

    Мойсей Мойсеич взял двумя нотами выше и закатился таким судорожным смехом, что едва устоял на ногах.

    — О, боже мой… — стонал он среди смеха. — Дайте вздохнуть… Так насмешили, что… ох!.. — смерть моя.

    Он смеялся и говорил, а сам между тем пугливо и подозрительно посматривал на Соломона. Тот стоял в прежней позе и улыбался. Судя по его глазам и улыбке, он презирал и ненавидел серьезно, но это так не шло к его ощипанной фигурке, что, казалось Егорушке, вызывающую позу и едкое, презрительное выражение придал он себе нарочно, чтобы разыграть шута и насмешить дорогих гостей.

    Выпив молча стаканов шесть, Кузьмичов расчистил перед собой на столе место, взял мешок, тот самый, который, когда он спал под бричкой, лежал у него под головой, развязал на нем веревочку и потряс им. Из мешка посыпались на стол пачки кредитных бумажек.

    — Пока время есть, давайте, отец Христофор, посчитаем, — сказал Кузьмичов.

    Увидев деньги, Мойсей Мойсеич сконфузился, встал и, как деликатный человек, не желающий знать чужих секретов, на цыпочках и балансируя руками, вышел из комнаты. Соломон остался на своем месте.

    — В рублевых пачках по скольку? — начал о. Христофор.

    — По пятьдесят… В трехрублевых по девяносто… Четвертные и сторублевые по тысячам сложены. Вы отсчитайте семь тысяч восемьсот для Варламова, а я буду считать для Гусевича. Да глядите, не просчитайте…

    Егорушка отродясь не видал такой кучи денег, какая лежала теперь на столе. Денег, вероятно, было очень много, так как пачка в семь тысяч восемьсот, которую о. Христофор отложил для Варламова, в сравнении со всей кучей казалась очень маленькой. В другое время такая масса денег, быть может, поразила бы Егорушку и вызвала его на размышления о том, сколько на эту кучу можно купить бубликов, бабок, маковников; теперь же он глядел на нее безучастно и чувствовал только противный запах гнилых яблок и керосина, шедший от кучи. Он был измучен тряской ездой на бричке, утомился и хотел спать. Его голову тянуло вниз, глаза слипались и мысли путались, как нитки. Если б можно было, он с наслаждением склонил бы голову на стол, закрыл бы глаза, чтоб не видеть лампы и пальцев, двигавшихся над кучей, и позволил бы своим вялым, сонным мыслям еще больше запутаться. Когда он силился не дремать, ламповый огонь, чашки и пальцы двоились, самовар качался, а запах гнилых яблок казался еще острее и противнее.

    — Ах, деньги, деньги! — вздыхал о. Христофор, улыбаясь. Горе с вами! Теперь мой Михайло, небось, спит и видит, что я ему такую кучу привезу.

    — Ваш Михайло Тимофеич человек непонимающий, — говорил вполголоса Кузьмичов, — не за свое дело берется, а вы понимаете и можете рассудить. Отдали бы вы мне, как я говорил, вашу шерсть и ехали бы себе назад, а я б вам, так и быть уж, дал бы по полтиннику поверх своей цены, да и то только из уважения…

    — Нет, Иван Иванович, — вздыхал о. Христофор. — Благодарим вас за внимание… Конечно, ежели б моя воля, я б и разговаривать не стал, а то ведь, сами знаете, товар не мой…

    Вошел на цыпочках Мойсей Мойсеич. Стараясь из деликатности не глядеть на кучу денег, он подкрался к Егорушке и дернул его сзади за рубаху.

    — А пойдем-ка, паничок, — сказал он вполголоса, — какого я тебе медведика покажу! Такой страшный, сердитый! У-у!

    Сонный Егорушка встал и лениво поплелся за Мойсеем Мойсеичем смотреть медведя. Он вошел в небольшую комнатку, где, прежде чем он увидел что-нибудь, у него захватило дыхание от запаха чего-то кислого и затхлого, который здесь был гораздо гуще, чем в большой комнате, и, вероятно, отсюда распространялся по всему дому. Одна половина комнатки была занята большою постелью, покрытой сальным стеганым одеялом, а другая комодом и горами всевозможного тряпья, начиная с жестко накрахмаленных юбок и кончая детскими штанишками и помочами. На комоде горела сальная свечка.

    Вместо обещанного медведя Егорушка увидел большую, очень толстую еврейку с распущенными волосами и в красном фланелевом платье с черными крапинками; она тяжело поворачивалась в узком проходе между постелью и комодом и издавала протяжные, стонущие вздохи, точно у нее болели зубы. Увидев Егорушку, она сделала плачущее лицо, протяжно вздохнула и, прежде чем он успел оглядеться, поднесла к его рту ломоть хлеба, вымазанный медом.

    — Кушай, детка, кушай! — сказала она. — Ты здесь без маменьке, и тебя некому покормить. Кушай.

    Егорушка стал есть, хотя после леденцов и маковников, которые он каждый день ел у себя дома, не находил ничего хорошего в меду, наполовину смешанном с воском и с пчелиными крыльями. Он ел, а Мойсей Мойсеич и еврейка глядели и вздыхали.

    — Ты куда едешь, детка? — спросила еврейка.

    — Учиться, — ответил Егорушка.

    — А сколько вас у маменьке?

    — Я один. Больше нету никого.

    — А-ох! — вздохнула еврейка и подняла вверх глаза. — Бедная маменьке, бедная маменьке! Как же она будет скучать и плакать! Через год мы тоже повезем в ученье своего Наума! Ох!

    — Ах, Наум, Наум! — вздохнул Мойсей Мойсеич, и на его бледном лице нервно задрожала кожа. — А он такой больной.

    Сальное одеяло зашевелилось, и из-под него показалась кудрявая детская голова на очень тонкой шее; два черных глаза блеснули и с любопытством уставились на Егорушку. Мойсей Мойсеич и еврейка, не переставая вздыхать, подошли к комоду и стали говорить о чем-то по-еврейски. Мойсей Мойсеич говорил вполголоса, низким баском, и в общем его еврейская речь походила на непрерывное «гал-гал-гал-гал…», а жена отвечала ему тонким индюшечьим голоском, и у нее выходило что-то вроде «ту-ту-ту-ту…». Пока они совещались, из-под сального одеяла выглянула другая кудрявая головка на тонкой шее, за ней третья, потом четвертая… Если бы Егорушка обладал богатой фантазией, то мог бы подумать, что под одеялом лежала стоглавая гидра.

    — Гал-гал-гал-гал… — говорил Мойсей Мойсеич.

    — Ту-ту-ту-ту… — отвечала ему еврейка.

    Совещание кончилось тем, что еврейка с глубоким вздохом полезла в комод, развернула там какую-то зеленую тряпку и достала большой ржаной пряник, в виде сердца.

    — Возьми, детка, — сказала она, подавая Егорушке пряник. — У тебя теперь нету маменьке, некому тебе гостинца дать.

    Егорушка сунул в карман пряник и попятился к двери, так как был уже не в силах дышать затхлым и кислым воздухом, в котором жили хозяева. Вернувшись в большую комнату, он поудобней примостился на диване и уж не мешал себе думать.

    Кузьмичов только что кончил считать деньги и клал их обратно в мешок. Обращался он с ними не особенно почтительно и валил их в грязный мешок без всякой церемонии с таким равнодушием, как будто это были не деньги, а бумажный хлам.

    О. Христофор беседовал с Соломоном.

    — Ну, что, Соломон премудрый? — спрашивал он, зевая и крестя рот. — Как дела?

    — Это вы про какие дела говорите? — спросил Соломон и поглядел так ехидно, как будто ему намекали на какое-нибудь преступление.

    — Вообще… Что поделываешь?

    — Что я поделываю? — переспросил Соломон и пожал плечами. — То же, что и все… Вы видите: я лакей. Я лакей у брата, брат лакей у проезжающих, проезжающие лакеи у Варламова, а если бы я имел десять миллионов, то Варламов был бы у меня лакеем.

    — То есть почему же это он был бы у тебя лакеем?

    — Почему? А потому, что нет такого барина или миллионера, который из-за лишней копейки не стал бы лизать рук у жида пархатого. Я теперь жид пархатый и нищий, все на меня смотрят, как на собаке, а если б у меня были деньги, то Варламов передо мной ломал бы такого дурака, как Мойсей перед вами.

    О. Христофор и Кузьмичов переглянулись. Ни тот, ни другой не поняли Соломона. Кузьмичов строго и сухо поглядел на него и спросил:

    — Как же ты, дурак этакой, равняешь себя с Варламовым?

    — Я еще не настолько дурак, чтобы равнять себя с Варламовым, — ответил Соломон, насмешливо оглядывая своих собеседников. — Варламов хоть и русский, но в душе он жид пархатый; вся жизнь у него в деньгах и в наживе, а я свои деньги спалил в печке. Мне не нужны ни деньги, ни земля, ни овцы, и не нужно, чтоб меня боялись и снимали шапки, когда я еду. Значит, я умней вашего Варламова и больше похож на человека!

    Немного погодя Егорушка сквозь полусон слышал, как Соломон голосом глухим и сиплым от душившей его ненависти, картавя и спеша, заговорил об евреях; сначала говорил он правильно, по-русски, потом же впал в тон рассказчиков из еврейского быта и стал говорить, как когда-то в балагане, с утрированным еврейским акцентом.

    — Постой… — перебил его о. Христофор. — Если тебе твоя вера не нравится, так ты ее перемени, а смеяться грех; тот последний человек, кто над своей верой глумится.

    — Вы ничего не понимаете! — грубо оборвал его Соломон. — Я вам говорю одно, а вы другое…

    — Вот и видно сейчас, что ты глупый человек, — вздохнул о. Христофор. — Я тебя наставляю, как умею, а ты сердишься. Я тебе по-стариковски, потихоньку, а ты, как индюк: бла-бла-бла! Чудак, право…

    Вошел Мойсей Мойсеич. Он встревоженно поглядел на Соломона и на своих гостей, и опять на его лице нервно задрожала кожа. Егорушка встряхнул головой и поглядел вокруг себя; мельком он увидел лицо Соломона и как раз в тот момент, когда оно было обращено к нему в три четверти и когда тень от его длинного носа пересекала всю левую щеку; презрительная улыбка, смешанная с этою тенью, блестящие, насмешливые глаза, надменное выражение и вся его ощипанная фигурка, двоясь и мелькая в глазах Егорушки, делали его теперь похожим не на шута, а на что-то такое, что иногда снится, — вероятно, на нечистого духа.

    — Какой-то он у вас бесноватый, Мойсей Мойсеич, бог с ним! — сказал с улыбкой о. Христофор. — Вы бы его пристроили куда-нибудь, или женили, что ли… На человека не похож…

    Кузьмичов сердито нахмурился. Мойсей Мойсеич опять встревоженно и пытливо поглядел на брата и на гостей.

    — Соломон, выйди отсюда! — строго сказал он. — Выйди!

    И он прибавил еще что-то по-еврейски. Соломон отрывисто засмеялся и вышел.

    — А что такое? — испуганно спросил Мойсей Мойсеич о. Христофора.

    — Забывается, — ответил Кузьмичов. — Грубитель и много о себе понимает.

    — Так и знал! — ужаснулся Мойсей Мойсеич, всплескивая руками. — Ах, боже мой! Боже мой! — забормотал он вполголоса. — Уж вы будьте добрые, извините и не серчайте. Это такой человек, такой человек! Ах, боже мой! Боже мой! Он мне родной брат, но кроме горя я от него ничего не видел. Ведь он, знаете…

    Мойсей Мойсеич покрутил пальцем около лба и продолжал:

    — Не в своем уме… пропащий человек. И что мне с ним делать, не знаю! Никого он не любит, никого не почитает, никого не боится… Знаете, над всеми смеется, говорит глупости, всякому в глаза тычет. Вы не можете поверить, раз приехал сюда Варламов, а Соломон такое ему сказал, что тот ударил кнутом и его и мене… А мене за что? Разве я виноват? Бог отнял у него ум, значит, это божья воля, а я разве виноват?

    Прошло минут десять, а Мойсей Мойсеич всё еще бормотал вполголоса и вздыхал:

    — Ночью он не спит и всё думает, думает, думает, а о чем он думает, бог его знает. Подойдешь к нему ночью, а он сердится и смеется. Он и меня не любит… И ничего он не хочет! Папаша, когда помирал, оставил ему и мне по шести тысяч рублей. Я купил себе постоялый двор, женился и таперичка деточек имею, а он спалил свои деньги в печке. Так жалко, так жалко! Зачем палить? Тебе не надо, так отдай мне, а зачем же палить?

    Вдруг завизжала дверь на блоке и задрожал пол от чьих-то шагов. На Егорушку пахнуло легким ветерком, и показалось ему, что какая-то большая черная птица пронеслась мимо и у самого лица его взмахнула крыльями. Он открыл глаза… Дядя с мешком в руках, готовый в путь, стоял возле дивана. О. Христофор, держа широкополый цилиндр, кому-то кланялся и улыбался не мягко и не умиленно, как всегда, а почтительно и натянуто, что очень не шло к его лицу. А Мойсей Мойсеич, точно его тело разломалось на три части, балансировал и всячески старался не рассыпаться. Один только Соломон, как ни в чем не бывало, стоял в углу, скрестив руки, и по-прежнему презрительно улыбался.

    — Ваше сиятельство, извините, у нас не чисто! — стонал Мойсей Мойсеич с мучительно-сладкой улыбкой, уже не замечая ни Кузьмичова, ни о. Христофора, а только балансируя всем телом, чтобы не рассыпаться. — Мы люди простые, ваше сиятельство!

    Егорушка протер глаза. Посреди комнаты стояло, действительно, сиятельство в образе молодой, очень красивой и полной женщины в черном платье и в соломенной шляпе. Прежде чем Егорушка успел разглядеть ее черты, ему почему-то пришел на память тот одинокий, стройный тополь, который он видел днем на холме.

    — Проезжал здесь сегодня Варламов? — спросил женский голос.

    — Нет, ваше сиятельство! — ответил Мойсей Мойсеич.

    — Если завтра увидите его, то попросите, чтобы он ко мне заехал на минутку.

    Вдруг, совсем неожиданно, на полвершка от своих глаз, Егорушка увидел черные, бархатные брови, большие карие глаза и выхоленные женские щеки с ямочками, от которых, как лучи от солнца, по всему лицу разливалась улыбка. Чем-то великолепно запахло.

    — Какой хорошенький мальчик! — сказала дама. — Чей это? Казимир Михайлович, посмотрите, какая прелесть! Боже мой, он спит! Бутуз ты мой милый…

    И дама крепко поцеловала Егорушку в обе щеки, и он улыбнулся и, думая, что спит, закрыл глаза. Дверной блок завизжал, и послышались торопливые шаги: кто-то входил и выходил.

    — Егорушка! Егорушка! — раздался густой шёпот двух голосов. — Вставай, ехать!

    Кто-то, кажется, Дениска, поставил Егорушку на ноги и повел его за руку; на пути он открыл наполовину глаза и еще раз увидел красивую женщину в черном платье, которая целовала его. Она стояла посреди комнаты и, глядя, как он уходил, улыбалась и дружелюбно кивала ему головой. Подходя к двери, он увидел какого-то красивого и плотного брюнета в шляпе котелком и в крагах. Должно быть, это был провожатый дамы.

    — Тпрр! — донеслось со двора.

    У порога дома Егорушка увидел новую, роскошную коляску и пару черных лошадей. На козлах сидел лакей в ливрее и с длинным хлыстом в руках. Провожать уезжающих вышел один только Соломон. Лицо его было напряжено от желания расхохотаться; он глядел так, как будто с большим нетерпением ждал отъезда гостей, чтобы вволю посмеяться над ними.

    — Графиня Драницкая, — прошептал о. Христофор, полезая в бричку.

    — Да, графиня Драницкая, — повторил Кузьмичов тоже шёпотом.

    Впечатление, произведенное приездом графини, было, вероятно, очень сильно, потому что даже Дениска говорил шёпотом и только тогда решился стегнуть по гнедым и крикнуть, когда бричка проехала с четверть версты и когда далеко назади вместо постоялого двора виден уж был один только тусклый огонек.

    IV

    Кто же, наконец, этот неуловимый, таинственный Варламов, о котором так много говорят, которого презирает Соломон и который нужен даже красивой графине? Севши на передок рядом с Дениской, полусонный Егорушка думал именно об этом человеке. Он никогда не видел его, но очень часто слышал о нем и нередко рисовал его в своем воображении. Ему известно было, что Варламов имеет несколько десятков тысяч десятин земли, около сотни тысяч овец и очень много денег; об его образе жизни и занятиях Егорушке было известно только то, что он всегда «кружился в этих местах» и что его всегда ищут.

    Много слышал у себя дома Егорушка и о графине Драницкой. Она тоже имела несколько десятков тысяч десятин, много овец, конский завод и много денег, но не «кружилась», а жила у себя в богатой усадьбе, про которую знакомые и Иван Иваныч, не раз бывавший у графини по делам, рассказывали много чудесного; так, говорили, что в графининой гостиной, где висят портреты всех польских королей, находились большие столовые часы, имевшие форму утеса, на утесе стоял дыбом золотой конь с бриллиантовыми глазами, а на коне сидел золотой всадник, который всякий раз, когда часы били, взмахивал шашкой направо и налево. Рассказывали также, что раза два в год графиня давала бал, на который приглашались дворяне и чиновники со всей губернии и приезжал даже Варламов; все гости пили чай из серебряных самоваров, ели всё необыкновенное (например, зимою, на Рождество, подавались малина и клубника) и плясали под музыку, которая играла день и ночь…

    «А какая она красивая!» — думал Егорушка, вспоминая ее лицо и улыбку.

    Кузьмичов, вероятно, тоже думал о графине, потому что, когда бричка проехала версты две, он сказал:

    — Да и здорово же обирает ее этот Казимир Михайлыч! В третьем годе, когда я у нее, помните, шерсть покупал, он на одной моей покупке тысячи три нажил.

    — От ляха иного и ждать нельзя, — сказал о. Христофор.

    — А ей и горюшка мало. Сказано, молодая да глупая. В голове ветер так и ходит!

    Егорушке почему-то хотелось думать только о Варламове и графине, в особенности о последней. Его сонный мозг совсем отказался от обыкновенных мыслей, туманился и удерживал одни только сказочные, фантастические образы, которые имеют то удобство, что как-то сами собой, без всяких хлопот со стороны думающего, зарождаются в мозгу и сами — стоит только хорошенько встряхнуть головой — исчезают бесследно; да и всё, что было кругом, не располагало к обыкновенным мыслям. Направо темнели холмы, которые, казалось, заслоняли собой чго-то неведомое и страшное, налево всё небо над горизонтом было залито багровым заревом, и трудно было понять, был ли то где-нибудь пожар или же собиралась восходить луна. Даль была видна, как и днем, но уж ее нежная лиловая окраска, затушеванная вечерней мглой, пропала, и вся степь пряталась во мгле, как дети Мойсея Мойсеича под одеялом.

    В июльские вечера и ночи уже не кричат перепела и коростели, не поют в лесных балочках соловьи, не пахнет цветами, но степь всё еще прекрасна и полна жизни. Едва зайдет солнце и землю окутает мгла, как дневная тоска забыта, всё прощено, и степь легко вздыхает широкою грудью. Как будто от того, что траве не видно в потемках своей старости, в ней поднимается веселая, молодая трескотня, какой не бывает днем; треск, подсвистыванье, царапанье, степные басы, тенора и дисканты — всё мешается в непрерывный, монотонный гул, под который хорошо вспоминать и грустить. Однообразная трескотня убаюкивает, как колыбельная песня; едешь и чувствуешь, что засыпаешь, но вот откуда-то доносится отрывистый, тревожный крик неуснувшей птицы, или раздается неопределенный звук, похожий на чей-то голос, вроде удивленного «а-а!», и дремота опускает веки. А то, бывало, едешь мимо балочки, где есть кусты, и слышишь, как птица, которую степняки зовут сплюком, кому-то кричит: «Сплю! сплю! сплю!», а другая хохочет или заливается истерическим плачем — это сова. Для кого они кричат и кто их слушает на этой равнине, бог их знает, но в крике их много грусти и жалобы… Пахнет сеном, высушенной травой и запоздалыми цветами, но запах густ, сладко-приторен и нежен.

    Сквозь мглу видно всё, но трудно разобрать цвет и очертания предметов. Всё представляется не тем, что оно есть. Едешь и вдруг видишь, впереди у самой дороги стоит силуэт, похожий на монаха; он не шевелится, ждет и что-то держит в руках… Не разбойник ли это? Фигура приближается, растет, вот она поравнялась с бричкой, и вы видите, что это не человек, а одинокий куст или большой камень. Такие неподвижные, кого-то поджидающие фигуры стоят на холмах, прячутся за курганами, выглядывают из бурьяна, и все они походят на людей и внушают подозрение.

    А когда восходит луна, ночь становится бледной и томной. Мглы как не бывало. Воздух прозрачен, свеж и тепел, всюду хорошо видно и даже можно различить у дороги отдельные стебли бурьяна. На далекое пространство видны черепа и камни. Подозрительные фигуры, похожие на монахов, на светлом фоне ночи кажутся чернее и смотрят угрюмее. Чаще и чаще среди монотонной трескотни, тревожа неподвижный воздух, раздается чье-то удивленное «а-а!» и слышится крик неуснувшей или бредящей птицы. Широкие тени ходят по равнине, как облака по небу, а в непонятной дали, если долго всматриваться в нее, высятся и громоздятся друг на друга туманные, причудливые образы… Немножко жутко. А взглянешь на бледно-зеленое, усыпанное звездами небо, на котором ни облачка, ни пятна, и поймешь, почему теплый воздух недвижим, почему природа настороже и боится шевельнуться: ей жутко и жаль утерять хоть одно мгновение жизни. О необъятной глубине и безграничности неба можно судить только на море да в степи ночью, когда светит луна. Оно страшно, красиво и ласково, глядит томно и манит к себе, а от ласки его кружится голова.

    Едешь час-другой… Попадается на пути молчаливый старик-курган или каменная баба, поставленная бог ведает кем и когда, бесшумно пролетит над землею ночная птица, и мало-помалу на память приходят степные легенды, рассказы встречных, сказки няньки-степнячки и всё то, что сам сумел увидеть и постичь душою. И тогда в трескотне насекомых, в подозрительных фигурах и курганах, в глубоком небе, в лунном свете, в полете ночной птицы, во всем, что видишь и слышишь, начинают чудиться торжество красоты, молодость, расцвет сил и страстная жажда жизни; душа дает отклик прекрасной, суровой родине, и хочется лететь над степью вместе с ночной птицей. И в торжестве красоты, в излишке счастья чувствуешь напряжение и тоску, как будто степь сознает, что она одинока, что богатство ее и вдохновение гибнут даром для мира, никем не воспетые и никому не нужные, и сквозь радостный гул слышишь ее тоскливый, безнадежный призыв: певца! певца!

    — Тпрр! Здорово, Пантелей! Всё благополучно?

    — Слава богу, Иван Иваныч!

    — Не видали, ребята, Варламова?

    — Нет, не видали.

    Егорушка проснулся и открыл глаза. Бричка стояла. Направо по дороге далеко вперед тянулся обоз, около которого сновали какие-то люди. Все возы, потому что на них лежали большие тюки с шерстью, казались очень высокими и пухлыми, а лошади — маленькими и коротконогими.

    — Так мы, значит, теперь к молокану поедем! — громко говорил Кузьмичов. — Жид сказывал, что Варламов у молокана ночует. В таком случае прощайте, братцы! С богом!

    — Прощайте, Иван Иваныч! — ответило несколько голосов.

    — Вот что, ребята, — живо сказал Кузьмичов, — вы бы взяли с собой моего парнишку! Что ему с нами зря болтаться? Посади его, Пантелей, к себе на тюк и пусть себе едет помаленьку, а мы догоним. Ступай, Егор! Иди, ничего!..

    Егорушка слез с передка. Несколько рук подхватило его, подняло высоко вверх, и он очутился на чем-то большом, мягком и слегка влажном от росы. Теперь ему казалось, что небо было близко к нему, а земля далеко.

    — Эй, возьми свою пальтишку! — крикнул где-то далеко внизу Дениска.

    Пальто и узелок, подброшенные снизу, упали возле Егорушки. Он быстро, не желая ни о чем думать, положил под голову узелок, укрылся пальто и, протягивая ноги во всю длину, пожимаясь от росы, засмеялся от удовольствия.

    «Спать, спать, спать…» — думал он.

    — Вы же, черти, его не забижайте! — послышался снизу голос Дениски.

    — Прощайте, братцы! С богом! — крикнул Кузьмичов. — Я на вас надеюсь!

    — Будьте покойны, Иван Иваныч!

    Дениска ахнул на лошадей, бричка взвизгнула и покатила, но уж не по дороге, а куда-то в сторону. Минуты две было тихо, точно обоз уснул, и только слышалось, как вдали мало-помалу замирало лязганье ведра, привязанного к задку брички. Но вот впереди обоза кто-то крикнул:

    — Кирюха, тро-о-гай!

    Заскрипел самый передний воз, за ним другой, третий…

    Егорушка почувствовал, как воз, на котором он лежал, покачнулся и тоже заскрипел. Обоз тронулся. Егорушка покрепче взялся рукой за веревку, которою был перевязан тюк, еще засмеялся от удовольствия, поправил в кармане пряник и стал засыпать так, как он обыкновенно засыпал у себя дома в постели…

    Когда он проснулся, уже восходило солнце; курган заслонял его собою, а оно, стараясь брызнуть светом на мир, напряженно пялило свои лучи во все стороны и заливало горизонт золотом. Егорушке показалось, что оно было не на своем месте, так как вчера оно восходило сзади за его спиной, а сегодня много левее… Да и вся местность не походила на вчерашнюю. Холмов уже не было, а всюду, куда ни взглянешь, тянулась без конца бурая, невеселая равнина; кое-где на ней высились небольшие курганы, и летали вчерашние грачи. Далеко впереди белели колокольни и избы какой-то деревни; по случаю воскресного дня хохлы сидели дома, пекли и варили — это видно было по дыму, который шел изо всех труб и сизой прозрачной пеленой висел над деревней. В промежутках между изб и за церковью синела река, а за нею туманилась даль. Но ничто не походило так мало на вчерашнее, как дорога. Что-то необыкновенно широкое, размашистое и богатырское тянулось по степи вместо дороги; то была серая полоса, хорошо выезженная и покрытая пылью, как все дороги, но шириною в несколько десятков сажен. Своим простором она возбудила в Егорушке недоумение и навела его на сказочные мысли. Кто по ней ездит? Кому нужен такой простор? Непонятно и странно. Можно, в самом деле, подумать, что на Руси еще не перевелись громадные, широко шагающие люди, вроде Ильи Муромца и Соловья Разбойника, и что еще не вымерли богатырские кони. Егорушка, взглянув на дорогу, вообразил штук шесть высоких, рядом скачущих колесниц, вроде тех, какие он видывал на рисунках в священной истории; заложены эти колесницы в шестерки диких, бешеных лошадей и своими высокими колесами поднимают до неба облака пыли, а лошадьми правят люди, какие могут сниться или вырастать в сказочных мыслях. И как бы эти фигуры были к лицу степи и дороге, если бы они существовали!

    По правой стороне дороги на всем ее протяжении стояли телеграфные столбы с двумя проволоками. Становясь всё меньше и меньше, они около деревни исчезали за избами и зеленью, а потом опять показывались в лиловой дали в виде очень маленьких, тоненьких палочек, похожих на карандаши, воткнутые в землю. На проволоках сидели ястребы, кобчики и вороны и равнодушно глядели на двигавшийся обоз.

    Егорушка лежал на самом заднем возу и мог поэтому видеть весь обоз. Всех подвод в обозе было около двадцати и на каждые три подводы приходилось по одному возчику. Около заднего воза, где был Егорушка, шел старик с седой бородой, такой же тощий и малорослый, как о. Христофор, но с лицом, бурым от загара, строгим и задумчивым. Очень может быть, что этот старик не был ни строг, ни задумчив, но его красные веки и длинный, острый нос придавали его лицу строгое, сухое выражение, какое бывает у людей, привыкших думать всегда о серьезном и в одиночку. Как и на о. Христофоре, на нем был широкополый цилиндр, но не барский, а войлочный и бурый, похожий скорее на усеченный конус, чем на цилиндр. Ноги его были босы. Вероятно, по привычке, приобретенной в холодные зимы, когда не раз, небось, приходилось ему мерзнуть около обоза, он на ходу похлопывал себя по бедрам и притопывал ногами. Заметив, что Егорушка проснулся, он поглядел на него и сказал, пожимаясь, как от мороза:

    — А, проснулся, молодчик! Сынком Ивану Ивановичу-то доводишься?

    — Нет, племянник…

    — Ивану Иванычу-то? А я вот сапожки снял и босиком прыгаю. Ножки у меня больные, стуженые, а без сапогов оно выходит слободнее… Слободнее, молодчик… То есть без сапогов-то… Значит, племянник? А он хороший человек, ничего… Дай бог здоровья… Ничего… Я про Ивана Иваныча-то… К молокану поехал… О, господи, помилуй!

    Старик и говорил так, как будто было очень холодно, с расстановками и не раскрывая как следует рта; и губные согласные выговаривал он плохо, заикаясь на них, точно у него замерзли губы. Обращаясь к Егорушке, он ни разу не улыбнулся и казался строгим.

    Дальше через две подводы шел с кнутом в руке человек в длинном рыжем пальто, в картузе и сапогах с опустившимися голенищами. Этот был не стар, лет сорока.

    Когда он оглянулся, Егорушка увидел длинное красное лицо с жидкой козлиной бородкой и с губчатой шишкой под правым глазом. Кроме этой, очень некрасивой шишки, у него была еще одна особая примета, резко бросавшаяся в глаза: в левой руке держал он кнут, а правою помахивал таким образом, как будто дирижировал невидимым хором; изредка он брал кнут под мышку и тогда уж дирижировал обеими руками и что-то гудел себе под нос.

    Следующий за ним подводчик представлял из себя длинную, прямолинейную фигуру с сильно покатыми плечами и с плоской, как доска, спиной. Он держался прямо, как будто маршировал или проглотил аршин, руки у него не болтались, а отвисали, как прямые палки, и шагал он как-то деревянно, на манер игрушечных солдатиков, почти не сгибая колен и стараясь сделать шаг возможно пошире; когда старик или обладатель губчатой шишки делали по два шага, он успевал делать только один и потому казалось, что он идет медленнее всех и отстает. Лицо у него было подвязано тряпкой и на голове торчало что-то вроде монашеской скуфейки; одет он был в короткую хохлацкую чумарку, всю усыпанную латками, и в синие шаровары навыпуск, а обут в лапти.

    Тех, кто был дальше, Егорушка уже не разглядывал. Он лег животом вниз, расковырял в тюке дырочку и от нечего делать стал вить из шерсти ниточки. Старик, шагавший внизу, оказался не таким строгим и серьезным, как можно было судить по его лицу. Раз начавши разговор, он уж не прекращал его.

    — Ты куда же едешь? — спросил он, притопывая ногами.

    — Учиться, — ответил Егорушка.

    — Учиться? Ага… Ну, помогай царица небесная. Так. Ум хорошо, а два лучше. Одному человеку бог один ум дает, а другому два ума, а иному и три… Иному три, это верно… Один ум, с каким мать родила, другой от учения, а третий от хорошей жизни. Так вот, братуша, хорошо, ежели у которого человека три ума. Тому не то что жить, и помирать легче. Помирать-то… А помрем все как есть.

    Старик почесал себе лоб, взглянул красными глазами вверх на Егорушку и продолжал:

    — Максим Николаич, барин из-под Славяносербска, в прошлом годе тоже повез своего парнишку в учение. Не знаю, как он там в рассуждении наук, а парнишка ничего, хороший… Дай бог здоровья, славные господа. Да, тоже вот повез в ученье… В Славяносербском нету такого заведения, чтоб, стало быть, до науки доводить. Нету… А город ничего, хороший… Школа обыкновенная, для простого звания есть, а чтоб насчет большого ученья, таких нету… Нету, это верно. Тебя как звать?

    — Егорушка.

    — Стало быть, Егорий… Святого великомученика Егоргия Победоносца числа двадцать третьего апреля. А мое святое имя Пантелей… Пантелей Захаров Холодов… Мы Холодовы будем… Сам я уроженный, может, слыхал, из Тима, Курской губернии. Браты мои в мещане отписались и в городе мастерством занимаются, а я мужик… Мужиком остался. Годов семь назад ездил я туда… домой то есть. И в деревне был, и в городе… В Тиме, говорю, был. Тогда, благодарить бога, все живы и здоровы были, а теперь не знаю… Может, кто и помер… А помирать уж время, потому все старые, есть которые постаршее меня. Смерть ничего, оно хорошо, да только бы, конечно, без покаяния не помереть. Нет пуше лиха, как наглая смерть. Наглая-то смерть бесу радость. А коли хочешь с покаянием помереть, чтобы, стало быть, в чертоги божии запрету тебе не было, Варваре великомученице молись. Она ходатайница. Она, это верно… Потому ей бог в небесех такое положение определил, чтоб, значит, каждый имел полную праву ее насчет покаяния молить.

    Пантелей бормотал и, по-видимому, не заботился о том, слышит его Егорушка или нет. Говорил он вяло, себе под нос, не повышая и не понижая голоса, но в короткое время успел рассказать о многом. Всё рассказанное им состояло из обрывков, имевших очень мало связи между собой и совсем неинтересных для Егорушки. Быть может, он говорил только для того, чтобы теперь утром после ночи, проведенной в молчании, произвести вслух проверку своим мыслям: все ли они дома? Кончив о покаянии, он опять заговорил о каком-то Максиме Николаевиче из-под Славяносербска:

    — Да, повез парнишку… Повез, это верно…

    Один из подводчиков, шедших далеко впереди, рванулся с места, побежал в сторону и стал хлестать кнутом по земле. Это был рослый, широкоплечий мужчина лет тридцати, русый, кудрявый и, по-видимому, очень сильный и здоровый. Судя по движениям его плеч и кнута, по жадности, которую выражала его поза, он бил что-то живое. К нему подбежал другой подводчик, низенький и коренастый, с черной окладистой бородой, одетый в жилетку и рубаху навыпуск. Этот разразился басистым кашляющим смехом и закричал:

    — Братцы, Дымов змея убил! Ей-богу!

    Есть люди, об уме которых можно верно судить по их голосу и смеху. Чернобородый принадлежал именно к таким счастливцам: в его голосе и смехе чувствовалась непроходимая глупость. Кончив хлестать, русый Дымов поднял кнутом с земли и со смехом швырнул к подводам что-то похожее на веревку.

    — Это не змея, а уж, — крикнул кто-то.

    Деревянно шагавший человек с подвязанным лицом быстро зашагал к убитой змее, взглянул на нее и всплеснул своими палкообразными руками.

    — Каторжный! — закричал он глухим, плачущим голосом. — За что ты ужика убил? Что он тебе сделал, проклятый ты? Ишь, ужика убил! А ежели бы тебя так?

    — Ужа нельзя убивать, это верно… — покойно забормотал Пантелей. — Нельзя… Это не гадюка. Он хоть по виду змея, а тварь тихая, безвинная… Человека любит… Уж-то…

    Дымову и чернобородому, вероятно, стало совестно, потому что они громко засмеялись и, не отвечая на ропот, лениво поплелись к своим возам. Когда задняя подвода поравнялась с тем местом, где лежал убитый уж, человек с подвязанным лицом, стоящий над ужом, обернулся к Пантелею и спросил плачущим голосом:

    — Дед, ну за что он убил ужика?

    Глаза у него, как теперь разглядел Егорушка, были маленькие, тусклые, лицо серое, больное и тоже как будто тусклое, а подбородок был красен и представлялся сильно опухшим.

    — Дед, ну за что убил? — повторил он, шагая рядом с Пантелеем.

    — Глупый человек, руки чешутся, оттого и убил, — ответил старик. — А ужа бить нельзя… Это верно… Дымов, известно, озорник, всё убьет, что под руку попадется, а Кирюха не вступился. Вступиться бы надо, а он — ха-ха-ха, да хо-хо-хо… А ты, Вася, не серчай… Зачем серчать? Убили, ну и бог с ними… Дымов озорник, а Кирюха от глупого ума… Ничего… Люди глупые, непонимающие, ну и бог с ними. Вот Емельян никогда не тронет, что не надо. Никогда, это верно… Потому человек образованный, а они глупые… Емельян-то… Он не тронет.

    Подводчик в рыжем пальто и с губчатой шишкой, дирижировавший невидимым хором, услышав свое имя, остановился и, выждав, когда Пантелей и Вася поровнялись с ним, пошел рядом.

    — О чем разговор? — спросил он сиплым, придушенным голосом.

    — Да вот Вася серчает, — сказал Пантелей. — Я ему разные слова, чтобы он не серчал, значит… Эх, ножки мои больные, стуженые! Э-эх! Раззуделись ради воскресенья, праздничка господня!

    — Это от ходьбы, — заметил Вася.

    — Не, паря, не… Не от ходьбы. Когда хожу, словно легче, когда ложусь да согреюсь — смерть моя. Ходить мне вольготней.

    Емельян в рыжем пальто стал между Пантелеем и Васей и замахал рукой, как будто те собирались петь. Помахав немножко, он опустил руку и безнадежно крякнул.

    — Нету у меня голосу! — сказал он. — Чистая напасть! Всю ночь и утро мерещится мне тройное «Господи, помилуй», что мы на венчании у Мариновского пели; сидит оно в голове и в глотке… так бы, кажется, и спел, а не могу! Нету голосу!

    Он помолчал минуту, о чем-то думая, и продолжал:

    — Пятнадцать лет был в певчих, во всем Луганском заводе, может, ни у кого такого голоса не было, а как, чтоб его шут, выкупался в третьем году в Донце, так с той поры ни одной ноты не могу взять чисто. Глотку застудил. А мне без голосу всё равно, что работнику без руки.

    — Это верно, — согласился Пантелей.

    — Об себе я так понимаю, что я пропащий человек и больше ничего.

    В это время Вася нечаянно увидел Егорушку. Глаза его замаслились и стали еще меньше.

    — И паничек с нами едет! — сказал он и прикрыл нос рукавом, точно застыдившись. — Какой извозчик важный! Оставайся с нами, будешь с обозом ездить, шерсть возить.

    Мысль о совместимости в одном теле паничка с извозчиком показалась ему, вероятно, очень курьезной и остроумной, потому что он громко захихикал и продолжал развивать эту мысль. Емельян тоже взглянул вверх на Егорушку, но мельком и холодно. Он был занят своими мыслями, и если бы не Вася, то не заметил бы присутствия Егорушки. Не прошло и пяти минут, как он опять замахал рукой, потом, расписывая своим спутникам красоты венчального «Господи, помилуй», которое ночью пришло ему на память, взял кнут под мышку и замахал обеими руками.

    За версту от деревни обоз остановился около колодца с журавлем. Опуская в колодезь свое ведро, чернобородый Кирюха лег животом на сруб и сунул в темную дыру свою мохнатую голову, плечи и часть груди, так что Егорушке были видны одни только его короткие ноги, едва касавшиеся земли; увидев далеко на дне колодца отражение своей головы, он обрадовался и залился глупым, басовым смехом, а колодезное эхо ответило ему тем же; когда он поднялся, его лицо и шея были красны, как кумач. Первый подбежал пить Дымов. Он пил со смехом, часто отрываясь от ведра и рассказывая Кирюхе о чем-то смешном, потом поперхнулся и громко, на всю степь, произнес штук пять нехороших слов. Егорушка не понимал значения подобных слов, но что они были дурные, ему было хорошо известно. Он знал об отвращении, которое молчаливо питали к ним его родные и знакомые, сам, не зная почему, разделял это чувство и привык думать, что одни только пьяные да буйные пользуются привилегией произносить громко эти слова. Он вспомнил убийство ужа, прислушался к смеху Дымова и почувствовал к этому человеку что-то вроде ненависти. И как нарочно, Дымов в это время увидел Егорушку, который слез с воза и шел к колодцу; он громко засмеялся и крикнул:

    — Братцы, старик ночью мальчишку родил!

    Кирюха закашлялся от басового смеха. Засмеялся и еще кто-то, а Егорушка покраснел и окончательно решил, что Дымов очень злой человек.

    Русый, с кудрявой головой, без шапки и с расстегнутой на груди рубахой, Дымов казался красивым и необыкновенно сильным; в каждом его движении виден был озорник и силач, знающий себе цену. Он поводил плечами, подбоченивался, говорил и смеялся громче всех и имел такой вид, как будто собирался поднять одной рукой что-то очень тяжелое и удивить этим весь мир. Его шальной насмешливый взгляд скользил по дороге, по обозу и по небу, ни на чем не останавливался и, казалось, искал, кого бы еще убить от нечего делать и над чем бы посмеяться. По-видимому, он никого не боялся, ничем не стеснял себя и, вероятно, совсем не интересовался мнением Егорушки… А Егорушка уж всей душой ненавидел его русую голову, чистое лицо и силу, с отвращением и страхом слушал его смех и придумывал, какое бы бранное слово сказать ему в отместку.

    Пантелей тоже подошел к ведру. Он вынул из кармана зеленый лампадный стаканчик, вытер его тряпочкой, зачерпнул им из ведра и выпил, потом еще раз зачерпнул, завернул стаканчик в тряпочку и положил его обратно в карман.

    — Дед, зачем ты пьешь из лампадки? — удивился Егорушка.

    — Кто пьет из ведра, а кто из лампадки, — ответил уклончиво старик. — Каждый по-своему… Ты из ведра пьешь, ну и пей на здоровье…

    — Голубушка моя, матушка-красавица, — заговорил вдруг Вася ласковым, плачущим голосом. — Голубушка моя!

    Глаза его были устремлены вдаль, они замаслились, улыбались, и лицо приняло такое же выражение, какое у него было ранее, когда он глядел на Егорушку.

    — Кому это ты? — спросил Кирюха.

    — Лисичка-матушка… легла на спину и играет, словно собачка…

    Все стали смотреть вдаль и искать глазами лисицу, но ничего не нашли. Один только Вася видел что-то своими мутными серыми глазками и восхищался. Зрение у него, как потом убедился Егорушка, было поразительно острое. Он видел так хорошо, что бурая пустынная степь была для него всегда полна жизни и содержания. Стоило ему только вглядеться в даль, чтобы увидеть лисицу, зайца, дрохву или другое какое-нибудь животное, держащее себя подальше от людей. Немудрено увидеть убегающего зайца или летящую дрохву — это видел всякий, проезжавший степью, — но не всякому доступно видеть диких животных в их домашней жизни, когда они не бегут, не прячутся и не глядят встревоженно по сторонам. А Вася видел играющих лисиц, зайцев, умывающихся лапками, дрохв, расправляющих крылья, стрепетов, выбивающих свои «точки». Благодаря такой остроте зрения, кроме мира, который видели все, у Васи был еще другой мир, свой собственный, никому не доступный и, вероятно, очень хороший, потому что, когда он глядел и восхищался, трудно было не завидовать ему.

    Когда обоз тронулся дальше, в церкви зазвонили к обедне.

    V

    Обоз расположился в стороне от деревни на берегу реки. Солнце жгло по-вчерашнему, воздух был неподвижен и уныл. На берегу стояло несколько верб, но тень от них падала не на землю, а на воду, где пропадала даром, в тени же под возами было душно и скучно. Вода, голубая оттого, что в ней отражалось небо, страстно манила, к себе.

    Подводчик Степка, на которого только теперь обратил внимание Егорушка, восемнадцатилетний мальчик-хохол, в длинной рубахе, без пояса и в широких шароварах навыпуск, болтавшихся при ходьбе как флаги, быстро разделся, сбежал вниз по крутому бережку и бултыхнулся в воду. Он раза три нырнул, потом поплыл на спине и закрыл от удовольствия глаза. Лицо его улыбалось и морщилось, как будто ему было щекотно, больно и смешно.

    В жаркий день, когда некуда деваться от зноя и духоты, плеск воды и громкое дыхание купающегося человека действуют на слух, как хорошая музыка. Дымов и Кирюха, глядя на Степку, быстро разделись и, один за другим, с громким смехом и предвкушая наслаждение, попадали в воду. И тихая, скромная речка огласилась фырканьем, плеском и криком. Кирюха кашлял, смеялся и кричал так, как будто его хотели утопить, а Дымов гонялся за ним и старался схватить его за ногу.

    — Ге-ге-ге! — кричал он. — Лови, держи его!

    Кирюха хохотал и наслаждался, но выражение лица у него было такое же, как и на суше: глупое, ошеломленное, как будто кто незаметно подкрался к нему сзади и хватил его обухом по голове. Егорушка тоже разделся, но не спускался вниз по бережку, а разбежался и полетел с полуторасаженной вышины. Описав в воздухе дугу, он упал в воду, глубоко погрузился, но дна не достал; какая-то сила, холодная и приятная наощупь, подхватила его и понесла обратно наверх. Он вынырнул и, фыркая, пуская пузыри, открыл глаза; но на реке как раз возле его лица отражалось солнце. Сначала ослепительные искры, потом радуги и темные пятна заходили в его глазах; он поспешил опять нырнуть, открыл в воде глаза и увидел что-то мутно-зеленое, похожее на небо в лунную ночь. Опять та же сила, не давая ему коснуться дна и побыть в прохладе, понесла его наверх, он вынырнул и вздохнул так глубоко, что стало просторно и свежо не только в груди, но даже в животе. Потом, чтобы взять от воды всё, что только можно взять, он позволял себе всякую роскошь: лежал на спине и нежился, брызгался, кувыркался, плавал и на животе, и боком, и на спине, и встоячую — как хотел, пока не утомился. Другой берег густо порос камышом, золотился на солнце, и камышовые цветы красивыми кистями наклонились к воде. На одном месте камыш вздрагивал, кланялся своими цветами и издавал треск — то Степка и Кирюха «драли» раков.

    — Рак! Гляди, братцы: рак! — закричал торжествующе Кирюха и показал действительно рака.

    Егорушка поплыл к камышу, нырнул и стал шарить около камышовых кореньев. Копаясь в жидком, осклизлом иле, он нащупал что-то острое и противное, может быть, и в самом деле рака, но в это время кто-то схватил его за ногу и потащил наверх. Захлебываясь и кашляя, Егорушка открыл глаза и увидел перед собой мокрое смеющееся лицо озорника Дымова. Озорник тяжело дышал и, судя по глазам, хотел продолжать шалить. Он крепко держал Егорушку за ногу и уж поднял другую руку, чтобы схватить его за шею, но Егорушка с отвращением и со страхом, точно брезгуя и боясь, что силач его утопит, рванулся от него и проговорил:

    — Дурак! Я тебе в морду дам!

    Чувствуя, что этого недостаточно для выражения ненависти, он подумал и прибавил:

    — Мерзавец! Сукин сын!

    А Дымов, как ни в чем не бывало, уже не замечал Егорушки, а плыл к Кирюхе и кричал:

    — Ге-ге-гей! Давайте рыбу ловить! Ребята, рыбу ловить!

    — А что ж? — согласился Кирюха. — Должно, тут много рыбы…

    — Степка, побеги на деревню, попроси у мужиков бредня!

    — Не дадут!

    — Дадут! Ты попроси! Скажи, чтоб они заместо Христа ради, потому мы всё равно — странники.

    — Это верно!

    Степка вылез из воды, быстро оделся и без шапки, болтая своими широкими шароварами, побежал к деревне. После столкновения с Дымовым вода потеряла уже для Егорушки всякую прелесть. Он вылез и стал одеваться. Пантелей и Вася сидели на крутом берегу, свесив вниз ноги, и глядели на купающихся. Емельян голый стоял по колена в воде у самого берега, держался одной рукой за траву, чтобы не упасть, а другою гладил себя по телу. С костистыми лопатками, с шишкой под глазом, согнувшийся и явно трусивший воды, он представлял из себя смешную фигуру. Лицо у него было серьезное, строгое, глядел он на воду сердито, как будто собирался выбранить ее за то, что она когда-то простудила его в Донце и отняла у него голос.

    — А ты отчего не купаешься? — спросил Егорушка у Васи.

    — А так… Не люблю… — ответил Вася.

    — Отчего это у тебя подбородок распух?

    — Болит… Я, паничек, на спичечной фабрике работал… Доктор сказывал, что от этого самого у меня и черлюсть пухнет. Там воздух нездоровый. А кроме меня, еще у троих ребят черлюсть раздуло, а у одного так совсем сгнила.

    Скоро вернулся Степка с бреднем. Дымов и Кирюха от долгого пребывания в воде стали лиловыми и охрипли, но за рыбную ловлю принялись с охотой. Сначала они пошли по глубокому месту, вдоль камыша; тут Дымову было по шею, а малорослому Кирюхе с головой; последний захлебывался и пускал пузыри, а Дымов, натыкаясь на колючие корни, падал и путался в бредне, оба барахтались и шумели, и из их рыбной ловли выходила одна шалость.

    — Глыбоко, — хрипел Кирюха. — Ничего не поймаешь!

    — Не дергай, чёрт! — кричал Дымов, стараясь придать бредню надлежащее положение. — Держи руками!

    — Тут вы не поймаете! — кричал им с берега Пантелей. — Только рыбу пужаете, дурни! Забирайте влево! Там мельчее!

    Раз над бреднем блеснула крупная рыбешка; все ахнули, а Дымов ударил кулаком по тому месту, где она исчезла, и на лице его выразилась досада.

    — Эх! — крикнул Пантелей и притопнул ногами. — Прозевали чикамаса! Ушел!

    Забирая влево, Дымов и Кирюха мало-помалу выбрались на мелкое, и тут ловля пошла настоящая. Они забрели от подвод шагов на триста; видно было, как они, молча и еле двигая ногами, стараясь забирать возможно глубже и поближе к камышу, волокли бредень, как они, чтобы испугать рыбу и загнать ее к себе в бредень, били кулаками по воде и шуршали в камыше. От камыша они шли к другому берегу, тащили там бредень, потом с разочарованным видом, высоко поднимая колена, шли обратно к камышу. О чем-то они говорили, но о чем — не было слышно. А солнце жгло им в спины, кусались мухи, и тела их из лиловых стали багровыми. За ними с ведром в руках, засучив рубаху под самые подмышки и держа ее зубами за подол, ходил Степка. После каждой удачной ловли он поднимал вверх какую-нибудь рыбу и, блестя ею на солнце, кричал:

    — Поглядите, какой чикамас! Таких уж штук пять есть!

    Видно было, как, вытащив бредень, Дымов, Кирюха и Степка всякий раз долго копались в иле, что-то клали в ведро, что-то выбрасывали; изредка что-нибудь попавшее в бредень они брали с рук на руки, рассматривали с любопытством, потом тоже бросали…

    — Что там? — кричали им с берега.

    Степка что-то отвечал, но трудно было разобрать его слова. Вот он вылез из воды и, держа ведро обеими руками, забывая опустить рубаху, побежал к подводам.

    — Уже полное! — кричал он, тяжело дыша. — Давайте другое!

    Егорушка заглянул в ведро: оно было полно; из воды высовывала свою некрасивую морду молодая щука, а возле нее копошились раки и мелкие рыбешки. Егорушка запустил руку на дно и взболтал воду; щука исчезла под раками, а вместо нее всплыли наверх окунь и линь. Вася тоже заглянул в ведро. Глаза его замаслились и лицо стало ласковым, как раньше, когда он видел лисицу. Он вынул что-то из ведра, поднес ко рту и стал жевать. Послышалось хрустенье.

    — Братцы, — удивился Степка, — Васька пискаря живьем ест! Тьфу!

    — Это не пискарь, а бобырик, — покойно ответил Вася, продолжая жевать.

    Он вынул изо рта рыбий хвостик, ласково поглядел на него и опять сунул в рот. Пока он жевал и хрустел зубами, Егорушке казалось, что он видит перед собой не человека. Пухлый подбородок Васи, его тусклые глаза, необыкновенно острое зрение, рыбий хвостик во рту и ласковость, с какою он жевал пискаря, делали его похожим на животное.

    Егорушке стало скучно возле него. Да и рыбная ловля уже кончилась. Он прошелся около возов, подумал и от скуки поплелся к деревне.

    Немного погодя он уже стоял в церкви и, положив лоб на чью-то спину, пахнувшую коноплей, слушал, как пели на клиросе. Обедня уже близилась к концу. Егорушка ничего не понимал в церковном пении и был равнодушен к нему. Он послушал немного, зевнул и стал рассматривать затылки и спины. В одном затылке, рыжем и мокром от недавнего купанья, он узнал Емельяна. Затылок был выстрижен под скобку и выше, чем принято; виски были тоже выстрижены выше, чем следует, и красные уши Емельяна торчали, как два лопуха, и, казалось, чувствовали себя не на своем месте. Глядя на затылок и на уши, Егорушка почему-то подумал, что Емельян, вероятно, очень несчастлив. Он вспомнил его дирижирование, сиплый голос, робкий вид во время купанья и почувствовал к нему сильную жалость. Ему захотелось сказать что-нибудь ласковое.

    — А я здесь! — сказал он, дернув его за рукав.

    Люди, поющие в хоре тенором или басом, особенно те, которым хоть раз в жизни приходилось дирижировать, привыкают смотреть на мальчиков строго и нелюдимо.

    Эту привычку не оставляют они и потом, переставая быть певчими. Обернувшись к Егорушке, Емельян поглядел на него исподлобья и сказал:

    — Не балуйся в церкви!

    Затем Егорушка пробрался вперед, поближе к иконостасу. Тут он увидел интересных людей. Впереди всех по правую сторону на ковре стояли какие-то господин и дама. Позади них стояло по стулу. Господин был одет в свежевыглаженную чечунчовую пару, стоял неподвижно, как солдат, отдающий честь, и высоко держал свой синий, бритый подбородок. В его стоячих воротничках, в синеве подбородка, в небольшой лысине и в трости чувствовалось очень много достоинства. От избытка достоинства шея его была напряжена и подбородок тянуло вверх с такой силой, что голова, казалось, каждую минуту готова была оторваться и полететь вверх. А дама, полная и пожилая, в белой шелковой шали, склонила голову набок и глядела так, как будто только что сделала кому-то одолжение и хотела сказать: «Ах, не беспокойтесь благодарить! Я этого не люблю…» Вокруг ковра густой стеной стояли хохлы.

    Егорушка подошел к иконостасу и стал прикладываться к местным иконам. Перед каждым образом он не спеша клал земной поклон, не вставая с земли, оглядывался назад на народ, потом вставал и прикладывался. Прикосновение лбом к холодному полу доставляло ему большое удовольствие. Когда из алтаря вышел сторож с длинными щипцами, чтобы тушить свечи, Егорушка быстро вскочил с земли и побежал к нему.

    — Раздавали уж просфору? — спросил он.

    — Нету, нету… — угрюмо забормотал сторож. — Нечего тут…

    Обедня кончилась. Егорушка не спеша вышел из церкви и пошел бродить по площади. На своем веку перевидал он немало деревень, площадей и мужиков, и всё, что теперь попадалось ему на глаза, совсем не интересовало его. От нечего делать, чтобы хоть чем-нибудь убить время, он зашел в лавку, над дверями которой висела широкая кумачовая полоса. Лавка состояла из двух просторных, плохо освещенных половин: в одной продавались красный товар и бакалея, а в другой стояли бочки с дегтем и висели на потолке хомуты; из той, другой, шел вкусный запах кожи и дегтя. Пол в лавке был полит; поливал его, вероятно, большой фантазер и вольнодумец, потому что он весь был покрыт узорами и кабалистическими знаками. За прилавком, опершись животом о конторку, стоял откормленный лавочник с широким лицом и с круглой бородой, по-видимому великоросс. Он пил чай вприкуску и после каждого глотка испускал глубокий вздох. Лицо его выражало совершенное равнодушие, но в каждом вздохе слышалось: «Ужо погоди, задам я тебе!»

    — Дай мне на копейку подсолнухов! — обратился к нему Егорушка.

    Лавочник поднял брови, вышел из-за прилавка и всыпал в карман Егорушки на копейку подсолнухов, причем мерой служила пустая помадная баночка. Егорушке не хотелось уходить. Он долго рассматривал ящики с пряниками, подумал и спросил, указывая на мелкие вяземские пряники, на которых от давности лет выступила ржавчина:

    — Почем эти пряники?

    — Копейка пара.

    Егорушка достал из кармана пряник, подаренный ему вчера еврейкой, и спросил:

    — А такие пряники у тебя почем?

    Лавочник взял в руки пряник, оглядел его со всех сторон и поднял одну бровь.

    — Такие? — спросил он.

    Потом поднял другую бровь, подумал и ответил:

    — Три копейки пара…

    Наступило молчание.

    — Вы чьи? — спросил лавочник, наливая себе чаю из красного медного чайника.

    — Племянник Ивана Иваныча.

    — Иваны Иванычи разные бывают, — вздохнул лавочник; он поглядел через Егорушкину голову на дверь, помолчал и спросил: — Чайку не желаете ли?

    — Пожалуй… — согласился Егорушка с некоторой неохотой, хотя чувствовал сильную тоску по утреннем чае.

    Лавочник налил ему стакан и подал вместе с огрызенным кусочком сахару. Егорушка сел на складной стул и стал пить. Он хотел еще спросить, сколько стоит фунт миндаля в сахаре, и только что завел об этом речь, как вошел покупатель, и хозяин, отставив в сторону свой стакан, занялся делом. Он повел покупателя в ту половину, где пахло дегтем, и долго о чем-то разговаривал с ним. Покупатель, человек, по-видимому, очень упрямый и себе на уме, всё время в знак несогласия мотал головой и пятился к двери. Лавочник убедил его в чем-то и начал сыпать ему овес в большой мешок.

    — Хиба це овес? — сказал печально покупатель. — Це не овес, а полова, курам на смих… Ни, пиду к Бондаренку!

    Когда Егорушка вернулся к реке, на берегу дымил небольшой костер. Это подводчики варили себе обед. В дыму стоял Степка и большой зазубренной ложкой мешал в котле. Несколько в стороне, с красными от дыма глазами, сидели Кирюха и Вася и чистили рыбу. Перед ними лежал покрытый илом и водорослями бредень, на котором блестела рыба и ползали раки.

    Недавно вернувшийся из церкви Емельян сидел рядом с Пантелеем, помахивал рукой и едва слышно напевал сиплым голоском: «Тебе поем…» Дымов бродил около лошадей.

    Кончив чистить, Кирюха и Вася собрали рыбу и живых раков в ведро, всполоснули и из ведра вывалили всё в кипевшую воду.

    — Класть сала? — спросил Степка, снимая ложкой пену.

    — Зачем? Рыба свой сок пустит, — ответил Кирюха.

    Перед тем, как снимать с огня котел, Степка всыпал в воду три пригоршни пшена и ложку соли; в заключение он попробовал, почмокал губами, облизал ложку и самодовольно крякнул — это значило, что каша уже готова.

    Все, кроме Пантелея, сели вокруг котла и принялись работать ложками.

    — Вы! Дайте парнишке ложку! — строго заметил Пантелей. — Чай, небось, тоже есть хочет!

    — Наша еда мужицкая!.. — вздохнул Кирюха.

    — И мужицкая пойдет во здравие, была бы охота.

    Егорушке дали ложку. Он стал есть, но не садясь, а стоя у самого котла и глядя в него, как в яму. От каши пахло рыбной сыростью, то и дело среди пшена попадалась рыбья чешуя; раков нельзя было зацепить ложкой, и обедавшие доставали их из котла прямо руками; особенно не стеснялся в этом отношении Вася, который мочил в каше не только руки, но и рукава. Но каша все-таки показалась Егорушке очень вкусной и напоминала ему раковый суп, который дома в постные дни варила его мамаша. Пантелей сидел в стороне и жевал хлеб.

    — Дед, а ты чего не ешь? — спросил его Емельян.

    — Не ем я раков… Ну их! — сказал старик и брезгливо отвернулся.

    Пока ели, шел общий разговор. Из этого разговора Егорушка понял, что у всех его новых знакомых, несмотря на разницу лет и характеров, было одно общее, делавшее их похожими друг на друга: все они были люди с прекрасным прошлым и с очень нехорошим настоящим; о своем прошлом они, все до одного, говорили с восторгом, к настоящему же относились почти с презрением. Русский человек любит вспоминать, но не любит жить; Егорушка еще не знал этого, и, прежде чем каша была съедена, он уж глубоко верил, что вокруг котла сидят люди, оскорбленные и обиженные судьбой. Пантелей рассказывал, что в былое время, когда еще не было железных дорог, он ходил с обозами в Москву и в Нижний, зарабатывал так много, что некуда было девать денег. А какие в то время были купцы, какая рыба, как всё было дешево! Теперь же дороги стали короче, купцы скупее, народ беднее, хлеб дороже, всё измельчало и сузилось до крайности. Емельян говорил, что прежде он служил в Луганском заводе в певчих, имел замечательный голос и отлично читал ноты, теперь же он обратился в мужика и кормится милостями брата, который посылает его со своими лошадями и берет себе за это половину заработка. Вася когда-то служил на спичечной фабрике; Кирюха жил в кучерах у хороших людей и на весь округ считался лучшим троечником. Дымов, сын зажиточного мужика, жил в свое удовольствие, гулял и не знал горя, но едва ему минуло двадцать лет, как строгий, крутой отец, желая приучить его к делу и боясь, чтобы он дома не избаловался, стал посылать его в извоз как бобыля-работника. Один Степка молчал, но и по его безусому лицу видно было, что прежде жилось ему гораздо лучше, чем теперь.

    Вспомнив об отце, Дымов перестал есть и нахмурился. Он исподлобья оглядел товарищей и остановил свой взгляд на Егорушке.

    — Ты, нехристь, сними шапку! — сказал он грубо. — Нешто можно в шапке есть? А еще тоже барин!

    Егорушка снял шляпу и не сказал ни слова, но уж не понимал вкуса каши и не слышал, как вступились за него Пантелей и Вася. В его груди тяжело заворочалась злоба против озорника, и он порешил во что бы то ни стало сделать ему какое-нибудь зло.

    После обеда все поплелись к возам и повалились в тень.

    — Дед, скоро мы поедем? — спросил Егорушка у Пантелея.

    — Когда бог даст, тогда и поедем… Сейчас не поедешь, жарко… Ох, господи твоя воля, владычица… Ложись, парнишка!

    Скоро из-под возов послышался храп. Егорушка хотел было опять пойти в деревню, но подумал, позевал и лег рядом со стариком.

    VI

    Обоз весь день простоял у реки и тронулся с места, когда садилось солнце.

    Опять Егорушка лежал на тюке, воз тихо скрипел и покачивался, внизу шел Пантелей, притопывал ногами, хлопал себя по бедрам и бормотал; в воздухе по-вчерашнему стрекотала степная музыка.

    Егорушка лежал на спине и, заложив руки под голову, глядел вверх на небо. Он видел, как зажглась вечерняя заря, как потом она угасала; ангелы-хранители, застилая горизонт своими золотыми крыльями, располагались на ночлег; день прошел благополучно, наступила тихая, благополучная ночь, и они могли спокойно сидеть у себя дома на небе… Видел Егорушка, как мало-помалу темнело небо и опускалась на землю мгла, как засветились одна за другой звезды.

    Когда долго, не отрывая глаз, смотришь на глубокое небо, то почему-то мысли и душа сливаются в сознание одиночества. Начинаешь чувствовать себя непоправимо одиноким, и всё то, что считал раньше близким и родным, становится бесконечно далеким и не имеющим цены. Звезды, глядящие с неба уже тысячи лет, само непонятное небо и мгла, равнодушные к короткой жизни человека, когда остаешься с ними с глазу на глаз и стараешься постигнуть их смысл, гнетут душу своим молчанием; приходит на мысль то одиночество, которое ждет каждого из нас в могиле, и сущность жизни представляется отчаянной, ужасной…

    Егорушка думал о бабушке, которая спит теперь на кладбище под вишневыми деревьями; он вспомнил, как она лежала в гробу с медными пятаками на глазах, как потом ее прикрыли крышкой и опустили в могилу; припомнился ему и глухой стук комков земли о крышку… Он представил себе бабушку в тесном и темном гробу, всеми оставленную и беспомощную. Его воображение рисовало, как бабушка вдруг просыпается и, не понимая, где она, стучит в крышку, зовет на помощь и, в конце концов, изнемогши от ужаса, опять умирает. Вообразил он мертвыми мамашу, о. Христофора, графиню Драницкую, Соломона. Но как он ни старался вообразить себя самого в темной могиле, вдали от дома, брошенным, беспомощным и мертвым, это не удавалось ему; лично для себя он не допускал возможности умереть и чувствовал, что никогда не умрет…

    А Пантелей, которому пора уже было умирать, шел внизу и делал перекличку своим мыслям.

    — Ничего… хорошие господа… — бормотал он. — Повезли парнишку в ученье, а как он там, не слыхать про то… В Славяносербском, говорю, нету такого заведения, чтоб до большого ума доводить… Нету, это верно… А парнишка хороший, ничего… Вырастет, отцу будет помогать. Ты, Егорий, теперь махонький, а станешь большой, отца-мать кормить будешь. Так от бога положено… Чти отца твоего и матерь твою… У меня у самого были детки, да погорели… И жена сгорела, и детки… Это верно, под Крещенье ночью загорелась изба… Меня-то дома не было, я в Орел ездил. В Орел… Марья-то выскочила на улицу, да вспомнила, что дети в избе спят, побежала назад и сгорела с детками… Да… На другой день одни только косточки нашли.

    Около полуночи подводчики и Егорушка опять сидели вокруг небольшого костра. Пока разгорался бурьян, Кирюха и Вася ходили за водой куда-то в балочку; они исчезли в потемках, но всё время слышно было, как они звякали ведрами и разговаривали; значит, балочка была недалеко. Свет от костра лежал на земле большим мигающим пятном; хотя и светила луна, но за красным пятном всё казалось непроницаемо черным. Подводчикам свет бил в глаза, и они видели только часть большой дороги; в темноте едва заметно в виде гор неопределенной формы обозначались возы с тюками и лошади. В двадцати шагах от костра, на границе дороги с полем стоял деревянный могильный крест, покосившийся в сторону. Егорушка, когда еще не горел костер и можно было видеть далеко, заметил, что точно такой же старый, покосившийся крест стоял на другой стороне большой дороги.

    Вернувшись с водой, Кирюха и Вася налили полный котел и укрепили его на огне. Степка с зазубренной ложкой в руках занял свое место в дыму около котла и, задумчиво глядя на воду, стал дожидаться, пока покажется пена. Пантелей и Емельян сидели рядом, молчали и о чем-то думали. Дымов лежал на животе, подперев кулаками голову, и глядел на огонь; тень от Степки прыгала по нем, отчего красивое лицо его то покрывалось потемками, то вдруг вспыхивало… Кирюха и Вася бродили поодаль и собирали для костра бурьян и берест. Егорушка, заложив руки в карманы, стоял около Пантелея и смотрел, как огонь ел траву.

    Все отдыхали, о чем-то думали, мельком поглядывали на крест, по которому прыгали красные пятна. В одинокой могиле есть что-то грустное, мечтательное и в высокой степени поэтическое… Слышно, как она молчит, и в этом молчании чувствуется присутствие души неизвестного человека, лежащего под крестом. Хорошо ли этой душе в степи? Не тоскует ли она в лунную ночь? А степь возле могилы кажется грустной, унылой и задумчивой, трава печальней и кажется, что кузнецы кричат сдержанней… И нет того прохожего, который не помянул бы одинокой души и не оглядывался бы на могилу до тех пор, пока она не останется далеко позади и не покроется мглою…

    — Дед, зачем это крест стоит? — спросил Егорушка.

    Пантелей поглядел на крест, потом на Дымова и спросил:

    — Микола, это, бывает, не то место, где косари купцов убили?

    Дымов нехотя приподнялся на локте, посмотрел на дорогу и ответил:

    — Оно самое…

    Наступило молчание. Кирюха затрещал сухой травой, смял ее в ком и сунул под котел. Огонь ярче вспыхнул; Степку обдало черным дымом, и в потемках по дороге около возов пробежала тень от креста.

    — Да, убили… — сказал нехотя Дымов. — Купцы, отец с сыном, ехали образа продавать. Остановились тут недалече в постоялом дворе, что теперь Игнат Фомин держит. Старик выпил лишнее и стал хвалиться, что у него с собой денег много. Купцы, известно, народ хвастливый, не дай бог… Не утерпит, чтоб не показать себя перед нашим братом в лучшем виде. А в ту пору на постоялом дворе косари ночевали. Ну, услыхали это они, как купец хвастает, и взяли себе во внимание.

    — О, господи… владычица! — вздохнул Пантелей.

    — На другой день чуть свет, — продолжал Дымов, — купцы собрались в дорогу, а косари с ними ввязались. «Пойдем, ваше степенство, вместе. Веселей, да и опаски меньше, потому здесь место глухое…» Купцы, чтоб образов не побить, шагом ехали, а косарям это на руку…

    Дымов стал на колени и потянулся.

    — Да, — продолжал он, зевая. — Всё ничего было, а как только купцы доехали до этого места, косари и давай чистить их косами. Сын, молодец был, выхватил у одного косу и тоже давай чистить… Ну, конечно, те одолели, потому их человек восемь было. Изрезали купцов так, что живого места на теле не осталось; кончили свое дело и стащили с дороги обоих, отца на одну сторону, а сына на другую. Супротив этого креста на той стороне еще другой крест есть… Цел ли — не знаю… Отсюда не видать.

    — Цел, — сказал Кирюха.

    — Сказывают, денег потом нашли мало.

    — Мало, — подтвердил Пантелей. — Рублей сто нашли.

    — Да, а трое из них потом померли, потому купец их тоже больно косой порезал… Кровью сошли. Одному купец руку отхватил, так тот, сказывают, версты четыре без руки бежал и под самым Куриковым его на бугорочке нашли. Сидит на корточках, голову на колени положил, словно задумавшись, а поглядели — в нем души нет, помер…

    — По кровяному следу его нашли… — сказал Пантелей.

    Все посмотрели на крест, и опять наступила тишина. Откуда-то, вероятно из балочки, донесся грустный крик птицы: «Сплю! сплю! сплю!..»

    — Злых людей много на свете, — сказал Емельян.

    — Много, много! — подтвердил Пантелей и придвинулся поближе к огню с таким выражением, как будто ему становилось жутко. — Много, — продолжал он вполголоса. — Перевидал я их на своем веку видимо-невидимо… Злых-то людей… Святых и праведных видел много, а грешных и не перечесть… Спаси и помилуй, царица небесная… Помню раз, годов тридцать назад, а может и больше, вез я купца из Моршанска. Купец был славный, видный из себя и при деньгах… купец-то… Хороший человек, ничего… Вот, стало быть, ехали мы и остановились ночевать в постоялом дворе. А в России постоялые дворы не то, что в здешнем краю. Там дворы крытые на манер базов, или, скажем, как клуни в хороших экономиях. Только клуни повыше будут. Ну, остановились мы и ничего себе. Купец мой в комнатке, я при лошадях, и всё как следует быть. Так вот, братцы, помолился я богу, чтоб, значит, спать, и пошел походить по двору. А ночь была темная, зги не видать, хоть не гляди вовсе. Прошелся я этак немножко, вот как до возов примерно, и вижу — огонь брезжится. Что за притча? Кажись, и хозяева давно спать положились, и акромя меня с купцом других постояльцев не было… Откуда огню быть? Взяло меня сумнение… Подошел я поближе… к огню-то… Господи, помилуй и спаси, царица небесная! Смотрю, а у самой земли окошечко с решеткой… в доме-то… Лег я на землю и поглядел; как поглядел, так по всему моему телу и пошел мороз…

    Кирюха, стараясь не шуметь, сунул в костер пук бурьяна. Дождавшись, когда бурьян перестал трещать и шипеть, старик продолжал.

    — Поглядел я туда, а там подвал, большой такой, темный да сумный… На бочке фонарик горит. Посреди подвала стоят человек десять народу в красных рубахах, засучили рукава и длинные ножики точат… Эге! Ну, значит, мы в шайку попали, к разбойникам… Что тут делать? Побег я к купцу, разбудил его потихоньку и говорю: «Ты, говорю, купец, не пужайся, а дело наше плохо… Мы, говорю, в разбойничье гнездо попали». Он сменился с лица и спрашивает: «Что ж мы теперь, Пантелей, делать станем? При мне денег сиротских много… Насчет души, говорит, моей волен господь бог, не боюсь помереть, а, говорит, страшно сиротские деньги загубить…» Что тут прикажешь делать? Ворота запертые, некуда ни выехать, ни выйти… Будь забор, через забор перелезть можно, а то двор крытый!.. — «Ну, говорю, купец, ты не пужайся, а молись богу. Может, господь не захочет сирот обижать. Оставайся, говорю, и виду не подавай, а я тем временем, может, и придумаю что…» Ладно… Помолился я богу, и наставил меня бог на ум… Взлез я на свой тарантас и тихонько… тихонько, чтоб никто не слыхал, стал обдирать солому в стрехе, проделал дырку и вылез наружу. Наружу-то… Потом прыгнул я с крыши и побег по дороге, что есть духу. Бежал я, бежал, замучился до смерти… Может, верст пять пробежал одним духом, а то и больше… Благодарить бога, вижу — стоит деревня. Подбежал я к избе, стал стучать в окно. «Православные, говорю, так и так, мол, не дайте христианскую душу загубить…» Побудил всех… Собрались мужики и пошли со мной… Кто с веревкой, кто с дубьем, кто с вилами… Сломали мы это в постоялом дворе ворота и сейчас в подвал… А разбойники ножики-то уж поточили и собрались купца резать. Забрали их мужики всех, как есть, перевязали и повели к начальству. Купец им на радостях три сотенных пожертвовал, а мне пять лобанчиков дал и имя мое в поминанье к себе записал. Сказывают, потом в подвале костей человечьих нашли видимо-немдимо. Костей-то… Они, значит, грабили народ, а потом зарывали, чтоб следов не было… Ну, потом их в Моршанске через палачей наказывали.

    Пантелей кончил рассказ и оглядел своих слушателей. Те молчали и смотрели на него. Вода уже кипела, и Степка снимал пену.

    — Сало-то готово? — спросил его шёпотом Кирюха.

    — Погоди маленько… Сейчас.

    Степка, не отрывая глаз от Пантелея и как бы боясь, чтобы тот не начал без него рассказывать, побежал к возам; скоро он вернулся с небольшой деревянной чашкой и стал растирать в ней свиное сало.

    — Ехал я в другой раз тоже с купцом… — продолжал

    Пантелей по-прежнему вполголоса и не мигая глазами. — Звали его, как теперь помню, Петр Григорьич. Хороший был человек… купец-то… Остановились мы таким же манером на постоялом дворе… Он в комнатке, я при лошадях… Хозяева, муж и жена, народ как будто хороший, ласковый, работники тоже словно бы ничего, а только, братцы, не могу спать, чует мое сердце! Чует, да и шабаш. И ворота отпертые, и народу кругом много, а всё как будто страшно, не по себе. Все давно позаснули, уж совсем ночь, скоро вставать надо, а я один только лежу у себя в кибитке и глаз не смыкаю, словно сыч какой. Только, братцы, это самое, слышу: туп! туп! туп! Кто-то к кибитке крадется. Высовываю голову, гляжу — стоит баба в одной рубахе, босая… — «Что тебе, говорю, бабочка?» А она вся трясется, это самое, лица на ей нет… — «Вставай, говорит, добрый человек! Беда… Хозяева лихо задумали… Хотят твоего купца порешить. Сама, говорит, слыхала, как хозяин с хозяйкой шептались…» Ну, недаром сердце болело! — «Кто же ты сама?» — спрашиваю. — «А я, говорит, ихняя стряпуха…» Ладно… Вылез я из кибитки и пошел к купцу. Разбудил его и говорю: «Так и так, говорю, Петр Григорьич, дело не совсем чисто… Успеешь, ваше степенство, выспаться, а теперь, пока есть время, одевайся, говорю, да подобру-здорову подальше от греха…» Только что он стал одеваться, как дверь отворилась, и здравствуйте… гляжу — мать царица! — входят к нам в комнатку хозяин с хозяйкой и три работника… Значит, и работников подговорили… Денег у купца много, так вот, мол, поделим… У всех у пятерых в руках по ножику длинному… По ножику-то… Запер хозяин на замок двери и говорит: «Молитесь, проезжие, богу… А ежели, говорит, кричать станете, то и помолиться не дадим перед смертью…» Где уж тут кричать? У нас от страху и глотку завалило, не до крику тут… Купец заплакал и говорит: «Православные! Вы, говорит, порешили меня убить, потому на мои деньги польстились. Так тому и быть, не я первый, не я последний; много уж нашего брата-купца на постоялых дворах перерезано. Но за что же, говорит, братцы православные, моего извозчика убивать? Какая ему надобность за мои деньги муки принимать?» И так это жалостно говорит! А хозяин ему: «Ежели, говорит, мы его в живых оставим, так он первый на нас доказчик. Всё равно, говорит, что одного убить, что двух. Семь бед, один ответ… Молитесь богу, вот и всё тут, а разговаривать нечего!» Стали мы с купцом рядышком на коленки, заплакали и давай бога молить. Он деток своих вспоминает, я в ту пору еще молодой был, жить хотел… Глядим на образа, молимся, да так жалостно, что и теперь слеза бьет… А хозяйка, баба-то, глядит на нас и говорит: «Вы же, говорит, добрые люди, не поминайте нас на том свете лихом и не молите бога на нашу голову, потому мы это от нужды». Молились мы, молились, плакали, плакали, а бог-то нас и услышал. Сжалился, значит… В самый раз, когда хозяин купца за бороду взял, чтоб, значит, ножиком его по шее полоснуть, вдруг кто-то ка-ак стукнет со двора по окошку! Все мы так и присели, а у хозяина руки опустились… Постучал кто-то по окошку да как закричит: «Петр Григорьич, кричит, ты здесь? Собирайся, поедем!» Видят хозяева, что за купцом приехали, испужались и давай бог ноги… А мы скорей на двор, запрягли и — только нас и видели…

    — Кто же это в окошко стучал? — спросил Дымов.

    — В окошко-то? Должно, угодник божий или ангел. Потому акромя некому… Когда мы выехали со двора, на улице ни одного человека не было… Божье дело!

    Пантелей рассказал еще кое-что, и во всех его рассказах одинаково играли роль «длинные ножики» и одинаково чувствовался вымысел. Слышал ли он эти рассказы от кого-нибудь другого, или сам сочинил их в далеком прошлом и потом, когда память ослабела, перемешал пережитое с вымыслом и перестал уметь отличать одно от другого? Всё может быть, но странно одно, что теперь и во всю дорогу он, когда приходилось рассказывать, отдавал явное предпочтение вымыслам и никогда не говорил о том, что было пережито. Теперь Егорушка всё принимал за чистую монету и верил каждому слову, впоследствии же ему казалось странным, что человек, изъездивший на своем веку всю Россию, видевший и знавший многое, человек, у которого сгорели жена и дети, обесценивал свою богатую жизнь до того, что всякий раз, сидя у костра, или молчал, или же говорил о том, чего не было.

    За кашей все молчали и думали о только что слышанном. Жизнь страшна и чудесна, а потому какой страшный рассказ ни расскажи на Руси, как ни украшай его разбойничьими гнездами, длинными ножиками и чудесами, он всегда отзовется в душе слушателя былью, и разве только человек, сильно искусившийся на грамоте, недоверчиво покосится, да и то смолчит. Крест у дороги, темные тюки, простор и судьба людей, собравшихся у костра, — всё это само по себе было так чудесно и страшно, что фантастичность небылицы или сказки бледнела и сливалась с жизнью.

    Все ели из котла, Пантелей же сидел в стороне особняком и ел кашу из деревянной чашечки. Ложка у него была не такая, как у всех, а кипарисовая и с крестиком. Егорушка, глядя на него, вспомнил о лампадном стаканчике и спросил тихо у Степки:

    — Зачем это дед особо сидит?

    — Он старой веры, — ответили шёпотом Стёпка и Вася, и при этом они так глядели, как будто говорили о слабости или тайном пороке.

    Все молчали и думали. После страшных рассказов не хотелось уж говорить о том, что обыкновенно. Вдруг среди тишины Вася выпрямился и, устремив свои тусклые глаза в одну точку, навострил уши.

    — Что такое? — спросил его Дымов.

    — Человек какой-то идет, — ответил Вася.

    — Где ты его видишь?

    — Во-он он! Чуть-чуть белеется…

    Там, куда смотрел Вася, не было видно ничего, кроме потемок; все прислушались, но шагов не было слышно.

    — По шляху он идет? — спросил Дымов.

    — Не, полем… Сюда идет. Прошла минута в молчании.

    — А может, это по степи гуляет купец, что тут похоронен, — сказал Дымов.

    Все покосились на крест, переглянулись и вдруг засмеялись; стало стыдно за свой страх.

    — Зачем ему гулять? — сказал Пантелей. — Это только те по ночам ходят, кого земля не принимает. А купцы ничего… Купцы мученический венец приняли…

    Но вот послышались шаги. Кто-то торопливо шел.

    — Что-то несет, — сказал Вася.

    Стало слышно, как под ногами шедшего шуршала трава и потрескивал бурьян, но за светом костра никого не было видно. Наконец раздались шаги вблизи, кто-то кашлянул; мигавший свет точно расступился, с глаз спала завеса и подводчики вдруг увидели перед собой человека.

    Огонь ли так мелькнул, или оттого, что всем хотелось разглядеть прежде всего лицо этого человека, но только странно так вышло, что все при первом взгляде на него увидели прежде всего не лицо, не одежду, а улыбку. Это была улыбка необыкновенно добрая, широкая и мягкая, как у разбуженного ребенка, одна из тех заразительных улыбок, на которые трудно не ответить тоже улыбкой. Незнакомец, когда его разглядели, оказался человеком лет тридцати, некрасивым собой и ничем не замечательным. Это был высокий хохол, длинноносый, длиннорукий и длинноногий; вообще всё у него казалось длинным и только одна шея была так коротка, что делала его сутуловатым. Одет он был в чистую белую рубаху с шитым воротом, в белые шаровары и новые сапоги и в сравнении с подводчиками казался щеголем. В руках он держал что-то большое, белое и на первый взгляд странное, а из-за его плеча выглядывало дуло ружья, тоже длинное.

    Попав из потемок в световой круг, он остановился, как вкопанный, и с полминуты глядел на подводчиков так, как будто хотел сказать: «Поглядите, какая у меня улыбка!» Потом он шагнул к костру, улыбнулся еще светлее и сказал:

    — Хлеб да соль, братцы!

    — Милости просим! — отвечал за всех Пантелей. Незнакомец положил около костра то, что держал в руках — это была убитая дрохва, — и еще раз поздоровался.

    Все подошли к дрохве и стали осматривать ее.

    — Важная птица! Чем это ты ее? — спросил Дымов.

    — Картечью… Дробью не достанешь, не подпустит… Купите, братцы! Я б вам за двугривенный отдал.

    — А на что она нам? Она жареная годится, а вареная, небось, жесткая — не укусишь…

    — Эх, досада! Ее бы к господам в экономию снесть, те бы полтинник дали, да далече — пятнадцать верст!

    Неизвестный сел, снял ружье и положил его возле себя. Он казался сонным, томным, улыбался, щурился от огня и, по-видимому, думал о чем-то очень приятном. Ему дали ложку. Он стал есть.

    — Ты кто сам? — спросил его Дымов.

    Незнакомец не слышал вопроса; он не ответил и даже не взглянул на Дымова. Вероятно, этот улыбающийся человек не чувствовал и вкуса каши, потому что жевал как-то машинально, лениво, поднося ко рту ложку то очень полную, то совсем пустую. Пьян он не был, но в голове его бродило что-то шальное.

    — Я тебя спрашиваю: ты кто? — повторил Дымов.

    — Я-то? — встрепенулся неизвестный. — Константин Звонык, из Ровного. Отсюда версты четыре.

    И, желая на первых же порах показать, что он не такой мужик, как все, а получше, Константин поспешил добавить:

    — Мы пасеку держим и свиней кормим.

    — При отце живешь, али сам?

    — Нет, теперь сам живу. Отделился. В этом месяце после Петрова дня оженился. Женатый теперь!.. Нынче восемнадцатый день, как обзаконился.

    — Хорошее дело! — сказал Пантелей. — Жена ничего… Это бог благословил…

    — Молодая баба дома спит, а он по степу шатается, — засмеялся Кирюха. — Чудак!

    Константин, точно его ущипнули за самое живое место, встрепенулся, засмеялся, вспыхнул…

    — Да господи, нету ее дома! — сказал он, быстро вынимая изо рта ложку и оглядывая всех радостно и удивленно. — Нету! Поехала к матери на два дня! Ей-богу, она поехала, а я как неженатый…

    Константин махнул рукой и покрутил головою; он хотел продолжать думать, но радость, которою светилось лицо его, мешала ему. Он, точно ему неудобно было сидеть, принял другую позу, засмеялся и опять махнул рукой. Совестно было выдавать чужим людям свои приятные мысли, но в то же время неудержимо хотелось поделиться радостью.

    — Поехала в Демидово к матери! — сказал он, краснея и перекладывая на другое место ружье. — Завтра вернется… Сказала, что к обеду назад будет.

    — А тебе скучно? — спросил Дымов.

    — Да господи, а то как же? Без году неделя, как оженился, а она уехала… А? У, да бедовая, накажи меня бог! Там такая хорошая да славная, такая хохотунья да певунья, что просто чистый порох! При ней голова ходором ходит, а без нее вот словно потерял что, как дурак по степу хожу. С самого обеда хожу, хоть караул кричи.

    Константин протер глаза, посмотрел на огонь и засмеялся.

    — Любишь, значит… — сказал Пантелей.

    — Там такая хорошая да славная, — повторил Константин, не слушая, — такая хозяйка, умная да разумная, что другой такой из простого звания во всей губернии не сыскать. Уехала… А ведь скучает, я зна-аю! Знаю, сороку! Сказала, что завтра к обеду вернется… А ведь какая история! — почти крикнул Константин, вдруг беря тоном выше и меняя позу, — теперь любит и скучает, а ведь не хотела за меня выходить!

    — Да ты ешь! — сказал Кирюха.

    — Не хотела за меня выходить! — продолжал Константин, не слушая. — Три года с ней бился! Увидал я ее на ярмарке в Калачике, полюбил до смерти, хоть на шибеницу полезай… Я в Ровном, она в Демидовом, друг от дружки за двадцать пять верст, и нет никакой моей возможности. Засылаю к ней сватов, а она: не хо́чу! Ах ты, сорока! Уж я ее и так, и этак, и сережки, и пряников, и меду полпуда — не хо́чу! Вот тут и поди. Оно, ежели рассудить, то какая я ей пара? Она молодая, красивая, с порохом, а я старый, скоро тридцать годов будет, да и красив очень: борода окладистая — гвоздем, лицо чистое — всё в шишках. Где ж мне с ней равняться! Разве вот только что богато живем, да ведь и они, Вахраменки, хорошо живут. Три пары волов и двух работников держат. Полюбил, братцы, и очумел… Не сплю, не ем, в голове мысли и такой дурман, что не приведи господи! Хочется ее повидать, а она в Демидове… И что ж вы думаете? Накажи меня бог, не брешу, раза три на неделе туда пешком ходил, чтоб на нее поглядеть. Дело бросил! Такое затмение нашло, что даже в работники в Демидове хотел наниматься, чтоб, значит, к ней поближе. Замучился! Мать знахарку звала, отец раз десять бить принимался. Ну, три года промаялся и уж так порешил: будь ты трижды анафема, пойду в город и в извозчики… Значит, не судьба! На Святой пошел я в Демидово в последний разочек на нее поглядеть…

    Константин откинул назад голову и закатился таким мелким, веселым смехом, как будто только что очень хитро надул кого-то.

    — Гляжу, она с парубка́ми около речки, — продолжал он. — Взяло меня зло… Отозвал я ее в сторонку и, может, с целый час ей разные слова… Полюбила! Три года не любила, а за слова полюбила!

    — А какие слова? — спросил Дымов.

    — Слова? И не помню… Нешто вспомнишь? Тогда, как вода из жолоба, без передышки: та-та-та-та! А теперь ни одного такого слова не выговорю… Ну, и пошла за меня… Поехала теперь, сорока, к матери, а я вот без нее по степу. Не могу дома сидеть. Нет моей мочи!

    Константин неуклюже высвободил из-под себя ноги, растянулся на земле и подпер голову кулаками, потом поднялся и опять сел. Все теперь отлично понимали, что это был влюбленный и счастливый человек, счастливый до тоски; его улыбка, глаза и каждое движение выражали томительное счастье. Он не находил себе места и не знал, какую принять позу и что делать, чтобы не изнемогать от изобилия приятных мыслей. Излив перед чужими людьми свою душу, он, наконец, уселся покойно и, глядя на огонь, задумался.

    При виде счастливого человека всем стало скучно и захотелось тоже счастья. Все задумались. Дымов поднялся, тихо прошелся около костра и, по походке, по движению его лопаток, видно было, что он томился и скучал. Он постоял, поглядел на Константина и сел.

    А костер уже потухал. Свет уже не мелькал и красное пятно сузилось, потускнело… И чем скорее догорал огонь, тем виднее становилась лунная ночь. Теперь уж видно было дорогу во всю ее ширь, тюки, оглобли, жевавших лошадей; на той стороне неясно вырисовывался другой крест…

    Дымов подпер щеку рукой и тихо запел какую-то жалостную песню. Константин сонно улыбнулся и подтянул ему тонким голоском. Попели они с полминуты и затихли… Емельян встрепенулся, задвигал локтями и зашевелил пальцами.

    — Братцы, — сказал он умоляюще. — Давайте споем что-нибудь божественное!

    Слезы выступили у него на глазах.

    — Братцы! — повторил он, прижимая руку к сердцу. — Давайте споем что-нибудь божественное!

    — Я не умею, — сказал Константин.

    Все отказались; тогда Емельян запел сам. Он замахал обеими руками, закивал головой, открыл рот, но из горла его вырвалось одно только сиплое, беззвучное дыхание. Он пел руками, головой, глазами и даже шишкой, пел страстно и с болью, и чем сильнее напрягал грудь, чтобы вырвать из нее хоть одну ноту, тем беззвучнее становилось его дыхание…

    Егорушкой тоже, как и всеми, овладела скука. Он пошел к своему возу, взобрался на тюк и лег. Глядел он на небо и думал о счастливом Константине и его жене. Зачем люди женятся? К чему на этом свете женщины? Егорушка задавал себе неясные вопросы и думал, что мужчине, наверное, хорошо, если возле него постоянно живет ласковая, веселая и красивая женщина. Пришла ему почему-то на память графиня Драницкая, и он подумал, что с такой женщиной, вероятно, очень приятно жить; он, пожалуй, с удовольствием женился бы на ней, если бы это не было так совестно. Он вспомнил ее брови, зрачки, коляску, часы со всадником… Тихая, теплая ночь спускалась на него и шептала ему что-то на ухо, а ему казалось, что это та красивая женщина склоняется к нему, с улыбкой глядит на него и хочет поцеловать…

    От костра осталось только два маленьких красных глаза, становившихся всё меньше и меньше. Подводчики и Константин сидели около них, темные, неподвижные, и казалось, что их теперь было гораздо больше, чем раньше. Оба креста одинаково были видны, и далеко-далеко, где-то на большой дороге, светился красный огонек — тоже, вероятно, кто-нибудь варил кашу.

    «Наша матушка Расия всему свету га-ла-ва!» — запел вдруг диким голосом Кирюха, поперхнулся и умолк. Степное эхо подхватило его голос, понесло, и, казалось, по степи на тяжелых колесах покатила сама глупость.

    — Время ехать! — сказал Пантелей. — Вставай, ребята.

    Пока запрягали, Константин ходил около подвод и восхищался своей женой.

    — Прощайте, братцы! — крикнул он, когда обоз тронулся. — Спасибо вам за хлеб за соль! А я опять пойду на огонь. Нет моей мочи!

    И он скоро исчез во мгле, и долго было слышно, как он шагал туда, где светился огонек, чтобы поведать чужим людям о своем счастье.

    Когда на другой день проснулся Егорушка, было раннее утро; солнце еще не всходило. Обоз стоял. Какой-то человек в белой фуражке и в костюме из дешевой серой материи, сидя на казачьем жеребчике, у самого переднего воза, разговаривал о чем-то с Дымовым и Кирюхой. Впереди, версты за две от обоза, белели длинные, невысокие амбары и домики с черепичными крышами; около домиков не было видно ни дворов, ни деревьев.

    — Дед, какая это деревня? — спросил Егорушка.

    — Это, молодчик, армянские хутора, — отвечал Пантелей. — Тут армяшки живут. Народ ничего… армяшки-то.

    Человек в сером кончил разговаривать с Дымовым и Кирюхой, осадил своего жеребчика и поглядел на хутора.

    — Экие дела, подумаешь! — вздохнул Пантелей, тоже глядя на хутора и пожимаясь от утренней свежести. — Послал он человека на хутор за какой-то бумагой, а тот не едет… Степку послать бы!

    — Дед, а кто это? — спросил Егорушка.

    — Варламов.

    Боже мой! Егорушка быстро вскочил, стал на колени и поглядел на белую фуражку. В малорослом сером человечке, обутом в большие сапоги, сидящем на некрасивой лошаденке и разговаривающем с мужиками в такое время, когда все порядочные люди спят, трудно было узнать таинственного, неуловимого Варламова, которого все ищут, который всегда «кружится» и имеет денег гораздо больше, чем графиня Драницкая.

    — Ничего, хороший человек… — говорил Пантелей, глядя на хутора. — Дай бог здоровья, славный господин… Варламов-то, Семен Александрыч… На таких людях, брат, земля держится. Это верно… Петухи еще не поют, а он уж на ногах… Другой бы спал или дома с гостями тары-бары-растабары, а он целый день по степу… Кружится… Этот уж не упустит дела… Не-ет! Это молодчина…

    Варламов не отрывал глаз от хутора и о чем-то говорил; жеребчик нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

    — Семен Александрыч, — крикнул Пантелей, снимая шляпу, — дозвольте Степку послать! Емельян, крикни, чтоб Степку послать!

    Но вот, наконец, от хутора отделился верховой. Сильно накренившись набок и помахивая выше головы нагайкой, точно джигитуя и желая удивить всех своей смелой ездой, он с быстротою птицы полетел к обозу.

    — Это, должно, его объездчик, — сказал Пантелей. — У него их, объездчиков-то, человек, может, сто, а то и больше.

    Поравнявшись с передним возом, верховой осадил лошадь и, снявши шапку, подал Варламову какую-то книжку. Варламов вынул из книжки несколько бумажек, прочел их и крикнул:

    — А где же записка Иванчука?

    Верховой взял назад книжку, оглядел бумажки и пожал плечами; он стал говорить о чем-то, вероятно, оправдывался и просил позволения съездить еще раз на хутора. Жеребчик вдруг задвигался так, как будто Варламов стал тяжелее. Варламов тоже задвигался.

    — Пошел вон! — крикнул он сердито и замахнулся на верхового нагайкой.

    Потом он повернул лошадь назад и, рассматривая в книжке бумаги, поехал шагом вдоль обоза. Когда он подъезжал к заднему возу, Егорушка напряг свое зрение, чтобы получше рассмотреть его. Варламов был уже стар. Лицо его с небольшой седой бородкой, простое, русское, загорелое лицо, было красно, мокро от росы и покрыто синими жилочками; оно выражало такую же деловую сухость, как лицо Ивана Иваныча, тот же деловой фанатизм. Но все-таки какая разница чувствовалась между ним и Иваном Иванычем! У дяди Кузьмичова рядом с деловою сухостью всегда были на лице забота и страх, что он не найдет Варламова, опоздает, пропустит хорошую цену; ничего подобного, свойственного людям маленьким и зависимым, не было заметно ни на лице, ни в фигуре Варламова. Этот человек сам создавал цены, никого не искал и ни от кого не зависел; как ни заурядна была его наружность, но во всем, даже в манере держать нагайку, чувствовалось сознание силы и привычной власти над степью.

    Проезжая мимо Егорушки, он не взглянул на него; один только жеребчик удостоил Егорушку своим вниманием и поглядел на него большими, глупыми глазами, да и то равнодушно. Пантелей поклонился Варламову; тот заметил это и, не отрывая глаз от бумажек, сказал картавя:

    — Здгаствуй, стагик!

    Беседа Варламова с верховым и взмах нагайкой, по-видимому, произвели на весь обоз удручающее впечатление. У всех были серьезные лица. Верховой, обескураженный гневом сильного человека, без шапки, опустив поводья, стоял у переднего воза, молчал и как будто не верил, что для него так худо начался день.

    — Крутой старик… — бормотал Пантелей. — Беда, какой крутой! А ничего, хороший человек… Не обидит задаром… Ничего…

    Осмотрев бумаги, Варламов сунул книжку в карман; жеребчик, точно поняв его мысли, не дожидаясь приказа, вздрогнул и понесся по большой дороге.

    VII

    И в следующую затем ночь подводчики делали привал и варили кашу. На этот раз с самого начала во всем чувствовалась какая-то неопределенная тоска. Было душно; все много пили и никак не могли утолить жажду. Луна взошла сильно багровая и хмурая, точно больная; звезды тоже хмурились, мгла была гуще, даль мутнее. Природа как будто что-то предчувствовала и томилась.

    У костра уж не было вчерашнего оживления и разговоров. Все скучали и говорили вяло и нехотя. Пантелей только вздыхал, жаловался на ноги и то и дело заводил речь о наглой смерти.

    Дымов лежал на животе, молчал и жевал соломинку; выражение лица у него было брезгливое, точно от соломинки дурно пахло, злое и утомленное… Вася жаловался, что у него ломит челюсть, и пророчил непогоду; Емельян не махал руками, а сидел неподвижно и угрюмо глядел на огонь. Томился и Егорушка. Езда шагом утомила его, а от дневного зноя у него болела голова.

    Когда сварилась каша, Дымов от скуки стал придираться к товарищам.

    — Расселся, шишка, и первый лезет с ложкой! — сказал он, глядя со злобой на Емельяна. — Жадность! Так и норовит первый за котел сесть. Певчим был, так уж он думает — барин! Много вас таких певчих по большому шляху милостыню просит!

    — Да ты что пристал? — спросил Емельян, глядя на него тоже со злобой.

    — А то, что не суйся первый к котлу. Не понимай о себе много!

    — Дурак, вот и всё, — просипел Емельян.

    Зная по опыту, чем чаще всего оканчиваются подобные разговоры, Пантелей и Вася вмешались и стали убеждать Дымова не браниться попусту.

    — Певчий… — не унимался озорник, презрительно усмехаясь. — Этак всякий может петь. Сиди себе в церкви на паперти да и пой: «Подайте милостыньки Христа ради!» Эх, вы!

    Емельян промолчал. На Дымова его молчание подействовало раздражающим образом. Он еще с большей ненавистью поглядел на бывшего певчего и сказал:

    — Не хочется только связываться, а то б я б тебе показал, как об себе понимать!

    — Да что ты ко мне пристал, мазепа? — вспыхнул Емельян. — Я тебя трогаю?

    — Как ты меня обозвал? — спросил Дымов, выпрямляясь, и глаза его налились кровью. — Как? Я мазепа? Да? Так вот же тебе! Ступай ищи!

    Дымов выхватил из рук Емельяна ложку и швырнул ее далеко в сторону. Кирюха, Вася и Степка вскочили и побежали искать ее, а Емельян умоляюще и вопросительно уставился на Пантелея. Лицо его вдруг стало маленьким, поморщилось, заморгало, и бывший певчий заплакал, как ребенок.

    Егорушка, давно уже ненавидевший Дымова, почувствовал, как в воздухе вдруг стало невыносимо душно, как огонь от костра горячо жег лицо; ему захотелось скорее бежать к обозу в потемки, но злые, скучающие глаза озорника тянули его к себе. Страстно желая сказать что-нибудь в высшей степени обидное, он шагнул к Дымову и проговорил, задыхаясь:

    — Ты хуже всех! Я тебя терпеть не могу!

    После этого надо было бы бежать к обозу, а он никак не мог сдвинуться с места и продолжал:

    — На том свете ты будешь гореть в аду! Я Ивану Иванычу пожалуюсь! Ты не смеешь обижать Емельяна!

    — Тоже, скажи пожалуйста! — усмехнулся Дымов.

    — Свиненок всякий, еще на губах молоко не обсохло, в указчики лезет. А ежели за ухо?

    Егорушка почувствовал, что дышать уже нечем; он — никогда с ним этого не было раньше — вдруг затрясся всем телом, затопал ногами и закричал пронзительно:

    — Бейте его! Бейте его!

    Слезы брызнули у него из глаз; ему стало стыдно, и он, пошатываясь, побежал к обозу. Какое впечатление произвел его крик, он не видел. Лежа на тюке и плача, он дергал руками и ногами, и шептал:

    — Мама! Мама!

    И эти люди, и тени вокруг костра, и темные тюки, и далекая молния, каждую минуту сверкавшая вдали, — всё теперь представлялось ему нелюдимым и страшным. Он ужасался и в отчаянии спрашивал себя, как это и зачем попал он в неизвестную землю, в компанию страшных мужиков? Где теперь дядя, о. Христофор и Дениска? Отчего они так долго не едут? Не забыли ли они о нем? От мысли, что он забыт и брошен на произвол судьбы, ему становилось холодно и так жутко, что он несколько раз порывался спрыгнуть с тюка и опрометью, без оглядки побежать назад по дороге, но воспоминание о темных, угрюмых крестах, которые непременно встретятся ему на пути, и сверкавшая вдали молния останавливали его… И только когда он шептал: «мама! мама!» ему становилось как будто легче…

    Должно быть, и подводчикам было жутко. После того, как Егорушка убежал от костра, они сначала долго молчали, потом вполголоса и глухо заговорили о чем-то, что оно идет и что поскорее нужно собираться и уходить от него… Они скоро поужинали, потушили огонь и молча стали запрягать. По их суете и отрывистым фразам было заметно, что они предвидели какое-то несчастье.

    Перед тем, как трогаться в путь, Дымов подошел к Пантелею и спросил тихо:

    — Как его звать?

    — Егорий… — ответил Пантелей.

    Дымов стал одной ногой на колесо, взялся за веревку, которой был перевязан тюк, и поднялся. Егорушка увидел его лицо и кудрявую голову. Лицо было бледно, утомлено и серьезно, но уже не выражало злобы.

    — Ёра! — сказал он тихо. — На, бей!

    Егорушка с удивлением посмотрел на него; в это время сверкнула молния.

    — Ничего, бей! — повторил Дымов.

    И, не дожидаясь, когда Егорушка будет бить его или говорить с ним, он спрыгнул вниз и сказал:

    — Скушно мне!

    Потом, переваливаясь с ноги на ногу, двигая лопатками, он лениво поплелся вдоль обоза и не то плачущим, не то досадующим голосом повторил:

    — Скушно мне! Господи! А ты не обижайся, Емеля, — сказал он, проходя мимо Емельяна. — Жизнь наша пропащая, лютая!

    Направо сверкнула молния и, точно отразившись в зеркале, она тотчас же сверкнула вдали.

    — Егорий, возьми! — крикнул Пантелей, подавая снизу что-то большое и темное.

    — Что это? — спросил Егорушка.

    — Рогожка! Будет дождик, так вот покроешься.

    Егорушка приподнялся и посмотрел вокруг себя. Даль заметно почернела и уж чаще, чем каждую минуту, мигала бледным светом, как веками. Чернота ее, точно от тяжести, склонялась вправо.

    — Дед, гроза будет? — спросил Егорушка.

    — Ах, ножки мои больные, стуженые! — говорил нараспев Пантелей, не слыша его и притопывая ногами.

    Налево, как будто кто чиркнул по небу спичкой, мелькнула бледная, фосфорическая полоска и потухла. Послышалось, как где-то очень далеко кто-то прошелся по железной крыше. Вероятно, по крыше шли босиком, потому что железо проворчало глухо.

    — А он обложной! — крикнул Кирюха.

    Между далью и правым горизонтом мигнула молния и так ярко, что осветила часть степи и место, где ясное небо граничило с чернотой. Страшная туча надвигалась не спеша, сплошной массой; на ее краю висели большие, черные лохмотья; точно такие же лохмотья, давя друг друга, громоздились на правом и на левом горизонте. Этот оборванный, разлохмаченный вид тучи придавал ей какое-то пьяное, озорническое выражение. Явственно и не глухо проворчал гром. Егорушка перекрестился и стал быстро надевать пальто.

    — Скушно мне! — донесся с передних возов крик

    Дымова, и по голосу его можно было судить, что он уж опять начинал злиться. — Скушно!

    Вдруг рванул ветер и с такой силой, что едва не выхватил у Егорушки узелок и рогожу; встрепенувшись, рогожа рванулась во все стороны и захлопала по тюку и по лицу Егорушки. Ветер со свистом понесся по степи, беспорядочно закружился и поднял с травою такой шум, что из-за него не было слышно ни грома, ни скрипа колес. Он дул с черной тучи, неся с собой облака пыли и запах дождя и мокрой земли. Лунный свет затуманился, стал как будто грязнее, звезды еще больше нахмурились, и видно было, как по краю дороги спешили куда-то назад облака пыли и их тени. Теперь, по всей вероятности, вихри, кружась и увлекая с земли пыль, сухую траву и перья, поднимались под самое небо; вероятно, около самой черной тучи летали перекати-поле, и как, должно быть, им было страшно! Но сквозь пыль, залеплявшую глаза, не было видно ничего, кроме блеска молний.

    Егорушка, думая, что сию минуту польет дождь, стал на колени и укрылся рогожей.

    — Пантелле-ей! — крикнул кто-то впереди. — А… а…ва!

    — Не слыха-ать! — ответил громко и нараспев Пантелей.

    — А…а…ва! Аря…а!

    Загремел сердито гром, покатился по небу справа налево, потом назад и замер около передних подвод.

    — Свят, свят, свят, господь Саваоф, — прошептал Егорушка, крестясь, — исполнь небо и земля славы твоея…

    Чернота на небе раскрыла рот и дыхнула белым огнем; тотчас же опять загремел гром; едва он умолк, как молния блеснула так широко, что Егорушка сквозь щели рогожи увидел вдруг всю большую дорогу до самой дали, всех подводчиков и даже Кирюхину жилетку. Черные лохмотья слева уже поднимались кверху и одно из них, грубое, неуклюжее, похожее на лапу с пальцами, тянулось к луне. Егорушка решил закрыть крепко глаза, не обращать внимания и ждать, когда всё кончится.

    Дождь почему-то долго не начинался. Егорушка, в надежде, что туча, быть может, уходит мимо, выглянул из рогожи. Было страшно темно. Егорушка не увидел ни Пантелея, ни тюка, ни себя; покосился он туда, где была недавно луна, но там чернела такая же тьма, как и на возу. А молнии в потемках казались белее и ослепительнее, так что глазам было больно.

    — Пантелей! — позвал Егорушка.

    Ответа не последовало. Но вот, наконец, ветер в последний раз рванул рогожу и убежал куда-то. Послышался ровный, спокойный шум. Большая холодная капля упала на колено Егорушки, другая поползла по руке. Он заметил, что колени его не прикрыты, и хотел было поправить рогожу, но в это время что-то посыпалось и застучало по дороге, потом по оглоблям, по тюку. Это был дождь. Он и рогожа, как будто поняли друг друга, заговорили о чем-то быстро, весело и препротивно, как две сороки.

    Егорушка стоял на коленях или, вернее, сидел на сапогах. Когда дождь застучал по рогоже, он подался туловищем вперед, чтобы заслонить собою колени, которые вдруг стали мокры; колени удалось прикрыть, но зато меньше чем через минуту резкая, неприятная сырость почувствовалась сзади, ниже спины и на икрах. Он принял прежнюю позу, выставил колени под дождь и стал думать, что делать, как поправить в потемках невидимую рогожу. Но руки его были уже мокры, в рукава и за воротник текла вода, лопатки зябли. И он решил ничего не делать, а сидеть неподвижно и ждать, когда всё кончится.

    — Свят, свят, свят… — шептал он.

    Вдруг над самой головой его с страшным, оглушительным треском разломалось небо; он нагнулся и притаил дыхание, ожидая, когда на его затылок и спину посыпятся обломки. Глаза его нечаянно открылись, и он увидел, как на его пальцах, мокрых рукавах и струйках, бежавших с рогожи, на тюке и внизу на земле вспыхнул и раз пять мигнул ослепительно едкий свет. Раздался новый удар, такой же сильный и ужасный. Небо уже не гремело, не грохотало, а издавало сухие, трескучие, похожие на треск сухого дерева, звуки.

    «Тррах! тах, тах! тах!» — явственно отчеканивал гром, катился по небу, спотыкался и где-нибудь у передних возов или далеко сзади сваливался со злобным, отрывистым — «трра!..»

    Раньше молнии были только страшны, при таком же громе они представлялись зловещими. Их колдовской свет проникал сквозь закрытые веки и холодом разливался по всему телу. Что сделать, чтобы не видеть их? Егорушка решил обернуться лицом назад. Осторожно, как будто бы боясь, что за ним наблюдают, он стал на четвереньки и, скользя ладонями по мокрому тюку, повернулся назад.

    «Трах! тах! тах!» — понеслось над его головой, упало под воз и разорвалось — «Ррра!»

    Глаза опять нечаянно открылись, и Егорушка увидел новую опасность: за возом шли три громадных великана с длинными пиками. Молния блеснула на остриях их пик и очень явственно осветила их фигуры. То были люди громадных размеров, с закрытыми лицами, поникшими головами и с тяжелою поступью. Они казались печальными и унылыми, погруженными в раздумье. Быть может, шли они за обозом не для того, чтобы причинить вред, но все-таки в их близости было что-то ужасное.

    Егорушка быстро обернулся вперед и, дрожа всем телом, закричал:

    — Пантелей! Дед!

    «Трах! тах! тах!» — ответило ему небо.

    Он открыл глаза, чтобы поглядеть, тут ли подводчики. Молния сверкнула в двух местах и осветила дорогу до самой дали, весь обоз и всех подводчиков. По дороге текли ручейки и прыгали пузыри. Пантелей шагал около воза, его высокая шляпа и плечи были покрыты небольшой рогожей; фигура не выражала ни страха, ни беспокойства, как будто он оглох от грома и ослеп от молнии.

    — Дед, великаны! — крикнул ему Егорушка, плача.

    Но дед не слышал. Далее шел Емельян. Этот был покрыт большой рогожей с головы до ног и имел теперь форму треугольника. Вася, ничем не покрытый, шагал так же деревянно, как всегда, высоко поднимая ноги и не сгибая колен. При блеске молнии казалось, что обоз не двигался и подводчики застыли, что у Васи онемела поднятая нога…

    Егорушка еще позвал деда. Не добившись ответа, он сел неподвижно и уж не ждал, когда всё кончится. Он был уверен, что сию минуту его убьет гром, что глаза нечаянно откроются и он увидит страшных великанов.

    И он уж не крестился, не звал деда, не думал о матери и только коченел от холода и уверенности, что гроза никогда не кончится.

    Но вдруг послышались голоса.

    — Егоргий, да ты спишь, что ли? — крикнул внизу Пантелей. — Слезай! Оглох, дурачок!..

    — Вот так гроза! — сказал какой-то незнакомый бас и крякнул так, как будто выпил хороший стакан водки.

    Егорушка открыл глаза. Внизу около воза стояли Пантелей, треугольник-Емельян и великаны. Последние были теперь много ниже ростом и, когда вгляделся в них Егорушка, оказались обыкновенными мужиками, державшими на плечах не пики, а железные вилы. В промежутке между Пантелеем и треугольником светилось окно невысокой избы. Значит, обоз стоял в деревне. Егорушка сбросил с себя рогожу, взял узелок и поспешил с воза. Теперь, когда вблизи говорили люди и светилось окно, ему уж не было страшно, хотя гром трещал по-прежнему и молния полосовала всё небо.

    — Гроза хорошая, ничего… — бормотал Пантелей. — Слава богу… Ножки маленько промякли от дождичка, оно и ничего… Слез, Егоргий? Ну, иди в избу… Ничего…

    — Свят, свят, свят… — просипел Емельян. — Беспременно где-нибудь ударило… Вы тутошние? — спросил он великанов.

    — Не, из Глинова… Мы глиновские. У господ Платеров работаем.

    — Молотите, что ли?

    — Разное. Покеда еще пшеницу убираем. А молонья-то, молонья! Давно такой грозы не было…

    Егорушка вошел в избу. Его встретила тощая, горбатая старуха, с острым подбородком. Она держала в руках сальную свечку, щурилась и протяжно вздыхала.

    — Грозу-то какую бог послал! — говорила она. — А наши в степу ночуют, то-то натерпятся сердешные! Раздевайся, батюшка, раздевайся…

    Дрожа от холода и брезгливо пожимаясь, Егорушка стащил с себя промокшее пальто, потом широко расставил руки и ноги и долго не двигался. Каждое малейшее движение вызывало в нем неприятное ощущение мокроты и холода. Рукава и спина на рубахе были мокры, брюки прилипли к ногам, с головы текло…

    — Что ж, хлопчик, раскорякой-то стоять? — сказала старуха. — Иди, садись!

    Расставя широко ноги, Егорушка подошел к столу и сел на скамью около чьей-то головы. Голова задвигалась, пустила носом струю воздуха, пожевала и успокоилась. От головы вдоль скамьи тянулся бугор, покрытый овчинным тулупом. Это спала какая-то баба.

    Старуха, вздыхая, вышла и скоро вернулась с арбузом и дыней.

    — Кушай, батюшка! Больше угощать нечем… — сказала она, зевая, затем порылась в столе и достала оттуда длинный, острый ножик, очень похожий на те ножи, какими на постоялых дворах разбойники режут купцов. — Кушай, батюшка!

    Егорушка, дрожа как в лихорадке, съел ломоть дыни с черным хлебом, потом ломоть арбуза, и от этого ему стало еще холодней.

    — Наши в степу ночуют… — вздыхала старуха, пока он ел. — Страсти господни… Свечечку бы перед образом засветить, да не знаю, куда Степанида девала. Кушай, батюшка, кушай…

    Старуха зевнула и, закинув назад правую руку, почесала ею левое плечо.

    — Должно, часа два теперь, — сказала она. — Скоро и вставать пора. Наши-то в степу ночуют… Небось, вымокли все…

    — Бабушка, — сказал Егорушка, — я спать хочу.

    — Ложись, батюшка, ложись… — вздохнула старуха, зевая. — Господи Иисусе Христе! Сама и сплю, и слышу, как будто кто стучит. Проснулась, гляжу, а это грозу бог послал… Свечечку бы засветить, да не нашла.

    Разговаривая с собой, она сдернула со скамьи какое-то тряпье, вероятно, свою постель, сняла с гвоздя около печи два тулупа и стала постилать для Егорушки.

    — Гроза-то не унимается, — бормотала она. — Как бы, неровен час, чего не спалило. Наши-то в степу ночуют… Ложись, батюшка, спи… Христос с тобой, внучек… Дыню-то я убирать не стану, может, вставши, покушаешь.

    Вздохи и зеванье старухи, мерное дыхание спавшей бабы, сумерки избы и шум дождя за окном располагали ко сну. Егорушке было совестно раздеваться при старухе. Он снял только сапоги, лег и укрылся овчинным тулупом.

    — Парнишка лег? — послышался через минуту шёпот Пантелея.

    — Лег! — ответила шёпотом старуха. — Страсти-то, страсти господни! Гремит, гремит, и конца не слыхать…

    — Сейчас пройдет… — прошипел Пантелей, садясь. — Потише стало… Ребята пошли по избам, а двое при лошадях остались… Ребята-то… Нельзя… Уведут лошадей… Вот посижу маленько и пойду на смену… Нельзя, уведут…

    Пантелей и старуха сидели рядом у ног Егорушки и говорили шипящим шёпотом, прерывая свою речь вздохами и зевками. А Егорушка никак не мог согреться. На нем лежал теплый, тяжелый тулуп, но всё тело тряслось, руки и ноги сводило судорогами, внутренности дрожали… Он разделся под тулупом, но и это не помогло. Озноб становился всё сильней и сильней.

    Пантелей ушел на смену и потом опять вернулся, а Егорушка всё еще не спал и дрожал всем телом. Что-то давило ему голову и грудь, угнетало его, и он не знал, что это: шёпот ли стариков, или тяжелый запах овчины? От съеденных арбуза и дыни во рту был неприятный, металлический вкус. К тому же еще кусались блохи.

    — Дед, мне холодно! — сказал он и не узнал своего голоса.

    — Спи, внучек, спи… — вздохнула старуха.

    Тит на тонких ножках подошел к постели и замахал руками, потом вырос до потолка и обратился в мельницу. О. Христофор, не такой, каким он сидел в бричке, а в полном облачении и с кропилом в руке, прошелся вокруг мельницы, покропил ее святой водой и она перестала махать. Егорушка, зная, что это бред, открыл глаза.

    — Дед! — позвал он. — Дай воды!

    Никто не отозвался. Егорушке стало невыносимо душно и неудобно лежать. Он встал, оделся и вышел из избы. Уже наступило утро. Небо было пасмурно, но дождя уже не было. Дрожа и кутаясь в мокрое пальто, Егорушка прошелся по грязному двору, прислушался к тишине; на глаза ему попался маленький хлевок с камышовой, наполовину открытой дверкой. Он заглянул в этот хлевок, вошел в него и сел в темном углу на кизяк.

    В его тяжелой голове путались мысли, во рту было сухо и противно от металлического вкуса. Он оглядел свою шляпу, поправил на ней павлинье перо и вспомнил, как ходил с мамашей покупать эту шляпу. Сунул он руку в карман и достал оттуда комок бурой, липкой замазки. Как эта замазка попала ему в карман? Он подумал, понюхал: пахнет медом. Ага, это еврейский пряник! Как он, бедный, размок!

    Егорушка оглядел свое пальто. А пальто у него было серенькое, с большими костяными пуговицами, сшитое на манер сюртука. Как новая и дорогая вещь, дома висело оно не в передней, а в спальной, рядом с мамашиными платьями; надевать его позволялось только по праздникам. Поглядев на него, Егорушка почувствовал к нему жалость, вспомнил, что он и пальто — оба брошены на произвол судьбы, что им уж больше не вернуться домой, и зарыдал так, что едва не свалился с кизяка.

    Большая белая собака, смоченная дождем, с клочьями шерсти на морде, похожими на папильотки, вошла в хлев и с любопытством уставилась на Егорушку. Она, по-видимому, думала: залаять или нет? Решив, что лаять не нужно, она осторожно подошла к Егорушке, съела замазку и вышла.

    — Это варламовские! — крикнул кто-то на улице.

    Наплакавшись, Егорушка вышел из хлева и, обходя лужу, поплелся на улицу. Как раз перед воротами на дороге стояли возы. Мокрые подводчики с грязными ногами, вялые и сонные, как осенние мухи, бродили возле или сидели на оглоблях. Егорушка поглядел на них и подумал: «Как скучно и неудобно быть мужиком!» Он подошел к Пантелею и сел с ним рядом на оглоблю.

    — Дед, мне холодно! — сказал он, дрожа и засовывая руки в рукава.

    — Ничего, скоро до места доедем, — зевнул Пантелей. — Оно ничего, согреешься.

    Обоз тронулся с места рано, потому что было не жарко. Егорушка лежал на тюке и дрожал от холода, хотя солнце скоро показалось на небе и высушило его одежду, тюк и землю. Едва он закрыл глаза, как опять увидел Тита и мельницу. Чувствуя тошноту и тяжесть во всем теле, он напрягал силы, чтобы отогнать от себя эти образы, но едва они исчезали, как на Егорушку с ревом бросался озорник Дымов с красными глазами и с поднятыми кулаками или же слышалось, как он тосковал: «Скушно мне!» Проезжал на казачьем жеребчике Варламов, проходил со своей улыбкой и с дрохвой счастливый Константин. И как все эти люди были тяжелы, несносны и надоедливы!

    Раз — это было уже перед вечером — он поднял голову, чтобы попросить пить. Обоз стоял на большом мосту, тянувшемся через широкую реку. Внизу над рекой темнел дым, а сквозь него виден был пароход, тащивший на буксире баржу. Впереди за рекой пестрела громадная гора, усеянная домами и церквами; у подножия горы около товарных вагонов бегал локомотив…

    Раньше Егорушка не видел никогда ни пароходов, ни локомотивов, ни широких рек. Взглянув теперь на них, он не испугался, не удивился; на лице его не выразилось даже ничего похожего на любопытство. Он только почувствовал дурноту и поспешил лечь грудью на край тюка. Его стошнило. Пантелей, видевший это, крякнул и покрутил головой.

    — Захворал наш парнишка! — сказал он. — Должно, живот застудил… парнишка-то… На чужой стороне… Плохо дело!

    VIII

    Обоз остановился недалеко от пристани в большом торговом подворье. Слезая с воза, Егорушка услышал чей-то очень знакомый голос. Кто-то помогал ему слезать и говорил:

    — А мы еще вчера вечером приехали… Целый день нынче вас ждали. Хотели вчерась нагнать вас, да не рука была, другой дорогой поехали. Эка, как ты свою пальтишку измял! Достанется тебе от дяденьки!

    Егорушка вгляделся в мраморное лицо говорившего и вспомнил, что это Дениска.

    — Дяденька и о. Христофор теперь в номере, — продолжал Дениска, — чай пьют. Пойдем!

    И он повел Егорушку к большому двухэтажному корпусу, темному и хмурому, похожему на N—ское богоугодное заведение. Пройдя сени, темную лестницу и длинный, узкий коридор, Егорушка и Дениска вошли в маленький номерок, в котором, действительно, за чайным столом сидели Иван Иваныч и о. Христофор. Увидев мальчика, оба старика изобразили на лицах удивление и радость.

    — А-а, Егор Никола-аич! — пропел о. Христофор. — Господин Ломоносов!

    — А, господа дворяне! — сказал Кузьмичов. — Милости просим.

    Егорушка снял пальто, поцеловал руку дяде и о. Христофору и сел за стол.

    — Ну, как доехал, puer bone ? — засыпал его о. Христофор вопросами, наливая ему чаю и, по обыкновению, лучезарно улыбаясь. — Небось надоело? И не дай бог на обозе или на волах ехать! Едешь, едешь, прости господи, взглянешь вперед, а степь всё такая ж протяженно-сложенная, как и была: конца краю не видать! Не езда, а чистое поношение. Что ж ты чаю не пьешь? Пей! А мы без тебя тут, пока ты с обозом тащился, все дела под орех разделали. Слава богу! Продали шерсть Черепахину и так, как дай бог всякому… Хорошо попользовались.

    При первом взгляде на своих Егорушка почувствовал непреодолимую потребность жаловаться. Он не слушал о. Христофора и придумывал, с чего бы начать и на что особенно пожаловаться. Но голос о. Христофора, казавшийся неприятным и резким, мешал ему сосредоточиться и путал его мысли. Не посидев и пяти минут, он встал из-за стола, пошел к дивану и лег.

    — Вот-те на! — удивился о. Христофор. — А как же чай?

    Придумывая, на что бы такое пожаловаться, Егорушка припал лбом к стене дивана и вдруг зарыдал.

    — Вот-те на! — повторил о. Христофор, поднимаясь и идя к дивану. — Георгий, что с тобой? Что ты плачешь?

    — Я… я болен! — проговорил Егорушка.

    — Болен? — смутился о. Христофор. — Вот это уж и нехорошо, брат… Разве можно в дороге болеть? Ай, ай, какой ты, брат… а?

    Он приложил руку к Егорушкиной голове, потрогал щеку и сказал:

    — Да, голова горячая… Это ты, должно быть, простудился или чего-нибудь покушал… Ты бога призывай.

    — Хинины ему дать… — сказал смущенно Иван Иваныч.

    — Нет, ему бы чего-нибудь горяченького покушать… Георгий, хочешь супчику? А?

    — Не… не хочу… — ответил Егорушка.

    — Тебя знобит, что ли?

    — Прежде знобило, а теперь… теперь жар. У меня всё тело болит…

    Иван Иваныч подошел к дивану, потрогал Егорушку за голову, смущенно крякнул и вернулся к столу.

    — Вот что, ты раздевайся и ложись спать, — сказал о. Христофор, — тебе выспаться надо.

    Он помог Егорушке раздеться, дал ему подушку и укрыл его одеялом, а поверх одеяла пальтом Ивана Иваныча, затем отошел на цыпочках и сел за стол. Егорушка закрыл глаза и ему тотчас же стало казаться, что он не в номере, а на большой дороге около костра; Емельян махнул рукой, а Дымов с красными глазами лежал на животе и насмешливо глядел на Егорушку.

    — Бейте его! Бейте его! — крикнул Егорушка.

    — Бредит… — проговорил вполголоса о. Христофор.

    — Хлопоты! — вздохнул Иван Иваныч.

    — Надо будет его маслом с уксусом смазать. Бог даст, к завтраму выздоровеет.

    Чтобы отвязаться от тяжелых грез, Егорушка открыл глаза и стал смотреть на огонь. О. Христофор и Иван Иваныч уже напились чаю и о чем-то говорили шёпотом. Первый счастливо улыбался и, по-видимому, никак не мог забыть о том, что взял хорошую пользу на шерсти; веселила его не столько сама польза, сколько мысль, что, приехав домой, он соберет всю свою большую семью, лукаво подмигнет и расхохочется; сначала он всех обманет и скажет, что продал шерсть дешевле своей цены, потом же подаст зятю Михайле толстый бумажник и скажет: «На, получай! Вот как надо дела делать!» Кузьмичов же не казался довольным. Лицо его по-прежнему выражало деловую сухость и заботу.

    — Эх, кабы знатье, что Черепахин даст такую цену, — говорил он вполголоса, — то я б дома не продавал Макарову тех трехсот пудов! Такая досада! Но кто ж его знал, что тут цену подняли?

    Человек в белой рубахе убрал самовар и зажег в углу перед образом лампадку. О. Христофор шепнул ему что-то на ухо; тот сделал таинственное лицо, как заговорщик — понимаю, мол, — вышел и, вернувшись немного погодя, поставил под диван посудину. Иван Иваныч постлал себе на полу, несколько раз зевнул, лениво помолился и лег.

    — А завтра я в собор думаю… — сказал о. Христофор. — Там у меня ключарь знакомый. К преосвященному бы надо после обедни, да говорят, болен.

    Он зевнул и потушил лампу. Теперь уж светила одна только лампадка.

    — Говорят, не принимает, — продолжал о. Христофор, разоблачаясь. — Так и уеду, не повидавшись.

    Он снял кафтан, и Егорушка увидел перед собой Робинзона Крузе. Робинзон что-то размешал в блюдечке, подошел к Егорушке и зашептал:

    — Ломоносов, ты спишь? Встань-ка! Я тебя маслом с уксусом смажу. Оно хорошо, ты только бога призывай.

    Егорушка быстро поднялся и сел. О. Христофор снял с него сорочку и, пожимаясь, прерывисто дыша, как будто ему самому было щекотно, стал растирать Егорушке грудь.

    — Во имя отца и сына и святаго духа… — шептал он. — Ложись спиной кверху!.. Вот так. Завтра здоров будешь, только вперед не согрешай… Как огонь, горячий! Небось в грозу в дороге были?

    — В дороге.

    — Еще бы не захворать! Во имя отца и сына и святаго духа… Еще бы не захворать!

    Смазавши Егорушку, о. Христофор надел на него сорочку, укрыл, перекрестил и отошел. Потом Егорушка видел, как он молился богу. Вероятно, старик знал наизусть очень много молитв, потому что долго стоял перед образом и шептал. Помолившись, он перекрестил окна, дверь, Егорушку, Ивана Иваныча, лег без подушки на диванчик и укрылся своим кафтаном. В коридоре часы пробили десять. Егорушка вспомнил, что еще много времени осталось до утра, в тоске припал лбом к спинке дивана и уж не старался отделаться от туманных угнетающих грез. Но утро наступило гораздо раньше, чем он думал.

    Ему казалось, что он недолго лежал, припавши лбом к спинке дивана, но когда он открыл глаза, из обоих окон номерка уже тянулись к полу косые солнечные лучи. О. Христофора и Ивана Иваныча не было. В номерке было прибрано, светло, уютно и пахло о. Христофором, который всегда издавал запах кипариса и сухих васильков (дома он делал из васильков кропила и украшения для киотов, отчего и пропах ими насквозь). Егорушка поглядел на подушку, на косые лучи, на свои сапоги, которые теперь были вычищены и стояли рядышком около дивана, и засмеялся. Ему казалось странным, что он не на тюке, что кругом всё сухо и на потолке нет молний и грома.

    Он прыгнул с дивана и стал одеваться. Самочувствие у него было прекрасное; от вчерашней болезни осталась одна только небольшая слабость в ногах и в шее. Значит, масло и уксус помогли. Он вспомнил пароход, локомотив и широкую реку, которые смутно видел вчера, и теперь спешил поскорее одеться, чтобы побежать на пристань и поглядеть на них. Когда он, умывшись, надевал кумачовую рубаху, вдруг щелкнул в дверях замок и на пороге показался о. Христофор в своем цилиндре, с посохом и в шелковой коричневой рясе поверх парусинкового кафтана. Улыбаясь и сияя (старики, только что вернувшиеся из церкви, всегда испускают сияние), он положил на стол просфору и какой-то сверток, помолился и сказал:

    — Бог милости прислал! Ну, как здоровье?

    — Теперь хорошо, — ответил Егорушка, целуя ему руку.

    — Слава богу… А я из обедни… Ходил с знакомым ключарем повидаться. Звал он меня к себе чай пить, да я не пошел. Не люблю по гостям ходить спозаранку. Бог с ними!

    Он снял рясу, погладил себя по груди и не спеша развернул сверток. Егорушка увидел жестяночку с зернистой икрой, кусочек балыка и французский хлеб.

    — Вот, шел мимо живорыбной лавки и купил, — сказал о. Христофор. — В будень не из чего бы роскошествовать, да, подумал, дома болящий, так оно как будто и простительно. А икра хорошая, осетровая…

    Человек в белой рубахе принес самовар и поднос с посудой.

    — Кушай, — сказал о. Христофор, намазывая икру на ломтик хлеба и подавая Егорушке. — Теперь кушай и гуляй, а настанет время, учиться будешь. Смотри же, учись со вниманием и прилежанием, чтобы толк был. Что наизусть надо, то учи наизусть, а где нужно рассказать своими словами внутренний смысл, не касаясь наружного, там своими словами. И старайся так, чтоб все науки выучить. Иной математику знает отлично, а про Петра Могилу не слыхал, а иной про Петра Могилу знает, а не может про луну объяснить. Нет, ты так учись, чтобы всё понимать! Выучись по-латынски, по-французски, по-немецки… географию, конечно, историю, богословие, философию, математику… А когда всему выучишься, не спеша, да с молитвою, да с усердием, тогда и поступай на службу. Когда всё будешь знать, тебе на всякой стезе легко будет. Ты только учись да благодати набирайся, а уж бог укажет, кем тебе быть. Доктором ли, судьей ли, инженером ли…

    О. Христофор намазал на маленький кусочек хлеба немножко икры, положил его в рот и сказал:

    — Апостол Павел говорит: на учения странна и различна не прилагайтеся. Конечно, если чернокнижие, буесловие, или духов с того света вызывать, как Саул, или такие науки учить, что от них пользы ни себе, ни людям, то лучше не учиться. Надо воспринимать только то, что бог благословил. Ты соображайся… Святые апостолы говорили на всех языках — и ты учи языки; Василий Великий учил математику и философию — и ты учи; святый Нестор писал историю — и ты учи и пиши историю. Со святыми соображайся…

    О. Христофор отхлебнул из блюдечка, вытер усы и покрутил головой.

    — Хорошо! — сказал он. — Я по-старинному обучен, многое уж забыл, да и то живу иначе, чем прочие. И сравнивать даже нельзя. Например, где-нибудь в большом обществе, за обедом ли, или в собрании скажешь что-нибудь по-латынски, или из истории, или философии, а людям и приятно, да и мне самому приятно… Или вот тоже, когда приезжает окружной суд и нужно приводить к присяге; все прочие священники стесняются, а я с судьями, с прокурорами да с адвокатами запанибрата: по-ученому поговорю, чайку с ними попью, посмеюсь, расспрошу, чего не знаю… И им приятно.

    Так-то вот, брат… Ученье свет, а неученье тьма. Учись! Оно, конечно, тяжело: в теперешнее время ученье дорого обходится… Маменька твоя вдовица, пенсией живет, ну да ведь…

    О. Христофор испуганно поглядел на дверь и продолжал шёпотом:

    — Иван Иваныч будет помогать. Он тебя не оставит. Детей у него своих нету, и он тебе поможет. Не беспокойся.

    Он сделал серьезное лицо и зашептал еще тише:

    — Только ты смотри, Георгий, боже тебя сохрани, не забывай матери и Ивана Иваныча. Почитать мать велит заповедь, а Иван Иваныч тебе благодетель и вместо отца. Ежели ты выйдешь в ученые и, не дай бог, станешь тяготиться и пренебрегать людями по той причине, что они глупее тебя, то горе, горе тебе!

    О. Христофор поднял вверх руку и повторил тонким голоском:

    — Горе! Горе!

    О. Христофор разговорился и, что называется, вошел во вкус; он не окончил бы до обеда, но отворилась дверь и вошел Иван Иваныч. Дядя торопливо поздоровался, сел за стол и стал быстро глотать чай.

    — Ну, со всеми делами справился, — сказал он. — Сегодня бы и домой ехать, да вот с Егором еще забота. Надо его пристроить. Сестра говорила, что тут где-то ее подружка живет, Настасья Петровна, так вот, может, она его к себе на квартиру возьмет.

    Он порылся в своем бумажнике, достал оттуда измятое письмо и прочел:

    — "Малая Нижняя улица, Настасье Петровне Тоскуновой, в собственном доме". Надо будет сейчас пойти поискать ее. Хлопоты!

    Вскоре после чаю Иван Иваныч и Егорушка уж выходили из подворья.

    — Хлопоты! — бормотал дядя. — Привязался ты ко мне, как репейник, и ну тебя совсем к богу! Вам ученье да благородство, а мне одна мука с вами…

    Когда они проходили двором, то возов и подводчиков уже не было, все они еще рано утром уехали на пристань. В дальнем углу двора темнела знакомая бричка; возле нее стояли гнедые и ели овес.

    «Прощай, бричка!» — подумал Егорушка.

    Сначала пришлось долго подниматься на гору по бульвару, потом идти через большую базарную площадь; тут Иван Иваныч справился у городового, где Малая Нижняя улица.

    — Эва! — усмехнулся городовой. — Она далече, туда к выгону!

    На пути попадались навстречу извозчичьи пролетки, но такую слабость, как езда на извозчиках, дядя позволял себе только в исключительных случаях и по большим праздникам. Он и Егорушка долго шли по мощеным улицам, потом шли по улицам, где были одни только тротуары, а мостовых не было, и в конце концов попали на такие улицы, где не было ни мостовых, ни тротуаров. Когда ноги и язык довели их до Малой Нижней улицы, оба они были красны и, сняв шляпы, вытирали пот.

    — Скажите, пожалуйста, — обратился Иван Иваныч к одному старичку, сидевшему у ворот на лавочке, — где тут дом Настасьи Петровны Тоскуновой?

    — Никакой тут Тоскуновой нет, — ответил старик, подумав. — Может, Тимошенко?

    — Нет, Тоскунова…

    — Извините, Тоскуновой нету…

    Иван Иваныч пожал плечами и поплелся дальше.

    — Да не ищите! — крикнул ему сзади старик. — Говорю — нету, значит нету!

    — Послушай, тетенька, — обратился Иван Иваныч к старухе, продававшей на углу в лотке подсолнухи и груши, — где тут дом Настасьи Петровны Тоскуновой?

    Старуха поглядела на него с удивлением и засмеялась.

    — Да нешто Настасья Петровна теперь в своем доме живет? — спросила она. — Господи, уж годов восемь, как она дочку выдала и дом свой зятю отказала! Там теперь зять живет.

    А глаза ее говорили: «Как же вы, дураки, такого пустяка не знаете?»

    — А где она теперь живет? — спросил Иван Иваныч.

    — Господи! — удивилась старуха, всплескивая руками. — Она уж давно на квартире живет! Уж годов восемь, как свой дом зятю отказала. Что вы!

    Она, вероятно, ожидала, что Иван Иваныч тоже удивится и воскликнет: «Да не может быть!!», но тот очень покойно спросил:

    — Где ж ее квартира?

    Торговка засучила рукава и, указывая голой рукой, стала кричать пронзительным тонким голосом:

    — Идите всё прямо, прямо, прямо… Вот как пройдете красненький домичек, там на левой руке будет переулочек. Так вы идите в этот переулочек и глядите третьи ворота справа…

    Иван Иваныч и Егорушка дошли до красного домика, повернули налево в переулок и направились к третьим воротам справа. По обе стороны этих серых, очень старых ворот тянулся серый забор с широкими щелями; правая часть забора сильно накренилась вперед и грозила падением, левая покосилась назад во двор, ворота же стояли прямо и, казалось, еще выбирали, куда им удобнее свалиться, вперед или назад. Иван Иваныч отворил калитку и вместе с Егорушкой увидел большой двор, поросший бурьяном и репейником. В ста шагах от ворот стоял небольшой домик с красной крышей и с зелеными ставнями. Какая-то полная женщина, с засученными рукавами и с поднятым фартуком, стояла среди двора, сыпала что-то на землю и кричала так же пронзительно-тонко, как и торговка:

    — Цып!.. цып! цып!

    Сзади нее сидела рыжая собака с острыми ушами. Увидев гостей, она побежала к калитке и залаяла тенором (все рыжие собаки лают тенором).

    — Кого вам? — крикнула женщина, заслоняя рукой глаза от солнца.

    — Здравствуйте! — тоже крикнул ей Иван Иваныч, отмахиваясь палкой от рыжей собаки. — Скажите, пожалуйста, здесь живет Настасья Петровна Тоскунова?

    — Здесь! А на что вам?

    Иван Иваныч и Егорушка подошли к ней. Она подозрительно оглядела их и повторила:

    — На что она вам?

    — Да, может, вы сами Настасья Петровна?

    — Ну, я!

    — Очень приятно… Видите ли, кланялась вам ваша давнишняя подружка, Ольга Ивановна Князева. Вот это ее сынок. А я, может, помните, ее родной брат, Иван

    Иваныч… Вы ведь наша N—ская… Вы у нас и родились, и замуж выходили…

    Наступило молчание. Полная женщина уставилась бессмысленно на Ивана Иваныча, как бы не веря или не понимая, потом вся вспыхнула и всплеснула руками; из фартука ее посыпался овес, из глаз брызнули слезы.

    — Ольга Ивановна! — взвизгнула она, тяжело дыша от волнения. — Голубушка моя родная! Ах, батюшки, так что же я, как дура, стою? Ангельчик ты мой хорошенький…

    Она обняла Егорушку, обмочила слезами его лицо и совсем заплакала.

    — Господи! — сказала она, ломая руки. — Олечкин сыночек! Вот радость-то! Совсем мать! Чистая мать! Да что ж вы на дворе стоите? Пожалуйте в комнаты!

    Плача, задыхаясь и говоря на ходу, она поспешила к дому; гости поплелись за ней.

    — У меня не прибрано! — говорила она, вводя гостей в маленький душный зал, весь уставленный образами и цветочными горшками. — Ах, матерь божия! Василиса, поди хоть ставни отвори! Ангельчик мой! Красота моя неописанная! Я и не знала, что у Олечки такой сыночек!

    Когда она успокоилась и привыкла к гостям, Иван Иваныч пригласил ее поговорить наедине. Егорушка вышел в другую комнатку; тут стояла швейная машина, на окне висела клетка со скворцом и было так же много образов и цветов, как и в зале. Около машины неподвижно стояла какая-то девочка, загорелая, со щеками пухлыми, как у Тита, и в чистеньком ситцевом платьице. Она, не мигая, глядела на Егорушку и, по-видимому, чувствовала себя очень неловко. Егорушка поглядел на нее, помолчал и спросил:

    — Как тебя звать?

    Девочка пошевелила губами, сделала плачущее лицо и тихо ответила:

    — Атька…

    Это значило: Катька.

    — Он у вас будет жить, — шептал в зале Иван Иваныч, — ежели вы будете такие добрые, а мы вам будем по десяти рублей в месяц платить. Он у нас мальчик не балованный, тихий…

    — Уж не знаю, как вам и сказать, Иван Иваныч! — плаксиво вздыхала Настасья Петровна. — Десять рублей деньги хорошие, да ведь чужого-то ребенка брать страшно! Вдруг заболеет, или что…

    Когда Егорушку опять позвали в зал, Иван Иваныч уже стоял со шляпой в руках и прощался.

    — Что ж? Значит, пускай теперь и остается у вас, — говорил он. — Прощайте! Оставайся, Егор! — сказал он, обращаясь к племяннику. — Не балуй тут, слушайся Настасью Петровну… Прощай! Я приду еще завтра.

    И он ушел. Настасья Петровна еще раз обняла Егорушку, обозвала его ангельчиком и, заплаканная, стала собирать на стол. Через три минуты Егорушка уж сидел рядом с ней, отвечал на ее бесконечные расспросы и ел жирные горячие щи.

    А вечером он сидел опять за тем же столом и, положив голову на руку, слушал Настасью Петровну. Она, то смеясь, то плача, рассказывала ему про молодость его матери, про свое замужество, про своих детей… В печке кричал сверчок и едва слышно гудела горелка в лампе. Хозяйка говорила вполголоса и то и дело от волнения роняла наперсток, а Катя, ее внучка, лазала за ним под стол и каждый раз долго сидела под столом, вероятно, рассматривая Егорушкины ноги. А Егорушка слушал, дремал и рассматривал лицо старухи, ее бородавку с волосками, полоски от слез… И ему было грустно, очень грустно! Спать его положили на сундуке и предупредили, что если он ночью захочет покушать, то чтобы сам вышел в коридорчик и взял там на окне цыпленка, накрытого тарелкой.

    На другой день утром приходили прощаться Иван Иваныч и о. Христофор. Настасья Петровна обрадовалась и собралась было ставить самовар, но Иван Иваныч, очень спешивший, махнул рукой и сказал:

    — Некогда нам с чаями да с сахара́ми! Мы сейчас уйдем.

    Перед прощаньем все сели и помолчали минуту. Настасья Петровна глубоко вздохнула и заплаканными глазами поглядела на образа.

    — Ну, — начал Иван Иваныч, поднимаясь, — значит, ты остаешься…

    С лица его вдруг исчезла деловая сухость, он немножко покраснел, грустно улыбнулся и сказал:

    — Смотри же, учись… Не забывай матери и слушайся Настасью Петровну… Если будешь, Егор, хорошо учиться, то я тебя не оставлю.

    Он вынул из кармана кошелек, повернулся к Егорушке спиной, долго рылся в мелкой монете и, найдя гривенник, дал его Егорушке. О. Христофор вздохнул и, не спеша, благословил Егорушку.

    — Во имя отца и сына и святаго духа… Учись, — сказал он. — Трудись, брат… Ежели помру, поминай. Вот прими и от меня гривенничек…

    Егорушка поцеловал ему руку и заплакал. Что-то в душе шепнуло ему, что уж он больше никогда не увидится с этим стариком.

    — Я, Настасья Петровна, уж подал в гимназию прошение, — сказал Иван Иваныч таким голосом, как будто в зале был покойник. — Седьмого августа вы его на экзамен сведете… Ну, прощайте! Оставайтесь с богом. Прощай, Егор!

    — Да вы бы хоть чайку покушали! — простонала Настасья Петровна.

    Сквозь слезы, застилавшие глаза, Егорушка не видел, как вышли дядя и о. Христофор. Он бросился к окну, но во дворе их уже не было, и от ворот с выражением исполненного долга бежала назад только что лаявшая рыжая собака. Егорушка, сам не зная зачем, рванулся с места и полетел из комнат. Когда он выбежал за ворота, Иван Иваныч и о. Христофор, помахивая — первый палкой с крючком, второй посохом, поворачивали уже за угол. Егорушка почувствовал, что с этими людьми для него исчезло навсегда, как дым, всё то, что до сих пор было пережито; он опустился в изнеможении на лавочку и горькими слезами приветствовал новую, неведомую жизнь, которая теперь начиналась для него…

    Какова-то будет эта жизнь?

    Примечания

    ↑

    с начала января 1888 года (или с конца декабря 1887 года) по 2 февраля 1888 года

    ↑

    лат. Puer bone, quam appellaris — Добрый мальчик, как тебя зовут?

    ↑

    лат. Christophorus sum — Христофор

    ↑

    лат. Fini! — Кончил!

    ↑

    лат. puer bone — добрый мальчик?

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/feed/ 0 1375
    " data-greeting="Olá! Posso ajudar você a entender este documento" data-name="JIM - Assistente" hidden>
    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-9-12/feed/ 0 1411
    Шинель https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/ https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:42 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/

    Шинель

    Aproximadamente 10.199 palavras.

    Шинель
    https://ru.wikisource.org/wiki/Шинель_(Гоголь)

    Шинель

    В департаменте… но лучше не называть, в каком департаменте. Ничего нет сердитее всякого рода департаментов, полков, канцелярий и, словом, всякого рода должностных сословий. Теперь уже всякий частный человек считает в лице своем оскорбленным все общество. Говорят, весьма недавно поступила просьба от одного капитан-исправника, не помню какого-то города, в которой он излагает ясно, что гибнут государственные постановления и что священное имя его произносится решительно всуе. А в доказательство приложил к просьбе преогромнейший том какого-то романтического сочинения, где чрез каждые десять страниц является капитан-исправник, местами даже совершенно в пьяном виде. Итак, во избежание всяких неприятностей, лучше департамент, о котором идет дело, мы назовем одним департаментом . Итак, в одном департаменте служил один чиновник ; чиновник нельзя сказать чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щек и цветом лица что называется геморроидальным… Что ж делать! виноват петербургский климат. Что касается до чина (ибо у нас прежде всего нужно объявить чин), то он был то, что называют вечный титулярный советник, над которым, как известно, натрунились и наострились вдоволь разные писатели, имеющие похвальное обыкновенье налегать на тех, которые не могут кусаться. Фамилия чиновника была Башмачкин. Уже по самому имени видно, что она когда-то произошла от башмака; но когда, в какое время и каким образом произошла она от башмака, ничего этого не известно. И отец, и дед, и даже шурин, и все совершенно Башмачкины ходили в сапогах, переменяя только раза три в год подметки. Имя его было Акакий Акакиевич. Может быть, читателю оно покажется несколько странным и выисканным, но можно уверить, что его никак не искали, а что сами собою случились такие обстоятельства, что никак нельзя было дать другого имени, и это произошло именно вот как. Родился Акакий Акакиевич против ночи, если только не изменяет память, на 23 марта. Покойница матушка, чиновница и очень хорошая женщина, расположилась, как следует, окрестить ребенка. Матушка еще лежала на кровати против дверей, а а по правую руку стоял кум, превосходнейший человек, Иван Иванович Ерошкин, служивший столоначальником в сенате, и кума, жена квартального офицера, женщина редких добродетелей, Арина Семеновна Белобрюшкова. Родильнице предоставили на выбор любое из трех, какое она хочет выбрать: Моккия, Соссия, или назвать ребенка во имя мученика Хоздазата. «Нет, — подумала покойница, — имена-то все такие». Чтобы угодить ей, развернули календарь в другом месте; вышли опять три имени: Трифилий, Дула и Варахасий. «Вот это наказание, — проговорила старуха, — какие всё имена; я, право, никогда и не слыхивала таких. Пусть бы еще Варадат или Варух, а то Трифилий и Варахасий». Еще переворотили страницу — вышли: Павсикахий и Вахтисий. «Ну, уж я вижу, — сказала старуха, — что, видно, его такая судьба. Уж если так, пусть лучше будет он называться, как и отец его. Отец был Акакий, так пусть и сын будет Акакий». Таким образом и произошел Акакий Акакиевич. Ребенка окрестили, причем он заплакал и сделал такую гримасу, как будто бы предчувствовал, что будет титулярный советник. Итак, вот каким образом произошло все это. Мы привели потому это, чтобы читатель мог сам видеть, что это случилось совершенно по необходимости и другого имени дать было никак невозможно. Когда и в какое время он поступил в департамент и кто определил его, этого никто не мог припомнить. Сколько не переменялось директоров и всяких начальников, его видели все на одном и том же месте, в том же положении, в той же самой должности, тем же чиновником для письма, так что потом уверились, что он, видно, так и родился на свет уже совершенно готовым, в вицмундире и с лысиной на голове. В департаменте не оказывалось к нему никакого уважения. Сторожа не только не вставали с мест, когда он проходил, но даже не глядели на него, как будто бы через приемную пролетела простая муха. Начальники поступали с ним как-то холодно-деспотически. Какой-нибудь помощник столоначальника прямо совал ему под нос бумаги, не сказав даже «перепишите», или «вот интересное, хорошенькое дельце», или что-нибудь приятное, как употребляется в благовоспитанных службах. И он брал, посмотрев только на бумагу, не глядя, кто ему подложил и имел ли на то право. Он брал и тут же пристраивался писать ее. Молодые чиновники подсмеивались и острились над ним, во сколько хватало канцелярского остроумия, рассказывали тут же пред ним разные составленные про него истории; про его хозяйку, семидесятилетнюю старуху, говорили, что она бьет его, спрашивали, когда будет их свадьба, сыпали на голову ему бумажки, называя это снегом. Но ни одного слова не отвечал на это Акакий Акакиевич, как будто бы никого и не было перед ним; это не имело даже влияния на занятия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошибки в письме. Только если уж слишком была невыносима шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом, он произносил: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» И что-то странное заключалось в словах и в голосе, с каким они были произнесены. В нем слышалось что-то такое преклоняющее на жалость, что один молодой человек, недавно определившийся, который, по примеру других, позволил было себе посмеяться над ним, вдруг остановился, как будто пронзенный, и с тех пор как будто все переменилось перед ним и показалось в другом виде. Какая-то неестественная сила оттолкнула его от товарищей, с которыми он познакомился, приняв их за приличных, светских людей. И долго потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник с лысинкою на лбу, с своими проникающими словами: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» — и в этих проникающих словах эвенели другие слова: «Я брат твой». И закрывал себя рукою бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утонченной, образованной светскости, и, боже! даже в том человеке, которого свет признает благородным и честным…

    Вряд ли где можно было найти человека, который так жил бы в своей должности. Мало сказать: он служил ревностно, — нет, он служил с любовью. Там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его. Если бы соразмерно его рвению давали ему награды, он, к изумлению своему, может быть, даже попал бы в статские советники; но выслужил он, как выражались остряки, его товарищи, пряжку в петлицу да нажил геморрой в поясницу. Впрочем, нельзя сказать, чтобы не было к нему никакого внимания. Один директор, будучи добрый человек и желая вознаградить его за долгую службу, приказал дать ему что-нибудь поважнее, чем обыкновенное переписыванье; именно из готового уже дела велено было ему сделать какое-то отношение в другое присутственное место; дело состояло только в том, чтобы переменить заглавный титул да переменить кое-где глаголы из первого лица в третье. Это задало ему такую работу, что он вспотел совершенно, тер лоб и наконец сказал: «Нет, лучше дайте я перепишу что-нибудь». С тех пор оставили его навсегда переписывать. Вне этого переписыванья, казалось, для него ничего не существовало. Он не думал вовсе о своем платье: вицмундир у него был не зеленый, а какого-то рыжевато-мучного цвета. Воротничок на нем был узенький, низенький, так что шея его, несмотря на то что не была длинна, выходя из воротника, казалась необыкновенно длинною, как у тех гипсовых котенков, болтающих головами, которых носят на головах целыми десятками русские иностранцы. И всегда что-нибудь да прилипало к его вицмундиру: или сенца кусочек, или какая-нибудь ниточка; к тому же он имел особенное искусство, ходя по улице, поспевать под окно именно в то самое время, когда из него выбрасывали всякую дрянь, и оттого вечно уносил на своей шляпе арбузные и дынные корки и тому подобный вздор. Ни один раз в жизни не обратил он внимания на то, что делается и происходит всякий день на улице, на что, как известно, всегда посмотрит его же брат, молодой чиновник, простирающий до того проницательность своего бойкого взгляда, что заметит даже, у кого на другой стороне тротуара отпоролась внизу панталон стремешка, — что вызывает всегда лукавую усмешку на лице его.

    Но Акакий Акакиевич если и глядел на что, то видел на всем свои чистые, ровным почерком выписанные строки, и только разве если, неизвестно откуда взявшись, лошадиная морда помещалась ему на плечо и напускала ноздрями целый ветер в щеку, тогда только замечал он, что он не на середине строки, а скорее на средине улицы. Приходя домой, он садился тот же час за стол, хлебал наскоро свои щи и ел кусок говядины с луком, вовсе не замечая их вкуса, ел все это с мухами и со всем тем, что ни посылал бог на ту пору. Заметивши, что желудок начинал пучиться, вставал из-за стола, вынимал баночку с чернилами и переписывал бумаги, принесенные на дом. Если же таких не случалось, он снимал нарочно, для сооственного удовольствия, копию для себя, особенно если бумага была замечательна не по красоте слога, но по адресу к какому-нибудь новому или важному лицу.

    Даже в те часы, когда совершенно потухает петербургское серое небо и весь чиновный народ наелся и отобедал, кто как мог, сообразно с получаемым жалованьем и собственной прихотью, — когда все уже отдохнуло после департаментского скрыпенья перьями, беготни, своих и чужих необходимых занятий и всего того, что задает себе добровольно, больше даже, чем нужно, неугомонный человек, — когда чиновники спешат предать наслаждению оставшееся время: кто побойчее, несется в театр; кто на улицу, определяя его на рассматриванье кое-каких шляпенок; кто на вечер — истратить его в комплиментах какой-нибудь смазливой девушке, звезде небольшого чиновного круга; кто, и это случается чаще всего, идет просто к своему брату в четвертый или третий этаж, в две небольшие комнаты с передней или кухней и кое-какими модными претензиями, лампой или иной вещицей, стоившей многих пожертвований, отказов от обедов, гуляний, — словом, даже в то время, когда все чиновники рассеиваются по маленьким квартиркам своих приятелей поиграть в штурмовой вист, прихлебывая чай из стаканов с копеечными сухарями, затягиваясь дымом из длинных чубуков, рассказывая во время сдачи какую-нибудь сплетню, занесшуюся из высшего общества, от которого никогда и ни в каком состоянии не может отказаться русский человек, или даже, когда не о чем говорить, пересказывая вечный анекдот о коменданте, которому пришли сказать, что подрублен хвост у лошади Фальконетова монумента, — словом, даже тогда, когда все стремится развлечься, — Акакий Акакиевич не предавался никакому развлечению. Никто не мог сказать, чтобы когда-нибудь видел его на каком-нибудь вечере. Написавшись всласть, он ложился спать, улыбаясь заранее при мысли о завтрашнем дне: что-то бог пошлет переписывать завтра? Так протекала мирная жизнь человека, который с четырьмястами жалованья умел быть довольным своим жребием, и дотекла бы, может быть, до глубокой старости, если бы не было разных бедствий, рассыпанных на жизненной дороге не только титулярным, но даже тайным, действительным, надворным и всяким советникам, даже и тем, которые не дают никому советов, ни от кого не берут их сами.

    Есть в Петербурге сильный враг всех, получающих четыреста рублей в год жалованья или около того. Враг этот не кто другой, как наш северный мороз, хотя, впрочем, и говорят, что он очень здоров. В девятом часу утра, именно в тот час, когда улицы покрываются идущими в департамент, начинает он давать такие сильные и колючие щелчки без разбору по всем носам, что бедные чиновники решительно не знают, куда девать их. В это время, когда даже у занимающих высшие должности болит от морозу лоб и слезы выступают в глазах, бедные титулярные советники иногда бывают беззащитны. Все спасение состоит в том, чтобы в тощенькой шинелишке перебежать как можно скорее пять-шесть улиц и потом натопаться хорошенько ногами в швейцарской, пока не оттают таким образом все замерзнувшие на дороге способности и дарованья к должностным отправлениям. Акакий Акакиевич с некоторого времени начал чувствовать, что его как-то особенно сильно стало пропекать в спину и плечо, несмотря на то что он старался перебежать как можно скорее законное пространство. Он подумал наконец, не заключается ли каких грехов в его шинели. Рассмотрев ее хорошенько у себя дома, он открыл, что в двух-трех местах, именно на спине и на плечах, она сделалась точная серпянка; сукно до того истерлось, что сквозило, и подкладка расползлась. Надобно знать, что шинель Акакия Акакиевича служила тоже предметом насмешек чиновникам; от нее отнимали даже благородное имя шинели и называли ее капотом. В самом деле, она имела какое-то странное устройство: воротник ее уменьшался с каждым годом все более и более, ибо служил на подтачиванье других частей ее. Подтачиванье не показывало искусства портного и выходило, точно, мешковато и некрасиво. Увидевши, в чем дело, Акакий Акакиевич решил, что шинель нужно будет снести к Петровичу, портному, жившему где-то в четвертом этаже по черной лестнице, который, несмотря на свой кривой глаз и рябизну по всему лицу, занимался довольно удачно починкой чиновничьих и всяких других панталон и фраков, — разумеется, когда бывал в трезвом состоянии и не питал в голове какого-нибудь другого предприятия. Об этом портном, конечно, не следовало бы много говорить, но так как уже заведено, чтобы в повести характер всякого лица был совершенно означен, то, нечего делать, подавайте нам и Петровича сюда. Сначала он назывался просто Григорий и был крепостным человеком у какого-то барина; Петровичем он начал называться с тех пор, как получил отпускную и стал попивать довольно сильно по всяким праздникам, сначала по большим, а потом, без разбору, по всем церковным, где только стоял в календаре крестик. С этой стороны он был верен дедовским обычаям, и, споря с женой, называл ее мирскою женщиной и немкой. Так как мы уже заикнулись про жену, то нужно будет и о ней сказать слова два; но, к сожалению, о ней не много было известно, разве только то, что у Петровича есть жена, носит даже чепчик, а не платок; но красотою, как кажется, она не могла похвастаться; по крайней мере, при встрече с нею одни только гвардейские солдаты заглядывали ей под чепчик, моргнувши усом и испустивши какой-то особый голос.

    Взбираясь по лестнице, ведшей к Петровичу, которая, надобно отдать справедливость, была вся умащена водой, помоями и проникнута насквозь тем спиртуозным запахом, который ест глаза и, как известно, присутствует неотлучно на всех черных лестницах петербургских домов, — взбираясь по лестнице, Акакий Акакиевич уже подумывал о том, сколько запросит Петрович, и мысленно положил не давать больше двух рублей. Дверь была отворена, потому что хозяйка, готовя какую-то рыбу, напустила столько дыму в кухне, что нельзя было видеть даже и самых тараканов. Акакий Акакиевич прошел через кухню, не замеченный даже самою хозяйкою, и вступил наконец в комнату, где увидел Петровича, сидевшего на широком деревянном некрашеном столе и подвернувшего под себя ноги свои, как турецкий паша. Ноги, по обычаю портных, сидящих за работою, были нагишом. И прежде всего бросился в глаза большой палец, очень известный Акакию Акакиевичу, с каким-то изуродованным ногтем, толстым и крепким, как у черепахи череп. На шее у Петровича висел моток шелку и ниток, а на коленях была какая-то ветошь. Он уже минуты с три продевал нитку в иглиное ухо, не попадал и потому очень сердился на темноту и даже на самую нитку, ворча вполголоса: «Не лезет, варварка; уела ты меня, шельма этакая!» Акакию Акакиевичу было неприятно, что он пришел именно в ту минуту, когда Петрович сердился: он любил что-либо заказывать Петровичу тогда, когда последний был уже несколько под куражем, или, как выражалась жена его, «осадился сивухой, одноглазый черт». В таком состоянии Петрович обыкновенно очень охотно уступал и соглашался, всякий раз даже кланялся и благодарил. Потом, правда, приходила жена, плачусь, что муж-де был пьян и потому дешево взялся; но гривенник, бывало, один прибавишь, и дело в шляпе. Теперь же Петрович был, казалось, в трезвом состоянии, а потому крут, несговорчив и охотник заламливать черт знает какие цены. Акакий Акакиевич смекнул это и хотел было уже, как говорится, на попятный двор, но уж дело было начато. Петрович прищурил на него очень пристально свой единственный глаз, и Акакий Акакиевич невольно выговорил:

    — Здравствуй, Петрович!

    — Здравствовать желаю, судырь, — сказал Петрович и покосил свой глаз на руки Акакия Акакиевича, желая высмотреть, какого рода добычу тот нес.

    — А я вот к тебе, Петрович, того…

    Нужно знать, что Акакий Акакиевич изъяснялся большею частью предлогами, наречиями и, наконец, такими частицами, которые решительно не имеют никакого значения. Если же дело было очень затруднительно, то он даже имел обыкновение совсем не оканчивать фразы, так что весьма часто, начавши речь словами: «Это, право, совершенно того…» — а потом уже и ничего не было, и сам он позабывал, думая, что все уже выговорил.

    — Что ж такое? — сказал Петрович и обсмотрел в то же время своим единственным глазом весь вицмундир его, начиная с воротника до рукавов, спинки, фалд и петлей, — что все было ему очень знакомо, потому что было собственной его работы. Таков уж обычай у портных: это первое, что он сделает при встрече.

    — А я вот того, Петрович… шинель-то, сукно… вот видишь, везде в других местах, совсем крепкое, оно немножко запылилось, и кажется, как будто старое, а оно новое, да вот только в одном месте немного того… на спине, да еще вот на плече одном немного попротерлось, да вот на этом плече немножко — видишь, вот и все. И работы немного…

    Петрович взял капот, разложил его сначала на стол, рассматривал долго, покачал головою и полез рукою на окно за круглой табакеркой с портретом какого-то генерала, какого именно, неизвестно, потому что место, где находилось лицо, было проткнуто пальцем и потом заклеено четвероугольным лоскуточком бумажки. Понюхав табаку, Петрович растопырил капот на руках и рассмотрел его против света и опять покачал головою. Потом обратил его подкладкой вверх и вновь покачал, вновь снял крышку с генералом, заклеенным бумажкой, и, натащивши в нос табаку, закрыл, спрятал табакерку и наконец сказал:

    — Нет, нельзя поправить: худой гардероб!

    У Акакия Акакиевича при этих словах екнуло сердце.

    — Отчего же нельзя, Петрович? — сказал он почти умоляющим голосом ребенка, — ведь только всего что на плечах поистерлось, ведь у тебя есть же какие-нибудь кусочки…

    — Да кусочки-то можно найти, кусочки найдутся, — сказал Петрович, — да нашить-то нельзя: дело совсем гнилое, тронешь иглой — а вот уж оно и ползет.

    — Пусть ползет, а ты тотчас заплаточку.

    — Да заплаточки не на чем положить, укрепиться ей не за что, подержка больно велика. Только слава что сукно, а подуй ветер, так разлетится.

    — Ну, да уж прикрепи. Как же этак, право, того!..

    — Нет, — сказал Петрович решительно, — ничего нельзя сделать. Дело совсем плохое. Уж вы лучше, как придет зимнее холодное время, наделайте из нее себе онучек, потому что чулок не греет. Это немцы выдумали, чтобы побольше себе денег забирать (Петрович любил при случае кольнуть немцев); а шинель уж, видно, вам придется новую делать.

    При слове «новую» у Акакия Акакиевича затуманило в глазах, и все, что ни было в комнате, так и пошло пред ним путаться. Он видел ясно одного только генерала с заклеенным бумажкой лицом, находившегося на крышке Петровичевой табакерки.

    — Как же новую? — сказал он, все еще как будто находясь во сне, — ведь у мепя и денег на это нет.

    — Да, новую, — сказал с варварским спокойствием Петрович.

    — Ну, а если бы пришлось новую, как бы она того…

    — То есть что будет стоить?

    — Да.

    — Да три полсотни с лишком надо будет приложить, — сказал Петрович и сжал при этом значительно губы. Он очень любил сильные эффекты, любил вдруг как-нибудь озадачить совершенно и потом поглядеть искоса, какую озадаченный сделает рожу после таких слов.

    — Полтораста рублей за шинель! — вскрикнул бедпый Акакий Акакиевич, вскрикнул, может быть, в первый раз от роду, ибо отличался всегда тихостью голоса.

    — Да-с, — сказал Петрович, — да еще какова шинель. Если положить на воротник куницу да пустить капишон на шелковой подкладке, так и в двести войдет.

    — Петрович, пожалуйста, — говорил Акакий Акакиевич умоляющим голосом, не слыша и не стараясь слышать сказанных Петровичем слов и всех его эффектов, — как-нибудь поправь, чтобы хоть сколько-нибудь еще послужила.

    — Да нет, это выйдет: и работу убивать и деньги попусту тратить, — сказал Петрович, и Акакий Акакиевич после таких слов вышел совершенно уничтоженный.

    А Петрович по уходе его долго еще стоял, значительно сжавши губы и не принимаясь за работу, будучи доволен, что и себя не уронил, да и портного искусства тоже не выдал.

    Вышед на улицу, Акакий Акакиевич был как во сне. «Этаково-то дело этакое, — говорил он сам себе, — я, право, и не думал, чтобы оно вышло того…- а потом, после некоторого молчания, прибавил: — Так вот как! наконец вот что вышло, а я, право, совсем и предполагать не мог, чтобы оно было этак». Засим последовало опять долгое молчание, после которого он произнес: «Так этак-то! вот какое уж, точно, никак неожиданное, того… этого бы никак… этакое-то обстоятельство!» Сказавши это, он, вместо того чтобы идти домой, пошел совершенно в противную сторону, сам того не подозревая. Дорогою задел его всем нечистым своим боком трубочист и вычернил все плечо ему; целая шапка извести высыпалась на него с верхушки строившегося дома. Он ничего этого не заметил, и потом уже, когда натолкнулся на будочника, который, поставя около себя свою алебарду, натряхивал из рожка на мозолистый кулак табаку, тогда только немного очнулся, и то потому, что будочник сказал: «Чего лезешь в самое рыло, разве нет тебе трухтуара?» Это заставало его оглянуться и поворотить домой. Здесь только он начал собирать мысли, увидел в ясном и настоящем виде свое положение, стал разговаривать с собою уже не отрывисто, но рассудительно и откровенно, как с благоразумным приятелем, с которым можно поговорить о деле, самом сердечном и близком. «Ну нет, — сказал Акакий Акакиевич, — теперь с Петровичем нельзя толковать: он теперь того… жена, видно, как-нибудь поколотила его. А вот я лучше приду к нему в воскресный день утром: он после канунешной субботы будет косить глазом и заспавшись, так ему нужно будет опохмелиться, а жена денег не даст, а в это время я ему гривенничек и того, в руку, он и будет сговорчивее и шинель тогда и того…» Так рассудил сам с собою Акакий Акакиевич, ободрил себя и дождался первого воскресенья, и, увидев издали, что жена Петровича куда-то выходила из дому, он прямо к нему. Петрович, точно, после субботы сильно косил глазом, голову держал к полу и был совсем заспавшись; но при всем том, как только узнал, в чем дело, точно как будто его черт толкнул. «Нельзя, — сказал, — извольте заказать новую». Акакий Акакиевич тут-то и всунул ему гривенничек. «Благодарствую. сударь, подкреплюсь маленечко за ваше здоровье, — сказал Петрович, — а уж об шинели не извольте беспокоиться: она ни на какую годность не годится. Новую шинель уж я вам сошью на славу, уж на этом постоим».

    Акакий Акакиевич еще было насчет починки, но Петрович не дослышал и сказал: «Уж новую я вам сошью беспримерно, в этом извольте положиться, старанье приложим. Можно будет даже так, как пошла мода: воротник будет застегиваться на серебряные лапки под аплике».

    Тут-то увидел Акакий Акакиевич, что без новой шинели нельзя обойтись, и поник совершенно духом. Как же, в самом деле, на что, на какие деньги ее сделать? Конечно, можно бы отчасти положиться на будущее награждение к празднику, но эти деньги давно уж размещены и распределены вперед. Требовалось завести новые панталоны, заплатить сапожнику старый долг за приставку новых головок к старым голенищам, да следовало заказать швее три рубахи да штуки две того белья, которое неприлично называть в печатном слоге, — словом, все деньги совершенно должны были разойтися; и если бы даже директор был так милостив, что вместо сорока рублей наградных определил бы сорок пять или пятьдесят, то все-таки останется какой-нибудь самый вздор, который в шинельном капитале будет капля в море. Хотя, конечно, он знал, что за Петровичем водилась блажь заломить вдруг черт знает какую непомерную цену, так что уж, бывало, сама жена не могла удержаться, чтобы не вскрикнуть: «Что ты с ума сходишь, дурак такой! В другой раз ни за что возьмет работать, а теперь разнесла его нелегкая запросить такую цену, какой и сам не стоит». Хотя, конечно, он знал, что Петрович и за восемьдесят рублей возьмется сделать; однако все же откуда взять эти восемьдесят рублей? Еще половину можно бы найти: половина бы отыскалась; может быть, даже немножко и больше; но где взять другую половину?.. Но прежде читателю должно узнать, где взялась первая половина. Акакий Акакиевич имел обыкновение со всякого истрачиваемого рубля откладывать по грошу в небольшой ящичек, запертый на ключ, с прорезанною в крышке дырочкой для бросания туда денег. По истечении всякого полугода он ревизовал накопившуюся медную сумму и заменял ее мелким серебром. Так продолжал он с давних пор, и, таким образом, в продолжении нескольких лет оказалось накопившейся суммы более чем на сорок рублей. Итак, половина была в руках; но где же взять другую половину? Где взять другие сорок рублей? Акакий Акакиевич думал, думал и решил, что нужно будет уменьшить обыкновенные издержки, хотя, по крайней мере, в продолжение одного года: изгнать употребление чаю по вечерам, не зажигать по вечерам свечи, а если что понадобится делать, идти в комнату к хозяйке и работать при ее свечке; ходя по улицам, ступать как можно легче и осторожнее, по камням и плитам, почти на цыпочках, чтобы таким образом не истереть скоровременно подметок; как можно реже отдавать прачке мыть белье, а чтобы не занашивалось, то всякий раз, приходя домой, скидать его и оставаться в одном только демикотоновом халате, очень давнем и щадимом даже самим временем. Надобно сказать правду, что сначала ему было несколько трудно привыкнуть к таким ограничениям, но потом как-то привыклось и пошло на лад; даже он совершенно приучился голодать по вечерам; но зато он питался духовно, нося в мыслях своих вечную идею будущей шинели. С этих пор как будто самое существование его сделалось как-то полнее, как будто бы он женился, как будто какой-то другой человек присутствовал с ним, как будто он был не один, а какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизненную дорогу, — и подруга эта была не кто другая, как та же шинель на толстой вате, на крепкой подкладке без износу. Он сделался как-то живее, даже тверже характером, как человек, который уже определил и поставил себе цель. С лица и с поступков его исчезло само собою сомнение, нерешительность — словом, все колеблющиеся и неопределенные черты. Огонь порою показывался в глазах его, в голове даже мелькали самые дерзкие и отважные мысли: не положить ли, точно, куницу на воротник? Размышления об этом чуть не навели на него рассеянности. Один раз, переписывая бумагу, он чуть было даже не сделал ошибки, так что почти вслух вскрикнул «ух!» и перекрестился. В продолжении каждого месяца он хотя один раз наведывался к Петровичу, чтобы поговорить о шинели, где лучше купить сукна, и какого цвета, и в какую цену, и хотя несколько озабоченный, но всегда довольный возвращался домой, помышляя, что наконец придет же время, когда все это купится и когда шинель будет сделана. Дело пошло даже скорее, чем он ожидал. Противу всякого чаяния, директор назначил Акакию Акакиевичу не сорок или сорок пять, а целых шестьдесят рублей; уж предчувствовал ли он, что Акакию Акакиевичу нужна шинель, или само собой так случилось, но только у него чрез это очутилось лишних двадцать рублей. Это обстоятельство ускорило ход дела. Еще какие-нибудь два-три месяца небольшого голодания — и у Акакия Акакиевича набралось точно около восьмидесяти рублей. Сердце его, вообще весьма покойное, начало биться. В первый же день он отправился вместе с Петровичем в лавки. Купили сукна очень хорошего — и не мудрено, потому что об этом думали еще за полгода прежде и редкий месяц не заходили в лавки применяться к ценам; зато сам Петрович сказал, что лучше сукна и не бывает. На подкладку выбрали коленкору, но такого добротного и плотного, который, по словам Петровича, был еще лучше шелку и даже на вид казистей и глянцевитей. Куницы не купили, потому что была, точно, дорога; а вместо ее выбрали кошку, лучшую, какая только нашлась в лавке, кошку, которую издали можно было всегда принять за куницу. Петрович провозился за шинелью всего две недели, потому что много было стеганья, а иначе она была бы готова раньше. За работу Петрович взял двенадцать рублей — меньше никак нельзя было: все было решительно шито на шелку, двойным мелким швом, и по всякому шву Петрович потом проходил собственными зубами, вытесняя ими разные фигуры. Это было… трудно сказать, в который именно день, но, вероятно, в день самый торжественнейший в жизни Акакия Акакиевича, когда Петрович принес наконец шинель. Он принес ее поутру, перед самым тем временем, как нужно было идти в департамент. Никогда бы в другое время не пришлась так кстати шинель, потому что начинались уже довольно крепкие морозы и, казалось, грозили еще более усилиться. Петрович явился с шинелью, как следует хорошему портному. В лице его показалось выражение такое значительное, какого Акакий Акакиевич никогда еще не видал. Казалось, он чувствовал в полной мере, что сделал немалое дело и что вдруг показал в себе бездну, разделяющую портных, которые подставляют только подкладки и переправляют, от тех, которые шьют заново. Он вынул шинель из носового платка, в котором ее принес; платок был только что от прачки, он уже потом свернул его и положил в карман для употребления. Вынувши шинель, он весьма гордо посмотрел и, держа в обеих руках, набросил весьма ловко на плеча Акакию Акакиевичу; потом потянул и осадил ее сзади рукой книзу; потом драпировал ею Акакия Акакиевича несколько нараспашку. Акакий Акакиевич, как человек в летах, хотел попробовать в рукава; Петрович помог надеть и в рукава, — вышло, что и в рукава была хороша. Словом, оказалось, что шинель была совершенно и как раз впору. Петрович не упустил при сем случае сказать, что он так только, потому что живет без вывески на небольшой улице и притом давно знает Акакия Акакиевича, потому взял так дешево; а на Невском проспекте с него бы взяли за одну только работу семьдесят пять рублей. Акакий Акакиевич об этом не хотел рассуждать с Петровичем, да и боялся всех сильных сумм, какими Петрович любил запускать пыль. Он расплатился с ним, поблагодарил и вышел тут же в новой шинели в департамент. Петрович вышел вслед за ним и, оставаясь на улице, долго еще смотрел издали на шинель и потом пошел нарочно в сторону, чтобы, обогнувши кривым переулком, забежать вновь на улицу и посмотреть еще раз на свою шинель с другой стороны, то есть прямо в лицо. Между тем Акакий Акакиевич шел в самом праздничном расположении всех чувств. Он чувствовал всякий миг минуты, что на плечах его новая шинель, и несколько раз даже усмехнулся от внутреннего удовольствия. В самом деле, две выгоды: одно то, что тепло, а другое, что хорошо. Дороги он не приметил вовсе и очутился вдруг в департаменте; в швейцарской он скинул шинель, осмотрел ее кругом и поручил в особенный надзор швейцару. Неизвестно, каким образом в департаменте все вдруг узнали, что у Акакия Акакиевича новая шинель и что уже капота более не существует. Все в ту же минуту выбежали в швейцарскую смотреть новую шинель Акакия Акакиевича. Начали поздравлять его, приветствовать, так что тот сначала толъко улыбался, а потом сделалось ему даже стыдно. Когда же все, приступив к нему, стали говорить, что нужно вспрыснуть новую шинель и что, по крайней мере, он должен задать им всем вечер, Акакий Акакиевич потерялся совершенно, не знал, как ему быть, что такое отвечать и как отговориться. Он уже минут через несколько, весь закрасневшись, начал было уверять довольно простодушно, что это совсем не новая шинель, что это так, что это старая шинель. Наконец один из чиновников, какой-то даже помощник столоначальника, вероятно для того, чтобы показать, что он ничуть не гордец и знается даже с низшими себя, сказал: «Так и быть, я вместо Акакия Акакиевича даю вечер и прошу ко мне сегодня на чай: я же, как нарочно, сегодня именинник». Чиновники, натурально, тут же поздравили помощника столоначальника и приняли с охотою предложение. Акакий Акакиевич начал было отговариваться, но все стали говорить, что неучтиво, что просто стыд и срам, и он уж никак не мог отказаться. Впрочем, ему потом сделалось приятно, когда вспомнил, что он будет иметь чрез то случай пройтись даже и ввечеру в новой шинели. Этот весь день был для Акакия Акакиевича точно самый большой торжественный праздник. Он возвратился домой в самом счастливом расположении духа, скинул шинель и повесил ее бережно на стене, налюбовавшись еще раз сукном и подкладкой, и потом нарочно вытащил, для сравненья, прежний капот свой, совершенно расползшийся. Он взглянул на него, и сам даже засмеялся: такая была далекая разница! И долго еще потом за обедом он все усмехался, как только приходило ему на ум положение, в котором находился капот. Пообедал он весело и после обеда уж ничего не писал, никаких бумаг, а так немножко посибаритствовал на постели, пока не потемнело. Потом, не затягивая дела, оделся, надел на плеча шинель и вышел на улицу. Где именно жил пригласивший чиновник, к сожалению, не можем сказать: память начинает нам сильно изменять, и всё, что ни есть в Петербурге, все улицы и домы слились и смешались так в голове, что весьма трудно достать оттуда что-нибудь в порядочном виде. Как бы то ни было, но верно, по крайней мере, то, что чиновник жил в лучшей части города, — стало быть, очень не близко от Акакия Акакиевича. Сначала надо было Акакию Акакиевичу пройти кое-какие пустынные улицы с тощим освещением, но по мере приближения к квартире чиновника улицы становились живее, населенней и сильнее освещены. Пешеходы стали мелькать чаще, начали попадаться и дамы, красиво одетые, на мужчинах попадались бобровые воротники, реже встречались ваньки с деревянными решетчатыми своими санками, утыканными позолоченными гвоздочками, — напротив, все попадались лихачи в малиновых бархатных шапках, с лакированными санками, с медвежьими одеялами, и пролетали улицу, визжа колесами по снегу, кареты с убранными козлами. Акакий Акакиевич глядел на все это, как на новость. Он уже несколько лет не выходил по вечерам на улицу. Остановился с любопытством перед освещенным окошком магазина посмотреть на картину, где изображена была какая-то красивая женщина, которая скидала с себя башмак, обнаживши, таким образом, всю ногу, очень недурную; а за спиной ее, из дверей другой комнаты, выставил голову какой-то мужчина с бакенбардами и красивой эспаньолкой под губой. Акакий Акакиевич покачнул головой и усмехнулся и потом пошел своею дорогою. Почему он усмехнулся, потому ли, что встретил вещь вовсе не знакомую, но о которой, однако же, все-таки у каждого сохраняется какое-то чутье, или подумал он, подобно многим другим чиновникам, следующее: «Ну, уж эти французы! что и говорить, уж ежели захотят что-нибудь того, так уж точно того…» А может быть, даже и этого не подумал — ведь нельзя же залезть в душу человека и узнать все, что он ни думает. Наконец достигнул он дома, в котором квартировал помощник столоначальника. Помощник столоначальника жил на большую ногу: на лестнице светил фонарь, квартира была во втором этаже. Вошедши в переднюю, Акакий Акакиевич увидел на полу целые ряды калош. Между ними, посреди комнаты, стоял самовар, шумя и испуская клубами пар. На стенах висели все шинели да плащи, между которыми некоторые были даже с бобровыми воротниками или с бархатными отворотами. За стеной был слышен шум и говор, которые вдруг сделались ясными и звонкими, когда отворилась дверь и вышел лакей с подносом, уставленным опорожненными стаканами, сливочником и корзиною сухарей. Видно, что уж чиновники давно собрались и выпили по первому стакану чаю. Акакий Акакиевич, повесивши сам шинель свою, вошел в комнату, и перед ним мелькнули в одно время свечи, чиновники, трубки, столы для карт, и смутно поразили слух его беглый, со всех сторон подымавшийся разговор и шум передвигаемых стульев. Он остановился весьма неловко среди комнаты, ища и стараясь придумать, что ему сделать. Но его уже заметили, приняли с криком, и все пошли тот же час в переднюю и вновь осмотрели его шинель. Акакий Акакиевич хотя было отчасти и сконфузился, но, будучи человеком чистосердечным, не мог не порадоваться, видя, как все похвалили шинель. Потом, разумеется, все бросили и его и шинель и обратились, как водится, к столам, назначенным для виста. Все это: шум, говор и толпа людей, — все это было как-то чудно Акакию Акакиевичу. Он просто не знал, как ему быть, куда деть руки, ноги и всю фигуру свою; наконец подсел он к игравшим, смотрел в карты, засматривал тому и другому в лица и чрез несколько времени начал зевать, чувствовать, что скучно, тем более что уж давно наступило то время, в которое он, по обыкновению, ложился спать. Он хотел проститься с хозяином, но его не пустили, говоря, что непременно надо выпить в честь обновки по бокалу шампанского. Через час подали ужин, состоявший из винегрета, холодной телятины, паштета, кондитерских пирожков и шампанского. Акакия Акакиевича заставили выпить два бокала, после которых он почувствовал, что в комнате сделалось веселее, однако ж никак не мог позабыть, что уже двенадцать часов и что давно пора домой. Чтобы как-нибудь не вздумал удерживать хозяин, он вышел потихоньку из комнаты, отыскал в передней шинель, которую не без сожаления увидел лежавшею на полу, стряхнул ее, снял с нее всякую пушинку, надел на плеча и опустился по лестнице на улицу. На улице все еще было светло. Кое-какие мелочные лавчонки, эти бессменные клубы дворовых и всяких людей, были отперты, другие же, которые были заперты, показывали, однако ж, длинную струю света во всю дверную щель, означавшую, что они не лишены еще общества и, вероятно, дворовые служанки или слуги еще доканчивают свои толки и разговоры, повергая своих господ в совершенное недоумение насчет своего местопребывания. Акакий Акакиевич шел в веселом расположении духа, даже подбежал было вдруг, неизвестно почему, за какою-то дамою, которая, как молния, прошла мимо и у которой всякая часть тела была исполнена необыкновенного движения. Но, однако ж, он тут же остановился и пошел опять по-прежнему очень тихо, подивясь даже сам неизвестно откуда взявшейся рыси. Скоро потянулись перед ним те пустынные улицы, которые даже и днем не так веселы, а тем более вечером. Теперь они сделались еще глуше и уединеннее: фонари стали мелькать реже — масла, как видно, уже меньше отпускалось; пошли деревянные домы, заборы; нигде ни души; сверкал только один снег по улицам, да печально чернели с закрытыми ставнями заснувшие низенькие лачужки. Он приблизился к тому месту, где перерезывалась улица бесконечною площадью с едва видными на другой стороне ее домами, которая глядела страшною пустынею.

    Вдали, бог знает где, мелькал огонек в какой-то будке, которая казалась стоявшею на краю света. Веселость Акакия Акакиевича как-то здесь значительно уменьшилась. Он вступил на площадь не без какой-то невольной боязни, точно как будто сердце его предчувствовало что-то недоброе. Он оглянулся назад и по сторонам: точное море вокруг него. «Нет, лучше и не глядеть», — подумал и шел, закрыв глаза, и когда открыл их, чтобы узнать, близко ли конец площади, увидел вдруг, что перед ним стоят почти перед носом какие-то люди с усами, какие именно, уж этого он не мог даже различить. У него затуманило в глазах и забилось в груди. «А ведь шинель-то моя!» — сказал один из них громовым голосом, схвативши его за воротник. Акакий Акакиевич хотел было уже закричать «караул», как другой приставил ему к самому рту кулак величиною в чиновничью голову, примолвив: «А вот только крикни!» Акакий Акакиевич чувствовал только, как сняли с него шинель, дали ему пинка поленом, и он упал навзничь в снег и ничего уж больше не чувствовал. Чрез несколько минут он опомнился и поднялся на ноги, но уж никого не было. Он чувствовал, что в поле холодно и шинели нет, стал кричать, но голос, казалось, и не думал долетать до концов площади. Отчаянный, не уставая кричать, пустился он бежать через площадь прямо к будке, подле которой стоял будочник и, опершись на свою алебарду, глядел, кажется, с любопытством, желая знать, какого черта бежит к нему издали и кричит человек. Акакий Акакиевич, прибежав к нему, начал задыхающимся голосом кричать, что он спит и ни за чем не смотрит, не видит, как грабят человека. Будочник отвечал, что он не видал ничего, что видел, как остановили его среди площади какие-то два человека, да думал, что то были его приятели; а что пусть он, вместо того чтобы понапрасну браниться, сходит завтра к надзирателю, так надзиратель отыщет, кто взял шинель. Акакий Акакиевич прибежал домой в совершенном беспорядке: волосы, которые еще водились у него в небольшом количестве на висках и затылке, совершенно растрепались; бок и грудь и все панталоны были в снегу. Старуха, хозяйка квартиры его, услыша страшный стук в дверь, поспешно вскочила с постели и с башмаком на одной только ноге побежала отворять дверь, придерживая на груди своей, из скромности, рукою рубашку; но, отворив, отступила назад, увидя в таком виде Акакия Акакиевича. Когда же рассказал он, в чем дело, она всплеснула руками и сказала, что нужно идти прямо к частному, что квартальный надует, пообещается и станет водить; а лучше всего идти прямо к частному, что он даже ей знаком, потому что Анна, чухонка, служившая прежде у нее в кухарках, определилась теперь к частному в няньки, что она часто видит его самого, как он проезжает мимо их дома, и что он бывает также всякое воскресенье в церкви, молится, а в то же время весело смотрит на всех, и что, стало быть, по всему видно, должен быть добрый человек. Выслушав такое решение, Акакий Акакиевич печальный побрел в свою компату, и как он провел там ночь, предоставляется судить тому, кто может сколько-нибудь представить себе положение другого. Поутру рано отправился он к частному; но сказали, что спит; он пришел в десять — сказали опять: спит; он пришел в одиннадцать часов — сказали: да нет частного дома; он в обеденное время — но писаря в прихожей никак не хотели пустить его и хотели непременно узнать, за каким делом и какая надобность привела и что такое случилось. Так что наконец Акакий Акакиевич раз в жизни захотел показать характер и сказал наотрез, что ему нужно лично видеть самого частного, что они не смеют его не допустить, что он пришел из департамента за казенным делом, а что вот как на них пожалуется, так вот тогда они увидят. Против этого писаря ничего не посмели сказатъ, и один из них пошел вызвать частного. Частный принял как-то чрезвычайно странно рассказ о грабительстве шинели. Вместо того чтобы обратить внимание на главный пункт дела, он стал расспрашивать Акакия Акакиевича: да почему он так поздно возвращался, да не заходил ли он и не был ли в каком непорядочном доме, так что Акакий Акакиевич сконфузился совершенно и вышел от него, сам не зная, возымеет ли надлежащий ход дело о шинели или нет. Весь этот день он не был в присутствии (единственный случай в его жизни). На другой день он явился весь бледный и в старом капоте своем, который сделался еще плачевнее. Повествование о грабеже шинели, несмотря на то что нашлись такие чиновники, которые не пропустили даже и тут посмеяться над Акакием Акакиевичем, однако же, многих тронуло. Решились тут же сделать для него складчину, но собрали самую безделицу, потому что чиновники и без того уже много истратились, подписавшись на директорский портрет и на одну какую-то книгу, по предложению начальника отделения, который был приятелем сочинителю, — итак, сумма оказалась самая бездельная. Один кто-то, движимый состраданием, решился, по крайней мере, помочь Акакию Акакиевичу добрым советом, сказавши, чтоб он поспел не к квартальному, потому что хоть и может случиться, что квартальный, желая заслужить одобрение начальства, отыщет каким-нибудь образом шинель, но шинель все-таки останется в полиции, если он не представит законных доказательств, что она принадлежит ему; а лучше всего, чтобы он обратился к одному значительному лицу , что значительное лицо , спишась и сносясь с кем следует, может заставить успешнее идти дело. Нечего делать, Акакий Акакиевич решился идти к значительному лицу . Какая именно и в чем состояла должность значительного лица , это осталось до сих пор неизвестным. Нужно знать, что одно значительное лицо недавно сделался значительным лицом, а до того времени он был незначительным лицом. Впрочем, место его и теперь не почиталось значительным в сравнении с другими, еще значительнейшими. Но всегда найдется такой круг людей, для которых незначительное в глазах прочих есть уже значительное. Впрочем, он старался усилить значительность многими другими средствами, именно: завел, чтобы низшие чиновники встречали его еще на лестнице, когда он приходил в должность; чтобы к нему являться прямо никто не смел, а чтоб шло все порядком строжайшим: коллежский регистратор докладывал бы губернскому секретарю, губернский секретарь — титулярному или какому приходилось другому, и чтобы уже, таким образом, доходило дело до него. Так уж на святой Руси все заражено подражанием, всякий дразнит и корчит своего начальника. Говорят даже, какой-то титулярный советник, когда сделали его правителем какой-то отдельной небольшой канцелярии, тотчас же отгородил себе особенную комнату, назвавши ее «комнатой присутствия», и поставил у дверей каких-то капельдинеров с красными воротниками, в галунах, которые брались за ручку дверей и отворяли ее всякому приходившему, хотя в «комнате присутствия» насилу мог уставиться обыкновенный письменный стол. Приемы и обычаи значительного лица были солидны и величественны, но не многосложны. Главным основанием его системы была строгость. «Строгость, строгость и — строгость», — говаривал он обыкновенно и при последнем слове обыкновенно смотрел очень значительно в лицо тому, которому говорил. Хотя, впрочем, этому и не было никакой причины, потому что десяток чиновников, составлявших весь правительственный механизм канцелярии, и без того был в надлежащем страхе; завидя его издали, оставлял уже дело и ожидал стоя ввытяжку, пока начальник пройдет через комнату. Обыкновенный разговор его с низшими отзывался строгостью и состоял почти из трех фраз: «Как вы смеете? Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?» Впрочем, он был в душе добрый человек, хорош с товарищами, услужлив, но генеральский чин совершенно сбил его с толку. Получивши генеральский чин, он как-то спутался, сбился с пути и совершенно не знал, как ему быть. Если ему случалось быть с ровными себе, он был еще человек как следует, человек очень порядочный, во многих отношениях даже не глупый человек; но как только случалось ему быть в обществе, где были люди хоть одним чином пониже его, там он был просто хоть из рук вон: молчал, и положение его возбуждало жалость, тем более что он сам даже чувствовал, что мог бы провести время несравненно лучше. В глазах его иногда видно было сильное желание присоединиться к какому-нибудь интересному разговору и кружку, но останавливала его мысль: не будет ли это уж очень много с его стороны, не будет ли фамильярно, и не уронит ли он чрез то своего значения? И вследствие таких рассуждений он оставался вечно в одном и том же молчаливом состоянии, произнося только изредка какие-то односложные звуки, и приобрел таким образом титул скучнейшего человека. К такому-то значительному лицу явился наш Акакий Акакиевич, и явился во время самое неблагоприятное, весьма некстати для себя, хотя, впрочем, кстати для значительного лица. Значительное лицо находился в своем кабинете и разговорился очень-очень весело с одним недавно приехавшим старинным знакомым и товарищем детства, с которым несколько лет не видался. В это время доложили ему, что пришел какой-то Башмачкин. Он спросил отрывисто: «Кто такой?» Ему отвечали: «Какой-то чиновник».- «А! может подождать, теперь не время», — сказал значительный человек. Здесь надобно сказать, что значительный человек совершенно прилгнул: ему было время, они давно уже с приятелем переговорили обо всем и уже давно перекладывали разговор весьма длинными молчаньями, слегка только потрепливая друг друга по ляжке и приговаривая: «Так-то, Иван Абрамович!» — «Этак-то, Степан Варламович!» Но при всем том, однако же, велел он чиновнику подождать, чтобы показать приятелю, человеку давно не служившему и зажившемуся дома в деревне, сколько времени чиновники дожидаются у него в передней. Наконец наговорившись, а еще более намолчавшись вдоволь и выкуривши сигарку в весьма покойных креслах с откидными спинками, он наконец как будто вдруг вспомнил и сказал секретарю, остановившемуся у дверей с бумагами для доклада: «Да, ведь там стоит, кажется, чиновник; скажите ему, что он может войти». Увидевши смиренный вид Акакия Акакиевича и его старенький вицмундир, он оборотился к нему вдруг и сказал: «Что вам угодно?» — голосом отрывистым и твердым, которому нарочно учился заране у себя в комнате, в уединении и перед зеркалом, еще за неделю до получения нынешнего своего места и генеральского чина. Акакий Акакиевич уже заблаговременно почувствовал надлежащую робость, несколько смутился и, как мог, сколько могла позволить ему свобода языка, изъяснил с прибавлением даже чаще, чем в другое время, частиц «того», что была-де шинель совершенно новая, и теперь ограблен бесчеловечным образом, и что он обращается к нему, чтоб он ходатайством своим как-нибудь того, списался бы с господином обер-полицмейстером или другим кем и отыскал шинель. Генералу, неизвестно почему, показалось такое обхождение фамильярным.

    — Что вы, милостивый государь, — продолжал он отрывисто, — не знаете порядка? куда вы зашли? не знаете, как водятся дела? Об этом вы должны были прежде подать просьбу в канцелярию; она пошла бы к столоначальнику, к начальнику отделения, потом передана была бы секретарю, а секретарь доставил бы ее уже мне…

    — Но, ваше превосходительство, — сказал Акакий Акакиевич, стараясь собрать всю небольшую горсть присутствия духа, какая только в нем была, и чувствуя в то же время, что он вспотел ужасным образом, — я ваше превосходительство осмелился утрудить потому, что секретари того… ненадежный народ…

    — Что, что, что? — сказал значительное лицо.- Откуда вы набрались такого духу? откуда вы мыслей таких набрались? что за буйство такое распространилось между молодыми людьми против начальников и высших!

    Значительное лицо, кажется, не заметил, что Акакию Акакиевичу забралось уже за пятьдесят лет. Стало быть, если бы он и мог назваться молодым человеком, то разве только относительно, то есть в отношении к тому, кому уже было за семьдесят лет.

    — Знаете ли вы, кому это говорите? понимаете ли вы, кто стоит перед вами? понимаете ли вы это, понимаете ли это? я вас спрашиваю.

    Тут он топнул ногою, возведя голос до такой сильной ноты, что даже и не Акакию Акакиевичу сделалось бы страшно. Акакий Акакиевич так и обмер, пошатнулся, затрясся всем телом и никак не мог стоять: если бы не подбежали тут же сторожа поддержать его, он бы шлепнулся на пол; его вынесли почти без движения. А значительное лицо, довольный тем, что эффект превзошел даже ожидание, и совершенно упоенный мыслью, что слово его может лишить даже чувств человека, искоса взглянул на приятеля, чтобы узнать, как он на это смотрит, и не без удовольствия увидел, что приятель его находился в самом неопределенном состоянии и начинал даже с своей стороны сам чувствовать страх.

    Как сошел с лестницы, как вышел на улицу, ничего уж этого не помнил Акакий Акакиевич. Он не слышал ни рук, ни ног. В жизнь свою он не был еще так сильно распечен генералом, да еще и чужим. Он шел по вьюге, свистевшей в улицах, разинув рот, сбиваясь с тротуаров; ветер, по петербургскому обычаю, дул на него со всех четырех сторон, из всех переулков. Вмиг надуло ему в горло жабу, и добрался он домой, не в силах будучи сказать ни одного слова; весь распух и слег в постель. Так сильно иногда бывает надлежащее распеканье! На другой же день обнаружилась у него сильная горячка. Благодаря великодушному вспомоществованию петербургского климата болезнь пошла быстрее, чем можно было ожидать, и когда явился доктор, то он, пощупавши пульс, ничего не нашелся сделать, как только прописать припарку, единственно уже для того, чтобы больной не остался без благодетельной помощи медицины; а впрочем, тут же объявил ему чрез полтора суток непременный капут. После чего обратился к хозяйке и сказал: «А вы, матушка, и времени даром не теряйте, закажите ему теперь же сосновый гроб, потому что дубовый будет для него дорог». Слышал ли Акакий Акакиевич эти произнесенные роковые для него слова, а если и слышал, произвели ли они на него потрясающее действие, пожалел ли он о горемычной своей жизни, — ничего это не известно, потому что он находился все время в бреду и жару. Явления, одно другого страннее, представлялись ему беспрестанно: то видел он Петровича и заказывал ему сделать шинель с какими-то западнями для воров, которые чудились ему беспрестанно под кроватью, и он поминутно призывал хозяйку вытащить у него одного вора даже из-под одеяла; то спрашивал, зачем висит перед ним старый капот его, что у него есть новая шинель; то чудилось ему, что он стоит перед генералом, выслушивая надлежащее распеканье, и приговаривает: «Виноват, ваше превосходительство!» — то, наконец, даже сквернохульничал, произнося самые страшные слова, так что старушка хозяйка даже крестилась, отроду не слыхав от него ничего подобного, тем более что слова эти следовали непосредственно за слогом «ваше превосходительство». Далее он говорил совершенную бессмыслицу, так что ничего нельзя было понять; можно было только видеть, что беспорядочные слова и мысли ворочались около одной и той же шинели. Наконец бедный Акакий Акакиевич испустил дух. Ни комнаты, ни вещей его не опечатывали, потому что, во-первых, не было наследников, а во-вторых, оставалось очень немного наследства, именно: пучок гусиных перьев, десть белой казенной бумаги, три пары носков, две-три пуговицы, оторвавшиеся от панталон, и уже известный читателю капот. Кому все это досталось, бог знает: об этом, признаюсь, даже не интересовался рассказывающий сию повесть. Акакия Акакиевича свезли и похоронили. И Петербург остался без Акакия Акакиевича, как будто бы в нем его и никогда не было. Исчезло и скрылось существо, никем не защищенное, никому не дорогое, ни для кого не интересное, даже не обратившее на себя внимания и естествонаблюдателя, не пропускающего посадить на булавку обыкновенную муху и рассмотреть ее в микроскоп; существо, переносившее покорно канцелярские насмешки и без всякого чрезвычайного дела сошедшее в могилу, но для которого все же таки, хотя перед самым концом жизни, мелькнул светлый гость в виде шинели, ожививший на миг бедную жизнь, и на которое так же потом нестерпимо обрушилось несчастие, как обрушивалось на царей и повелителей мира… Несколько дней после его смерти послан был к нему на квартиру из департамента сторож, с приказанием немедленно явиться: начальник-де требует; но сторож должен был возвратиться ни с чем, давши отчет, что не может больше прийти, и на запрос «почему?» выразился словами: «Да так, уж он умер, четвертого дня похоронили». Таким образом узнали в департаменте о смерти Акакия Акакиевича, и на другой день уже на его месте сидел новый чиновник, гораздо выше ростом и выставлявший буквы уже не таким прямым почерком, а гораздо наклоннее и косее.

    Но кто бы мог вообразить, что здесь еще не все об Акакии Акакиевиче, что суждено ему на несколько дней прожить шумно после своей смерти, как бы в награду за не примеченную никем жизнь. Но так случилось, и бедная история наша неожиданно принимает фантастическое окончание. По Петербургу пронеслись вдруг слухи, что у Калинкина моста и далеко подальше стал показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной шинели и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шинели: на кошках, на бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы — словом, всякого рода меха и кожи, какие только придумали люди для прикрытия собственной. Один из департаментских чиновников видел своими глазами мертвеца и узнал в нем тотчас Акакия Акакиевича; но это внушило ему, однако же, такой страх, что он бросился бежать со всех ног и оттого не мог хорошенько рассмотреть, а видел только, как тот издали погрозил ему пальцем. Со всех сторон поступали беспрестанно жалобы, что спины и плечи, пускай бы еще только титулярных, а то даже самих тайных советников, подвержены совершенной простуде по причине ночного сдергивания шинелей. В полиции сделано было распоряжение поймать мертвеца во что бы то ни стало, живого или мертвого, и наказать его, в пример другим, жесточайшим образом, и в том едва было даже не успели. Именно будочник какого-то квартала в Кирюшкином переулке схватил было уже совершенно мертвеца за ворот на самом месте злодеяния, на покушении сдернуть фризовую шинель с какого-то отставного музыканта, свиставшего в свое время на флейте. Схвативши его за ворот, он вызвал своим криком двух других товарищей, которым поручил держать его, а сам полез только на одну минуту за сапог, чтобы вытащить оттуда тавлинку с табаком, освежить на время шесть раз на веку примороженный нос свой; но табак, верно, был такого рода, которого не мог вынести даже и мертвец. Не успел булочник, закрывши пальцем свою правую ноздрю, потянуть левою полгорсти, как мертвец чихнул так сильно, что совершенно забрызгал им всем троим глаза. Покамест они поднесли кулаки протереть их, мертвеца и след пропал, так что они не знали даже, был ли он, точно, в их руках. С этих пор будочники получили такой страх к мертвецам, что даже опасались хватать и живых, и только издали покрикивали: «Эй, ты, ступай своею дорогою!» — и мертвец-чиновник стал показываться даже за Калинкиным мостом, наводя немалый страх на всех робких людей. Но мы, однако же, совершенно оставили одно значительное лицо , который, по-настоящему, едва ли не был причиною фантастического направления, впрочем, совершенно истинной истории. Прежде всего долг справедливости требует сказать, что одно значительное лицо скоро по уходе бедного, распеченного в пух Акакия Акакиевича почувствовал что-то вроде сожаления. Сострадание было ему не чуждо; его сердцу были доступны многие добрые движения, несмотря на то что чин весьма часто мешал им обнаруживаться. Как только вышел из его кабинета приезжий приятель, он даже задумался о бедном Акакии Акакиевиче. И с этих пор почти всякий день представлялся ему бледный Акакий Акакиевич, не выдержавший должностного распеканья. Мысль о нем до такой степени тревожила его, что неделю спустя он решился даже послать к нему чиновника узнать, что он и как и нельзя ли в самом деле чем помочь ему; и когда донесли ему, что Акакий Акакиевич умер скоропостижно в горячке, он остался даже пораженным, слышал упреки совести и весь день был не в духе. Желая сколько-нибудь развлечься и позабыть неприятное впечатление, он отправился на вечер к одному из приятелей своих, у которого нашел порядочное общество, а что всего лучше — все там были почти одного и того же чина, так что он совершенно ничем не мог быть связан. Это имело удивительное действие на душевное его расположение. Он развернулся, сделался приятен в разговоре, любезен — словом, провел вечер очень приятно. За ужином выпил он стакана два шампанского — средство, как известно, недурно действующее в рассуждении веселости. Шампанское сообщило ему расположение к разным экстренностям, а именно: он решил не ехать еще домой, а заехать к одной знакомой даме, Каролине Ивановне, даме, кажется, немецкого происхождения, к которой он чувствовал совершенно приятельские отношения. Надобно сказать, что значительное лицо был уже человек немолодой, хороший супруг, почтенный отец семейства. Два сына, из которых один служил уже в канцелярии, и миловидная шестнадцатилетняя дочь с несколько выгнутым, но хорошеньким носиком приходили всякий день целовать его руку, приговаривая: «bonjour, papa». Супруга его, еще женщина свежая и даже ничуть не дурная, давала ему прежде поцеловать свою руку и потом, переворотивши ее на другую сторону, целовала его руку. Но значительное лицо, совершенно, впрочем, довольный домашними семейными нежностями, нашел приличным иметь для дружеских отношений приятельницу в другой части города. Эта приятельница была ничуть не лучше и не моложе жены его; но такие уж задачи бывают на свете, и судить об них не наше дело. Итак, значительное лицо сошел с лестницы, сел в сани и сказал кучеру: «К Каролине Ивановне», — а сам, закутавшись весьма роскошно в теплую шинель, оставался в том приятном положении, лучше которого и не выдумаешь для русского человека, то есть когда сам ни о чем не думаешь, а между тем мысли сами лезут в голову, одна другой приятнее, не давая даже труда гоняться за ними и искать их. Полный удовольствия, он слегка припоминал все веселые места проведенного вечера, все слова, заставившие хохотать небольшой круг; многие из них он даже повторял вполголоса и нашел, что они всё так же смешны, как и прежде, а потому не мудрено, что и сам посмеивался от души. Изредка мешал ему, однако же, порывистый ветер, который, выхватившись вдруг бог знает откуда и невесть от какой причины, так и резал в лицо, подбрасывая ему туда клочки снега, хлобуча, как парус, шинельный воротник или вдруг с неестественною силою набрасывая ему его на голову и доставляя, таким образом, вечные хлопоты из него выкарабкиваться. Вдруг почувствовал значительное лицо, что его ухватил кто-то весьма крепко за воротник. Обернувшись, он заметил человека небольшого роста, в старом поношенном вицмундире, и не без ужаса узнал в нем Акакия Акакиевича. Лицо чиновника было бледно, как снег, и глядело совершенным мертвецом. Но ужас значительного лица превзошел все границы, когда он увидел, что рот мертвеца покривился и, пахнувши на него страшно могилою, произнес такие речи: «А! так вот ты наконец! наконец я тебя того, поймал за воротник! твоей-то шинели мне и нужно! не похлопотал об моей, да еще и распек, — отдавай же теперь свою!» Бедное значительное лицо чуть не умер. Как ни был он характерен в канцелярии и вообще перед низшими, и хотя, взглянувши на один мужественный вид его и фигуру, всякий говорил: «У, какой характер!» — но здесь он, подобно весьма многим, имеющим богатырскую наружность, почувствовал такой страх, что не без причины даже стал опасаться насчет какого-нибудь болезненного припадка. Он сам даже скинул поскорее с плеч шинель свою и закричал кучеру не своим голосом: «Пошел во весь дух домой!» Кучер, услышавши голос, который произносится обыкновенно в решительные минуты и даже сопровождается кое-чем гораздо действительнейшим, упрятал на всякий случай голову свою в плечи, замахнулся кнутом и помчался как стрела. Минут в шесть с небольшим значительное лицо уже был пред подъездом своего дома. Бледный, перепуганный и без шинели, вместо того чтобы к Каролине Ивановне, он приехал к себе, доплелся кое-как до своей комнаты и провел ночь весьма в большом беспорядке, так что на другой день поутру за чаем дочь ему сказала прямо: «Ты сегодня совсем бледен, папа». Но папа молчал и никому ни слова о том, что с ним случилось, и где он был, и куда хотел ехать. Это происшествие сделало на него сильное впечатление. Он даже гораздо реже стал говорить подчиненным: «Как вы смеете, понимаете ли, кто перед вами?»; если же и произносил, то уж не прежде, как выслушавши сперва, в чем дело. Но еще более замечательно то, что с этих пор совершенно прекратилось появление чиновника-мертвеца: видно, генеральская шинель пришлась ему совершенно по плечам; по крайней мере, уже не было нигде слышно таких случаев, чтобы сдергивали с кого шинели. Впрочем, многие деятельные и заботливые люди никак не хотели успокоиться и поговаривали, что в дальних частях города все еще показывался чиновник-мертвец. И точно, один коломенский будочник видел собственными глазами, как показалось из-за одного дома привидение; но, будучи по природе своей несколько бессилен, так что один раз обыкновенный взрослый поросенок, кинувшись из какого-то частного дома, сшиб его с ног, к величайшему смеху стоявших вокруг извозчиков, с которых он вытребовал за такую издевку по грошу на табак, — итак, будучи бессилен, он не посмел остановить его, а так шел за ним в темноте до тех пор, пока наконец привидение вдруг оглянулось и, остановясь, спросило: «Тебе чего хочется?» — и показало такой кулак, какого и у живых не найдешь. Будочник сказал: «Ничего», — да и поворотил тот же час назад. Привидение, однако же, было уже гораздо выше ростом, носило преогромные усы и, направив шаги, как казалось, к Обухову мосту, скрылось совершенно в ночной темноте.

    ----------------------------------------------------------------

    Впервые напечатано в третьем томе сочинений Гоголя, вышедшем в 1842 г. Написана повесть в 1839—1841 гг.

    Версия 1.00 от 18 февраля 1998 г. Сверка произведена по Собранию сочинений Н. В. Гоголя в семи томах, изд-во «Художественная литература», Москва, 1967 г.

    Публичная Электронная Библиотека Евгения Пескина — http://public-library.ru/Gogol.Nikolai/ .

    Jim Blog https://blog.mabo.cc Jim — Accessible Converter - Em vez de obrigar os usuários a baixar arquivos, ele torna o conteúdo navegável na web. Wed, 14 Oct 2026 01:23:42 +0000 pt-BR hourly 1 https://wordpress.org/?v=7.1.3 https://blog.mabo.cc/wp-content/uploads/2026/10/cropped-logo-32x32.png Jim Blog https://blog.mabo.cc 32 32 257901688 Шинель https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/ https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:42 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/

    Шинель

    Aproximadamente 10.199 palavras.

    Шинель
    https://ru.wikisource.org/wiki/Шинель_(Гоголь)

    Шинель

    В департаменте… но лучше не называть, в каком департаменте. Ничего нет сердитее всякого рода департаментов, полков, канцелярий и, словом, всякого рода должностных сословий. Теперь уже всякий частный человек считает в лице своем оскорбленным все общество. Говорят, весьма недавно поступила просьба от одного капитан-исправника, не помню какого-то города, в которой он излагает ясно, что гибнут государственные постановления и что священное имя его произносится решительно всуе. А в доказательство приложил к просьбе преогромнейший том какого-то романтического сочинения, где чрез каждые десять страниц является капитан-исправник, местами даже совершенно в пьяном виде. Итак, во избежание всяких неприятностей, лучше департамент, о котором идет дело, мы назовем одним департаментом . Итак, в одном департаменте служил один чиновник ; чиновник нельзя сказать чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щек и цветом лица что называется геморроидальным… Что ж делать! виноват петербургский климат. Что касается до чина (ибо у нас прежде всего нужно объявить чин), то он был то, что называют вечный титулярный советник, над которым, как известно, натрунились и наострились вдоволь разные писатели, имеющие похвальное обыкновенье налегать на тех, которые не могут кусаться. Фамилия чиновника была Башмачкин. Уже по самому имени видно, что она когда-то произошла от башмака; но когда, в какое время и каким образом произошла она от башмака, ничего этого не известно. И отец, и дед, и даже шурин, и все совершенно Башмачкины ходили в сапогах, переменяя только раза три в год подметки. Имя его было Акакий Акакиевич. Может быть, читателю оно покажется несколько странным и выисканным, но можно уверить, что его никак не искали, а что сами собою случились такие обстоятельства, что никак нельзя было дать другого имени, и это произошло именно вот как. Родился Акакий Акакиевич против ночи, если только не изменяет память, на 23 марта. Покойница матушка, чиновница и очень хорошая женщина, расположилась, как следует, окрестить ребенка. Матушка еще лежала на кровати против дверей, а а по правую руку стоял кум, превосходнейший человек, Иван Иванович Ерошкин, служивший столоначальником в сенате, и кума, жена квартального офицера, женщина редких добродетелей, Арина Семеновна Белобрюшкова. Родильнице предоставили на выбор любое из трех, какое она хочет выбрать: Моккия, Соссия, или назвать ребенка во имя мученика Хоздазата. «Нет, — подумала покойница, — имена-то все такие». Чтобы угодить ей, развернули календарь в другом месте; вышли опять три имени: Трифилий, Дула и Варахасий. «Вот это наказание, — проговорила старуха, — какие всё имена; я, право, никогда и не слыхивала таких. Пусть бы еще Варадат или Варух, а то Трифилий и Варахасий». Еще переворотили страницу — вышли: Павсикахий и Вахтисий. «Ну, уж я вижу, — сказала старуха, — что, видно, его такая судьба. Уж если так, пусть лучше будет он называться, как и отец его. Отец был Акакий, так пусть и сын будет Акакий». Таким образом и произошел Акакий Акакиевич. Ребенка окрестили, причем он заплакал и сделал такую гримасу, как будто бы предчувствовал, что будет титулярный советник. Итак, вот каким образом произошло все это. Мы привели потому это, чтобы читатель мог сам видеть, что это случилось совершенно по необходимости и другого имени дать было никак невозможно. Когда и в какое время он поступил в департамент и кто определил его, этого никто не мог припомнить. Сколько не переменялось директоров и всяких начальников, его видели все на одном и том же месте, в том же положении, в той же самой должности, тем же чиновником для письма, так что потом уверились, что он, видно, так и родился на свет уже совершенно готовым, в вицмундире и с лысиной на голове. В департаменте не оказывалось к нему никакого уважения. Сторожа не только не вставали с мест, когда он проходил, но даже не глядели на него, как будто бы через приемную пролетела простая муха. Начальники поступали с ним как-то холодно-деспотически. Какой-нибудь помощник столоначальника прямо совал ему под нос бумаги, не сказав даже «перепишите», или «вот интересное, хорошенькое дельце», или что-нибудь приятное, как употребляется в благовоспитанных службах. И он брал, посмотрев только на бумагу, не глядя, кто ему подложил и имел ли на то право. Он брал и тут же пристраивался писать ее. Молодые чиновники подсмеивались и острились над ним, во сколько хватало канцелярского остроумия, рассказывали тут же пред ним разные составленные про него истории; про его хозяйку, семидесятилетнюю старуху, говорили, что она бьет его, спрашивали, когда будет их свадьба, сыпали на голову ему бумажки, называя это снегом. Но ни одного слова не отвечал на это Акакий Акакиевич, как будто бы никого и не было перед ним; это не имело даже влияния на занятия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошибки в письме. Только если уж слишком была невыносима шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом, он произносил: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» И что-то странное заключалось в словах и в голосе, с каким они были произнесены. В нем слышалось что-то такое преклоняющее на жалость, что один молодой человек, недавно определившийся, который, по примеру других, позволил было себе посмеяться над ним, вдруг остановился, как будто пронзенный, и с тех пор как будто все переменилось перед ним и показалось в другом виде. Какая-то неестественная сила оттолкнула его от товарищей, с которыми он познакомился, приняв их за приличных, светских людей. И долго потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник с лысинкою на лбу, с своими проникающими словами: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» — и в этих проникающих словах эвенели другие слова: «Я брат твой». И закрывал себя рукою бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утонченной, образованной светскости, и, боже! даже в том человеке, которого свет признает благородным и честным…

    Вряд ли где можно было найти человека, который так жил бы в своей должности. Мало сказать: он служил ревностно, — нет, он служил с любовью. Там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его. Если бы соразмерно его рвению давали ему награды, он, к изумлению своему, может быть, даже попал бы в статские советники; но выслужил он, как выражались остряки, его товарищи, пряжку в петлицу да нажил геморрой в поясницу. Впрочем, нельзя сказать, чтобы не было к нему никакого внимания. Один директор, будучи добрый человек и желая вознаградить его за долгую службу, приказал дать ему что-нибудь поважнее, чем обыкновенное переписыванье; именно из готового уже дела велено было ему сделать какое-то отношение в другое присутственное место; дело состояло только в том, чтобы переменить заглавный титул да переменить кое-где глаголы из первого лица в третье. Это задало ему такую работу, что он вспотел совершенно, тер лоб и наконец сказал: «Нет, лучше дайте я перепишу что-нибудь». С тех пор оставили его навсегда переписывать. Вне этого переписыванья, казалось, для него ничего не существовало. Он не думал вовсе о своем платье: вицмундир у него был не зеленый, а какого-то рыжевато-мучного цвета. Воротничок на нем был узенький, низенький, так что шея его, несмотря на то что не была длинна, выходя из воротника, казалась необыкновенно длинною, как у тех гипсовых котенков, болтающих головами, которых носят на головах целыми десятками русские иностранцы. И всегда что-нибудь да прилипало к его вицмундиру: или сенца кусочек, или какая-нибудь ниточка; к тому же он имел особенное искусство, ходя по улице, поспевать под окно именно в то самое время, когда из него выбрасывали всякую дрянь, и оттого вечно уносил на своей шляпе арбузные и дынные корки и тому подобный вздор. Ни один раз в жизни не обратил он внимания на то, что делается и происходит всякий день на улице, на что, как известно, всегда посмотрит его же брат, молодой чиновник, простирающий до того проницательность своего бойкого взгляда, что заметит даже, у кого на другой стороне тротуара отпоролась внизу панталон стремешка, — что вызывает всегда лукавую усмешку на лице его.

    Но Акакий Акакиевич если и глядел на что, то видел на всем свои чистые, ровным почерком выписанные строки, и только разве если, неизвестно откуда взявшись, лошадиная морда помещалась ему на плечо и напускала ноздрями целый ветер в щеку, тогда только замечал он, что он не на середине строки, а скорее на средине улицы. Приходя домой, он садился тот же час за стол, хлебал наскоро свои щи и ел кусок говядины с луком, вовсе не замечая их вкуса, ел все это с мухами и со всем тем, что ни посылал бог на ту пору. Заметивши, что желудок начинал пучиться, вставал из-за стола, вынимал баночку с чернилами и переписывал бумаги, принесенные на дом. Если же таких не случалось, он снимал нарочно, для сооственного удовольствия, копию для себя, особенно если бумага была замечательна не по красоте слога, но по адресу к какому-нибудь новому или важному лицу.

    Даже в те часы, когда совершенно потухает петербургское серое небо и весь чиновный народ наелся и отобедал, кто как мог, сообразно с получаемым жалованьем и собственной прихотью, — когда все уже отдохнуло после департаментского скрыпенья перьями, беготни, своих и чужих необходимых занятий и всего того, что задает себе добровольно, больше даже, чем нужно, неугомонный человек, — когда чиновники спешат предать наслаждению оставшееся время: кто побойчее, несется в театр; кто на улицу, определяя его на рассматриванье кое-каких шляпенок; кто на вечер — истратить его в комплиментах какой-нибудь смазливой девушке, звезде небольшого чиновного круга; кто, и это случается чаще всего, идет просто к своему брату в четвертый или третий этаж, в две небольшие комнаты с передней или кухней и кое-какими модными претензиями, лампой или иной вещицей, стоившей многих пожертвований, отказов от обедов, гуляний, — словом, даже в то время, когда все чиновники рассеиваются по маленьким квартиркам своих приятелей поиграть в штурмовой вист, прихлебывая чай из стаканов с копеечными сухарями, затягиваясь дымом из длинных чубуков, рассказывая во время сдачи какую-нибудь сплетню, занесшуюся из высшего общества, от которого никогда и ни в каком состоянии не может отказаться русский человек, или даже, когда не о чем говорить, пересказывая вечный анекдот о коменданте, которому пришли сказать, что подрублен хвост у лошади Фальконетова монумента, — словом, даже тогда, когда все стремится развлечься, — Акакий Акакиевич не предавался никакому развлечению. Никто не мог сказать, чтобы когда-нибудь видел его на каком-нибудь вечере. Написавшись всласть, он ложился спать, улыбаясь заранее при мысли о завтрашнем дне: что-то бог пошлет переписывать завтра? Так протекала мирная жизнь человека, который с четырьмястами жалованья умел быть довольным своим жребием, и дотекла бы, может быть, до глубокой старости, если бы не было разных бедствий, рассыпанных на жизненной дороге не только титулярным, но даже тайным, действительным, надворным и всяким советникам, даже и тем, которые не дают никому советов, ни от кого не берут их сами.

    Есть в Петербурге сильный враг всех, получающих четыреста рублей в год жалованья или около того. Враг этот не кто другой, как наш северный мороз, хотя, впрочем, и говорят, что он очень здоров. В девятом часу утра, именно в тот час, когда улицы покрываются идущими в департамент, начинает он давать такие сильные и колючие щелчки без разбору по всем носам, что бедные чиновники решительно не знают, куда девать их. В это время, когда даже у занимающих высшие должности болит от морозу лоб и слезы выступают в глазах, бедные титулярные советники иногда бывают беззащитны. Все спасение состоит в том, чтобы в тощенькой шинелишке перебежать как можно скорее пять-шесть улиц и потом натопаться хорошенько ногами в швейцарской, пока не оттают таким образом все замерзнувшие на дороге способности и дарованья к должностным отправлениям. Акакий Акакиевич с некоторого времени начал чувствовать, что его как-то особенно сильно стало пропекать в спину и плечо, несмотря на то что он старался перебежать как можно скорее законное пространство. Он подумал наконец, не заключается ли каких грехов в его шинели. Рассмотрев ее хорошенько у себя дома, он открыл, что в двух-трех местах, именно на спине и на плечах, она сделалась точная серпянка; сукно до того истерлось, что сквозило, и подкладка расползлась. Надобно знать, что шинель Акакия Акакиевича служила тоже предметом насмешек чиновникам; от нее отнимали даже благородное имя шинели и называли ее капотом. В самом деле, она имела какое-то странное устройство: воротник ее уменьшался с каждым годом все более и более, ибо служил на подтачиванье других частей ее. Подтачиванье не показывало искусства портного и выходило, точно, мешковато и некрасиво. Увидевши, в чем дело, Акакий Акакиевич решил, что шинель нужно будет снести к Петровичу, портному, жившему где-то в четвертом этаже по черной лестнице, который, несмотря на свой кривой глаз и рябизну по всему лицу, занимался довольно удачно починкой чиновничьих и всяких других панталон и фраков, — разумеется, когда бывал в трезвом состоянии и не питал в голове какого-нибудь другого предприятия. Об этом портном, конечно, не следовало бы много говорить, но так как уже заведено, чтобы в повести характер всякого лица был совершенно означен, то, нечего делать, подавайте нам и Петровича сюда. Сначала он назывался просто Григорий и был крепостным человеком у какого-то барина; Петровичем он начал называться с тех пор, как получил отпускную и стал попивать довольно сильно по всяким праздникам, сначала по большим, а потом, без разбору, по всем церковным, где только стоял в календаре крестик. С этой стороны он был верен дедовским обычаям, и, споря с женой, называл ее мирскою женщиной и немкой. Так как мы уже заикнулись про жену, то нужно будет и о ней сказать слова два; но, к сожалению, о ней не много было известно, разве только то, что у Петровича есть жена, носит даже чепчик, а не платок; но красотою, как кажется, она не могла похвастаться; по крайней мере, при встрече с нею одни только гвардейские солдаты заглядывали ей под чепчик, моргнувши усом и испустивши какой-то особый голос.

    Взбираясь по лестнице, ведшей к Петровичу, которая, надобно отдать справедливость, была вся умащена водой, помоями и проникнута насквозь тем спиртуозным запахом, который ест глаза и, как известно, присутствует неотлучно на всех черных лестницах петербургских домов, — взбираясь по лестнице, Акакий Акакиевич уже подумывал о том, сколько запросит Петрович, и мысленно положил не давать больше двух рублей. Дверь была отворена, потому что хозяйка, готовя какую-то рыбу, напустила столько дыму в кухне, что нельзя было видеть даже и самых тараканов. Акакий Акакиевич прошел через кухню, не замеченный даже самою хозяйкою, и вступил наконец в комнату, где увидел Петровича, сидевшего на широком деревянном некрашеном столе и подвернувшего под себя ноги свои, как турецкий паша. Ноги, по обычаю портных, сидящих за работою, были нагишом. И прежде всего бросился в глаза большой палец, очень известный Акакию Акакиевичу, с каким-то изуродованным ногтем, толстым и крепким, как у черепахи череп. На шее у Петровича висел моток шелку и ниток, а на коленях была какая-то ветошь. Он уже минуты с три продевал нитку в иглиное ухо, не попадал и потому очень сердился на темноту и даже на самую нитку, ворча вполголоса: «Не лезет, варварка; уела ты меня, шельма этакая!» Акакию Акакиевичу было неприятно, что он пришел именно в ту минуту, когда Петрович сердился: он любил что-либо заказывать Петровичу тогда, когда последний был уже несколько под куражем, или, как выражалась жена его, «осадился сивухой, одноглазый черт». В таком состоянии Петрович обыкновенно очень охотно уступал и соглашался, всякий раз даже кланялся и благодарил. Потом, правда, приходила жена, плачусь, что муж-де был пьян и потому дешево взялся; но гривенник, бывало, один прибавишь, и дело в шляпе. Теперь же Петрович был, казалось, в трезвом состоянии, а потому крут, несговорчив и охотник заламливать черт знает какие цены. Акакий Акакиевич смекнул это и хотел было уже, как говорится, на попятный двор, но уж дело было начато. Петрович прищурил на него очень пристально свой единственный глаз, и Акакий Акакиевич невольно выговорил:

    — Здравствуй, Петрович!

    — Здравствовать желаю, судырь, — сказал Петрович и покосил свой глаз на руки Акакия Акакиевича, желая высмотреть, какого рода добычу тот нес.

    — А я вот к тебе, Петрович, того…

    Нужно знать, что Акакий Акакиевич изъяснялся большею частью предлогами, наречиями и, наконец, такими частицами, которые решительно не имеют никакого значения. Если же дело было очень затруднительно, то он даже имел обыкновение совсем не оканчивать фразы, так что весьма часто, начавши речь словами: «Это, право, совершенно того…» — а потом уже и ничего не было, и сам он позабывал, думая, что все уже выговорил.

    — Что ж такое? — сказал Петрович и обсмотрел в то же время своим единственным глазом весь вицмундир его, начиная с воротника до рукавов, спинки, фалд и петлей, — что все было ему очень знакомо, потому что было собственной его работы. Таков уж обычай у портных: это первое, что он сделает при встрече.

    — А я вот того, Петрович… шинель-то, сукно… вот видишь, везде в других местах, совсем крепкое, оно немножко запылилось, и кажется, как будто старое, а оно новое, да вот только в одном месте немного того… на спине, да еще вот на плече одном немного попротерлось, да вот на этом плече немножко — видишь, вот и все. И работы немного…

    Петрович взял капот, разложил его сначала на стол, рассматривал долго, покачал головою и полез рукою на окно за круглой табакеркой с портретом какого-то генерала, какого именно, неизвестно, потому что место, где находилось лицо, было проткнуто пальцем и потом заклеено четвероугольным лоскуточком бумажки. Понюхав табаку, Петрович растопырил капот на руках и рассмотрел его против света и опять покачал головою. Потом обратил его подкладкой вверх и вновь покачал, вновь снял крышку с генералом, заклеенным бумажкой, и, натащивши в нос табаку, закрыл, спрятал табакерку и наконец сказал:

    — Нет, нельзя поправить: худой гардероб!

    У Акакия Акакиевича при этих словах екнуло сердце.

    — Отчего же нельзя, Петрович? — сказал он почти умоляющим голосом ребенка, — ведь только всего что на плечах поистерлось, ведь у тебя есть же какие-нибудь кусочки…

    — Да кусочки-то можно найти, кусочки найдутся, — сказал Петрович, — да нашить-то нельзя: дело совсем гнилое, тронешь иглой — а вот уж оно и ползет.

    — Пусть ползет, а ты тотчас заплаточку.

    — Да заплаточки не на чем положить, укрепиться ей не за что, подержка больно велика. Только слава что сукно, а подуй ветер, так разлетится.

    — Ну, да уж прикрепи. Как же этак, право, того!..

    — Нет, — сказал Петрович решительно, — ничего нельзя сделать. Дело совсем плохое. Уж вы лучше, как придет зимнее холодное время, наделайте из нее себе онучек, потому что чулок не греет. Это немцы выдумали, чтобы побольше себе денег забирать (Петрович любил при случае кольнуть немцев); а шинель уж, видно, вам придется новую делать.

    При слове «новую» у Акакия Акакиевича затуманило в глазах, и все, что ни было в комнате, так и пошло пред ним путаться. Он видел ясно одного только генерала с заклеенным бумажкой лицом, находившегося на крышке Петровичевой табакерки.

    — Как же новую? — сказал он, все еще как будто находясь во сне, — ведь у мепя и денег на это нет.

    — Да, новую, — сказал с варварским спокойствием Петрович.

    — Ну, а если бы пришлось новую, как бы она того…

    — То есть что будет стоить?

    — Да.

    — Да три полсотни с лишком надо будет приложить, — сказал Петрович и сжал при этом значительно губы. Он очень любил сильные эффекты, любил вдруг как-нибудь озадачить совершенно и потом поглядеть искоса, какую озадаченный сделает рожу после таких слов.

    — Полтораста рублей за шинель! — вскрикнул бедпый Акакий Акакиевич, вскрикнул, может быть, в первый раз от роду, ибо отличался всегда тихостью голоса.

    — Да-с, — сказал Петрович, — да еще какова шинель. Если положить на воротник куницу да пустить капишон на шелковой подкладке, так и в двести войдет.

    — Петрович, пожалуйста, — говорил Акакий Акакиевич умоляющим голосом, не слыша и не стараясь слышать сказанных Петровичем слов и всех его эффектов, — как-нибудь поправь, чтобы хоть сколько-нибудь еще послужила.

    — Да нет, это выйдет: и работу убивать и деньги попусту тратить, — сказал Петрович, и Акакий Акакиевич после таких слов вышел совершенно уничтоженный.

    А Петрович по уходе его долго еще стоял, значительно сжавши губы и не принимаясь за работу, будучи доволен, что и себя не уронил, да и портного искусства тоже не выдал.

    Вышед на улицу, Акакий Акакиевич был как во сне. «Этаково-то дело этакое, — говорил он сам себе, — я, право, и не думал, чтобы оно вышло того…- а потом, после некоторого молчания, прибавил: — Так вот как! наконец вот что вышло, а я, право, совсем и предполагать не мог, чтобы оно было этак». Засим последовало опять долгое молчание, после которого он произнес: «Так этак-то! вот какое уж, точно, никак неожиданное, того… этого бы никак… этакое-то обстоятельство!» Сказавши это, он, вместо того чтобы идти домой, пошел совершенно в противную сторону, сам того не подозревая. Дорогою задел его всем нечистым своим боком трубочист и вычернил все плечо ему; целая шапка извести высыпалась на него с верхушки строившегося дома. Он ничего этого не заметил, и потом уже, когда натолкнулся на будочника, который, поставя около себя свою алебарду, натряхивал из рожка на мозолистый кулак табаку, тогда только немного очнулся, и то потому, что будочник сказал: «Чего лезешь в самое рыло, разве нет тебе трухтуара?» Это заставало его оглянуться и поворотить домой. Здесь только он начал собирать мысли, увидел в ясном и настоящем виде свое положение, стал разговаривать с собою уже не отрывисто, но рассудительно и откровенно, как с благоразумным приятелем, с которым можно поговорить о деле, самом сердечном и близком. «Ну нет, — сказал Акакий Акакиевич, — теперь с Петровичем нельзя толковать: он теперь того… жена, видно, как-нибудь поколотила его. А вот я лучше приду к нему в воскресный день утром: он после канунешной субботы будет косить глазом и заспавшись, так ему нужно будет опохмелиться, а жена денег не даст, а в это время я ему гривенничек и того, в руку, он и будет сговорчивее и шинель тогда и того…» Так рассудил сам с собою Акакий Акакиевич, ободрил себя и дождался первого воскресенья, и, увидев издали, что жена Петровича куда-то выходила из дому, он прямо к нему. Петрович, точно, после субботы сильно косил глазом, голову держал к полу и был совсем заспавшись; но при всем том, как только узнал, в чем дело, точно как будто его черт толкнул. «Нельзя, — сказал, — извольте заказать новую». Акакий Акакиевич тут-то и всунул ему гривенничек. «Благодарствую. сударь, подкреплюсь маленечко за ваше здоровье, — сказал Петрович, — а уж об шинели не извольте беспокоиться: она ни на какую годность не годится. Новую шинель уж я вам сошью на славу, уж на этом постоим».

    Акакий Акакиевич еще было насчет починки, но Петрович не дослышал и сказал: «Уж новую я вам сошью беспримерно, в этом извольте положиться, старанье приложим. Можно будет даже так, как пошла мода: воротник будет застегиваться на серебряные лапки под аплике».

    Тут-то увидел Акакий Акакиевич, что без новой шинели нельзя обойтись, и поник совершенно духом. Как же, в самом деле, на что, на какие деньги ее сделать? Конечно, можно бы отчасти положиться на будущее награждение к празднику, но эти деньги давно уж размещены и распределены вперед. Требовалось завести новые панталоны, заплатить сапожнику старый долг за приставку новых головок к старым голенищам, да следовало заказать швее три рубахи да штуки две того белья, которое неприлично называть в печатном слоге, — словом, все деньги совершенно должны были разойтися; и если бы даже директор был так милостив, что вместо сорока рублей наградных определил бы сорок пять или пятьдесят, то все-таки останется какой-нибудь самый вздор, который в шинельном капитале будет капля в море. Хотя, конечно, он знал, что за Петровичем водилась блажь заломить вдруг черт знает какую непомерную цену, так что уж, бывало, сама жена не могла удержаться, чтобы не вскрикнуть: «Что ты с ума сходишь, дурак такой! В другой раз ни за что возьмет работать, а теперь разнесла его нелегкая запросить такую цену, какой и сам не стоит». Хотя, конечно, он знал, что Петрович и за восемьдесят рублей возьмется сделать; однако все же откуда взять эти восемьдесят рублей? Еще половину можно бы найти: половина бы отыскалась; может быть, даже немножко и больше; но где взять другую половину?.. Но прежде читателю должно узнать, где взялась первая половина. Акакий Акакиевич имел обыкновение со всякого истрачиваемого рубля откладывать по грошу в небольшой ящичек, запертый на ключ, с прорезанною в крышке дырочкой для бросания туда денег. По истечении всякого полугода он ревизовал накопившуюся медную сумму и заменял ее мелким серебром. Так продолжал он с давних пор, и, таким образом, в продолжении нескольких лет оказалось накопившейся суммы более чем на сорок рублей. Итак, половина была в руках; но где же взять другую половину? Где взять другие сорок рублей? Акакий Акакиевич думал, думал и решил, что нужно будет уменьшить обыкновенные издержки, хотя, по крайней мере, в продолжение одного года: изгнать употребление чаю по вечерам, не зажигать по вечерам свечи, а если что понадобится делать, идти в комнату к хозяйке и работать при ее свечке; ходя по улицам, ступать как можно легче и осторожнее, по камням и плитам, почти на цыпочках, чтобы таким образом не истереть скоровременно подметок; как можно реже отдавать прачке мыть белье, а чтобы не занашивалось, то всякий раз, приходя домой, скидать его и оставаться в одном только демикотоновом халате, очень давнем и щадимом даже самим временем. Надобно сказать правду, что сначала ему было несколько трудно привыкнуть к таким ограничениям, но потом как-то привыклось и пошло на лад; даже он совершенно приучился голодать по вечерам; но зато он питался духовно, нося в мыслях своих вечную идею будущей шинели. С этих пор как будто самое существование его сделалось как-то полнее, как будто бы он женился, как будто какой-то другой человек присутствовал с ним, как будто он был не один, а какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизненную дорогу, — и подруга эта была не кто другая, как та же шинель на толстой вате, на крепкой подкладке без износу. Он сделался как-то живее, даже тверже характером, как человек, который уже определил и поставил себе цель. С лица и с поступков его исчезло само собою сомнение, нерешительность — словом, все колеблющиеся и неопределенные черты. Огонь порою показывался в глазах его, в голове даже мелькали самые дерзкие и отважные мысли: не положить ли, точно, куницу на воротник? Размышления об этом чуть не навели на него рассеянности. Один раз, переписывая бумагу, он чуть было даже не сделал ошибки, так что почти вслух вскрикнул «ух!» и перекрестился. В продолжении каждого месяца он хотя один раз наведывался к Петровичу, чтобы поговорить о шинели, где лучше купить сукна, и какого цвета, и в какую цену, и хотя несколько озабоченный, но всегда довольный возвращался домой, помышляя, что наконец придет же время, когда все это купится и когда шинель будет сделана. Дело пошло даже скорее, чем он ожидал. Противу всякого чаяния, директор назначил Акакию Акакиевичу не сорок или сорок пять, а целых шестьдесят рублей; уж предчувствовал ли он, что Акакию Акакиевичу нужна шинель, или само собой так случилось, но только у него чрез это очутилось лишних двадцать рублей. Это обстоятельство ускорило ход дела. Еще какие-нибудь два-три месяца небольшого голодания — и у Акакия Акакиевича набралось точно около восьмидесяти рублей. Сердце его, вообще весьма покойное, начало биться. В первый же день он отправился вместе с Петровичем в лавки. Купили сукна очень хорошего — и не мудрено, потому что об этом думали еще за полгода прежде и редкий месяц не заходили в лавки применяться к ценам; зато сам Петрович сказал, что лучше сукна и не бывает. На подкладку выбрали коленкору, но такого добротного и плотного, который, по словам Петровича, был еще лучше шелку и даже на вид казистей и глянцевитей. Куницы не купили, потому что была, точно, дорога; а вместо ее выбрали кошку, лучшую, какая только нашлась в лавке, кошку, которую издали можно было всегда принять за куницу. Петрович провозился за шинелью всего две недели, потому что много было стеганья, а иначе она была бы готова раньше. За работу Петрович взял двенадцать рублей — меньше никак нельзя было: все было решительно шито на шелку, двойным мелким швом, и по всякому шву Петрович потом проходил собственными зубами, вытесняя ими разные фигуры. Это было… трудно сказать, в который именно день, но, вероятно, в день самый торжественнейший в жизни Акакия Акакиевича, когда Петрович принес наконец шинель. Он принес ее поутру, перед самым тем временем, как нужно было идти в департамент. Никогда бы в другое время не пришлась так кстати шинель, потому что начинались уже довольно крепкие морозы и, казалось, грозили еще более усилиться. Петрович явился с шинелью, как следует хорошему портному. В лице его показалось выражение такое значительное, какого Акакий Акакиевич никогда еще не видал. Казалось, он чувствовал в полной мере, что сделал немалое дело и что вдруг показал в себе бездну, разделяющую портных, которые подставляют только подкладки и переправляют, от тех, которые шьют заново. Он вынул шинель из носового платка, в котором ее принес; платок был только что от прачки, он уже потом свернул его и положил в карман для употребления. Вынувши шинель, он весьма гордо посмотрел и, держа в обеих руках, набросил весьма ловко на плеча Акакию Акакиевичу; потом потянул и осадил ее сзади рукой книзу; потом драпировал ею Акакия Акакиевича несколько нараспашку. Акакий Акакиевич, как человек в летах, хотел попробовать в рукава; Петрович помог надеть и в рукава, — вышло, что и в рукава была хороша. Словом, оказалось, что шинель была совершенно и как раз впору. Петрович не упустил при сем случае сказать, что он так только, потому что живет без вывески на небольшой улице и притом давно знает Акакия Акакиевича, потому взял так дешево; а на Невском проспекте с него бы взяли за одну только работу семьдесят пять рублей. Акакий Акакиевич об этом не хотел рассуждать с Петровичем, да и боялся всех сильных сумм, какими Петрович любил запускать пыль. Он расплатился с ним, поблагодарил и вышел тут же в новой шинели в департамент. Петрович вышел вслед за ним и, оставаясь на улице, долго еще смотрел издали на шинель и потом пошел нарочно в сторону, чтобы, обогнувши кривым переулком, забежать вновь на улицу и посмотреть еще раз на свою шинель с другой стороны, то есть прямо в лицо. Между тем Акакий Акакиевич шел в самом праздничном расположении всех чувств. Он чувствовал всякий миг минуты, что на плечах его новая шинель, и несколько раз даже усмехнулся от внутреннего удовольствия. В самом деле, две выгоды: одно то, что тепло, а другое, что хорошо. Дороги он не приметил вовсе и очутился вдруг в департаменте; в швейцарской он скинул шинель, осмотрел ее кругом и поручил в особенный надзор швейцару. Неизвестно, каким образом в департаменте все вдруг узнали, что у Акакия Акакиевича новая шинель и что уже капота более не существует. Все в ту же минуту выбежали в швейцарскую смотреть новую шинель Акакия Акакиевича. Начали поздравлять его, приветствовать, так что тот сначала толъко улыбался, а потом сделалось ему даже стыдно. Когда же все, приступив к нему, стали говорить, что нужно вспрыснуть новую шинель и что, по крайней мере, он должен задать им всем вечер, Акакий Акакиевич потерялся совершенно, не знал, как ему быть, что такое отвечать и как отговориться. Он уже минут через несколько, весь закрасневшись, начал было уверять довольно простодушно, что это совсем не новая шинель, что это так, что это старая шинель. Наконец один из чиновников, какой-то даже помощник столоначальника, вероятно для того, чтобы показать, что он ничуть не гордец и знается даже с низшими себя, сказал: «Так и быть, я вместо Акакия Акакиевича даю вечер и прошу ко мне сегодня на чай: я же, как нарочно, сегодня именинник». Чиновники, натурально, тут же поздравили помощника столоначальника и приняли с охотою предложение. Акакий Акакиевич начал было отговариваться, но все стали говорить, что неучтиво, что просто стыд и срам, и он уж никак не мог отказаться. Впрочем, ему потом сделалось приятно, когда вспомнил, что он будет иметь чрез то случай пройтись даже и ввечеру в новой шинели. Этот весь день был для Акакия Акакиевича точно самый большой торжественный праздник. Он возвратился домой в самом счастливом расположении духа, скинул шинель и повесил ее бережно на стене, налюбовавшись еще раз сукном и подкладкой, и потом нарочно вытащил, для сравненья, прежний капот свой, совершенно расползшийся. Он взглянул на него, и сам даже засмеялся: такая была далекая разница! И долго еще потом за обедом он все усмехался, как только приходило ему на ум положение, в котором находился капот. Пообедал он весело и после обеда уж ничего не писал, никаких бумаг, а так немножко посибаритствовал на постели, пока не потемнело. Потом, не затягивая дела, оделся, надел на плеча шинель и вышел на улицу. Где именно жил пригласивший чиновник, к сожалению, не можем сказать: память начинает нам сильно изменять, и всё, что ни есть в Петербурге, все улицы и домы слились и смешались так в голове, что весьма трудно достать оттуда что-нибудь в порядочном виде. Как бы то ни было, но верно, по крайней мере, то, что чиновник жил в лучшей части города, — стало быть, очень не близко от Акакия Акакиевича. Сначала надо было Акакию Акакиевичу пройти кое-какие пустынные улицы с тощим освещением, но по мере приближения к квартире чиновника улицы становились живее, населенней и сильнее освещены. Пешеходы стали мелькать чаще, начали попадаться и дамы, красиво одетые, на мужчинах попадались бобровые воротники, реже встречались ваньки с деревянными решетчатыми своими санками, утыканными позолоченными гвоздочками, — напротив, все попадались лихачи в малиновых бархатных шапках, с лакированными санками, с медвежьими одеялами, и пролетали улицу, визжа колесами по снегу, кареты с убранными козлами. Акакий Акакиевич глядел на все это, как на новость. Он уже несколько лет не выходил по вечерам на улицу. Остановился с любопытством перед освещенным окошком магазина посмотреть на картину, где изображена была какая-то красивая женщина, которая скидала с себя башмак, обнаживши, таким образом, всю ногу, очень недурную; а за спиной ее, из дверей другой комнаты, выставил голову какой-то мужчина с бакенбардами и красивой эспаньолкой под губой. Акакий Акакиевич покачнул головой и усмехнулся и потом пошел своею дорогою. Почему он усмехнулся, потому ли, что встретил вещь вовсе не знакомую, но о которой, однако же, все-таки у каждого сохраняется какое-то чутье, или подумал он, подобно многим другим чиновникам, следующее: «Ну, уж эти французы! что и говорить, уж ежели захотят что-нибудь того, так уж точно того…» А может быть, даже и этого не подумал — ведь нельзя же залезть в душу человека и узнать все, что он ни думает. Наконец достигнул он дома, в котором квартировал помощник столоначальника. Помощник столоначальника жил на большую ногу: на лестнице светил фонарь, квартира была во втором этаже. Вошедши в переднюю, Акакий Акакиевич увидел на полу целые ряды калош. Между ними, посреди комнаты, стоял самовар, шумя и испуская клубами пар. На стенах висели все шинели да плащи, между которыми некоторые были даже с бобровыми воротниками или с бархатными отворотами. За стеной был слышен шум и говор, которые вдруг сделались ясными и звонкими, когда отворилась дверь и вышел лакей с подносом, уставленным опорожненными стаканами, сливочником и корзиною сухарей. Видно, что уж чиновники давно собрались и выпили по первому стакану чаю. Акакий Акакиевич, повесивши сам шинель свою, вошел в комнату, и перед ним мелькнули в одно время свечи, чиновники, трубки, столы для карт, и смутно поразили слух его беглый, со всех сторон подымавшийся разговор и шум передвигаемых стульев. Он остановился весьма неловко среди комнаты, ища и стараясь придумать, что ему сделать. Но его уже заметили, приняли с криком, и все пошли тот же час в переднюю и вновь осмотрели его шинель. Акакий Акакиевич хотя было отчасти и сконфузился, но, будучи человеком чистосердечным, не мог не порадоваться, видя, как все похвалили шинель. Потом, разумеется, все бросили и его и шинель и обратились, как водится, к столам, назначенным для виста. Все это: шум, говор и толпа людей, — все это было как-то чудно Акакию Акакиевичу. Он просто не знал, как ему быть, куда деть руки, ноги и всю фигуру свою; наконец подсел он к игравшим, смотрел в карты, засматривал тому и другому в лица и чрез несколько времени начал зевать, чувствовать, что скучно, тем более что уж давно наступило то время, в которое он, по обыкновению, ложился спать. Он хотел проститься с хозяином, но его не пустили, говоря, что непременно надо выпить в честь обновки по бокалу шампанского. Через час подали ужин, состоявший из винегрета, холодной телятины, паштета, кондитерских пирожков и шампанского. Акакия Акакиевича заставили выпить два бокала, после которых он почувствовал, что в комнате сделалось веселее, однако ж никак не мог позабыть, что уже двенадцать часов и что давно пора домой. Чтобы как-нибудь не вздумал удерживать хозяин, он вышел потихоньку из комнаты, отыскал в передней шинель, которую не без сожаления увидел лежавшею на полу, стряхнул ее, снял с нее всякую пушинку, надел на плеча и опустился по лестнице на улицу. На улице все еще было светло. Кое-какие мелочные лавчонки, эти бессменные клубы дворовых и всяких людей, были отперты, другие же, которые были заперты, показывали, однако ж, длинную струю света во всю дверную щель, означавшую, что они не лишены еще общества и, вероятно, дворовые служанки или слуги еще доканчивают свои толки и разговоры, повергая своих господ в совершенное недоумение насчет своего местопребывания. Акакий Акакиевич шел в веселом расположении духа, даже подбежал было вдруг, неизвестно почему, за какою-то дамою, которая, как молния, прошла мимо и у которой всякая часть тела была исполнена необыкновенного движения. Но, однако ж, он тут же остановился и пошел опять по-прежнему очень тихо, подивясь даже сам неизвестно откуда взявшейся рыси. Скоро потянулись перед ним те пустынные улицы, которые даже и днем не так веселы, а тем более вечером. Теперь они сделались еще глуше и уединеннее: фонари стали мелькать реже — масла, как видно, уже меньше отпускалось; пошли деревянные домы, заборы; нигде ни души; сверкал только один снег по улицам, да печально чернели с закрытыми ставнями заснувшие низенькие лачужки. Он приблизился к тому месту, где перерезывалась улица бесконечною площадью с едва видными на другой стороне ее домами, которая глядела страшною пустынею.

    Вдали, бог знает где, мелькал огонек в какой-то будке, которая казалась стоявшею на краю света. Веселость Акакия Акакиевича как-то здесь значительно уменьшилась. Он вступил на площадь не без какой-то невольной боязни, точно как будто сердце его предчувствовало что-то недоброе. Он оглянулся назад и по сторонам: точное море вокруг него. «Нет, лучше и не глядеть», — подумал и шел, закрыв глаза, и когда открыл их, чтобы узнать, близко ли конец площади, увидел вдруг, что перед ним стоят почти перед носом какие-то люди с усами, какие именно, уж этого он не мог даже различить. У него затуманило в глазах и забилось в груди. «А ведь шинель-то моя!» — сказал один из них громовым голосом, схвативши его за воротник. Акакий Акакиевич хотел было уже закричать «караул», как другой приставил ему к самому рту кулак величиною в чиновничью голову, примолвив: «А вот только крикни!» Акакий Акакиевич чувствовал только, как сняли с него шинель, дали ему пинка поленом, и он упал навзничь в снег и ничего уж больше не чувствовал. Чрез несколько минут он опомнился и поднялся на ноги, но уж никого не было. Он чувствовал, что в поле холодно и шинели нет, стал кричать, но голос, казалось, и не думал долетать до концов площади. Отчаянный, не уставая кричать, пустился он бежать через площадь прямо к будке, подле которой стоял будочник и, опершись на свою алебарду, глядел, кажется, с любопытством, желая знать, какого черта бежит к нему издали и кричит человек. Акакий Акакиевич, прибежав к нему, начал задыхающимся голосом кричать, что он спит и ни за чем не смотрит, не видит, как грабят человека. Будочник отвечал, что он не видал ничего, что видел, как остановили его среди площади какие-то два человека, да думал, что то были его приятели; а что пусть он, вместо того чтобы понапрасну браниться, сходит завтра к надзирателю, так надзиратель отыщет, кто взял шинель. Акакий Акакиевич прибежал домой в совершенном беспорядке: волосы, которые еще водились у него в небольшом количестве на висках и затылке, совершенно растрепались; бок и грудь и все панталоны были в снегу. Старуха, хозяйка квартиры его, услыша страшный стук в дверь, поспешно вскочила с постели и с башмаком на одной только ноге побежала отворять дверь, придерживая на груди своей, из скромности, рукою рубашку; но, отворив, отступила назад, увидя в таком виде Акакия Акакиевича. Когда же рассказал он, в чем дело, она всплеснула руками и сказала, что нужно идти прямо к частному, что квартальный надует, пообещается и станет водить; а лучше всего идти прямо к частному, что он даже ей знаком, потому что Анна, чухонка, служившая прежде у нее в кухарках, определилась теперь к частному в няньки, что она часто видит его самого, как он проезжает мимо их дома, и что он бывает также всякое воскресенье в церкви, молится, а в то же время весело смотрит на всех, и что, стало быть, по всему видно, должен быть добрый человек. Выслушав такое решение, Акакий Акакиевич печальный побрел в свою компату, и как он провел там ночь, предоставляется судить тому, кто может сколько-нибудь представить себе положение другого. Поутру рано отправился он к частному; но сказали, что спит; он пришел в десять — сказали опять: спит; он пришел в одиннадцать часов — сказали: да нет частного дома; он в обеденное время — но писаря в прихожей никак не хотели пустить его и хотели непременно узнать, за каким делом и какая надобность привела и что такое случилось. Так что наконец Акакий Акакиевич раз в жизни захотел показать характер и сказал наотрез, что ему нужно лично видеть самого частного, что они не смеют его не допустить, что он пришел из департамента за казенным делом, а что вот как на них пожалуется, так вот тогда они увидят. Против этого писаря ничего не посмели сказатъ, и один из них пошел вызвать частного. Частный принял как-то чрезвычайно странно рассказ о грабительстве шинели. Вместо того чтобы обратить внимание на главный пункт дела, он стал расспрашивать Акакия Акакиевича: да почему он так поздно возвращался, да не заходил ли он и не был ли в каком непорядочном доме, так что Акакий Акакиевич сконфузился совершенно и вышел от него, сам не зная, возымеет ли надлежащий ход дело о шинели или нет. Весь этот день он не был в присутствии (единственный случай в его жизни). На другой день он явился весь бледный и в старом капоте своем, который сделался еще плачевнее. Повествование о грабеже шинели, несмотря на то что нашлись такие чиновники, которые не пропустили даже и тут посмеяться над Акакием Акакиевичем, однако же, многих тронуло. Решились тут же сделать для него складчину, но собрали самую безделицу, потому что чиновники и без того уже много истратились, подписавшись на директорский портрет и на одну какую-то книгу, по предложению начальника отделения, который был приятелем сочинителю, — итак, сумма оказалась самая бездельная. Один кто-то, движимый состраданием, решился, по крайней мере, помочь Акакию Акакиевичу добрым советом, сказавши, чтоб он поспел не к квартальному, потому что хоть и может случиться, что квартальный, желая заслужить одобрение начальства, отыщет каким-нибудь образом шинель, но шинель все-таки останется в полиции, если он не представит законных доказательств, что она принадлежит ему; а лучше всего, чтобы он обратился к одному значительному лицу , что значительное лицо , спишась и сносясь с кем следует, может заставить успешнее идти дело. Нечего делать, Акакий Акакиевич решился идти к значительному лицу . Какая именно и в чем состояла должность значительного лица , это осталось до сих пор неизвестным. Нужно знать, что одно значительное лицо недавно сделался значительным лицом, а до того времени он был незначительным лицом. Впрочем, место его и теперь не почиталось значительным в сравнении с другими, еще значительнейшими. Но всегда найдется такой круг людей, для которых незначительное в глазах прочих есть уже значительное. Впрочем, он старался усилить значительность многими другими средствами, именно: завел, чтобы низшие чиновники встречали его еще на лестнице, когда он приходил в должность; чтобы к нему являться прямо никто не смел, а чтоб шло все порядком строжайшим: коллежский регистратор докладывал бы губернскому секретарю, губернский секретарь — титулярному или какому приходилось другому, и чтобы уже, таким образом, доходило дело до него. Так уж на святой Руси все заражено подражанием, всякий дразнит и корчит своего начальника. Говорят даже, какой-то титулярный советник, когда сделали его правителем какой-то отдельной небольшой канцелярии, тотчас же отгородил себе особенную комнату, назвавши ее «комнатой присутствия», и поставил у дверей каких-то капельдинеров с красными воротниками, в галунах, которые брались за ручку дверей и отворяли ее всякому приходившему, хотя в «комнате присутствия» насилу мог уставиться обыкновенный письменный стол. Приемы и обычаи значительного лица были солидны и величественны, но не многосложны. Главным основанием его системы была строгость. «Строгость, строгость и — строгость», — говаривал он обыкновенно и при последнем слове обыкновенно смотрел очень значительно в лицо тому, которому говорил. Хотя, впрочем, этому и не было никакой причины, потому что десяток чиновников, составлявших весь правительственный механизм канцелярии, и без того был в надлежащем страхе; завидя его издали, оставлял уже дело и ожидал стоя ввытяжку, пока начальник пройдет через комнату. Обыкновенный разговор его с низшими отзывался строгостью и состоял почти из трех фраз: «Как вы смеете? Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?» Впрочем, он был в душе добрый человек, хорош с товарищами, услужлив, но генеральский чин совершенно сбил его с толку. Получивши генеральский чин, он как-то спутался, сбился с пути и совершенно не знал, как ему быть. Если ему случалось быть с ровными себе, он был еще человек как следует, человек очень порядочный, во многих отношениях даже не глупый человек; но как только случалось ему быть в обществе, где были люди хоть одним чином пониже его, там он был просто хоть из рук вон: молчал, и положение его возбуждало жалость, тем более что он сам даже чувствовал, что мог бы провести время несравненно лучше. В глазах его иногда видно было сильное желание присоединиться к какому-нибудь интересному разговору и кружку, но останавливала его мысль: не будет ли это уж очень много с его стороны, не будет ли фамильярно, и не уронит ли он чрез то своего значения? И вследствие таких рассуждений он оставался вечно в одном и том же молчаливом состоянии, произнося только изредка какие-то односложные звуки, и приобрел таким образом титул скучнейшего человека. К такому-то значительному лицу явился наш Акакий Акакиевич, и явился во время самое неблагоприятное, весьма некстати для себя, хотя, впрочем, кстати для значительного лица. Значительное лицо находился в своем кабинете и разговорился очень-очень весело с одним недавно приехавшим старинным знакомым и товарищем детства, с которым несколько лет не видался. В это время доложили ему, что пришел какой-то Башмачкин. Он спросил отрывисто: «Кто такой?» Ему отвечали: «Какой-то чиновник».- «А! может подождать, теперь не время», — сказал значительный человек. Здесь надобно сказать, что значительный человек совершенно прилгнул: ему было время, они давно уже с приятелем переговорили обо всем и уже давно перекладывали разговор весьма длинными молчаньями, слегка только потрепливая друг друга по ляжке и приговаривая: «Так-то, Иван Абрамович!» — «Этак-то, Степан Варламович!» Но при всем том, однако же, велел он чиновнику подождать, чтобы показать приятелю, человеку давно не служившему и зажившемуся дома в деревне, сколько времени чиновники дожидаются у него в передней. Наконец наговорившись, а еще более намолчавшись вдоволь и выкуривши сигарку в весьма покойных креслах с откидными спинками, он наконец как будто вдруг вспомнил и сказал секретарю, остановившемуся у дверей с бумагами для доклада: «Да, ведь там стоит, кажется, чиновник; скажите ему, что он может войти». Увидевши смиренный вид Акакия Акакиевича и его старенький вицмундир, он оборотился к нему вдруг и сказал: «Что вам угодно?» — голосом отрывистым и твердым, которому нарочно учился заране у себя в комнате, в уединении и перед зеркалом, еще за неделю до получения нынешнего своего места и генеральского чина. Акакий Акакиевич уже заблаговременно почувствовал надлежащую робость, несколько смутился и, как мог, сколько могла позволить ему свобода языка, изъяснил с прибавлением даже чаще, чем в другое время, частиц «того», что была-де шинель совершенно новая, и теперь ограблен бесчеловечным образом, и что он обращается к нему, чтоб он ходатайством своим как-нибудь того, списался бы с господином обер-полицмейстером или другим кем и отыскал шинель. Генералу, неизвестно почему, показалось такое обхождение фамильярным.

    — Что вы, милостивый государь, — продолжал он отрывисто, — не знаете порядка? куда вы зашли? не знаете, как водятся дела? Об этом вы должны были прежде подать просьбу в канцелярию; она пошла бы к столоначальнику, к начальнику отделения, потом передана была бы секретарю, а секретарь доставил бы ее уже мне…

    — Но, ваше превосходительство, — сказал Акакий Акакиевич, стараясь собрать всю небольшую горсть присутствия духа, какая только в нем была, и чувствуя в то же время, что он вспотел ужасным образом, — я ваше превосходительство осмелился утрудить потому, что секретари того… ненадежный народ…

    — Что, что, что? — сказал значительное лицо.- Откуда вы набрались такого духу? откуда вы мыслей таких набрались? что за буйство такое распространилось между молодыми людьми против начальников и высших!

    Значительное лицо, кажется, не заметил, что Акакию Акакиевичу забралось уже за пятьдесят лет. Стало быть, если бы он и мог назваться молодым человеком, то разве только относительно, то есть в отношении к тому, кому уже было за семьдесят лет.

    — Знаете ли вы, кому это говорите? понимаете ли вы, кто стоит перед вами? понимаете ли вы это, понимаете ли это? я вас спрашиваю.

    Тут он топнул ногою, возведя голос до такой сильной ноты, что даже и не Акакию Акакиевичу сделалось бы страшно. Акакий Акакиевич так и обмер, пошатнулся, затрясся всем телом и никак не мог стоять: если бы не подбежали тут же сторожа поддержать его, он бы шлепнулся на пол; его вынесли почти без движения. А значительное лицо, довольный тем, что эффект превзошел даже ожидание, и совершенно упоенный мыслью, что слово его может лишить даже чувств человека, искоса взглянул на приятеля, чтобы узнать, как он на это смотрит, и не без удовольствия увидел, что приятель его находился в самом неопределенном состоянии и начинал даже с своей стороны сам чувствовать страх.

    Как сошел с лестницы, как вышел на улицу, ничего уж этого не помнил Акакий Акакиевич. Он не слышал ни рук, ни ног. В жизнь свою он не был еще так сильно распечен генералом, да еще и чужим. Он шел по вьюге, свистевшей в улицах, разинув рот, сбиваясь с тротуаров; ветер, по петербургскому обычаю, дул на него со всех четырех сторон, из всех переулков. Вмиг надуло ему в горло жабу, и добрался он домой, не в силах будучи сказать ни одного слова; весь распух и слег в постель. Так сильно иногда бывает надлежащее распеканье! На другой же день обнаружилась у него сильная горячка. Благодаря великодушному вспомоществованию петербургского климата болезнь пошла быстрее, чем можно было ожидать, и когда явился доктор, то он, пощупавши пульс, ничего не нашелся сделать, как только прописать припарку, единственно уже для того, чтобы больной не остался без благодетельной помощи медицины; а впрочем, тут же объявил ему чрез полтора суток непременный капут. После чего обратился к хозяйке и сказал: «А вы, матушка, и времени даром не теряйте, закажите ему теперь же сосновый гроб, потому что дубовый будет для него дорог». Слышал ли Акакий Акакиевич эти произнесенные роковые для него слова, а если и слышал, произвели ли они на него потрясающее действие, пожалел ли он о горемычной своей жизни, — ничего это не известно, потому что он находился все время в бреду и жару. Явления, одно другого страннее, представлялись ему беспрестанно: то видел он Петровича и заказывал ему сделать шинель с какими-то западнями для воров, которые чудились ему беспрестанно под кроватью, и он поминутно призывал хозяйку вытащить у него одного вора даже из-под одеяла; то спрашивал, зачем висит перед ним старый капот его, что у него есть новая шинель; то чудилось ему, что он стоит перед генералом, выслушивая надлежащее распеканье, и приговаривает: «Виноват, ваше превосходительство!» — то, наконец, даже сквернохульничал, произнося самые страшные слова, так что старушка хозяйка даже крестилась, отроду не слыхав от него ничего подобного, тем более что слова эти следовали непосредственно за слогом «ваше превосходительство». Далее он говорил совершенную бессмыслицу, так что ничего нельзя было понять; можно было только видеть, что беспорядочные слова и мысли ворочались около одной и той же шинели. Наконец бедный Акакий Акакиевич испустил дух. Ни комнаты, ни вещей его не опечатывали, потому что, во-первых, не было наследников, а во-вторых, оставалось очень немного наследства, именно: пучок гусиных перьев, десть белой казенной бумаги, три пары носков, две-три пуговицы, оторвавшиеся от панталон, и уже известный читателю капот. Кому все это досталось, бог знает: об этом, признаюсь, даже не интересовался рассказывающий сию повесть. Акакия Акакиевича свезли и похоронили. И Петербург остался без Акакия Акакиевича, как будто бы в нем его и никогда не было. Исчезло и скрылось существо, никем не защищенное, никому не дорогое, ни для кого не интересное, даже не обратившее на себя внимания и естествонаблюдателя, не пропускающего посадить на булавку обыкновенную муху и рассмотреть ее в микроскоп; существо, переносившее покорно канцелярские насмешки и без всякого чрезвычайного дела сошедшее в могилу, но для которого все же таки, хотя перед самым концом жизни, мелькнул светлый гость в виде шинели, ожививший на миг бедную жизнь, и на которое так же потом нестерпимо обрушилось несчастие, как обрушивалось на царей и повелителей мира… Несколько дней после его смерти послан был к нему на квартиру из департамента сторож, с приказанием немедленно явиться: начальник-де требует; но сторож должен был возвратиться ни с чем, давши отчет, что не может больше прийти, и на запрос «почему?» выразился словами: «Да так, уж он умер, четвертого дня похоронили». Таким образом узнали в департаменте о смерти Акакия Акакиевича, и на другой день уже на его месте сидел новый чиновник, гораздо выше ростом и выставлявший буквы уже не таким прямым почерком, а гораздо наклоннее и косее.

    Но кто бы мог вообразить, что здесь еще не все об Акакии Акакиевиче, что суждено ему на несколько дней прожить шумно после своей смерти, как бы в награду за не примеченную никем жизнь. Но так случилось, и бедная история наша неожиданно принимает фантастическое окончание. По Петербургу пронеслись вдруг слухи, что у Калинкина моста и далеко подальше стал показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной шинели и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шинели: на кошках, на бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы — словом, всякого рода меха и кожи, какие только придумали люди для прикрытия собственной. Один из департаментских чиновников видел своими глазами мертвеца и узнал в нем тотчас Акакия Акакиевича; но это внушило ему, однако же, такой страх, что он бросился бежать со всех ног и оттого не мог хорошенько рассмотреть, а видел только, как тот издали погрозил ему пальцем. Со всех сторон поступали беспрестанно жалобы, что спины и плечи, пускай бы еще только титулярных, а то даже самих тайных советников, подвержены совершенной простуде по причине ночного сдергивания шинелей. В полиции сделано было распоряжение поймать мертвеца во что бы то ни стало, живого или мертвого, и наказать его, в пример другим, жесточайшим образом, и в том едва было даже не успели. Именно будочник какого-то квартала в Кирюшкином переулке схватил было уже совершенно мертвеца за ворот на самом месте злодеяния, на покушении сдернуть фризовую шинель с какого-то отставного музыканта, свиставшего в свое время на флейте. Схвативши его за ворот, он вызвал своим криком двух других товарищей, которым поручил держать его, а сам полез только на одну минуту за сапог, чтобы вытащить оттуда тавлинку с табаком, освежить на время шесть раз на веку примороженный нос свой; но табак, верно, был такого рода, которого не мог вынести даже и мертвец. Не успел булочник, закрывши пальцем свою правую ноздрю, потянуть левою полгорсти, как мертвец чихнул так сильно, что совершенно забрызгал им всем троим глаза. Покамест они поднесли кулаки протереть их, мертвеца и след пропал, так что они не знали даже, был ли он, точно, в их руках. С этих пор будочники получили такой страх к мертвецам, что даже опасались хватать и живых, и только издали покрикивали: «Эй, ты, ступай своею дорогою!» — и мертвец-чиновник стал показываться даже за Калинкиным мостом, наводя немалый страх на всех робких людей. Но мы, однако же, совершенно оставили одно значительное лицо , который, по-настоящему, едва ли не был причиною фантастического направления, впрочем, совершенно истинной истории. Прежде всего долг справедливости требует сказать, что одно значительное лицо скоро по уходе бедного, распеченного в пух Акакия Акакиевича почувствовал что-то вроде сожаления. Сострадание было ему не чуждо; его сердцу были доступны многие добрые движения, несмотря на то что чин весьма часто мешал им обнаруживаться. Как только вышел из его кабинета приезжий приятель, он даже задумался о бедном Акакии Акакиевиче. И с этих пор почти всякий день представлялся ему бледный Акакий Акакиевич, не выдержавший должностного распеканья. Мысль о нем до такой степени тревожила его, что неделю спустя он решился даже послать к нему чиновника узнать, что он и как и нельзя ли в самом деле чем помочь ему; и когда донесли ему, что Акакий Акакиевич умер скоропостижно в горячке, он остался даже пораженным, слышал упреки совести и весь день был не в духе. Желая сколько-нибудь развлечься и позабыть неприятное впечатление, он отправился на вечер к одному из приятелей своих, у которого нашел порядочное общество, а что всего лучше — все там были почти одного и того же чина, так что он совершенно ничем не мог быть связан. Это имело удивительное действие на душевное его расположение. Он развернулся, сделался приятен в разговоре, любезен — словом, провел вечер очень приятно. За ужином выпил он стакана два шампанского — средство, как известно, недурно действующее в рассуждении веселости. Шампанское сообщило ему расположение к разным экстренностям, а именно: он решил не ехать еще домой, а заехать к одной знакомой даме, Каролине Ивановне, даме, кажется, немецкого происхождения, к которой он чувствовал совершенно приятельские отношения. Надобно сказать, что значительное лицо был уже человек немолодой, хороший супруг, почтенный отец семейства. Два сына, из которых один служил уже в канцелярии, и миловидная шестнадцатилетняя дочь с несколько выгнутым, но хорошеньким носиком приходили всякий день целовать его руку, приговаривая: «bonjour, papa». Супруга его, еще женщина свежая и даже ничуть не дурная, давала ему прежде поцеловать свою руку и потом, переворотивши ее на другую сторону, целовала его руку. Но значительное лицо, совершенно, впрочем, довольный домашними семейными нежностями, нашел приличным иметь для дружеских отношений приятельницу в другой части города. Эта приятельница была ничуть не лучше и не моложе жены его; но такие уж задачи бывают на свете, и судить об них не наше дело. Итак, значительное лицо сошел с лестницы, сел в сани и сказал кучеру: «К Каролине Ивановне», — а сам, закутавшись весьма роскошно в теплую шинель, оставался в том приятном положении, лучше которого и не выдумаешь для русского человека, то есть когда сам ни о чем не думаешь, а между тем мысли сами лезут в голову, одна другой приятнее, не давая даже труда гоняться за ними и искать их. Полный удовольствия, он слегка припоминал все веселые места проведенного вечера, все слова, заставившие хохотать небольшой круг; многие из них он даже повторял вполголоса и нашел, что они всё так же смешны, как и прежде, а потому не мудрено, что и сам посмеивался от души. Изредка мешал ему, однако же, порывистый ветер, который, выхватившись вдруг бог знает откуда и невесть от какой причины, так и резал в лицо, подбрасывая ему туда клочки снега, хлобуча, как парус, шинельный воротник или вдруг с неестественною силою набрасывая ему его на голову и доставляя, таким образом, вечные хлопоты из него выкарабкиваться. Вдруг почувствовал значительное лицо, что его ухватил кто-то весьма крепко за воротник. Обернувшись, он заметил человека небольшого роста, в старом поношенном вицмундире, и не без ужаса узнал в нем Акакия Акакиевича. Лицо чиновника было бледно, как снег, и глядело совершенным мертвецом. Но ужас значительного лица превзошел все границы, когда он увидел, что рот мертвеца покривился и, пахнувши на него страшно могилою, произнес такие речи: «А! так вот ты наконец! наконец я тебя того, поймал за воротник! твоей-то шинели мне и нужно! не похлопотал об моей, да еще и распек, — отдавай же теперь свою!» Бедное значительное лицо чуть не умер. Как ни был он характерен в канцелярии и вообще перед низшими, и хотя, взглянувши на один мужественный вид его и фигуру, всякий говорил: «У, какой характер!» — но здесь он, подобно весьма многим, имеющим богатырскую наружность, почувствовал такой страх, что не без причины даже стал опасаться насчет какого-нибудь болезненного припадка. Он сам даже скинул поскорее с плеч шинель свою и закричал кучеру не своим голосом: «Пошел во весь дух домой!» Кучер, услышавши голос, который произносится обыкновенно в решительные минуты и даже сопровождается кое-чем гораздо действительнейшим, упрятал на всякий случай голову свою в плечи, замахнулся кнутом и помчался как стрела. Минут в шесть с небольшим значительное лицо уже был пред подъездом своего дома. Бледный, перепуганный и без шинели, вместо того чтобы к Каролине Ивановне, он приехал к себе, доплелся кое-как до своей комнаты и провел ночь весьма в большом беспорядке, так что на другой день поутру за чаем дочь ему сказала прямо: «Ты сегодня совсем бледен, папа». Но папа молчал и никому ни слова о том, что с ним случилось, и где он был, и куда хотел ехать. Это происшествие сделало на него сильное впечатление. Он даже гораздо реже стал говорить подчиненным: «Как вы смеете, понимаете ли, кто перед вами?»; если же и произносил, то уж не прежде, как выслушавши сперва, в чем дело. Но еще более замечательно то, что с этих пор совершенно прекратилось появление чиновника-мертвеца: видно, генеральская шинель пришлась ему совершенно по плечам; по крайней мере, уже не было нигде слышно таких случаев, чтобы сдергивали с кого шинели. Впрочем, многие деятельные и заботливые люди никак не хотели успокоиться и поговаривали, что в дальних частях города все еще показывался чиновник-мертвец. И точно, один коломенский будочник видел собственными глазами, как показалось из-за одного дома привидение; но, будучи по природе своей несколько бессилен, так что один раз обыкновенный взрослый поросенок, кинувшись из какого-то частного дома, сшиб его с ног, к величайшему смеху стоявших вокруг извозчиков, с которых он вытребовал за такую издевку по грошу на табак, — итак, будучи бессилен, он не посмел остановить его, а так шел за ним в темноте до тех пор, пока наконец привидение вдруг оглянулось и, остановясь, спросило: «Тебе чего хочется?» — и показало такой кулак, какого и у живых не найдешь. Будочник сказал: «Ничего», — да и поворотил тот же час назад. Привидение, однако же, было уже гораздо выше ростом, носило преогромные усы и, направив шаги, как казалось, к Обухову мосту, скрылось совершенно в ночной темноте.

    ----------------------------------------------------------------

    Впервые напечатано в третьем томе сочинений Гоголя, вышедшем в 1842 г. Написана повесть в 1839—1841 гг.

    Версия 1.00 от 18 февраля 1998 г. Сверка произведена по Собранию сочинений Н. В. Гоголя в семи томах, изд-во «Художественная литература», Москва, 1967 г.

    Публичная Электронная Библиотека Евгения Пескина — http://public-library.ru/Gogol.Nikolai/ .

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/feed/ 0 1391
    Человек в футляре https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/ https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:42 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/

    Человек в футляре

    Aproximadamente 4.133 palavras.

    Человек в футляре
    https://ru.wikisource.org/wiki/Человек_в_футляре_(Чехов)

    На самом краю села Мироносицкого, в сарае старосты Прокофия расположились на ночлег запоздавшие охотники. Их было только двое: ветеринарный врач Иван Иваныч и учитель гимназии Буркин. У Ивана Иваныча была довольно странная, двойная фамилия — Чимша-Гималайский, которая совсем не шла ему, и его во всей губернии звали просто по имени и отчеству; он жил около города на конском заводе и приехал теперь на охоту, чтобы подышать чистым воздухом. Учитель же гимназии Буркин каждое лето гостил у графов П. и в этой местности давно уже был своим человеком.

    Не спали. Иван Иваныч, высокий, худощавый старик с длинными усами, сидел снаружи у входа и курил трубку; его освещала луна. Буркин лежал внутри на сене, и его не было видно в потёмках.

    Рассказывали разные истории. Между прочим говорили о том, что жена старосты, Мавра, женщина здоровая и не глупая, во всю свою жизнь нигде не была дальше своего родного села, никогда не видела ни города, ни железной дороги, а в последние десять лет всё сидела за печью и только по ночам выходила на улицу.

    — Что же тут удивительного! — сказал Буркин. — Людей, одиноких по натуре, которые, как рак-отшельник или улитка, стараются уйти в свою скорлупу, на этом свете не мало. Быть может, тут явление атавизма, возвращение к тому времени, когда предок человека не был ещё общественным животным и жил одиноко в своей берлоге, а может быть, это просто одна из разновидностей человеческого характера, — кто знает? Я не естественник и не моё дело касаться подобных вопросов; я только хочу сказать, что такие люди, как Мавра, явление не редкое. Да вот, недалеко искать, месяца два назад умер у нас в городе некий Беликов, учитель греческого языка, мой товарищ. Вы о нём слышали, конечно. Он был замечателен тем, что всегда, даже в очень хорошую погоду, выходил в калошах и с зонтиком и непременно в тёплом пальто на вате. И зонтик у него был в чехле, и часы в чехле из серой замши, и когда вынимал перочинный нож, чтобы очинить карандаш, то и нож у него был в чехольчике; и лицо, казалось, тоже было в чехле, так как он всё время прятал его в поднятый воротник. Он носил тёмные очки, фуфайку, уши закладывал ватой, и когда садился на извозчика, то приказывал поднимать верх. Одним словом, у этого человека наблюдалось постоянное и непреодолимое стремление окружить себя оболочкой, создать себе, так сказать, футляр, который уединил бы его, защитил бы от внешних влияний. Действительность раздражала его, пугала, держала в постоянной тревоге, и, быть может, для того, чтобы оправдать эту свою робость, своё отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое и то, чего никогда не было; и древние языки, которые он преподавал, были для него, в сущности, те же калоши и зонтик, куда он прятался от действительной жизни.

    — О, как звучен, как прекрасен греческий язык! — говорил он со сладким выражением; и, как бы в доказательство своих слов, прищурив глаз и подняв палец, произносил: — Антропос!

    И мысль свою Беликов также старался запрятать в футляр. Для него были ясны только циркуляры и газетные статьи, в которых запрещалось что-нибудь. Когда в циркуляре запрещалось ученикам выходить на улицу после девяти часов вечера или в какой-нибудь статье запрещалась плотская любовь, то это было для него ясно, определённо; запрещено — и баста. В разрешении же и позволении скрывался для него всегда элемент сомнительный, что-то недосказанное и смутное. Когда в городе разрешали драматический кружок, или читальню, или чайную, то он покачивал головой и говорил тихо:

    — Оно, конечно, так-то так, всё это прекрасно, да как бы чего не вышло.

    Всякого рода нарушения, уклонения, отступления от правил приводили его в уныние, хотя, казалось бы, какое ему дело? Если кто из товарищей опаздывал на молебен, или доходили слухи о какой-нибудь проказе гимназистов, или видели классную даму поздно вечером с офицером, то он очень волновался и всё говорил, как бы чего не вышло. А на педагогических советах он просто угнетал нас своею осторожностью, мнительностью и своими чисто футлярными соображениями насчёт того, что вот-де в мужской и женской гимназиях молодёжь ведёт себя дурно, очень шумит в классах, — ах, как бы не дошло до начальства, ах, как бы чего не вышло, — и что если б из второго класса исключить Петрова, а из четвёртого — Егорова, то было бы очень хорошо. И что же? Своими вздохами, нытьём, своими тёмными очками на бледном, маленьком лице, — знаете, маленьком лице, как у хорька, — он давил нас всех, и мы уступали, сбавляли Петрову и Егорову балл по поведению, сажали их под арест и в конце концов исключали и Петрова, и Егорова. Было у него странное обыкновение — ходить по нашим квартирам. Придёт к учителю, сядет и молчит и как будто что-то высматривает. Посидит, этак, молча, час-другой и уйдёт. Это называлось у него «поддерживать добрые отношения с товарищами», и, очевидно, ходить к нам и сидеть было для него тяжело, и ходил он к нам только потому, что считал своею товарищескою обязанностью. Мы, учителя, боялись его. И даже директор боялся. Вот подите же, наши учителя народ всё мыслящий, глубоко порядочный, воспитанный на Тургеневе и Щедрине , однако же этот человечек, ходивший всегда в калошах и с зонтиком, держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет! Да что гимназию? Весь город! Наши дамы по субботам домашних спектаклей не устраивали, боялись, как бы он не узнал; и духовенство стеснялось при нём кушать скоромное и играть в карты. Под влиянием таких людей, как Беликов, за последние десять — пятнадцать лет в нашем городе стали бояться всего. Боятся громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги, боятся помогать бедным, учить грамоте…

    Иван Иваныч, желая что-то сказать, кашлянул, но сначала закурил трубку, поглядел на луну и потом уже сказал с расстановкой:

    — Да. Мыслящие, порядочные, читают и Щедрина, и Тургенева, разных там Боклей и прочее, а вот подчинились же, терпели… То-то вот оно и есть.

    — Беликов жил в том же доме, где и я, — продолжал Буркин, — в том же этаже, дверь против двери, мы часто виделись, и я знал его домашнюю жизнь. И дома та же история: халат, колпак, ставни, задвижки, целый ряд всяких запрещений, ограничений, и — ах, как бы чего не вышло! Постное есть вредно, а скоромное нельзя, так как, пожалуй, скажут, что Беликов не исполняет постов, и он ел судака на коровьем масле, — пища не постная, но и нельзя сказать, чтобы скоромная. Женской прислуги он не держал из страха, чтобы о нём не думали дурно, а держал повара Афанасия, старика лет шестидесяти, нетрезвого и полоумного, который когда-то служил в денщиках и умел кое-как стряпать. Этот Афанасий стоял обыкновенно у двери, скрестив руки, и всегда бормотал одно и то же, с глубоким вздохом:

    — Много уж их нынче развелось!

    Спальня у Беликова была маленькая, точно ящик, кровать была с пологом. Ложась спать, он укрывался с головой; было жарко, душно, в закрытые двери стучался ветер, в печке гудело; слышались вздохи из кухни, вздохи зловещие…

    И ему было страшно под одеялом. Он боялся, как бы чего не вышло, как бы его не зарезал Афанасий, как бы не забрались воры, и потом всю ночь видел тревожные сны, а утром, когда мы вместе шли в гимназию, был скучен, бледен, и было видно, что многолюдная гимназия, в которую он шёл, была страшна, противна всему существу его и что идти рядом со мной ему, человеку по натуре одинокому, было тяжко.

    — Очень уж шумят у нас в классах, — говорил он, как бы стараясь отыскать объяснения своему тяжёлому чувству. — Ни на что не похоже.

    И этот учитель греческого языка, этот человек в футляре, можете себе представить, едва не женился.

    Иван Иваныч быстро оглянулся в сарай и сказал:

    — Шутите!

    — Да, едва не женился, как это ни странно. Назначили к нам нового учителя истории и географии, некоего Коваленко, Михаила Саввича, из хохлов. Приехал он не один, а с сестрой Варенькой. Он молодой, высокий, смуглый, с громадными руками, и по лицу видно, что говорит басом, и в самом деле, голос как из бочки: бу-бу-бу… А она уже не молодая, лет тридцати, но тоже высокая, стройная, чернобровая, краснощёкая, — одним словом, не девица, а мармелад, и такая разбитная, шумная, всё поёт малороссийские романсы и хохочет. Чуть что, так и зальётся голосистым смехом: ха-ха-ха! Первое, основательное знакомство с Коваленками у нас, помню, произошло на именинах у директора. Среди суровых, напряжённо скучных педагогов, которые и на именины-то ходят по обязанности, вдруг видим, новая Афродита возродилась из пены: ходит подбоченясь, хохочет, поёт, пляшет… Она спела с чувством «Виют витры», потом ещё романс, и ещё, и всех нас очаровала, — всех, даже Беликова. Он подсел к ней и сказал, сладко улыбаясь:

    — Малороссийский язык своею нежностью и приятною звучностью напоминает древнегреческий.

    Это польстило ей, и она стала рассказывать ему с чувством и убедительно, что в Гадячском уезде у неё есть хутор, а на хуторе живёт мамочка, и там такие груши, такие дыни, такие кабаки! У хохлов тыквы называются кабаками, а кабаки шинками, и варят у них борщ с красненькими и с синенькими «такой вкусный, такой вкусный, что просто — ужас!»

    Слушали мы, слушали, и вдруг всех нас осенила одна и та же мысль.

    — А хорошо бы их поженить, — тихо сказала мне директорша.

    Мы все почему-то вспомнили, что наш Беликов не женат, и нам теперь казалось странным, что мы до сих пор как-то не замечали, совершенно упускали из виду такую важную подробность в его жизни. Как вообще он относится к женщине, как он решает для себя этот насущный вопрос? Раньше это не интересовало нас вовсе; быть может, мы не допускали даже и мысли, что человек, который во всякую погоду ходит в калошах и спит под пологом, может любить.

    — Ему давно уже за сорок, а ей тридцать… — пояснила свою мысль директорша. — Мне кажется, она бы за него пошла.

    Чего только не делается у нас в провинции от скуки, сколько ненужного, вздорного! И это потому, что совсем не делается то, что нужно. Ну вот к чему нам вдруг понадобилось женить этого Беликова, которого даже и вообразить нельзя было женатым? Директорша, инспекторша и все наши гимназические дамы ожили, даже похорошели, точно вдруг увидели цель жизни. Директорша берёт в театре ложу, и смотрим — в её ложе сидит Варенька с этаким веером, сияющая, счастливая, и рядом с ней Беликов, маленький, скрюченный, точно его из дому клещами вытащили. Я даю вечеринку, и дамы требуют, чтобы я непременно пригласил и Беликова и Вареньку. Одним словом, заработала машина. Оказалось, что Варенька не прочь была замуж. Жить ей у брата было не очень-то весело, только и знали, что по целым дням спорили и ругались. Вот вам сцена: идёт Коваленко по улице, высокий, здоровый верзила, в вышитой сорочке, чуб из-под фуражки падает на лоб; в одной руке пачка книг, в другой толстая суковатая палка. За ним идёт сестра, тоже с книгами.

    — Да ты же, Михайлик, этого не читал! — спорит она громко. — Я же тебе говорю, клянусь, ты не читал же этого вовсе!

    — А я тебе говорю, что читал! — кричит Коваленко, гремя палкой по тротуару.

    — Ах же, боже ж мой, Минчик! Чего же ты сердишься, ведь у нас же разговор принципиальный.

    — А я тебе говорю, что я читал! — кричит ещё громче Коваленко.

    А дома, как кто посторонний, так и перепалка. Такая жизнь, вероятно, наскучила, хотелось своего угла, да и возраст принять во внимание; тут уж перебирать некогда, выйдешь за кого угодно, даже за учителя греческого языка. И то сказать, для большинства наших барышень за кого ни выйти, лишь бы выйти. Как бы ни было, Варенька стала оказывать нашему Беликову явную благосклонность.

    А Беликов? Он и к Коваленку ходил так же, как к нам. Придёт к нему, сядет и молчит. Он молчит, а Варенька поёт ему «Виют витры», или глядит на него задумчиво своими тёмными глазами, или вдруг зальётся:

    — Ха-ха-ха!

    В любовных делах, а особенно в женитьбе, внушение играет большую роль. Все — и товарищи, и дамы — стали уверять Беликова, что он должен жениться, что ему ничего больше не остаётся в жизни, как жениться; все мы поздравляли его, говорили с важными лицами разные пошлости, вроде того-де, что брак есть шаг серьёзный; к тому же Варенька была недурна собой, интересна, она была дочь статского советника и имела хутор, а главное, это была первая женщина, которая отнеслась к нему ласково, сердечно, — голова у него закружилась, и он решил, что ему в самом деле нужно жениться.

    — Вот тут бы и отобрать у него калоши и зонтик, — проговорил Иван Иваныч.

    — Представьте, это оказалось невозможным. Он поставил у себя на столе портрет Вареньки и всё ходил ко мне и говорил о Вареньке, о семейной жизни, о том, что брак есть шаг серьёзный, часто бывал у Коваленков, но образа жизни не изменил нисколько. Даже наоборот, решение жениться подействовало на него как-то болезненно, он похудел, побледнел и, казалось, ещё глубже ушёл в свой футляр.

    — Варвара Саввишна мне нравится, — говорил он мне со слабой кривой улыбочкой, — и я знаю, жениться необходимо каждому человеку, но… всё это, знаете ли, произошло как-то вдруг… Надо подумать.

    — Что же тут думать? — говорю ему. — Женитесь, вот и всё.

    — Нет, женитьба — шаг серьёзный, надо сначала взвесить предстоящие обязанности, ответственность… чтобы потом чего не вышло. Это меня так беспокоит, я теперь все ночи не сплю. И, признаться, я боюсь: у неё с братом какой-то странный образ мыслей, рассуждают они как-то, знаете ли, странно, и характер очень бойкий. Женишься, а потом, чего доброго, попадёшь в какую-нибудь историю.

    И он не делал предложения, всё откладывал, к великой досаде директорши и всех наших дам; всё взвешивал предстоящие обязанности и ответственность, и между тем почти каждый день гулял с Варенькой, быть может, думал, что это так нужно в его положении, и приходил ко мне, чтобы поговорить о семейной жизни. И, по всей вероятности, в конце концов он сделал бы предложение и совершился бы один из тех ненужных, глупых браков, каких у нас от скуки и от нечего делать совершаются тысячи, если бы вдруг не произошёл kolossalische Skandal . Нужно сказать, что брат Вареньки, Коваленко, возненавидел Беликова с первого же дня знакомства и терпеть его не мог.

    — Не понимаю, — говорил он нам, пожимая плечами, — не понимаю, как вы перевариваете этого фискала, эту мерзкую рожу. Эх, господа, как вы можете тут жить! Атмосфера у вас удушающая, поганая. Разве вы педагоги, учителя? Вы чинодралы, у вас не храм науки, а управа благочиния, и кислятиной воняет, как в полицейской будке. Нет, братцы, поживу с вами ещё немного и уеду к себе на хутор, и буду там раков ловить и хохлят учить. Уеду, а вы оставайтесь тут со своим Иудой, нехай вин лопне.

    Или он хохотал, хохотал до слёз, то басом, то тонким писклявым голосом, и спрашивал меня, разводя руками:

    — Шо он у меня сидить? Шо ему надо? Сидить и смотрить.

    Он даже название дал Беликову «глитай абож паук». И, понятно, мы избегали говорить с ним о том, что сестра его Варенька собирается за «абож паука». И когда однажды директорша намекнула ему, что хорошо бы пристроить его сестру за такого солидного, всеми уважаемого человека, как Беликов, то он нахмурился и проворчал:

    — Не моё это дело. Пускай она выходит хоть за гадюку, а я не люблю в чужие дела мешаться.

    Теперь слушайте, что дальше. Какой-то проказник нарисовал карикатуру: идёт Беликов в калошах, в подсученных брюках, под зонтом, и с ним под руку Варенька; внизу подпись: «влюблённый антропос». Выражение схвачено, понимаете ли, удивительно. Художник, должно быть, проработал не одну ночь, так как все учителя мужской и женской гимназий, учителя семинарии, чиновники, — все получили по экземпляру. Получил и Беликов. Карикатура произвела на него самое тяжёлое впечатление.

    Выходим мы вместе из дому, — это было как раз первое мая, воскресенье, и мы все, учителя и гимназисты, условились сойтись у гимназии и потом вместе идти пешком за город в рощу, — выходим мы, а он зелёный, мрачнее тучи.

    — Какие есть нехорошие, злые люди! — проговорил он, и губы у него задрожали.

    Мне даже жалко его стало. Идём, и вдруг, можете себе представить, катит на велосипеде Коваленко, а за ним Варенька, тоже на велосипеде, красная, заморённая, но весёлая, радостная.

    — А мы, — кричит она, — вперёд едем! Уже ж такая хорошая погода, такая хорошая, что просто ужас!

    И скрылись оба. Мой Беликов из зелёного стал белым и точно оцепенел. Остановился и смотрит на меня…

    — Позвольте, что же это такое? — спросил он. — Или, быть может, меня обманывает зрение? Разве преподавателям гимназии и женщинам прилично ездить на велосипеде?

    — Что же тут неприличного? — сказал я. — И пусть катаются себе на здоровье.

    — Да как же можно? — крикнул он, изумляясь моему спокойствию. — Что вы говорите?!

    И он был так поражён, что не захотел идти дальше и вернулся домой.

    На другой день он всё время нервно потирал руки и вздрагивал, и было видно по лицу, что ему нехорошо. И с занятий ушёл, что случилось с ним первый раз в жизни. И не обедал. А под вечер оделся потеплее, хотя на дворе стояла совсем летняя погода, и поплёлся к Коваленкам. Вареньки не было дома, застал он только брата.

    — Садитесь, покорнейше прошу, — проговорил Коваленко холодно и нахмурил брови; лицо у него было заспанное, он только что отдыхал после обеда и был сильно не в духе.

    Беликов посидел молча минут десять и начал:

    — Я к вам пришёл, чтоб облегчить душу. Мне очень, очень тяжело. Какой-то пасквилянт нарисовал в смешном виде меня и ещё одну особу, нам обоим близкую. Считаю долгом уверить вас, что я тут ни при чём… Я не подавал никакого повода к такой насмешке, — напротив же, всё время вёл себя как вполне порядочный человек.

    Коваленко сидел, надувшись, и молчал. Беликов подождал немного и продолжал тихо, печальным голосом:

    — И ещё я имею кое-что сказать вам. Я давно служу, вы же только ещё начинаете службу, и я считаю долгом, как старший товарищ, предостеречь вас. Вы катаетесь на велосипеде, а эта забава совершенно неприлична для воспитателя юношества.

    — Почему же? — спросил Коваленко басом.

    — Да разве тут надо ещё объяснять, Михаил Саввич, разве это не понятно? Если учитель едет на велосипеде, то что же остаётся ученикам? Им остаётся только ходить на головах! И раз это не разрешено циркулярно, то и нельзя. Я вчера ужаснулся! Когда я увидел вашу сестрицу, то у меня помутилось в глазах. Женщина или девушка на велосипеде — это ужасно!

    — Что же собственно вам угодно?

    — Мне угодно только одно — предостеречь вас, Михаил Саввич. Вы — человек молодой, у вас впереди будущее, надо вести себя очень, очень осторожно, вы же так манкируете, ох, как манкируете! Вы ходите в вышитой сорочке, постоянно на улице с какими-то книгами, а теперь вот ещё велосипед. О том, что вы и ваша сестрица катаетесь на велосипеде, узнает директор, потом дойдёт до попечителя… Что же хорошего?

    — Что я и сестра катаемся на велосипеде, никому нет до этого дела! — сказал Коваленко и побагровел. — А кто будет вмешиваться в мои домашние и семейные дела, того я пошлю к чертям собачьим.

    Беликов побледнел и встал.

    — Если вы говорите со мной таким тоном, то я не могу продолжать, — сказал он. — И прошу вас никогда так не выражаться в моём присутствии о начальниках. Вы должны с уважением относиться к властям.

    — А разве я говорил что дурное про властей? — спросил Коваленко, глядя на него со злобой. — Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я честный человек и с таким господином, как вы, не желаю разговаривать. Я не люблю фискалов.

    Беликов нервно засуетился и стал одеваться быстро, с выражением ужаса на лице. Ведь это первый раз в жизни он слышал такие грубости.

    — Можете говорить, что вам угодно, — сказал он, выходя из передней на площадку лестницы. — Я должен только предупредить вас: быть может, нас слышал кто-нибудь, и, чтобы не перетолковали нашего разговора и чего-нибудь не вышло, я должен буду доложить господину директору содержание нашего разговора… в главных чертах. Я обязан это сделать.

    — Доложить? Ступай, докладывай!

    Коваленко схватил его сзади за воротник и пихнул, и Беликов покатился вниз по лестнице, гремя своими калошами. Лестница была высокая, крутая, но он докатился донизу благополучно; встал и потрогал себя за нос: целы ли очки? Но как раз в то время, когда он катился по лестнице, вошла Варенька и с нею две дамы; они стояли внизу и глядели — и для Беликова это было ужаснее всего. Лучше бы, кажется, сломать себе шею, обе ноги, чем стать посмешищем; ведь теперь узнает весь город, дойдёт до директора, попечителя, — ах, как бы чего не вышло! — нарисуют новую карикатуру, и кончится всё это тем, что прикажут подать в отставку…

    Когда он поднялся, Варенька узнала его и, глядя на его смешное лицо, помятое пальто, калоши, не понимая, в чём дело, полагая, что это он упал сам нечаянно, не удержалась и захохотала на весь дом:

    — Ха-ха-ха!

    И этим раскатистым, заливчатым «ха-ха-ха» завершилось всё: и сватовство, и земное существование Беликова. Уже он не слышал, что говорила Варенька, и ничего не видел. Вернувшись к себе домой, он прежде всего убрал со стола портрет, а потом лёг и уже больше не вставал.

    Дня через три пришёл ко мне Афанасий и спросил, не надо ли послать за доктором, так как-де с барином что-то делается. Я пошёл к Беликову. Он лежал под пологом, укрытый одеялом, и молчал; спросишь его, а он только да или нет — и больше ни звука. Он лежит, а возле бродит Афанасий, мрачный, нахмуренный, и вздыхает глубоко; а от него водкой, как из кабака.

    Через месяц Беликов умер. Хоронили мы его все, то есть обе гимназии и семинария. Теперь, когда он лежал в гробу, выражение у него было кроткое, приятное, даже весёлое, точно он был рад, что наконец его положили в футляр, из которого он уже никогда не выйдет. Да, он достиг своего идеала! И как бы в честь его во время похорон была пасмурная, дождливая погода, и все мы были в калошах и с зонтами. Варенька тоже была на похоронах и, когда гроб опускали в могилу, всплакнула. Я заметил, что хохлушки только плачут или хохочут, среднего же настроения у них не бывает.

    Признаюсь, хоронить таких людей, как Беликов, это большое удовольствие. Когда мы возвращались с кладбища, то у нас были скромные постные физиономии; никому не хотелось обнаружить этого чувства удовольствия, — чувства, похожего на то, какое мы испытывали давно-давно, ещё в детстве, когда старшие уезжали из дому и мы бегали по саду час-другой, наслаждаясь полною свободой. Ах, свобода, свобода! Даже намёк, даже слабая надежда на её возможность даёт душе крылья, не правда ли?

    Вернулись мы с кладбища в добром расположении. Но прошло не больше недели, и жизнь потекла по-прежнему, такая же суровая, утомительная, бестолковая, жизнь, не запрещённая циркулярно, но и не разрешённая вполне; не стало лучше. И в самом деле, Беликова похоронили, а сколько ещё таких человеков в футляре осталось, сколько их ещё будет!

    — То-то вот оно и есть, — сказал Иван Иваныч и закурил трубку.

    — Сколько их ещё будет! — повторил Буркин.

    Учитель гимназии вышел из сарая. Это был человек небольшого роста, толстый, совершенно лысый, с чёрной бородой чуть не по пояс; и с ним вышли две собаки.

    — Луна-то, луна! — сказал он, глядя вверх.

    Была уже полночь. Направо видно было всё село, длинная улица тянулась далеко, вёрст на пять. Всё было погружено в тихий, глубокий сон; ни движения, ни звука, даже не верится, что в природе может быть так тихо. Когда в лунную ночь видишь широкую сельскую улицу с её избами, стогами, уснувшими ивами, то на душе становится тихо; в этом своём покое, укрывшись в ночных тенях от трудов, забот и горя, она кротка, печальна, прекрасна, и кажется, что и звёзды смотрят на неё ласково и с умилением и что зла уже нет на земле и всё благополучно. Налево с края села начиналось поле; оно было видно далеко, до горизонта, и во всю ширь этого поля, залитого лунным светом, тоже ни движения, ни звука.

    — То-то вот оно и есть, — повторил Иван Иваныч. — А разве то, что мы живём в городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные бумаги, играем в винт — разве это не футляр? А то, что мы проводим всю жизнь среди бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин, говорим и слушаем разный вздор — разве это не футляр? Вот если желаете, то я расскажу вам одну очень поучительную историю.

    — Нет, уж пора спать, — сказал Буркин. — До завтра!

    Оба пошли в сарай и легли на сене. И уже оба укрылись и задремали, как вдруг послышались лёгкие шаги: туп, туп… Кто-то ходил недалеко от сарая; пройдёт немного и остановится, а через минуту опять: туп, туп… Собаки заворчали.

    — Это Мавра ходит, — сказал Буркин.

    Шаги затихли.

    — Видеть и слышать, как лгут, — проговорил Иван Иваныч, поворачиваясь на другой бок, — и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и всё это из-за куска хлеба, из-за тёплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена, — нет, больше жить так невозможно!

    — Ну, уж это вы из другой оперы, Иван Иваныч, — сказал учитель. — Давайте спать.

    И минут через десять Буркин уже спал. А Иван Иваныч всё ворочался с боку на бок и вздыхал, а потом встал, опять вышел наружу и, севши у дверей, закурил трубочку.

    Примечания

    ↑

    Напечатно по: Полное собрание сочинений Ант. П. Чехова. Приложение к журналу «Нива» на 1903 г. — 2-е изд. — СПб.: Издательство А. Ф. Маркса , 1903. — Т. XII. — С. 130—143.

    ↑

    греч. άνθρωπος — человек

    ↑

    Генри Томас Бокль (1821—1862) — английский историк и социолог-позитивист. ( Примечание ред. Викитеки )

    ↑

    « Глитай абож паук » — от украинского названия драмы М. Л. Кропивницкого

    «Мироед, или Паук» (укр. «Глитай, або ж Павук» , 1882). ( Примечание ред. Викитеки )

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/feed/ 0 1389
    Чайка https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/ https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:41 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/

    Чайка

    Aproximadamente 13.851 palavras.

    Чайка
    https://ru.wikisource.org/wiki/Чайка_(Чехов)

    ЧАЙКА КОМЕДИЯ В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

    Источник: Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения в восемнадцати томах. Том тринадцатый. Пьесы (1895—1904). — М.: Наука, 1986.

    ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

    Ирина Николаевна Аркадина, по мужу Треплева, актриса.

    Константин Гаврилович Треплев, ее сын, молодой человек.

    Петр Николаевич Сорин, ее брат.

    Нина Михайловна Заречная, молодая девушка, дочь богатого помещика.

    Илья Афанасьевич Шамраев, поручик в отставке, управляющий у Сорина.

    Полина Андреевна, его жена.

    Маша, его дочь.

    Борис Алексеевич Тригорин, беллетрист.

    Евгений Сергеевич Дорн, врач.

    Семен Семенович Медведенко, учитель.

    Яков, работник.

    Повар.

    Горничная.

    Действие происходит в усадьбе Сорина. — Между третьим и четвертым действием проходит два года.

    ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

    Часть парка в имении Сорина. Широкая аллея, ведущая по направлению от зрителей в глубину парка к озеру, загорожена эстрадой, наскоро сколоченной для домашнего спектакля, так что озера совсем не видно. Налево и направо у эстрады кустарник. Несколько стульев, столик. Только что зашло солнце. На эстраде за опущенным занавесом Яков и другие работники; слышатся кашель и стук. Маша и Медведенко идут слева, возвращаясь с прогулки.

    Медведенко. Отчего вы всегда ходите в черном?

    Маша. Это траур по моей жизни. Я несчастна.

    Медведенко. Отчего? (В раздумье.) Не понимаю… Вы здоровы, отец у вас хотя и небогатый, но с достатком. Мне живется гораздо тяжелее, чем вам. Я получаю всего 23 рубля в месяц, да еще вычитают с меня в эмеритуру, а все же я не ношу траура. (Садятся.)

    Маша. Дело не в деньгах. И бедняк может быть счастлив.

    Медведенко. Это в теории, а на практике выходит так: я, да мать, да две сестры и братишка, а жалованья всего 23 рубля. Ведь есть и пить надо? Чаю и сахару надо? Табаку надо? Вот тут и вертись.

    Маша (оглядываясь на эстраду). Скоро начнется спектакль.

    Медведенко. Да. Играть будет Заречная, а пьеса сочинения Константина Гавриловича. Они влюблены друг в друга, и сегодня их души сольются в стремлении дать один и тот же художественный образ. А у моей души и у вашей нет общих точек соприкосновения. Я люблю вас, не могу от тоски сидеть дома, каждый день хожу пешком шесть верст сюда да шесть обратно и встречаю один лишь индифферентизм с вашей стороны. Это понятно. Я без средств, семья у меня большая… Какая охота идти за человека, которому самому есть нечего?

    Маша. Пустяки. (Нюхает табак.) Ваша любовь трогает меня, но я не могу отвечать взаимностью, вот и все. (Протягивает ему табакерку.) Одолжайтесь.

    Медведенко. Не хочется.

    Пауза.

    Маша. Душно, должно быть, ночью будет гроза. Вы всё философствуете или говорите о деньгах. По-вашему, нет большего несчастья, как бедность, а по-моему, в тысячу раз легче ходить в лохмотьях и побираться, Чем… Впрочем, вам не понять этого…

    Входят справа Сорин и Треплев.

    Сорин (опираясь на трость). Мне, брат, в деревне как-то не того, и, понятная вещь, никогда я тут не привыкну. Вчера лег в десять и сегодня утром проснулся в девять с таким чувством, как будто от долгого спанья у меня мозг прилип к черепу и все такое. (Смеется.) А после обеда нечаянно опять уснул, и теперь я весь разбит, испытываю кошмар, в конце концов…

    Треплев. Правда, тебе нужно жить в городе. (Увидев Машу и Медведенка.) Господа, когда начнется, вас позовут, а теперь нельзя здесь. Уходите, пожалуйста.

    Сорин (Маше). Марья Ильинична, будьте так добры, попросите вашего папашу, чтобы он распорядился отвязать собаку, а то она воет. Сестра опять всю ночь не спала.

    Маша. Говорите с моим отцом сами, а я не стану. Увольте, пожалуйста. (Медведенку.) Пойдемте!

    Медведенко (Треплеву). Так вы перед началом пришлите сказать. (Оба уходят.)

    Сорин. Значит, опять всю ночь будет выть собака. Вот история, никогда в деревне я не жил, как хотел. Бывало, возьмешь отпуск на 28 дней и приедешь сюда, чтобы отдохнуть и все, но тут тебя так доймут всяким вздором; что уж с первого дня хочется вон. (Смеется.) Всегда я уезжал отсюда с удовольствием… Ну, а теперь я в отставке, деваться некуда, в конце концов. Хочешь — не хочешь, живи…

    Яков (Треплеву). Мы, Константин Гаврилыч, купаться пойдем.

    Треплев. Хорошо, только через десять минут будьте на местах. (Смотрит на часы.) Скоро начнется.

    Яков. Слушаю. (Уходит.)

    Треплев (окидывая взглядом эстраду). Вот тебе и театр. Занавес, потом первая кулиса, потом вторая и дальше пустое пространство. Декораций никаких. Открывается вид прямо на озеро и на горизонт. Поднимем занавес ровно в половине девятого, когда взойдет луна.

    Сорин. Великолепно.

    Треплев. Если Заречная опоздает, то, конечно, пропадет весь эффект. Пора бы уж ей быть. Отец и мачеха стерегут ее, и вырваться ей из дому так же трудно, как из тюрьмы. (Поправляет дяде галстук.) Голова и борода у тебя взлохмачены. Надо бы постричься, что ли…

    Сорин (расчесывая бороду). Трагедия моей жизни. У меня и в молодости была такая наружность, будто я запоем пил и все. Меня никогда не любили женщины. (Садясь.) Отчего сестра не в духе?

    Треплев. Отчего? Скучает. (Садясь рядом.) Ревнует. Она уже и против меня, и против спектакля, и против моей пьесы, потому что ее беллетристу может понравиться Заречная. Она не знает моей пьесы, но уже ненавидит ее.

    Сорин (смеется). Выдумаешь, право…

    Треплев. Ей уже досадно, что вот на этой маленькой сцене будет иметь успех Заречная, а не она. (Посмотрев на часы.) Психологический курьез — моя мать. Бесспорно талантлива, умна, способна рыдать над книжкой, отхватит тебе всего Некрасова наизусть, за больными ухаживает, как ангел; но попробуй похвалить при ней Дузе! Ого-го! Нужно хвалить только ее одну, нужно писать о ней, кричать, восторгаться ее необыкновенною игрой в «La dame aux camelias» или в «Чад жизни», но так как здесь, в деревне, нет этого дурмана, то вот она скучает и злится, и все мы — ее враги, все мы виноваты. Затем, она суеверна, боится трех свечей, тринадцатого числа. Она скупа. У нее в Одессе в банке семьдесят тысяч — это я знаю наверное. А попроси у нее взаймы, она станет плакать.

    Сорин. Ты вообразил, что твоя пьеса не нравится матери, и уже волнуешься и все. Успокойся, мать тебя обожает.

    Треплев (обрывая у цветка лепестки). Любит — не любит, любит — не любит, любит — не любит. (Смеется.) Видишь, моя мать меня не любит. Еще бы! Ей хочется жить, любить, носить светлые кофточки, а мне уже двадцать пять лет, и я постоянно напоминаю ей, что она уже не молода. Когда меня нет, ей только тридцать два года, при мне же сорок три, и за это она меня ненавидит. Она знает также, что я не признаю театра. Она любит театр, ей кажется, что она служит человечеству, святому искусству, а по-моему, современный театр — это рутина, предрассудок. Когда поднимается занавес и при вечернем освещении, в комнате с тремя стенами, эти великие таланты, жрецы святого искусства изображают, как люди едят, пьют, любят, ходят, носят свои пиджаки; когда из пошлых картин и фраз стараются выудить мораль, — мораль маленькую, удобопонятную, полезную в домашнем обиходе; когда в тысяче вариаций мне подносят всё одно и то же, одно и то же, одно и то же, — то я бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила ему мозг своею пошлостью.

    Сорин. Без театра нельзя.

    Треплев. Нужны новые формы. Новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нужно. (Смотрит на часы.) Я люблю мать, сильно люблю; но она курит, пьет, открыто живет с этим беллетристом, имя ее постоянно треплют в газетах — и это меня утомляет. Иногда же просто во мне говорит эгоизм обыкновенного смертного; бывает жаль, что у меня мать известная актриса, и, кажется, будь это обыкновенная женщина, то я был бы счастливее. Дядя, что может быть отчаяннее и глупее положения: бывало, у нее сидят в гостях сплошь всё знаменитости, артисты и писатели, и между ними только один я — ничто, и меня терпят только потому, что я ее сын. Кто я? Что я? Вышел из третьего курса университета по обстоятельствам, как говорится, от редакции не зависящим, никаких талантов, денег ни гроша, а по паспорту я — киевский мещанин. Мой отец ведь киевский мещанин, хотя тоже был известным актером. Так вот, когда, бывало, в ее гостиной все эти артисты и писатели обращали на меня свое милостивое внимание, то мне казалось, что своими взглядами они измеряли мое ничтожество, — я угадывал их мысли и страдал от унижения…

    Сорин. Кстати, скажи, пожалуйста, что за человек ее беллетрист? Не поймешь его. Всё молчит.

    Треплев. Человек умный, простой, немножко, знаешь, меланхоличный. Очень порядочный. Сорок лет будет ему еще не скоро, но он уже знаменит и сыт, сыт по горло… Теперь он пьет одно только пиво и может любить только немолодых. Что касается его писаний, то… как тебе сказать? Мило, талантливо… но… после Толстого или Зола не захочешь читать Тригорина.

    Сорин. А я, брат, люблю литераторов. Когда-то я страстно хотел двух вещей: хотел жениться и хотел стать литератором, но не удалось ни то, ни другое. Да. И маленьким литератором приятно быть, в конце концов.

    Треплев (прислушивается). Я слышу шаги… (Обнимает дядю.) Я без нее жить не могу… Даже звук ее шагов прекрасен… Я счастлив безумно. (Быстро идет навстречу Нине Заречной, которая входит.) Волшебница, мечта моя…

    Нина (взволнованно). Я не опоздала… Конечно, я не опоздала…

    Треплев (целуя ее руки). Нет, нет, нет…

    Нина. Весь день я беспокоилась, мне было так страшно! Я боялась, что отец не пустит меня… Но он сейчас уехал с мачехой. Красное небо, уже начинает восходить луна, и я гнала лошадь, гнала. (Смеется.) Но я рада. (Крепко жмет руку Сорина.)

    Сорин (смеется). Глазки, кажется, заплаканы… Ге-ге! Нехорошо!

    Нина. Это так… Видите, как мне тяжело дышать. Через полчаса я уеду, надо спешить. Нельзя, нельзя, бога ради не удерживайте. Отец не знает, что я здесь.

    Треплев. В самом деле, уже пора начинать. Надо идти звать всех.

    Сорин. Я схожу и всё. Сию минуту. (Идет вправо и поет.) «Во Францию два гренадера…» (Оглядывается.) Раз так же вот я запел, а один товарищ прокурора и говорит мне: «А у вас, ваше превосходительство, голос сильный»… Потом подумал и прибавил: «Но… Противный». (Смеется и уходит.)

    Нина. Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема… боятся, как бы я не пошла в актрисы… А меня тянет сюда к озеру, как чайку… Мое сердце полно вами. (Оглядывается.)

    Треплев. Мы одни.

    Нина. Кажется, кто-то там…

    Треплев. Никого.

    Поцелуй.

    Нина. Это какое дерево?

    Треплев. Вяз.

    Нина. Отчего оно такое темное?

    Треплев. Уже вечер, темнеют все предметы. Не уезжайте рано, умоляю вас.

    Нина. Нельзя.

    Треплев. А если я поеду к вам, Нина? Я всю ночь буду стоять в саду и смотреть на ваше окно.

    Нина. Нельзя, вас заметит сторож. Трезор еще не привык к вам и будет лаять.

    Треплев. Я люблю вас.

    Нина. Тсс…

    Треплев (услышав шаги). Кто там? Вы, Яков?

    Яков (за эстрадой). Точно так.

    Треплев. Становитесь по местам. Пора. Луна восходит?

    Яков. Точно так.

    Треплев. Спирт есть? Сера есть? Когда покажутся красные глаза, нужно, чтобы пахло серой. (Нине.) Идите, там все приготовлено. Вы волнуетесь?..

    Нина. Да, очень. Ваша мама — ничего, ее я не боюсь, но у вас Тригорин… Играть при нем мне страшно и стыдно… Известный писатель… Он молод?

    Треплев. Да.

    Нина. Какие у него чудесные рассказы!

    Треплев (холодно). Не знаю, не читал.

    Нина. В вашей пьесе трудно играть. В ней нет живых лиц.

    Треплев. Живые лица! Надо изображать жизнь не такою, как она есть, и не такою, как должна быть, а такою, как она представляется в мечтах.

    Нина. В вашей пьесе мало действия, одна только читка. И в пьесе, по-моему, непременно должна быть любовь…

    Оба уходят за эстраду.

    Входят Полина Андреевна и Дорн.

    Полина Андреевна. Становится сыро. Вернитесь, наденьте калоши.

    Дорн. Мне жарко.

    Полина Андреевна. Вы не бережете себя. Это упрямство. Вы — доктор и отлично знаете, что вам вреден сырой воздух, но вам хочется, чтобы я страдала; вы нарочно просидели вчера весь вечер на террасе…

    Дорн (напевает). «Не говори, что молодость сгубила».

    Полина Андреевна. Вы были так увлечены разговором с Ириной Николаевной… вы не замечали холода. Признайтесь, она вам нравится…

    Дорн. Мне 55 лет.

    Полина Андреевна. Пустяки, для мужчины это не старость. Вы прекрасно сохранились и еще нравитесь женщинам.

    Дорн. Так что же вам угодно?

    Полина Андреевна. Перед актрисой вы все готовы падать ниц. Все!

    Дорн (напевает). «Я вновь пред тобою…» если в обществе любят артистов и относятся к ним иначе, чем, например, к купцам, то это в порядке вещей. Это — идеализм.

    Полина Андреевна. Женщины всегда влюблялись в вас и вешались на шею. Это тоже идеализм?

    Дорн (пожав плечами). Что ж? В отношениях женщин ко мне было много хорошего. Во мне любили главным образом превосходного врача. Лет 10 — 15 назад, вы помните, во всей губернии я был единственным порядочным акушером. Затем всегда я был честным человеком.

    Полина Андреевна (хватает его за руку). Дорогой мой!

    Дорн. Тише. Идут.

    Входят Аркадина под руку с Сориным, Тригорин, Шамраев, Медведенко и Маша.

    Шамраев. В 1873 году в Полтаве на ярмарке она играла изумительно. Один восторг! Чудно играла! Не изволите ли также знать, где теперь комик Чадин, Павел Семеныч? В Расплюеве был неподражаем, лучше Садовского, клянусь вам, многоуважаемая. Где он теперь?

    Аркадина. Вы всё спрашиваете про каких-то допотопных. Откуда я знаю! (Садится.)

    Шамраев (вздохнув). Пашка Чадин! Таких уж нет теперь. Пала сцена, Ирина Николаевна! Прежде были могучие дубы, а теперь мы видим одни только пни.

    Дорн. Блестящих дарований теперь мало, это правда, но средний актер стал гораздо выше.

    Шамраев. Не могу с вами согласиться. Впрочем, это дело вкуса. De gustibus aut bene, aut nihil .

    Треплев выходит из-за эстрады.

    Аркадина (сыну). Мой милый сын, когда же начало?

    Треплев. Через минуту. Прошу терпения.

    Аркадина (читает из «Гамлета»). «Мой сын! Ты очи обратил мне внутрь души, и я увидела ее в таких кровавых, в таких смертельных язвах — нет спасенья!»

    Треплев (из «Гамлета»). «И для чего ж ты поддалась пороку, любви искала в бездне преступленья?»

    За эстрадой играют в рожок.

    Господа, начало! Прошу внимания!

    Пауза.

    Я начинаю. (Стучит палочкой и говорит громко.) О вы, почтенные старые тени, которые носитесь в ночную пору над этим озером, усыпите нас, и пусть нам приснится то, что будет через двести тысяч лет!

    Сорин. Через двести тысяч лет ничего не будет.

    Треплев. Так вот пусть изобразят нам это ничего.

    Аркадина. Пусть. Мы спим.

    Поднимается занавес; открывается вид на озеро; луна над горизонтом, отражение ее в воде; на большом камне сидит Нина Заречная, вся в белом.

    Нина. Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли… Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах. Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно.

    Пауза.

    Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни, в воду, в облака, а души их всех слились в одну. Общая мировая душа — это я… я… Во мне душа и Александра Великого, и Цезаря, и Шекспира, и Наполеона, и последней пиявки. Во мне сознания людей слились с инстинктами животных, и я помню все, все, все, и каждую жизнь в себе самой я переживаю вновь.

    Показываются болотные огни.

    Аркадина (тихо). Это что-то декадентское.

    Треплев (умоляюще и с упреком). Мама!

    Нина. Я одинока. Раз в сто лет я открываю уста, чтобы говорить, и мой голос звучит в этой пустоте уныло, и никто не слышит… И вы, бледные огни, не слышите меня… Под утро вас рождает гнилое болото, и вы блуждаете до зари, но без мысли, без воли, без трепетания жизни. Боясь, чтобы в вас не возникла жизнь, отец вечной материи, дьявол, каждое мгновение в вас, как в камнях и в воде, производит обмен атомов, и вы меняетесь непрерывно. Во вселенной остается постоянным и неизменным один лишь дух.

    Пауза.

    Как пленник, брошенный в пустой глубокий колодец, я не знаю, где я и что меня ждет. От меня не скрыто лишь, что в упорной, жестокой борьбе с дьяволом, началом материальных сил, мне суждено победить, и после того материя и дух сольются в гармонии прекрасной и наступит царство мировой воли. Но это будет лишь, когда мало-помалу, через длинный, длинный ряд тысячелетий, и луна, и светлый Сириус, и земля обратятся в пыль… А до тех пор ужас, ужас…

    Пауза; на фоне озера показываются две красных точки.

    Вот приближается мой могучий противник, дьявол. Я вижу его страшные багровые глаза…

    Аркадина. Серой пахнет. Это так нужно?

    Треплев. Да.

    Аркадина (смеется). Да, это эффект.

    Треплев. Мама!

    Нина. Он скучает без человека…

    Полина Андреевна (Дорну). Вы сняли шляпу. Наденьте, а то простудитесь.

    Аркадина. Это доктор снял шляпу перед дьяволом, отцом вечной материи.

    Треплев (вспылив, громко). Пьеса кончена! Довольно! Занавес!

    Аркадина. Что же ты сердишься?

    Треплев. Довольно! Занавес! Подавай занавес! (Топнув ногой.) Занавес!

    Занавес опускается.

    Виноват! Я выпустил из вида, что писать пьесы и играть на сцене могут только немногие избранные. Я нарушил монополию! Мне… Я… (Хочет еще что-то сказать, но машет рукой и уходит влево.)

    Аркадина. Что с ним?

    Сорин. Ирина, нельзя так, матушка, обращаться с молодым самолюбием.

    Аркадина. Что же я ему сказала?

    Сорин. Ты его обидела.

    Аркадина. Он сам предупреждал, что это шутка, и я относилась к его пьесе, как к шутке.

    Сорин. Все-таки…

    Аркадина. Теперь оказывается, что он написал великое произведение! Скажите, пожалуйста! Стало быть, устроил он этот спектакль и надушил серой не для шутки, а для демонстрации… Ему хотелось поучить нас, как надо писать и что нужно играть. Наконец, это становится скучно. Эти постоянные вылазки против меня и шпильки, воля ваша, надоедят хоть кому! Капризный, самолюбивый мальчик.

    Сорин. Он хотел доставить тебе удовольствие.

    Аркадина. Да? Однако же вот он не выбрал какой-нибудь обыкновенной пьесы, а заставил нас прослушать этот декадентский бред. Ради шутки я готова слушать и бред, но ведь тут претензии на новые формы, на новую эру в искусстве. А, по-моему, никаких тут новых форм нет, а просто дурной характер.

    Тригорин. Каждый пишет так, как хочет и как может.

    Аркадина. Пусть он пишет как хочет и как может, только пусть оставит меня в покое.

    Дорн. Юпитер, ты сердишься…

    Аркадина. Я не Юпитер, а женщина. (Закуривает.) Я не сержусь, мне только досадно, что молодой человек так скучно проводит время. Я не хотела его обидеть.

    Медведенко. Никто не имеет основания отделять дух от материи, так как, быть может, самый дух есть совокупность материальных атомов. (Живо, Тригорину.) А вот, знаете ли, описать бы в пьесе и потом сыграть на сцене, как живет наш брат — учитель. Трудно, трудно живется!

    Аркадина. Это справедливо, но не будем говорить ни о пьесах, ни об атомах. Вечер такой славный! Слышите, господа, поют? (Прислушивается.) Как хорошо!

    Полина Андреевна. Это на том берегу.

    Пауза.

    Аркадина (Тригорину). Сядьте возле меня. Лет 10-15 назад, здесь, на озере, музыка и пение слышались непрерывно почти каждую ночь. Тут на берегу шесть помещичьих усадеб. Помню, смех, шум, стрельба, и всё романы, романы… Jeune premier’ом и кумиром всех этих шести усадеб был тогда вот, рекомендую (кивает на Дорна), доктор Евгений Сергеич. И теперь он очарователен, но тогда был неотразим. Однако меня начинает мучить совесть. За что я обидела моего бедного мальчика? Я непокойна. (Громко.) Костя! Сын! Костя!

    Маша. Я пойду поищу его.

    Аркадина. Пожалуйста, милая.

    Маша (идет влево). Ау! Константин Гаврилович!.. Ау! (Уходит.)

    Нина (выходя из-за эстрады.) Очевидно, продолжения не будет, мне можно выйти. Здравствуйте! (Целуется с Аркадиной и Полиной Андреевной.)

    Сорин. Браво! браво!

    Аркадина. Браво! браво! Мы любовались. С такою наружностью, с таким чудным голосом нельзя, грешно сидеть в деревне. У вас должен быть талант. Слышите? Вы обязаны поступить на сцену!

    Нина. О, это моя мечта! (Вздохнув.) Но она никогда не осуществится.

    Аркадина. Кто знает? Вот позвольте вам представить: Тригорин, Борис Алексеевич.

    Нина. Ах, я так рада… (Сконфузившись.) Я всегда вас читаю…

    Аркадина (усаживая ее возле). Не конфузьтесь, милая. Он знаменитость, но у него простая душа. Видите, он сам сконфузился.

    Дорн. Полагаю, теперь можно поднять занавес, а то жутко.

    Шамраев (громко). Яков, подними-ка, братец, занавес!

    Занавес поднимается.

    Нина (Тригорину). Не правда ли, странная пьеса?

    Тригорин. Я ничего не понял. Впрочем, смотрел я с удовольствием. Вы так искренно играли. И декорация была прекрасная.

    Пауза.

    Должно быть, в этом озере много рыбы.

    Нина. Да.

    Тригорин. Я люблю удить рыбу. Для меня нет больше наслаждения, как сидеть под вечер на берегу и смотреть на поплавок.

    Нина. Но, я думаю, кто испытал наслаждение творчества, для того уже все другие наслаждения не существуют.

    Аркадина (смеясь). Не говорите так. Когда ему говорят хорошие слова, то он проваливается.

    Шамраев. Помню, в Москве в оперном театре однажды знаменитый Сильва взял нижнее до. А в это время, как нарочно, сидел на галерее бас из наших синодальных певчих, и вдруг, можете себе представить наше крайнее изумление, мы слышим с галереи: «Браво, Сильва!» — целою октавой ниже… Вот этак (низким баском): браво, Сильва… Театр так и замер.

    Пауза.

    Дорн. Тихий ангел пролетел.

    Нина. А мне пора. Прощайте.

    Аркадина. Куда? Куда так рано? Мы вас не пустим.

    Нина. Меня ждет папа.

    Аркадина. Какой он, право… (Целуются.) Ну, что делать. Жаль, жаль вас отпускать.

    Нина. Если бы вы знали, как мне тяжело уезжать!

    Аркадина. Вас бы проводил кто-нибудь, моя крошка.

    Нина (испуганно). О, нет, нет!

    Сорин (ей, умоляюще). Останьтесь!

    Нина. Не могу, Петр Николаевич.

    Сорин. Останьтесь на один час и всё. Ну что, право…

    Нина (подумав, сквозь слезы). Нельзя! (Пожимает руку и быстро уходит.)

    Аркадина. Несчастная девушка в сущности. Говорят, ее покойная мать завещала мужу всё свое громадное состояние, всё до копейки, и теперь эта девочка осталась ни с чем, так как отец ее уже завещал всё своей второй жене. Это возмутительно.

    Дорн. Да, ее папенька порядочная-таки скотина, надо отдать ему полную справедливость.

    Сорин (потирая озябшие руки). Пойдемте-ка, господа, и мы, а то становится сыро. У меня ноги болят.

    Аркадина. Они у тебя как деревянные, едва ходят. Ну, пойдем, старик злосчастный. (Берет его под руку.)

    Шамраев (подавая руку жене). Мадам?

    Сорин. Я слышу, опять воет собака. (Шамраеву.) Будьте добры, Илья Афанасьевич, прикажите отвязать ее.

    Шамраев. Нельзя, Петр Николаевич, боюсь, как бы воры в амбар не забрались. Там у меня просо. (Идущему рядом Медведенку.) Да, на целую октаву ниже: «Браво, Сильва!» А ведь не певец, простой синодальный певчий.

    Медведенко. А сколько жалованья получает синодальный певчий?

    Все уходят, кроме Дорна.

    Дорн (один). Не знаю, быть может, я ничего не понимаю или сошел с ума, но пьеса мне понравилась. В ней что-то есть. Когда эта девочка говорила об одиночестве и потом, когда показались красные глаза дьявола, у меня от волнения дрожали руки. Свежо, наивно… Вот, кажется, он идет. Мне хочется наговорить ему побольше приятного.

    Треплев (входит). Уже нет никого.

    Дорн. Я здесь.

    Треплев. Меня по всему парку ищет Машенька. Несносное создание.

    Дорн. Константин Гаврилович, мне ваша пьеса чрезвычайно понравилась. Странная она какая-то, и конца я не слышал, и все-таки впечатление сильное. Вы талантливый человек, вам надо продолжать.

    Треплев крепко жмет ему руку и обнимает порывисто.

    Фуй, какой нервный. Слезы на глазах… Я что хочу сказать? Вы взяли сюжет из области отвлеченных идей. Так и следовало, потому что художественное произведение непременно должно выражать какую-нибудь большую мысль. Только то прекрасно, что серьезно. Как вы бледны!

    Треплев. Так вы говорите — продолжать?

    Дорн. Да… Но изображайте только важное и вечное. Вы знаете, я прожил свою жизнь разнообразно и со вкусом, я доволен, но если бы мне пришлось испытать подъем духа, какой бывает у художников во время творчества, то, мне кажется, я презирал бы свою материальную оболочку и все, что этой оболочке свойственно, и уносился бы от земли подальше в высоту.

    Треплев. Виноват, где Заречная?

    Дорн. И вот еще что. В произведении должна быть ясная, определенная мысль. Вы должны знать, для чего пишете, иначе, если пойдете по этой живописной дороге без определенной цели, то вы заблудитесь и ваш талант погубит вас.

    Треплев (нетерпеливо). Где Заречная?

    Дорн. Она уехала домой.

    Треплев (в отчаянии). Что же мне делать? Я хочу ее видеть… Мне необходимо ее видеть… Я поеду…

    Маша входит.

    Дорн (Треплеву). Успокойтесь, мой друг.

    Треплев. Но все-таки я поеду. Я должен поехать.

    Маша. Идите, Константин Гаврилович, в дом. Вас ждет ваша мама. Она непокойна.

    Треплев. Скажите ей, что я уехал. И прошу вас всех, оставьте меня в покое! Оставьте! Не ходите за мной!

    Дорн. Но, но, но, милый… нельзя так… Нехорошо.

    Треплев (сквозь слезы). Прощайте, доктор. Благодарю… (Уходит.)

    Дорн (вздохнув). Молодость, молодость!

    Маша. Когда нечего больше сказать, то говорят: молодость, молодость… (Нюхает табак.)

    Дорн (берет у нее табакерку и швыряет в кусты). Это гадко!

    Пауза.

    В доме, кажется, играют. Надо идти.

    Маша. Погодите.

    Дорн. Что?

    Маша. Я еще раз хочу вам сказать. Мне хочется поговорить… (Волнуясь.) Я не люблю своего отца… но к вам лежит мое сердце. Почему-то я всею душой чувствую, что вы мне близки… Помогите же мне. Помогите, а то я сделаю глупость, я насмеюсь над своею жизнью, испорчу ее… Не могу дольше…

    Дорн. Что? В чем помочь?

    Маша. Я страдаю. Никто, никто не знает моих страданий! (Кладет ему голову на грудь, тихо.) Я люблю Константина.

    Дорн. Как все нервны! Как все нервны! И сколько любви… О, колдовское озеро! (Нежно.) Но что же я могу сделать, дитя мое? Что? Что?

    Занавес

    ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

    Площадка для крокета. В глубине направо дом с большою террасой, налево видно озеро, в котором, отражаясь, сверкает солнце. Цветники. Полдень. Жарко. Сбоку площадки, в тени старой липы, сидят на скамье Аркадина, Дорн и Маша. У Дорна на коленях раскрытая книга.

    Аркадина (Маше). Вот встанемте.

    Обе встают.

    Станем рядом. Вам двадцать два года, а мне почти вдвое. Евгений Сергеич, кто из нас моложавее?

    Дорн. Вы, конечно.

    Аркадина. Вот-с… А почему? Потому что я работаю, я чувствую, я постоянно в суете, а вы сидите всё на одном месте, не живете… И у меня правило: не заглядывать в будущее. Я никогда не думаю ни о старости, ни о смерти. Чему быть, того не миновать.

    Маша. А у меня такое чувство, как будто я родилась уже давно-давно; жизнь свою я тащу волоком, как бесконечный шлейф… И часто не бывает никакой охоты жить. (Садится.) Конечно, это все пустяки. Надо встряхнуться, сбросить с себя все это.

    Дорн (напевает тихо). «Расскажите вы ей, цветы мои…»

    Аркадина. Затем, я корректна, как англичанин. Я, милая, держу себя в струне, как говорится, и всегда одета и причесана comme il faut . Чтобы я позволила себе выйти из дому, хотя бы вот в сад, в блузе или непричесанной? Никогда. Оттого я и сохранилась, что никогда не была фефёлой, не распускала себя, как некоторые… (Подбоченясь, прохаживается по площадке.) Вот вам — как цыпочка. Хоть пятнадцатилетнюю девочку играть.

    Дорн. Ну-с. Тем не менее все-таки я продолжаю. (Берет книгу.) Мы остановились на лабазнике и крысах…

    Аркадина. И крысах. Читайте. (Садится.) Впрочем, дайте мне, я буду читать. Моя очередь. (Берет книгу и ищет в ней глазами.) И крысах… Вот оно… (Читает.) «И, разумеется, для светских людей баловать романистов и привлекать их к себе так же опасно, как лабазнику воспитывать крыс в своих амбарах. А между тем их любят. Итак, когда женщина избрала писателя, которого она желает заполонить, она осаждает его посредством комплиментов, любезностей и угождений…» Ну, это у французов, может быть, но у нас ничего подобного, никаких программ. У нас женщина обыкновенно, прежде чем заполонить писателя, сама уже влюблена по уши, сделайте милость. Недалеко ходить, взять хоть меня и Тригорина…

    Идет Сорин, опираясь на трость, и рядом с ним Нина; Медведенко катит за ними пустое кресло.

    Сорин (тоном, каким ласкают детей). Да? У нас радость? Мы сегодня веселы, в конце концов? (Сестре.) У нас радость! Отец и мачеха уехали в Тверь, и мы теперь свободны на целых три дня.

    Нина (садится рядом с Аркадиной и обнимает ее). Я счастлива! Я теперь принадлежу вам.

    Сорин (садится в свое кресло). Она сегодня красивенькая.

    Аркадина. Нарядная, интересная… За это вы умница. (Целует Нину.) Но не нужно очень хвалить, а то сглазим. Где Борис Алексеевич?

    Нина. Он в купальне рыбу удит.

    Аркадина. Как ему не надоест! (Хочет продолжать читать.)

    Нина. Это вы что?

    Аркадина. Мопассан «На воде», милочка. (Читает несколько строк про себя.) Ну, дальше неинтересно и неверно. (Закрывает книгу.) Непокойна у меня душа. Скажите, что с моим сыном? Отчего он так скучен и суров? Он целые дни проводит на озере, и я его почти совсем не вижу.

    Маша. У него нехорошо на душе. (Нине, робко.) Прошу вас, прочтите из его пьесы!

    Нина (пожав плечами). Вы хотите? Это так неинтересно!

    Маша (сдерживая восторг). Когда он сам читает что-нибудь, то глаза у него горят и лицо становится бледным. У него прекрасный, печальный голос; а манеры, как у поэта.

    Слышно, как храпит Сорин.

    Дорн. Спокойной ночи!

    Аркадина. Петруша!

    Сорин. А?

    Аркадина. Ты спишь?

    Сорин. Нисколько.

    Пауза.

    Аркадина. Ты не лечишься, а это нехорошо, брат.

    Сорин. Я рад бы лечиться, да вот доктор не хочет.

    Дорн. Лечиться в шестьдесят лет!

    Сорин. И в шестьдесят лет жить хочется.

    Дорн (досадливо). Э! Ну, принимайте валериановые капли.

    Аркадина. Мне кажется, ему хорошо бы поехать куда-нибудь на воды.

    Дорн. Что ж? Можно поехать. Можно и не поехать.

    Аркадина. Вот и пойми.

    Дорн. И понимать нечего. Все ясно.

    Пауза.

    Медведенко. Петру Николаевичу следовало бы бросить курить.

    Сорин. Пустяки.

    Дорн. Нет, не пустяки. Вино и табак обезличивают. После сигары или рюмки водки вы уже не Петр Николаевич, а Петр Николаевич плюс еще кто-то, у вас расплывается ваше я, и вы уже относитесь к самому себе, как к третьему лицу — он.

    Сорин (смеется). Вам хорошо рассуждать. Вы пожили на своем веку, а я? Я прослужил по судебному ведомству 28 лет, но еще не жил, ничего не испытал, в конце концов, и, понятная вещь, жить мне очень хочется. Вы сыты и равнодушны и потому имеете наклонность к философии, я же хочу жить и потому пью за обедом херес и курю сигары и все. Вот и все.

    Дорн. Надо относиться к жизни серьезно, а лечиться в шестьдесят лет, жалеть, что в молодости мало наслаждался, это, извините, легкомыслие.

    Маша (встает). Завтракать пора, должно быть. (Идет ленивою, вялою походкой.) Ногу отсидела… (Уходит.)

    Дорн. Пойдет и перед завтраком две рюмочки пропустит.

    Сорин. Личного счастья нет у бедняжки.

    Дорн. Пустое, ваше превосходительство.

    Сорин. Вы рассуждаете, как сытый человек.

    Аркадина. Ах, что может быть скучнее этой вот милой деревенской скуки! Жарко, тихо, никто ничего не делает, все философствуют… Хорошо с вами, друзья, приятно вас слушать, но… сидеть у себя в номере и учить роль — куда лучше!

    Нина (восторженно). Хорошо! Я понимаю вас.

    Сорин. Конечно, в городе лучше. Сидишь в своем кабинете, лакей никого не впускает без доклада, телефон… на улице извозчики и все…

    Дорн (напевает). «Расскажите вы ей, цветы мои…»

    Входит Шамраев, за ним Полина Андреевна.

    Шамраев. Вот и наши. Добрый день! (Целует руку у Аркадиной, потом у Нины.) Весьма рад видеть вас в добром здоровье. (Аркадиной.) Жена говорит, что вы собираетесь сегодня ехать с нею вместе в город. Это правда?

    Аркадина. Да, мы собираемся.

    Шамраев. Гм… Это великолепно, но на чем же вы поедете, многоуважаемая? Сегодня у нас возят рожь, все работники заняты. А на каких лошадях, позвольте вас спросить?

    Аркадина. На каких? Почем я знаю — на каких!

    Сорин. У нас же выездные есть.

    Шамраев (волнуясь). Выездные? А где я возьму хомуты? Где я возьму хомуты? Это удивительно! Это непостижимо! Высокоуважаемая! Извините, я благоговею перед вашим талантом, готов отдать за вас десять лет жизни, но лошадей я вам не могу дать!

    Аркадина. Но если я должна ехать? Странное дело!

    Шамраев. Многоуважаемая! Вы не знаете, что значит хозяйство!

    Аркадина (вспылив). Это старая история! В таком случае я сегодня же уезжаю в Москву. Прикажите нанять для меня лошадей в деревне, а то я уйду на станцию пешком!

    Шамраев (вспылив). В таком случае я отказываюсь от места! Ищите себе другого управляющего! (Уходит.)

    Аркадина. Каждое лето так, каждое лето меня здесь оскорбляют! Нога моя здесь больше не будет!

    Уходит влево, где предполагается купальня; через минуту видно, как она проходит в дом; за нею идет Григорий с удочками и с ведром.

    Сорин (вспылив). Это нахальство! Это черт знает что такое! Мне это надоело, в конце концов. Сейчас же подать сюда всех лошадей!

    Нина (Полине Андреевне). Отказать Ирине Николаевне, знаменитой артистке! Разве всякое желание ее, даже каприз, не важнее вашего хозяйства? Просто невероятно!

    Полина Андреевна (в отчаянии). Что я могу? Войдите в мое положение: что я могу?

    Сорин (Нине). Пойдемте к сестре… Мы все будем умолять ее, чтобы она не уезжала. Не правда ли? (Глядя по направлению, куда ушел Шамраев.) Невыносимый человек! Деспот!

    Нина (мешая ему встать). Сидите, сидите… Мы вас довезем…

    Она и Медведенко катят кресло.

    О, как это ужасно!..

    Сорин. Да, да, это ужасно… Но он не уйдет, я сейчас поговорю с ним.

    Уходят; остаются только Дорн и Полина Андреевна.

    Дорн. Люди скучны. В сущности следовало бы вашего мужа отсюда просто в шею, а ведь все кончится тем, что эта старая баба Петр Николаевич и его сестра попросят у него извинения. Вот увидите!

    Полина Андреевна. Он и выездных лошадей послал в поле. И каждый день такие недоразумения. Если бы вы знали, как это волнует меня! Я заболеваю; видите, я дрожу… Я не выношу его грубости. (Умоляюще.) Евгений, дорогой, ненаглядный, возьмите меня к себе… Время наше уходит, мы уже не молоды, и хоть бы в конце жизни нам не прятаться, не лгать…

    Пауза.

    Дорн. Мне пятьдесят пять лет, уже поздно менять свою жизнь.

    Полина Андреевна. Я знаю, вы отказываете мне, потому что, кроме меня, есть женщины, которые вам близки. Взять всех к себе невозможно. Я понимаю. Простите, я надоела вам.

    Нина показывается около дома; она рвет цветы.

    Дорн. Нет, ничего.

    Полина Андреевна. Я страдаю от ревности. Конечно, вы доктор, вам нельзя избегать женщин. Я понимаю…

    Дорн (Нине, которая подходит). Как там?

    Нина. Ирина Николаевна плачет, а у Петра Николаевича астма.

    Дорн (встает). Пойти дать обоим валериановых капель…

    Нина (подает ему цветы). Извольте!

    Дорн. Merci bien. (Идет к дому.)

    Полина Андреевна (идя с ним). Какие миленькие цветы! (Около дома, глухим голосом.) Дайте мне эти цветы! Дайте мне эти цветы! (Получив цветы, рвет их и бросает в сторону.)

    Оба идут в дом.

    Нина (одна). Как странно видеть, что известная артистка плачет, да еще по такому пустому поводу! И не странно ли, знаменитый писатель, любимец публики, о нем пишут во всех газетах, портреты его продаются, его переводят на иностранные языки, а он целый день ловит рыбу и радуется, что поймал двух головлей. Я думала, что известные люди горды, неприступны, что они презирают толпу и своею славой, блеском своего имени как бы мстят ей за то, что она выше всего ставит знатность происхождения и богатство. Но они вот плачут, удят рыбу, играют в карты, смеются и сердятся, как все…

    Треплев (входит без шляпы, с ружьем и с убитою чайкой). Вы одни здесь?

    Нина. Одна.

    Треплев кладет у ее ног чайку.

    Что это значит?

    Треплев. Я имел подлость убить сегодня эту чайку. Кладу у ваших ног.

    Нина. Что с вами? (Поднимает чайку и глядит на нее.)

    Треплев (после паузы). Скоро таким же образом я убью самого себя.

    Нина. Я вас не узнаю.

    Треплев. Да, после того, как я перестал узнавать вас. Вы изменились ко мне, ваш взгляд холоден, мое присутствие стесняет вас.

    Нина. В последнее время вы стали раздражительны, выражаетесь все непонятно, какими-то символами. И вот эта чайка тоже, по-видимому, символ, но, простите, я не понимаю… (Кладет чайку на скамью.) Я слишком проста, чтобы понимать вас.

    Треплев. Это началось с того вечера, когда так глупо провалилась моя пьеса. Женщины не прощают неуспеха. Я все сжег, все до последнего клочка. Если бы вы знали, как я несчастлив! Ваше охлаждение страшно, невероятно, точно я проснулся и вижу вот, будто это озеро вдруг высохло или утекло в землю. Вы только что сказали, что вы слишком просты, чтобы понимать меня. О, что тут понимать?! Пьеса не понравилась, вы презираете мое вдохновение, уже считаете меня заурядным, ничтожным, каких много… (Топнув ногой.) Как это я хорошо понимаю, как понимаю! У меня в мозгу точно гвоздь, будь он проклят вместе с моим самолюбием, которое сосет мою кровь, сосет, как змея… (Увидев Тригорина, который идет, читая книжку.) Вот идет истинный талант; ступает, как Гамлет, и тоже с книжкой. (Дразнит.) «Слова, слова, слова…» Это солнце еще не подошло к вам, а вы уже улыбаетесь, взгляд ваш растаял в его лучах. Не стану мешать вам. (Уходит быстро.)

    Тригорин (записывая в книжку). Нюхает табак и пьет водку… Всегда в черном. Ее любит учитель…

    Нина. Здравствуйте, Борис Алексеевич!

    Тригорин. Здравствуйте. Обстоятельства неожиданно сложились так, что, кажется, мы сегодня уезжаем. Мы с вами едва ли еще увидимся когда-нибудь. А жаль. Мне приходится не часто встречать молодых девушек, молодых и интересных, я уже забыл и не могу себе ясно представить, как чувствуют себя в 18 — 19 лет, и потому у меня в повестях и рассказах молодые девушки обыкновенно фальшивы. Я бы вот хотел хоть один час побыть на вашем месте, чтобы узнать, как вы думаете и вообще что вы за штучка.

    Нина. А я хотела бы побывать на вашем месте.

    Тригорин. Зачем?

    Нина. Чтобы узнать, как чувствует себя известный талантливый писатель. Как чувствуется известность? Как вы ощущаете то, что вы известны?

    Тригорин. Как? Должно быть, никак. Об этом я никогда не думал. (Подумав.) Что-нибудь из двух: или вы преувеличиваете мою известность, или же вообще она никак не ощущается.

    Нина. А если читаете про себя в газетах?

    Тригорин. Когда хвалят, приятно, а когда бранят, то потом два дня чувствуешь себя не в духе.

    Нина. Чудный мир! Как я завидую вам, если бы вы знали! Жребий людей различен. Одни едва влачат свое скучное, незаметное существование, все похожие друг на друга, все несчастные; другим же, как, например, вам, — вы один из миллиона, — выпала на долю жизнь интересная, светлая, полная значения… Вы счастливы…

    Тригорин. Я? (Пожимая плечами.) Гм… Вы вот говорите об известности, о счастье, о какой-то светлой, интересной жизни, а для меня все эти хорошие слова, простите, все равно что мармелад, которого я никогда не ем. Вы очень молоды и очень добры.

    Нина. Ваша жизнь прекрасна!

    Тригорин. Что же в ней особенно хорошего? (Смотрит на часы.) Я должен сейчас идти и писать. Извините, мне некогда… (Смеется.) Вы, как говорится, наступили на мою самую любимую мозоль, и вот я начинаю волноваться и немного сердиться. Впрочем, давайте говорить. Будем говорить о моей прекрасной, светлой жизни… Ну-с, с чего начнем? (Подумав немного.) Бывают насильственные представления, когда человек день и ночь думает, например, все о луне, и у меня есть своя такая луна. День и ночь одолевает меня одна неотвязчивая мысль: я должен писать, я должен писать, я должен… Едва кончил повесть, как уже почему-то должен писать другую, потом третью, после третьей четвертую… Пишу непрерывно, как на перекладных, и иначе не могу. Что же тут прекрасного и светлого, я вас спрашиваю? О, что за дикая жизнь! Вот я с вами, я волнуюсь, а между тем каждое мгновение помню, что меня ждет неоконченная повесть. Вижу вот облако, похожее на рояль. Думаю: надо будет упомянуть где-нибудь в рассказе, что плыло облако, похожее на рояль. Пахнет гелиотропом. Скорее мотаю на ус: приторный запах, вдовий цвет, упомянуть при описании летнего вечера. Ловлю себя и вас на каждой фразе, на каждом слове и спешу скорее запереть все эти фразы и слова в свою литературную кладовую: авось пригодится! Когда кончаю работу, бегу в театр или удить рыбу; тут бы и отдохнуть, забыться, ан — нет, в голове уже ворочается тяжелое чугунное ядро — новый сюжет, и уже тянет к столу, и надо спешить опять писать и писать. И так всегда, всегда, и нет мне покоя от самого себя, и я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для меда, который я отдаю кому-то в пространство, я обираю пыль с лучших своих цветов, рву самые цветы и топчу их корни. Разве я не сумасшедший? Разве мои близкие и знакомые держат себя со мною, как со здоровым? «Что пописываете? Чем нас подарите?» Одно и то же, одно и то же, и мне кажется, что это внимание знакомых, похвалы, восхищение, — все это обман, меня обманывают, как больного, и я иногда боюсь, что вот-вот подкрадутся ко мне сзади, схватят и повезут, как Поприщина, в сумасшедший дом. А в те годы, в молодые, лучшие годы, когда я начинал, мое писательство было одним сплошным мучением. Маленький писатель, особенно когда ему не везет, кажется себе неуклюжим, неловким, лишним, нервы у него напряжены, издерганы; неудержимо бродит он около людей, причастных к литературе и к искусству, непризнанный, никем не замечаемый, боясь прямо и смело глядеть в глаза, точно страстный игрок, у которого нет денег. Я не видел своего читателя, но почему-то в моем воображении он представлялся мне недружелюбным, недоверчивым. Я боялся публики, она была страшна мне, и когда мне приходилось ставить свою новую пьесу, то мне казалось всякий раз, что брюнеты враждебно настроены, а блондины холодно равнодушны. О, как это ужасно! Какое это было мучение!

    Нина. Позвольте, но разве вдохновение и самый процесс творчества не дают вам высоких, счастливых минут?

    Тригорин. Да. Когда пишу, приятно. И корректуру читать приятно, но… едва вышло из печати, как я не выношу, и вижу уже, что оно не то, ошибка, что его не следовало бы писать вовсе, и мне досадно, на душе дрянно… (Смеясь.) А публика читает: «Да, мило, талантливо… Мило, но далеко до Толстого», или: «Прекрасная вещь, но „Отцы и дети“ Тургенева лучше». И так до гробовой доски все будет только мило и талантливо, мило и талантливо — больше ничего, а как умру, знакомые, проходя мимо могилы, будут говорить: «Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель, но он писал хуже Тургенева».

    Нина. Простите, я отказываюсь понимать вас. Вы просто избалованы успехом.

    Тригорин. Каким успехом? Я никогда не нравился себе. Я не люблю себя как писателя. Хуже всего, что я в каком-то чаду и часто не понимаю, что я пишу… Я люблю вот эту воду, деревья, небо, я чувствую природу, она возбуждает во мне страсть, непреодолимое желание писать. Но ведь я не пейзажист только, я ведь еще гражданин, я люблю родину, народ, я чувствую, что если я писатель, то я обязан говорить о народе, об его страданиях, об его будущем, говорить о науке, о правах человека и прочее и прочее, и я говорю обо всем, тороплюсь, меня со всех сторон подгоняют, сердятся, я мечусь из стороны в сторону, как лисица, затравленная псами, вижу, что жизнь и наука все уходят вперед и вперед, а я все отстаю и отстаю, как мужик, опоздавший на поезд, и, в конце концов, чувствую, что я умею писать только пейзаж, а во всем остальном я фальшив и фальшив до мозга костей.

    Нина. Вы заработались, и у вас нет времени и охоты сознать свое значение. Пусть вы недовольны собою, но для других вы велики и прекрасны! Если бы я была таким писателем, как вы, то я отдала бы толпе всю свою жизнь, но сознавала бы, что счастье ее только в том, чтобы возвышаться до меня, и она возила бы меня на колеснице.

    Тригорин. Ну, на колеснице… Агамемнон я, что ли?

    Оба улыбнулись.

    Нина. За такое счастье, как быть писательницей или артисткой, я перенесла бы нелюбовь близких, нужду, разочарование, я жила бы под крышей и ела бы только ржаной хлеб, страдала бы от недовольства собою, от сознания своих несовершенств, но зато бы уж я потребовала славы… настоящей, шумной славы… (Закрывает лицо руками.) Голова кружится… Уф!..

    Голос Аркадиной (из дому): «Борис Алексеевич!»

    Тригорин. Меня зовут… Должно быть, укладываться. А не хочется уезжать. (Оглядывается на озеро.) Ишь ведь какая благодать!.. Хорошо!

    Нина. Видите на том берегу дом и сад?

    Тригорин. Да.

    Нина. Это усадьба моей покойной матери. Я там родилась. Я всю жизнь провела около этого озера и знаю на нем каждый островок.

    Тригорин. Хорошо у вас тут! (Увидев чайку.) А это что?

    Нина. Чайка. Константин Гаврилыч убил.

    Тригорин. Красивая птица. Право, не хочется уезжать. Вот уговорите-ка Ирину Николаевну, чтобы она осталась. (Записывает в книжку.)

    Нина. Что это вы пишете?

    Тригорин. Так, записываю… Сюжет мелькнул… (Пряча книжку.) Сюжет для небольшого рассказа: на берегу озера с детства живет молодая девушка, такая, как вы; любит озеро, как чайка, и счастлива, и свободна, как чайка. Но случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил ее, как вот эту чайку.

    Пауза.

    В окне показывается Аркадина.

    Аркадина. Борис Алексеевич, где вы?

    Тригорин. Сейчас! (Идет и оглядывается на Нину; у окна, Аркадиной.) Что?

    Аркадина. Мы остаемся.

    Тригорин уходит в дом.

    Нина (подходит к рампе; после некоторого раздумья). Сон!

    Занавес

    ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

    Столовая в доме Сорина. Направо и налево двери. Буфет. Шкап с лекарствами. Посреди комнаты стол. Чемодан и картонки; заметны приготовления к отъезду. Тригорин завтракает, Маша стоит у стола.

    Маша. Все это я рассказываю вам, как писателю. Можете воспользоваться. Я вам по совести: если бы он ранил себя серьезно, то я не стала бы жить ни одной минуты. А все же я храбрая. Вот взяла и решила: вырву эту любовь из своего сердца, с корнем вырву.

    Тригорин. Каким же образом?

    Маша. Замуж выхожу. За Медведенка.

    Тригорин. Это за учителя?

    Маша. Да.

    Тригорин. Не понимаю, какая надобность.

    Маша. Любить безнадежно, целые годы все ждать чего-то… А как выйду замуж, будет уже не до любви, новые заботы заглушат все старое. И все-таки, знаете ли, перемена. Не повторить ли нам?

    Тригорин. А не много ли будет?

    Маша. Ну, вот! (Наливает по рюмке.) Вы не смотрите на меня так. Женщины пьют чаще, чем вы думаете. Меньшинство пьет открыто, как я, а большинство тайно. Да. И всё водку или коньяк. (Чокается.) Желаю вам! Вы человек простой, жалко с вами расставаться.

    Пьют.

    Тригорин. Мне самому не хочется уезжать. Маша. А вы попросите, чтобы она осталась. Тригорин. Нет, теперь не останется. Сын ведет себя крайне бестактно. То стрелялся, а теперь, говорят, собирается меня на дуэль вызвать. А чего ради? Дуется, фыркает, проповедует новые формы… Но ведь всем хватит места, и новым и старым, — зачем толкаться? Маша. Ну, и ревность. Впрочем, это не мое дело.

    Пауза.

    Яков проходит слева направо с чемоданом; входит Нина и останавливается у окна.

    Мой учитель не очень-то умен, но добрый человек и бедняк, и меня сильно любит. Его жалко. И его мать старушку жалко. Ну-с, позвольте пожелать вам всего хорошего. Не поминайте лихом. (Крепко пожимает руку.) Очень вам благодарна за ваше доброе расположение. Пришлите же мне ваши книжки, непременно с автографом. Только не пишите «многоуважаемой», а просто так: «Марье, родства не помнящей, неизвестно для чего живущей на этом свете». Прощайте! (Уходит.)

    Нина (протягивая в сторону Тригорина руку, сжатую в кулак). Чёт или нечет?

    Тригорин. Чёт.

    Нина (вздохнув). Нет. У меня в руке только одна горошина. Я загадала: идти мне в актрисы или нет? Хоть бы посоветовал кто.

    Тригорин. Тут советовать нельзя.

    Пауза.

    Нина. Мы расстаемся и… пожалуй, более уже не увидимся. Я прошу вас принять от меня на память вот этот маленький медальон. Я приказала вырезать ваши инициалы… а с этой стороны название вашей книжки: «Дни и ночи».

    Тригорин. Как Грациозно! (Целует медальон.) Прелестный подарок!

    Нина. Иногда вспоминайте обо мне.

    Тригорин. Я буду вспоминать. Я буду вспоминать вас, какою вы были в тот ясный день — помните? — неделю назад, когда вы были в светлом платье… мы разговаривали… еще тогда на скамье лежала белая чайка.

    Нина (задумчиво). Да, чайка…

    Пауза.

    Больше нам говорить нельзя, сюда идут… Перед отъездом дайте мне две минуты, умоляю вас… (Уходит влево.)

    Одновременно входят справа Аркадина, Сорин во фраке со звездой, потом Яков, озабоченный укладкой.

    Аркадина. Оставайся-ка, старик, дома. Тебе ли с твоим ревматизмом разъезжать по гостям? (Тригорину.) Это кто сейчас вышел? Нина?

    Тригорин. Да.

    Аркадина. Pardon, мы помешали… (Садится.) Кажется, все уложила. Замучилась.

    Тригорин (читает на медальоне). «Дни и ночи», страница 121, строки 11 и 12.

    Яков (убирая со стола). Удочки тоже прикажете уложить?

    Тригорин. Да, они мне еще понадобятся. А книги отдай кому-нибудь.

    Яков. Слушаю.

    Тригорин (про себя). Страница 121, строки 11 и 12. Что же в этих строках? (Аркадиной.) Тут в доме есть мои книжки?

    Аркадина. У брата в кабинете, в угловом шкапу.

    Тригорин. Страница 121… (Уходит.)

    Аркадина. Право, Петруша, остался бы дома…

    Сорин. Вы уезжаете, без вас мне будет тяжело дома.

    Аркадина. А в городе что же?

    Сорин. Особенного ничего, но все же. (Смеется.) Будет закладка земского дома и все такое… Хочется хоть на час-другой воспрянуть от этой пискариной жизни, а то очень уж я залежался, точно старый мундштук. Я приказал подавать лошадей к часу, в одно время и выедем.

    Аркадина (после паузы). Ну, живи тут, не скучай, не простуживайся. Наблюдай за сыном. Береги его. Наставляй.

    Пауза.

    Вот уеду, так и не буду знать, отчего стрелялся Константин. Мне кажется, главной причиной была ревность, и чем скорее я увезу отсюда Тригорина, тем лучше.

    Сорин. Как тебе сказать? Были и другие причины. Понятная вещь, человек молодой, умный, живет в деревне, в глуши, без денег, без положения, без будущего. Никаких занятий. Стыдится и боится своей праздности. Я его чрезвычайно люблю, и он ко мне привязан, но все же, в конце концов, ему кажется, что он лишний в доме, что он тут нахлебник, приживал. Понятная вещь, самолюбие…

    Аркадина. Горе мне с ним! (В раздумье.) Поступить бы ему на службу, что ли…

    Сорин (насвистывает, потом нерешительно). Мне кажется, было бы самое лучшее, если бы ты… дала ему немного денег. Прежде всего ему нужно одеться по-человечески и все. Посмотри, один и тот же сюртучишко он таскает три года, ходит без пальто… (Смеется.) Да и погулять малому не мешало бы… Поехать за границу, что ли… Это ведь не дорого стоит.

    Аркадина. Все-таки… Пожалуй, на костюм я еще могу, но чтоб за границу… Нет, в настоящее время и на костюм не могу. (Решительно.) Нет у меня денег!

    Сорин смеется.

    Нет!

    Сорин (насвистывает). Так-с. Прости, милая, не сердись. Я тебе верю… Ты великодушная, благородная женщина.

    Аркадина (сквозь слезы). Нет у меня денег!

    Сорин. Будь у меня деньги, понятная вещь, я бы сам дал ему, но у меня ничего нет, ни пятачка. (Смеется.) Всю мою пенсию у меня забирает управляющий и тратит на земледелие, скотоводство, пчеловодство, и деньги мои пропадают даром. Пчелы дохнут, коровы дохнут, лошадей мне никогда не дают…

    Аркадина. Да, у меня есть деньги, но ведь я артистка; одни туалеты разорили совсем.

    Сорин. Ты добрая, милая… Я тебя уважаю… Да… Но опять со мною что-то того… (Пошатывается.) Голова кружится. (Держится за стол.) Мне дурно и все.

    Аркадина (испуганно). Петруша! (Стараясь поддержать его.) Петруша, дорогой мой… (Кричит.) Помогите мне! Помогите!..

    Входят Треплев с повязкой на голове, Медведенко.

    Ему дурно!

    Сорин. Ничего, ничего… (Улыбается и пьет воду.) Уже прошло… и все…

    Треплев (матери). Не пугайся, мама, это не опасно. С дядей теперь это часто бывает. (Дяде.) Тебе, дядя, надо полежать.

    Сорин. Немножко, да… А все-таки в город я поеду… Полежу и поеду… понятная вещь… (Идет, опираясь на трость.)

    Медведенко (ведет его под руку). Есть загадка: утром на четырех, в полдень на двух, вечером на трех…

    Сорин (смеется). Именно. А ночью на спине. Благодарю вас, я сам могу идти…

    Медведенко. Ну вот, церемонии!..

    Он и Сорин уходят.

    Аркадина. Как он меня напугал!

    Треплев. Ему нездорово жить в деревне. Тоскует. Вот если бы ты, мама, вдруг расщедрилась и дала ему взаймы тысячи полторы-две, то он мог бы прожить в городе целый год.

    Аркадина. У меня нет денег. Я актриса, а не банкирша.

    Пауза.

    Треплев. Мама, перемени мне повязку. Ты это хорошо делаешь.

    Аркадина (достает из аптечного шкапа иодоформ и ящик с перевязочным материалом). А доктор опоздал.

    Треплев. Обещал быть к десяти, а уже полдень.

    Аркадина. Садись. (Снимает у него с головы повязку.) Ты как в чалме. Вчера один приезжий спрашивал на кухне, какой ты национальности. А у тебя почти совсем зажило. Остались самые пустяки. (Целует его в голову.) А ты без меня опять не сделаешь чик-чик?

    Треплев. Нет, мама. То была минута безумного отчаяния, когда я не мог владеть собою. Больше это не повторится. (Целует ей руку.) У тебя золотые руки. Помню, очень давно, когда ты еще служила на казенной сцене, — я тогда был маленьким, — у нас во дворе была драка, сильно побили жилицу-прачку. Помнишь? Ее подняли без чувств… ты все ходила к ней, носила лекарства, мыла в корыте ее детей. Неужели не помнишь?

    Аркадина. Нет. (Накладывает новую повязку.)

    Треплев. Две балерины жили тогда в том же доме, где мы… Ходили к тебе кофе пить…

    Аркадина. Это помню.

    Треплев. Богомольные они такие были.

    Пауза.

    В последнее время, вот в эти дни, я люблю тебя так же нежно и беззаветно, как в детстве. Кроме тебя, теперь у меня никого не осталось. Только зачем, зачем между мной и тобой стал этот человек.

    Аркадина. Ты не понимаешь его, Константин. Это благороднейшая личность…

    Треплев. Однако, когда ему доложили, что я собираюсь вызвать его на дуэль, благородство не помешало ему сыграть труса. Уезжает. Позорное бегство!

    Аркадина. Какой вздор! Я сама увожу его отсюда. Наша близость, конечно, не может тебе нравиться, но ты умен и интеллигентен, я имею право требовать от тебя, чтобы ты уважал мою свободу.

    Треплев. Я уважаю твою свободу, но и ты позволь мне быть свободным и относиться к этому человеку как я хочу. Благороднейшая личность! Вот мы с тобою почти ссоримся из-за него, а он теперь где-нибудь в гостиной или в саду смеется надо мной и над тобой, развивает Нину, старается окончательно убедить ее, что он гений.

    Аркадина. Для тебя наслаждение говорить мне неприятности. Я уважаю этого человека и прошу при мне не выражаться о нем дурно.

    Треплев. А я не уважаю. Ты хочешь, чтобы я тоже считал его гением, но, прости, я лгать не умею, от его произведений мне претит.

    Аркадина. Это зависть. Людям не талантливым, но с претензиями, ничего больше не остается, как порицать настоящие таланты. Нечего сказать, утешение!

    Треплев (иронически). Настоящие таланты! (Гневно.) Я талантливее вас всех, коли на то пошло! (Срывает с головы повязку.) Вы, рутинеры, захватили первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что делаете вы сами, а остальное вы гнетете и душите! Не признаю я вас! Не признаю ни тебя, ни его!

    Аркадина. Декадент!..

    Треплев. Отправляйся в свой милый театр и играй там в жалких, бездарных пьесах!

    Аркадина. Никогда я не играла в таких пьесах. Оставь меня! Ты и жалкого водевиля написать не в состоянии. Киевский мещанин! Приживал!

    Треплев. Скряга!

    Аркадина. Оборвыш!

    Треплев садится и тихо плачет

    Ничтожество! (Пройдясь в волнении.) Не плачь. Не нужно плакать… (Плачет.) Не надо… (Целует его в лоб, в щеки, в голову.) Милое мое дитя, прости… Прости свою грешную мать. Прости меня несчастную.

    Треплев (обнимает ее.) Если бы ты знала! Я все потерял. Она меня не любит, я уже не могу писать… пропали все надежды…

    Аркадина. Не отчаивайся… Все обойдется. Я сейчас увезу его, она опять тебя полюбит. (Утирает ему слезы.) Будет. Мы уже помирились.

    Треплев (целует ей руки). Да, мама.

    Аркадина (нежно). Помирись и с ним. Не надо дуэли… Ведь не надо?

    Треплев. Хорошо… Только, мама, позволь мне не встречаться с ним. Мне это тяжело… выше сил… (Входит Тригорин.) Вот… Я выйду… (Быстро убирает в шкап лекарства.) А повязку уже доктор сделает…

    Тригорин (ищет в книжке). Страница 121… строки 11 и 12… Вот… (Читает.) «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее».

    Треплев подбирает с полу повязку и уходит.

    Аркадина (поглядев на часы). Скоро лошадей подадут.

    Тригорин (про себя). Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее.

    Аркадина. У тебя, надеюсь, все уже уложено?

    Тригорин (нетерпеливо). Да, да… (В раздумье.) Отчего в этом призыве чистой души послышалась мне печаль и мое сердце так болезненно сжалось?.. Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее. (Аркадиной.) Останемся еще на один день!

    Аркадина отрицательно качает головой.

    Останемся!

    Аркадина. Милый, я знаю, что удерживает тебя здесь. Но имей над собою власть. Ты немного опьянел, отрезвись.

    Тригорин. Будь ты тоже трезва, будь умна, рассудительна, умоляю тебя, взгляни на все это, как истинный друг… (Жмет ей руку.) Ты способна на жертвы… Будь моим другом, отпусти меня…

    Аркадина (в сильном волнении). Ты так увлечен?

    Тригорин. Меня манит к ней! Быть может, это именно то, что мне нужно.

    Аркадина. Любовь провинциальной девочки? О, как ты мало себя знаешь!

    Тригорин. Иногда люди спят на ходу, так вот я говорю с тобою, а сам будто сплю и вижу ее во сне… Мною овладели сладкие, дивные мечты… Отпусти…

    Аркадина (дрожа). Нет, нет… Я обыкновенная женщина, со мною нельзя говорить так… Не мучай меня, Борис… Мне страшно…

    Тригорин. Если захочешь, ты можешь быть необыкновенною. Любовь юная, прелестная, поэтическая, уносящая в мир грёз, — на земле только она одна может дать счастье! Такой любви я не испытал еще… В молодости было некогда, я обивал пороги редакций, боролся с нуждой… Теперь вот она, эта любовь, пришла наконец, манит… Какой же смысл бежать от нее?

    Аркадина (с гневом). Ты сошел с ума!

    Тригорин. И пускай.

    Аркадина. Вы все сговорились сегодня мучить меня! (Плачет.)

    Тригорин (берет себя за голову). Не понимает! Не хочет понять!

    Аркадина. Неужели я уже так стара и безобразна, что со мною можно, не стесняясь, говорить о других женщинах? (Обнимает его и целует.) О, ты обезумел! Мой прекрасный, дивный… Ты, последняя страница моей жизни! (Становится на колени.) Моя радость, моя гордость, мое блаженство… (Обнимает его колени.) Если ты покинешь меня, хотя на один час, то я не переживу, сойду с ума, мой изумительный, великолепный, мой повелитель…

    Тригорин. Сюда могут войти. (Помогает ей встать.)

    Аркадина. Пусть, я не стыжусь моей любви к тебе. (Целует ему руки.) Сокровище мое, отчаянная голова, ты хочешь безумствовать, но я не хочу, не пущу… (Смеется.) Ты мой… ты мой… И этот лоб мой, и глаза мои, я эти прекрасные шелковистые волосы тоже мои… Ты весь мой. Ты такой талантливый, умный, лучший из всех теперешних писателей, ты единственная надежда России… У тебя столько искренности, простоты, свежести, здорового юмора… Ты можешь одним штрихом передать главнее, что характерно для лица или пейзажа, люди у тебя, как живые. О, тебя нельзя читать без восторга! Ты думаешь, это фимиам? Я льщу? Ну, посмотри мне в глаза… посмотри… Похожа я на лгунью? Вот и видишь, я одна умею ценить тебя; одна говорю тебе правду, мой милый, чудный… Поедешь? Да? Ты меня не покинешь?..

    Тригорин. У меня нет своей воли… У меня никогда не было своей воли… Вялый, рыхлый, всегда покорный — неужели это может нравиться женщине? Бери меня, увози, но только не отпускай от себя ни на шаг…

    Аркадина (про себя). Теперь он мой. (Развязно, как ни в чем не бывало.) Впрочем, если хочешь, можешь остаться. Я уеду сама, а ты приедешь потом, через неделю. В самом деле, куда тебе спешить?

    Тригорин. Нет, уж поедем вместе.

    Аркадина. Как хочешь. Вместе, так вместе…

    Пауза.

    Тригорин записывает в книжку.

    Что ты?

    Тригорин. Утром слышал хорошее выражение: «Девичий бор»… Пригодится. (Потягивается.) Значит, ехать? Опять вагоны, станции, буфеты, отбивные котлеты, разговоры…

    Шамраев (входит). Имею честь с прискорбием заявить, что лошади поданы. Пора уже, многоуважаемая, ехать на станцию; поезд приходит в два и пять минут. Так вы же, Ирина Николаевна, сделайте милость, не забудьте навести справочку: где теперь актер Суздальцев? Жив ли? Здоров ли? Вместе пивали когда-то… В «Ограбленной почте» играл неподражаемо… С ним тогда, помню, в Елисаветграде служил трагик Измайлов, тоже личность замечательная… Не торопитесь, многоуважаемая, пять минут еще можно. Раз в одной мелодраме они играли заговорщиков, и когда их вдруг накрыли, то надо было сказать: «Мы попали в западню», а Измайлов — «Мы попали в запендю»… (Хохочет.) Запендю!..

    Пока он говорит, Яков хлопочет около чемоданов, горничная приносит Аркадиной шляпу, манто, зонтик, перчатки; все помогают Аркадиной одеться. Из левой двери выглядывает повар, который немного погодя входит нерешительно. Входит Полина Андреевна, потом Сорин и Медведенко.

    Полина Андреевна (с корзиночкой). Вот вам слив на дорогу… Очень сладкие. Может, захотите полакомиться…

    Аркадина. Вы очень добры, Полина Андреевна.

    Полина Андреевна. Прощайте, моя дорогая! Если что было не так, то простите. (Плачет.)

    Аркадина (обнимает ее). Все было хорошо, все было хорошо. Только вот плакать не нужно.

    Полина Андреевна. Время наше уходит!

    Аркадина. Что же делать!

    Сорин (в пальто с пелериной, в шляпе, с палкой, выходит из левой двери; проходя через комнату). Сестра, пора, как бы не опоздать, в конце концов. Я иду садиться. (Уходит.)

    Медведенко. А я пойду пешком на станцию… провожать. Я живо… (Уходит.)

    Аркадина. До свиданья, мои дорогие… Если будем живы и здоровы, летом опять увидимся…

    Горничная, Яков и повар целуют у нее руку.

    Не забывайте меня. (Подает повару рубль.) Вот вам рубль на троих.

    Повар. Покорнейше благодарим, барыня. Счастливой вам дороги! Много вами довольны!

    Яков. Дай бог час добрый!

    Шамраев. Письмецом бы осчастливили! Прощайте, Борис Алексеевич!

    Аркадина. Где Константин? Скажите ему, что я уезжаю. Надо проститься. Ну, не поминайте лихом. (Якову.) Я дала рубль повару. Это на троих.

    Все уходят вправо. Сцена пуста. За сценой шум, какой бывает, когда провожают. Горничная возвращается, чтобы взять со стола корзину со сливами, и опять уходит.

    Тригорин (возвращаясь). Я забыл свою трость. Она, кажется, там на террасе.

    Идет и у левой двери встречается с Ниной, которая входит.

    Это вы? Мы уезжаем…

    Нина. Я чувствовала, что мы еще увидимся. (Возбужденно.) Борис Алексеевич, я решила бесповоротно, жребий брошен, я поступаю на сцену. Завтра меня уже не будет здесь, я ухожу от отца, покидаю все, начинаю новую жизнь… Я уезжаю, как и вы… в Москву. Мы увидимся там.

    Тригорин (оглянувшись). Остановитесь в «Славянском Базаре»… Дайте мне тотчас же знать… Молчановка, дом Грохольского… Я тороплюсь…

    Пауза.

    Нина. Еще одну минуту…

    Тригорин (вполголоса). Вы так прекрасны… О, какое счастье думать, что мы скоро увидимся!

    Она склоняется к нему на грудь.

    Я опять увижу эти чудные глаза, невыразимо прекрасную, нежную улыбку… эти кроткие черты, выражение ангельской чистоты… Дорогая моя…

    Продолжительный поцелуй.

    Занавес

    Между третьим и четвертым действием проходит два года.

    ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

    Одна из гостиных в доме Сорина, обращенная Константином Треплевым в рабочий кабинет. Направо и налево двери, ведущие во внутренние покои. Прямо стеклянная дверь на террасу. Кроме обычной гостиной мебели, в правом углу письменный стол, возле левой двери турецкий диван, шкап с книгами, книги на окнах, на стульях. — Вечер. Горит одна лампа под колпаком. Полумрак. Слышно, как шумят деревья и воет ветер в трубах. Стучит сторож. Медведенко и Маша входят.

    Маша (окликает). Константин Гаврилыч! Константин Гаврилыч! (Осматриваясь.) Нет никого. Старик каждую минуту все спрашивает, где Костя, где Костя… Жить без него не может…

    Медведенко. Боится одиночества. (Прислушиваясь.) Какая ужасная погода! Это уже вторые сутки.

    Маша (припускает огня в лампе). На озере волны. Громадные.

    Медведенко. В саду темно. Надо бы сказать, чтобы сломали в саду тот театр. Стоит голый, безобразный, как скелет, и занавеска от ветра хлопает. Когда я вчера вечером проходил мимо, то мне показалось, будто кто в нем плакал.

    Маша. Ну, вот…

    Пауза.

    Медведенко. Поедем, Маша, домой!

    Маша (качает отрицательно головой). Я здесь останусь ночевать.

    Медведенко (умоляюще). Маша, поедем! Наш ребеночек, небось, голоден.

    Маша. Пустяки. Его Матрена покормит.

    Пауза.

    Медведенко. Жалко. Уже третью ночь без матери.

    Маша. Скучный ты стал. Прежде, бывало, хоть пофилософствуешь, а теперь все ребенок, домой, ребенок, домой, — и больше от тебя ничего не услышишь.

    Медведенко. Поедем, Маша!

    Маша. Поезжай сам.

    Медведенко. Твой отец не даст мне лошади.

    Маша. Даст. Ты попроси, он и даст.

    Медведенко. Пожалуй, попрошу. Значит, ты завтра приедешь?

    Маша (нюхает табак). Ну, завтра. Пристал…

    Входят Треплев и Полина Андреевна; Треплев принес подушки и одеяло, а Полина Андреевна постельное белье; кладут на турецкий диван, затем Треплев идет к своему столу и садится.

    Зачем это, мама?

    Полина Андреевна. Петр Николаевич просил постлать ему у Кости.

    Маша. Давайте я… (Постилает постель.) Полина Андреевна (вздохнув). Старый что малый… (Подходит к письменному столу и, облокотившись, смотрит в рукопись.)

    Пауза.

    Медведенко. Так я пойду. Прощай, Маша. (Целует у жены руку.) Прощайте, мамаша. (Хочет поцеловать руку у тещи.)

    Полина Андреевна (досадливо). Ну! Иди с богом.

    Медведенко. Прощайте, Константин Гаврилыч.

    Треплев молча подает руку; Медведенко уходит.

    Полина Андреевна (глядя в рукопись). Никто не думал и не гадал, что из вас, Костя, выйдет настоящий писатель. А вот, слава богу, и деньги стали вам присылать из журналов. (Проводит рукой по его волосам.) И красивый стал… Милый Костя, хороший, будьте поласковее с моей Машенькой!..

    Маша (постилая). Оставьте его, мама.

    Полина Андреевна (Треплеву). Она славненькая.

    Пауза.

    Женщине, Костя, ничего не нужно, только взгляни на нее ласково. По себе знаю.

    Треплев встает из-за стола и молча уходит.

    Маша. Вот и рассердили. Надо было приставать!

    Полина Андреевна. Жалко мне тебя, Машенька.

    Маша. Очень нужно!

    Полина Андреевна. Сердце мое за тебя переболело. Я ведь все вижу, все понимаю.

    Маша. Все глупости. Безнадежная любовь — это только в романах. Пустяки. Не нужно только распускать себя и все чего-то ждать, ждать у моря погоды… Раз в сердце завелась любовь, надо ее вон. Вот обещали перевести мужа в другой уезд. Как переедем туда — все забуду… с корнем из сердца вырву.

    Через две комнаты играют меланхолический вальс.

    Полина Андреевна. Костя играет. Значит, тоскует.

    Маша (делает бесшумно два-три тура вальса). Главное, мама, перед глазами не видеть. Только бы дали моему Семену перевод, а там, поверьте, в один месяц забуду. Пустяки все это.

    Открывается левая дверь, Дорн и Медведенко катят в кресле Сорина.

    Медведенко. У меня теперь в доме шестеро. А мука семь гривен пуд.

    Дорн. Вот тут и вертись.

    Медведенко. Вам хорошо смеяться. Денег у вас куры не клюют.

    Дорн. Денег? За тридцать лет практики, мой друг, беспокойной практики, когда я не принадлежал себе ни днем, ни ночью, мне удалось скопить только две тысячи, да и те я прожил недавно за границей. У меня ничего нет.

    Маша (мужу). Ты не уехал?

    Медведенко (виновато). Что ж? Когда не дают лошади!

    Маша (с горькою досадой, вполголоса). Глаза бы мои тебя не видели!

    Кресло останавливается в левой половине комнаты; Полина Андреевна, Маша и Дорн садятся возле; Медведенко, опечаленный, отходит в сторону.

    Дорн. Сколько у вас перемен, однако! Из гостиной сделали кабинет.

    Маша. Здесь Константину Гаврилычу удобнее работать. Он может когда угодно выходить в сад и там думать.

    Стучит сторож.

    Сорин. Где сестра?

    Дорн. Поехала на станцию встречать Тригорина. Сейчас вернется.

    Сорин. Если вы нашли нужным выписать сюда сестру, значит, я опасно болен. (Помолчав.) Вот история, я опасно болен, а между тем мне не дают никаких лекарств.

    Дорн. А чего вы хотите? Валериановых капель? Соды? Хины?

    Сорин. Ну, начинается философия. О, что за наказание! (Кивнув головой на диван.) Это для меня постлано?

    Полина Андреевна. Для вас, Петр Николаевич.

    Сорин. Благодарю вас.

    Дорн (напевает). «Месяц плывет по ночным небесам…»

    Сорин. Вот хочу дать Косте сюжет для повести. Она должна называться так: «Человек, который хотел». «L’homme qui a voulu». В молодости когда-то хотел я сделаться литератором — и не сделался; хотел красиво говорить — и говорил отвратительно (дразнит себя): «и всё и всё такое, того, не того»… и, бывало, резюме везешь, везешь, даже в пот ударит; хотел жениться — и не женился; хотел всегда жить в городе — и вот кончаю свою жизнь в деревне, и все.

    Дорн. Хотел стать действительным статским советником — и стал.

    Сорин (смеется). К этому я не стремился. Это вышло само собою.

    Дорн. Выражать недовольство жизнью в шестьдесят два года, согласитесь, — это не великодушно.

    Сорин. Какой упрямец. Поймите, жить хочется!

    Дорн. Это легкомыслие. По законам природы всякая жизнь должна иметь конец.

    Сорин. Вы рассуждаете, как сытый человек. Вы сыты и потому равнодушны к жизни, вам все равно. Но умирать и вам будет страшно.

    Дорн. Страх смерти — животный страх… Надо подавлять его. Сознательно боятся смерти только верующие в вечную жизнь, которым страшно бывает своих грехов. А вы, во-первых, неверующий, во-вторых — какие у вас грехи? Вы двадцать пять лет прослужили по судебному ведомству — только всего.

    Сорин (смеется). Двадцать восемь…

    Входит Треплев и садится на скамеечке у ног Сорина. Маша все время не отрывает от него глаз.

    Дорн. Мы мешаем Константину Гавриловичу работать.

    Треплев. Нет, ничего.

    Пауза.

    Медведенко. Позвольте вас спросить, доктор, какой город за границей вам больше понравился?

    Дорн. Генуя.

    Треплев. Почему Генуя?

    Дорн. Там превосходная уличная толпа. Когда вечером выходишь из отеля, то вся улица бывает запружена народом. Движешься потом в толпе без всякой цели, туда-сюда, по ломаной линии, живешь с нею вместе, сливаешься с нею психически и начинаешь верить, что в самом деле возможна одна мировая душа, вроде той, которую когда-то в вашей пьесе играла Нина Заречная. Кстати, где теперь Заречная? Где она и как?

    Треплев. Должно быть, здорова.

    Дорн. Мне говорили, будто она повела какую-то особенную жизнь. В чем дело?

    Треплев. Это, доктор, длинная история.

    Дорн. А вы покороче.

    Пауза.

    Треплев. Она убежала из дому и сошлась с Тригориным. Это вам известно?

    Дорн. Знаю.

    Треплев. Был у нее ребенок. Ребенок умер. Тригорин разлюбил ее и вернулся к своим прежним привязанностям, как и следовало ожидать. Впрочем, он никогда не покидал прежних, а по бесхарактерности как-то ухитрился и тут и там. Насколько я мог понять из того, что мне известно, личная жизнь Нины не удалась совершение.

    Дорн. А сцена?

    Треплев. Кажется, еще хуже. Дебютировала она под Москвой в дачном театре, потом уехала в провинцию. Тогда я не упускал ее из виду и некоторое время куда она, туда и я. Бралась она все за большие роли, но играла грубо, безвкусно, с завываниями, с резкими жестами. Бывали моменты, когда она талантливо вскрикивала, талантливо умирала, но это были только моменты.

    Дорн. Значит, все-таки есть талант?

    Треплев. Понять было трудно. Должно быть, есть. Я ее видел, но она не хотела меня видеть, и прислуга не пускала меня к ней в номер. Я понимал ее настроение и не настаивал на свидании.

    Пауза.

    Что же вам еще сказать? Потом я, когда уже вернулся домой, получал от нее письма. Письма умные, теплые, интересные; она не жаловалась, но я чувствовал, что она глубоко несчастна; что ни строчка, то больной, натянутый нерв. И воображение немного расстроено. Она подписывалась Чайкой. В «Русалке» мельник говорит, что он ворон, так она в письмах все повторяла, что она чайка. Теперь она здесь.

    Дорн. То есть как, здесь?

    Треплев. В городе, на постоялом дворе. Уже дней пять как живет там в номере. Я было поехал к ней, и вот Марья Ильинишна ездила, но она никого не принимает. Семен Семенович уверяет, будто вчера после обеда видел ее в поле, в двух верстах отсюда.

    Медведенко. Да, я видел. Шла в ту сторону, к городу. Я поклонился, спросил, отчего не идет к нам в гости. Она сказала, что придет.

    Треплев. Не придет она.

    Пауза.

    Отец и мачеха не хотят ее знать. Везде расставили сторожей, чтобы даже близко не допускать ее к усадьбе. (Отходит с доктором к письменному столу.) Как легко, доктор, быть философом на бумаге и как это трудно на деле!

    Сорин. Прелестная была девушка.

    Дорн. Что-с?

    Сорин. Прелестная, говорю, была девушка. Действительный статский советник Сорин был даже в нее влюблен некоторое время.

    Дорн. Старый ловелас.

    Слышен смех Шамраева.

    Полина Андреевна. Кажется, наши приехали со станции…

    Треплев. Да, я слышу маму.

    Входят Аркадина, Тригорин, за ними Шамраев.

    Шамраев (входя). Мы все стареем, выветриваемся под влиянием стихий, а вы, многоуважаемая, все еще молоды… Светлая кофточка, живость… грация…

    Аркадина. Вы опять хотите сглазить меня, скучный человек!

    Тригорин (Сорину). Здравствуйте, Петр Николаевич! Что это вы все хвораете? Нехорошо! (Увидев Машу, радостно.) Марья Ильинична!

    Маша. Узнали? (Жмет ему руку.)

    Тригорин. Замужем?

    Маша. Давно.

    Тригорин. Счастливы? (Раскланивается с Дорном и с Медведенком, потом нерешительно подходит к Треплеву.) Ирина Николаевна говорила, что вы уже забыли старое и перестали гневаться.

    Треплев протягивает ему руку.

    Аркадина (сыну). Вот Борис Алексеевич привез журнал с твоим новым рассказом.

    Треплев (принимая книгу, Тригорину). Благодарю вас. Вы очень любезны.

    Садятся.

    Тригорин. Вам шлют поклон ваши почитатели… В Петербурге и в Москве вообще заинтересованы вами, и меня всё спрашивают про вас. Спрашивают: какой он, сколько лет, брюнет или блондин. Думают все почему-то, что вы уже не молоды. И никто не знает вашей настоящей фамилии, так как вы печатаетесь под псевдонимом. Вы таинственны, как Железная маска.

    Треплев. Надолго к нам?

    Тригорин. Нет, завтра же думаю в Москву. Надо. Тороплюсь кончить повесть и затем еще обещал дать что-нибудь в сборник. Одним словом — старая история.

    Пока они разговаривают, Аркадина и Полина Андреевна ставят среди комнаты ломберный стол и раскрывают его; Шамраев зажигает свечи, ставит стулья. Достают из шкапа лото.

    Погода встретила меня неласково. Ветер жестокий. Завтра утром, если утихнет, отправлюсь на озеро удить рыбу. Кстати, надо осмотреть сад и то место, где — помните? — играли вашу пьесу. У меня созрел мотив, надо только возобновить в памяти место действия.

    Маша (отцу). Папа, позволь мужу взять лошадь! Ему нужно домой.

    Шамраев (дразнит). Лошадь… домой… (Строго.) Сама видела: сейчас посылали на станцию. Не гонять же опять.

    Маша. Но ведь есть другие лошади… (Видя, что отец молчит, машет рукой.) С вами связываться…

    Медведенко. Я, Маша, пешком пойду. Право…

    Полина Андреевна (вздохнув). Пешком, в такую погоду… (Садится за ломберный стол.) Пожалуйте, господа.

    Медведенко. Ведь всего только шесть верст… Прощай… (Целует жене руку.) Прощайте, мамаша.

    Теща нехотя протягивает ему для поцелуя руку.

    Я бы никого не беспокоил, но ребеночек… (Кланяется всем.) Прощайте… (Уходит; походка виноватая.)

    Шамраев. Небось дойдет. Не генерал.

    Полина Андреевна (стучит по столу). Пожалуйте, господа. Не будем терять времени, а то скоро ужинать позовут.

    Шамраев, Маша и Дорн садятся за стол.

    Аркадина (Тригорину). Когда наступают длинные осенние вечера, здесь играют в лото. Вот взгляните: старинное лото, в которое еще играла с нами покойная мать, когда мы были детьми. Не хотите ли до ужина сыграть с нами партию? (Садится с Тригориным за стол.) Игра скучная, но если привыкнуть к ней, то ничего. (Сдает всем по три карты.)

    Тригорин (перелистывая журнал). Свою новость прочел, а моей даже не разрезал. (Кладет журнал на письменный стол, потом направляется к левой двери; проходя мимо матери, целует ее в голову.)

    Аркадина. А ты, Костя?

    Треплев. Прости, что-то не хочется… Я пройдусь. (Уходит.)

    Аркадина. Ставка — гривенник. Поставьте за меня, доктор.

    Дорн. Слушаю-с.

    Маша. Все поставили? Я начинаю… Двадцать два!

    Аркадина. Есть.

    Маша. Три!..

    Дорн, Так-с.

    Маша. Поставили три? Восемь! Восемьдесят один! Десять!

    Шамраев. Не спеши.

    Аркадина. Как меня в Харькове принимали, батюшки мои, до сих пор голова кружится!

    Маша. Тридцать четыре!

    За сценой играют меланхолический вальс.

    Аркадина. Студенты овацию устроили… Три корзины, два венка и вот… (Снимает с груди брошь и бросает на стол.)

    Шамраев. Да, это вещь…

    Маша. Пятьдесят!..

    Дорн. Ровно пятьдесят?

    Аркадина. На мне был удивительный туалет… Что-что, а уж одеться я не дура.

    Полина Андреевна. Костя играет. Тоскует, бедный.

    Шамраев. В газетах бранят его очень.

    Маша. Семьдесят семь!

    Аркадина. Охота обращать внимание.

    Тригорин. Ему не везет. Все никак не может попасть в свой настоящий тон. Что-то странное, неопределенное, порой даже похожее на бред. Ни одного живого лица.

    Маша. Одиннадцать!

    Аркадина (оглянувшись на Сорина). Петруша, тебе скучно?

    Пауза.

    Спит.

    Дорн. Спит действительный статский советник.

    Маша. Семь! Девяносто!

    Тригорин. Если бы я жил в такой усадьбе, у озера, то разве я стал бы писать? Я поборол бы в себе эту страсть и только и делал бы, что удил рыбу.

    Маша. Двадцать восемь!

    Тригорин. Поймать ерша или окуня — это такое блаженство!

    Дорн. А я верю в Константина Гаврилыча. Что-то есть! Что-то есть! Он мыслит образами, рассказы его красочны, ярки, и я их сильно чувствую. Жаль только, что он не имеет определенных задач. Производит впечатление, и больше ничего, а ведь на одном впечатлении далеко не уедешь. Ирина Николаевна, вы рады, что у вас сын писатель?

    Аркадина. Представьте, я еще не читала. Все некогда.

    Маша. Двадцать шесть!

    Треплев тихо входит и идет к своему столу.

    Шамраев (Тригорину). А у нас, Борис Алексеевич, осталась ваша вещь.

    Тригорин. Какая?

    Шамраев. Как-то Константин Гаврилыч застрелил чайку, и вы поручили мне заказать из нее чучело.

    Тригорин. Не помню. (Раздумывая.) Не помню!

    Маша. Шестьдесят шесть! Один!

    Треплев (распахивает окно, прислушивается). Как темно! Не понимаю, отчего я испытываю такое беспокойство.

    Аркадина. Костя, закрой окно, а то дует.

    Треплев закрывает окно.

    Маша. Восемьдесят восемь!

    Тригорин. У меня партия, господа.

    Аркадина (весело). Браво! браво!

    Шамраев. Браво!

    Аркадина. Этому человеку всегда и везде везет. (Встает.) А теперь пойдемте закусить чего-нибудь. Наша знаменитость не обедала сегодня. После ужина будем продолжать. (Сыну.) Костя, оставь свои рукописи, пойдем есть.

    Треплев. Не хочу, мама, я сыт.

    Аркадина. Как знаешь. (Будит Сорина.) Петруша, ужинать! (Берет Шамраева под руку.) Я расскажу вам, как меня принимали в Харькове…

    Полина Андреевна тушит на столе свечи, потом она и Дорн катят кресло. Все уходят в левую дверь; на сцене остается один Треплев за письменным столом.

    Треплев (собирается писать; пробегает то, что уже написало). Я так много говорил о новых формах, а теперь чувствую, что сам мало-помалу сползаю к рутине. (Читает.) «Афиша на заборе гласила… Бледное лицо, обрамленное темными волосами…» Гласила, обрамленное… Это бездарно. (Зачеркивает.) Начну с того, как героя разбудил шум дождя, а остальное все вон. Описание лунного вечера длинно и изысканно. Тригорин выработал себе приемы, ему легко… У него на плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса — вот и лунная ночь готова, а у меня я трепещущий свет, и тихое мерцание звезд, и далекие звуки рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе… Это мучительно.

    Пауза.

    Да, я все больше и больше прихожу к убеждению, что дело не в старых и не в новых формах, а в том, что человек пишет, не думая ни о каких формах, пишет, потому что это свободно льется из его души.

    Кто-то стучит в окно, ближайшее к столу.

    Что такое? (Глядит в окно.) Ничего не видно… (Отворяет стеклянную дверь и смотрит в сад.) Кто-то пробежал вниз по ступеням. (Окликает.) Кто здесь?

    Уходит; слышно, как он быстро идет по террасе; через полминуты возвращается с Ниной Заречной.

    Нина! Нина!

    Нина кладет ему голову на грудь и сдержанно рыдает.

    (Растроганный.) Нина! Нина! Это вы… вы… Я точно предчувствовал, весь день душа моя томилась ужасно. (Снимает с нее шляпу и тальму.) О, моя добрая, моя ненаглядная, она пришла! Не будем плакать, не будем.

    Нина. Здесь есть кто-то.

    Треплев. Никого.

    Нина. Заприте двери, а то войдут.

    Треплев. Никто не войдет.

    Нина. Я знаю, Ирина Николаевна здесь. Заприте двери…

    Треплев (запирает правую дверь на ключ, подходит к левой). Тут нет замка. Я заставлю креслом. (Ставит у двери кресло.) Не бойтесь, никто не войдет.

    Нина (пристально глядит ему в лицо). Дайте я посмотрю на вас. (Оглядываясь.) Тепло, хорошо… Здесь тогда была гостиная. Я сильно изменилась?

    Треплев. Да… Вы похудели, и у вас глаза стали больше. Нина, как-то странно, что я вижу вас. Отчего вы не пускали меня к себе? Отчего вы до сих пор не приходили? Я знаю, вы здесь живете уже почти неделю… Я каждый день ходил к вам по нескольку раз, стоял у вас под окном, как нищий.

    Нина. Я боялась, что вы меня ненавидите. Мне каждую ночь все снится, что вы смотрите на меня и не узнаете. Если бы вы знали! С самого приезда я все ходила тут… около озера. Около вашего дома была много раз и не решалась войти. Давайте сядем.

    Садятся.

    Сядем и будем говорить, говорить. Хорошо здесь, тепло, уютно… Слышите — ветер? У Тургенева есть место: «Хорошо тому, кто в такие ночи сидит под кровом дома, у кого есть теплый угол». Я — чайка… Нет, не то. (Трет себе лоб.) О чем я? Да… Тургенев… «И да поможет господь всем бесприютным скитальцам»… Ничего. (Рыдает.)

    Треплев. Нина, вы опять… Нина!

    Нина. Ничего, мне легче от этого… Я уже два года не плакала. Вчера поздно вечером я пошла посмотреть в саду, цел ли наш театр. А он до сих пор стоит. Я заплакала в первый раз после двух лет, и у меня отлегло, стало яснее на душе. Видите, я уже не плачу. (Берет его за руку.) Итак, вы стали уже писателем… Вы писатель, я — актриса… Попали и мы с вами в круговорот… Жила я радостно, по-детски — проснешься утром и запоешь; любила вас, мечтала о славе, а теперь? Завтра рано утром ехать в Елец в третьем классе… с мужиками, а в Ельце образованные купцы будут приставать с любезностями. Груба жизнь!

    Треплев. Зачем в Елец?

    Нина. Взяла ангажемент на всю зиму. Пора ехать.

    Треплев. Нина, я проклинал вас, ненавидел, рвал ваши письма и фотографии, но каждую минуту я сознавал, что душа моя привязана к вам навеки. Разлюбить вас я не в силах, Нина. С тех пор, как я потерял вас и как начал печататься, жизнь для меня невыносима, — я страдаю… Молодость мою вдруг как оторвало, и мне кажется, что я уже прожил на свете девяносто лет. Я зову вас, целую землю, по которой вы ходили; куда бы я ни смотрел, всюду мне представляется ваше лицо, эта ласковая улыбка, которая светила мне в лучшие годы моей жизни…

    Нина (растерянно). Зачем он так говорит, зачем он так говорит?

    Треплев. Я одинок, не согрет ничьей привязанностью, мне холодно, как в подземелье, и, что бы я ни писал, все это сухо, черство, мрачно. Останьтесь здесь, Нина, умоляю вас, или позвольте мне уехать с вами!

    Нина быстро надевает шляпу и тальму.

    Нина, зачем? Бога ради, Нина… (Смотрит, как она одевается.)

    Пауза.

    Нина. Лошади мои стоят у калитки. Не провожайте, я сама дойду… (Сквозь слезы.) Дайте воды…

    Треплев (дает ей напиться). Вы куда теперь?

    Нина. В город.

    Пауза.

    Ирина Николаевна здесь?

    Треплев. Да… В четверг дяде было нехорошо, мы ей телеграфировали, чтобы она приехала.

    Нина. Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить. (Склоняется к столу.) Я так утомилась! Отдохнуть бы… отдохнуть! (Поднимает голову.) Я — чайка… Не то. Я — актриса. Ну, да! (Услышав смех Аркадиной и Тригорина, прислушивается, потом бежит к левой двери и смотрит в замочную скважину.) И он здесь… (Возвращаясь к Треплеву.) Ну, да… Ничего… Да… Он не верил в театр, все смеялся над моими мечтами, и мало-помалу я тоже перестала верить и пала духом… А тут заботы любви, ревность, постоянный страх за маленького… Я стала мелочною, ничтожною, играла бессмысленно… Я не знала, что делать с руками, не умела стоять на сцене, не владела голосом. Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно. Я — чайка. Нет, не то… Помните, вы подстрелили чайку? Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил… Сюжет для небольшого рассказа… Это не те… (Трет себе лоб.) О чем я?.. Я говорю о сцене. Теперь уж я не так… Я уже настоящая актриса, я играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной. А теперь, пока живу здесь, я все хожу пешком, все хожу и думаю, думаю и чувствую, как с каждым днем растут мои душевные силы… Я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле — все равно, играем мы на сцене или пишем — главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни.

    Треплев (печально). Вы нашли свою дорогу, вы знаете, куда идете, а я все еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно. Я не верую и не знаю, в чем мое призвание.

    Нина (прислушиваясь). Тсс… Я пойду. Прощайте. Когда я стану большою актрисой, приезжайте взглянуть на меня. Обещаете? А теперь… (Жмет ему руку.) Уже поздно. Я еле на ногах стою… я истощена, мне хочется есть…

    Треплев. Останьтесь, я дам вам поужинать…

    Нина. Нет, нет… Не провожайте, я сама дойду… Лошади мои близко… Значит, она привезла его с собою? Что ж, все равно. Когда увидите Тригорина, то не говорите ему ничего… Я люблю его. Я люблю его даже сильнее, чем прежде… Сюжет для небольшого рассказа… Люблю, люблю страстно, до отчаяния люблю. Хорошо было прежде, Костя! Помните? Какая ясная, теплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства, — чувства, похожие на нежные, изящные цветы… Помните? (Читает.) «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли. Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах…» (Обнимает порывисто Треплева и убегает в стеклянную дверь.)

    Треплев (после паузы). Нехорошо, если кто-нибудь встретит ее в саду и потом скажет маме. Это может огорчить маму…

    В продолжение двух минут молча рвет все свои рукописи и бросает под стол, потом отпирает правую дверь и уходит.

    Дорн (стараясь отворить левую дверь). Странно. Дверь как будто заперта… (Входит и ставит на место кресло.) Скачка с препятствиями.

    Входят Аркадина, Полина Андреевна, за ними Яков с бутылками и Маша, потом Шамраев и Тригорин.

    Аркадина. Красное вино и пиво для Бориса Алексеевича ставьте сюда, на стол. Мы будем играть и пить. Давайте садиться, господа.

    Полина Андреевна (Якову). Сейчас же подавай и чай. (Зажигает свечи, садится за ломберный стол.)

    Шамраев (подводит Тригорина к шкапу). Вот вещь, о которой я давеча говорил… (Достает из шкапа чучело чайки.) Ваш заказ.

    Тригорин (глядя на чайку). Не помню! (Подумав.) Не помню!

    Направо за сценой выстрел; все вздрагивают.

    Аркадина (испуганно). Что такое?

    Дорн. Ничего. Это, должно быть, в моей походной аптеке что-нибудь лопнуло. Не беспокойтесь. (Уходит в правую дверь, через полминуты возвращается.) Так и есть. Лопнула склянка с эфиром. (Напевает.) «Я вновь пред тобою стою очарован…»

    Аркадина (садясь за стол). Фуй, я испугалась. Это мне напомнило, как… (Закрывает лицо руками.) Даже в глазах потемнело…

    Дорн (перелистывая журнал, Тригорину). Тут месяца два назад была напечатана одна статья… письмо из Америки, и я хотел вас спросить, между прочим… (берет Тригорина за талию и отводит к рампе)… так как я очень интересуюсь этим вопросом… (Тоном ниже, вполголоса.) Уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился…

    Занавес

    ↑

    О вкусах — или хорошо или ничего (лат.).

    ↑

    как следует (франц.).

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/feed/ 0 1387
    Холстомер https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/ https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:41 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/

    Холстомер

    Aproximadamente 11.520 palavras.

    Холстомер
    https://ru.wikisource.org/wiki/Холстомер_(Толстой)

    Холстомер

    I · II · III · IV · V · VI · VII · VIII · IX · X · XI · XII

    Посвящается памяти М. А. Стаховича

    ГЛАВА I

    Всё выше и выше поднималось небо, шире расплывалась заря, белее становилось матовое серебро росы, безжизненнее становился серп месяца, звучнее — лес, люди начинали подниматься, и на барском конном дворе чаще и чаще слышалось фырканье, возня по соломе и даже сердитое визгливое ржанье столпившихся и повздоривших за что-то лошадей.

    — Но-о! успеешь! проголодались! — сказал старый табунщик, отворяя скрипящие ворота. — Куда? — крикнул он, замахиваясь на кобылку, которая сунулась было в ворота.

    Табунщик Нестер был одет в казакин, подпоясанный ремнем с набором, кнут у него был захлестнут через плечо, и хлеб в полотенце был за поясом. В руках он нес седло и уздечку.

    Лошади нисколько не испугались и не оскорбились насмешливым тоном табунщика, они сделали вид, что им все равно, и неторопливо отошли от ворот, только одна старая караковая гривастая кобыла приложила ухо и быстро повернулась задом. При этом случае молодая кобылка, стоявшая сзади и до которой это вовсе не касалось, взвизгнула и поддала задом первой попавшейся лошади.

    — Но-о! — еще громче и грознее закричал табунщик в направился в угол двора.

    Из всех лошадей, находившихся на варке (их было около сотни), меньше всех нетерпения показывал пегий мерин, стоявший одиноко в углу под навесом и, прищурив глаза, лизавший дубовую соху сарая. Неизвестно, какой вкус находил в этом пегий мерин, но выражение его было серьезно и задумчиво, когда он это делал.

    — Балуй! — опять тем же тоном обратился к нему табунщик, подходя к нему и кладя на навоз подле него седло и залоснившийся потник.

    Пегий мерин перестал лизать и, не шевелясь, долго смотрел на Нестера. Он не засмеялся, не рассердился, не нахмурился, а понес только всем животом и тяжело, тяжело вздохнул и отвернулся. Табунщик обнял его шею и надел уздечку.

    — Что вздыхаешь? — сказал Нестер.

    Мерин взмахнул хвостом, как будто говоря: «Так, ничего, Нестер». Нестер положил на него потник и седло, причем мерин приложил уши, выражая, должно быть, свое неудовольствие, но его только выбранили за это дрянью и стали стягивать подпруги. При этом мерин надулся, но ему всунули палец в рот и ударили коленом в живот, так что он должен был выпустить дух. Несмотря на то, когда зубом подтягивали трок, он еще раз приложил уши и даже оглянулся. Хотя он знал, что это не поможет, он все-таки считал нужным выразить, что ему это неприятно и всегда будет показывать это. Когда он был оседлан, он отставил оплывшую правую ногу и стал жевать удила, тоже по каким-то особенным соображениям, потому что пора ему было знать, что в удилах не может быть никакого вкуса.

    Нестер по короткому стремени влез на мерина, размотал кнут, выпростал из-под колена казакин, уселся на седле особенной, кучерской, охотничьей, табунщичьей посадкой и дернул за поводья. Мерин поднял голову, изъявляя готовность идти, куда прикажут, но не тронулся с места. Он знал, что, прежде чем ехать, многое еще будут кричать, сидя на нем, приказывать другому табунщику Ваське и лошадям. Действительно, Нестер стал кричать: «Васька! а Васька! Маток выпустил, что ль? Куда ты, лешой! Но! Аль спишь. Отворяй, пущай наперед матки пройдут» — и т. д.

    Ворота заскрипели, Васька, сердитый и заспанный, держа лошадь в поводу, стоял у вереи и пропускал лошадей. Лошади одна за одной, осторожно ступая по соломе и обнюхивая ее, стали проходить: молодые кобылки, стригуны, сосунчики и тяжелые матки, осторожно, по одной, в воротах пронося свои утробы. Молодые кобылки теснились иногда по двое, по трое, кладя друг другу головы через спины, и торопились ногами в воротах, за что всякий раз получали бранные слова от табунщиков. Сосунчики бросались к ногам иногда чужих маток и звонко ржали, отзываясь на короткое гоготанье маток.

    Молодая кобылка-шалунья, как только выбралась за ворота, загнула вниз и набок голову, взнесла задом и взвизгнула; но все-таки не посмела забежать вперед серой старой, осыпанной гречкой Жулдыбы, которая тихим, тяжелым шагом, с боку на бок переваливая брюхо, степенно шла, как всегда, впереди всех лошадей.

    За несколько минут столь оживленный полный варок печально опустел; грустно торчали столбы под пустыми навесами, и виднелась одна измятая, унавоженная солома. Как ни привычна была эта картина опустения пегому мерину, она, должно быть, грустно подействовала на него. Он медленно, как бы кланяясь, опустил и поднял голову, вздохнул, насколько ему позволял стянутый трок, и, ковыляя своими погнутыми нерасходившимися ногами, побрел за табуном, унося на своей костлявой спине старого Нестера.

    «Знаю: теперь, как выедем на дорогу, он станет высекать огонь и закурит свою деревянную трубочку в медной оправе и с цепочкой,— думал мерин. — Я рад этому, потому что рано поутру, с росой, мне приятен этот запах и напоминает много приятного; досадно только, что с трубочкой в зубах старик всегда раскуражится, что-то вообразит о себе и сядет боком, непременно боком; а мне больно с этой стороны. Впрочем, бог с ним, мне не в новости страдать для удовольствия других. Я даже стал уже находить какое-то лошадиное удовольствие в этом. Пускай его хорохорится, бедняк. Ведь только и храбриться ему одному, пока его никто не видит, пускай сидит боком»,— рассуждал мерин и, осторожно ступая покоробленными ногами, шел посередине дороги.

    ГЛАВА II

    Пригнав табун к реке, около которой должны были пастись лошади, Нестер слез и расседлал. Табун между тем уже медленно стал разбираться по не сбитому еще лугу, покрытому росой и паром, поднимавшимся одинаково от луга и от реки, огибавшей его.

    Сняв уздечку с пегого мерина, Нестер почесал его под шеей, в ответ на что мерин, в знак благодарности и удовольствия, закрыл глаза. «Любит, старый пес!» — проговорил Нестер. Мерин же нисколько не любил этого чесанья и только из деликатности притворялся, что оно ему приятно, он помотал головой в знак согласия. Но вдруг, совершенно неожиданно и без всякой причины, Нестер, предполагая, может быть, что слишком большая фамильярность может дать ложные о своем значении мысли пегому мерину, Нестер без всякого приготовления оттолкнул от себя голову мерина и, замахнувшись уздой, очень больно ударил пряжкой узды мерина по сухой ноге и, ничего не говоря, пошел на бугорок к пню, около которого он сиживал обыкновенно.

    Поступок этот хотя и огорчил пегого мерина, он не показал никакого вида и, медленно помахивая вылезшим хвостом и принюхиваясь к чему-то и только для рассеянья пощипывая траву, пошел к реке. Не обращая никакого вниманья на то, что выделывали вокруг него обрадованные утром молодые кобылки, стригунки и сосунчики, и зная, что здоровее всего, особенно в его лета, прежде напиться хорошенько натощак, а потом уже есть, он выбрал где поотложее и просторнее берег и, моча копыты и щетку ног, всунул храп в воду и стал сосать воду сквозь свои прорванные губы, поводить наполнявшимися боками и от удовольствия помахивать своим жидким пегим хвостом с оголенной репицею.

    Бурая кобылка, забияка, всегда дразнившая старика и делавшая ему всякие неприятности, и тут по воде подошла к нему, как будто по своей надобности, но только с тем, чтобы намутить ему воду перед носом. Но пегий уж напился и, как будто не замечая умысла бурой кобылки, спокойно вытащил одну за другой свои увязшие ноги, отряхнул голову и, отойдя в сторонку от молодежи, принялся есть. На различные манеры отставляя ноги и не топча лишней травы, он, почти не разгибаясь, ел ровно три часа. Наевшись так, что брюхо у него повисло, как мешок на худых крутых ребрах, он установился ровно на всех четырех больных ногах так, чтобы было как можно менее больно, особенно правой передней ноге, которая была слабее всех, и заснул.

    Бывает старость величественная, бывает гадкая, бывает жалкая старость. Бывает и гадкая и величественная вместе. Старость пегого мерина была именно такого рода.

    Мерин был роста большого — не менее двух аршин трех вершков. Мастью он было вороно-пегий. Таким он был, но теперь вороные пятна стали грязно-бурого цвета. Пежина его составлялась из трех пятен: одно на голове с кривой, сбоку носа, лысиной и до половины шеи. Длинная и засоренная репьями грива была где белая, где буроватая. Другое пятно шло вдоль правого бока и до половины живота; третье пятно на крупе, захватывая верхнюю часть хвоста и до половины ляжек. Остаток хвоста был белесоватый, пестрый. Большая костлявая голова с глубокими впадинами над глазами и отвисшей, разорванной когда-то черной губой тяжело и низко висела на выгнутой от худобы, как будто деревянной шее. Из-за отвисшей губы виден был прикушенный на сторону черноватый язык и желтые остатки съеденных нижних зубов. Уши, из которых одно было разрезано, опускались низко по бокам и изредка только лениво поводились, чтобы спугивать липших мух. Один клок еще длинный от челки висел сзади за ухом, открытый лоб был углублен и шершав, на просторных салазках мешками висела кожа. На шее и голове жилы связались узлами, вздрагивавшими и дрожавшими при каждом прикосновении мухи. Выражение лица было строго-терпеливое, глубокомысленное и страдальческое. Передние ноги его были дугой согнуты в коленях, на обоих копытах были наплывы, и на одной, на которой пежина доходила до половины ноги, около колена была в кулак большая шишка. Задние ноги были свежее; но стерты на ляжках, видимо, давно, и шерсть уже не зарастала на этих местах. Все ноги казались несоразмерно длинны по худобе стана. Ребра, хотя и крутые, были так открыты и обтянуты, что шкура, казалось, присохла к лощинкам между ними. Холка и спина были испещрены старыми побоями, и сзади была еще свежая опухшая и гноящаяся болячка; черная репица хвоста с обозначавшимися на ней позвонками торчала длинная и почти голая. На буром крупе, около хвоста, была заросшая белыми волосами в ладонь рана, вроде укуса, другая рана-рубец видна была в передней лопатке. Задние коленки и хвост были нечисты от постоянного расстройства желудка. Шерсть по всему телу, хотя и короткая, стояла торчком. Но, несмотря на отвратительную старость этой лошади, невольно задумывался, взглянув на нее, а знаток сразу бы сказал, что это была в свое время замечательно хорошая лошадь.

    Знаток сказал бы даже, что была только одна порода в России, которая могла дать такую широкую кость, такие громадные мослаки, такие копыты, такую тонкость кости ноги, такой постанов шеи, главное, такую кость головы, глаз — большой, черный и светлый, и такие породистые комки жил около головы и шеи, тонкую шкуру и волос. Действительно, было что-то величественное в фигуре этой лошади и в страшном соединении в ней отталкивающих признаков дряхлости, усиленной пестротой шерсти, и приемов и выражения самоуверенности и спокойствия сознательной красоты и силы.

    Как живая развалина, он стоял одиноко посереди росистого луга, а недалеко от него слышались топот, фырканье, молодое ржанье, взвизгиванье рассыпавшегося табуна.

    ГЛАВА III

    Солнце уже выбралось выше леса и ярко блестело на траве и извивах реки. Роса обсыхала и собиралась каплями, кое-где, около болотца и над лесом, как дымок, расходился последний утренний пар. Тучки кудрявились, но ветру еще не было. За рекой щетинкой стояла зеленая, свертывавшаяся в трубку рожь, и пахло свежей зеленью и цветом. Кукушка куковала с прихрипываньем из леса, и Нестер, развалившись на спину, считал, сколько лет ему еще жить. Жаворонки поднимались над рожью и лугом. Запоздалый заяц попался между табуна и, выскочив на простор, сел у куста и прислушивался. Васька задремал, уткнув голову в траву, кобылки еще просторнее, обойдя его, рассыпались понизу. Старые, пофыркивая, прокладывали по росе светлый следок и все выбирали такое место, где бы никто не мешал им, но уж не ели, а только закусывали вкусными травками. Весь табун незаметно подвигался в одном направлении. И опять старая Жулдыба, степенно выступая впереди других, показывала возможность идти дальше. Молодая, в первый раз ожеребившаяся, вороная Мушка беспрестанно гоготала и, подняв хвост, фыркала на своего лиловенького сосунчика, который, дрожа коленами, ковылял около ней. Караковая холостая Ласточка, как атласная, гладкая и блестящая шерстью, опустив голову так, что черная шелковистая челка закрывала ей лоб и глаза, играла с травою,— щипнет и бросит и стукнет мокрой от росы ногой с пушистой щеткой. Один из старших сосунчиков, должно быть воображая себе какую-нибудь игру, уже двадцать шесть раз подняв панашем коротенький кудрявый хвостик, обскакал кругом своей матки, которая спокойно щипала траву, успев уже привыкнуть к характеру своего сына, и только изредка косилась на него большим черным глазом. Один из самых маленьких сосунов, черный, головастый, с удивленно торчащей между ушами челкой и хвостиком, свернутым еще на ту сторону, на которую он был загнут в брюхе матери, уставив уши и тупые глаза, не двигаясь с места, пристально смотрел на сосуна, который скакал и пятился, неизвестно, завидуя или осуждая, зачем он это делает. Которые сосут, подталкивая носом, которые, неизвестно почему, несмотря на зовы матерей, бегут маленькой, неловкой рысцой прямо в противуположную сторону, как будто отыскивая что-то, и потом, неизвестно для чего, останавливаются и ржут отчаянно-пронзительным голосом; которые лежат боком вповалку, которые учатся есть траву, которые чешутся задней ногой за ухом. Две еще жеребые кобылы ходят отдельно и, медленно передвигая ноги, все еще едят. Видно, что их положение уважаемо другими, и никто из молодежи не решается подходить и мешать. Ежели и вздумает какая-нибудь шалунья подойти близко к ним, то одного движенья уха и хвоста достаточно, чтобы показать им всю неприличность их поведенья.

    Стригунки, годовалые кобылки притворяются уж большими и степенными и редко подпрыгивают и сходятся с веселыми компаниями. Они чинно едят траву, выгибая свои лебединые стриженые шейки, и, как будто у них тоже есть хвосты, помахивают своими веничками. Так же, как большие, некоторые ложатся, катаются или чешут друг друга. Самая веселая компания составляется из двухлеток-трехлеток и холостых кобыл. Они ходят почти все вместе и отдельно веселой девичьей гурьбой. Между ними слышится топот, взвизгиванье, ржанье, брыканье. Они сходятся, кладут головы друг другу через плечи, обнюхиваются, прыгают и иногда, всхрапнув и подняв трубой хвост, полурысью, полутропотой гордо и кокетливо пробегают перед товарками. Первой красавицей и затейщицей между всей этой молодежью была шалунья бурая кобылка. Что она затевала, то делали и другие; куда она шла, туда за ней шла и вся гурьба красавиц. Шалунья была в особенно игривом расположенье в это утро. Веселый стих нашел на нее так, как он находит и на людей. Еще на водопое, подшутив над стариком, она побежала вдоль по воде, притворилась, что испугалась чего-то, храпнула и во все ноги понеслась в поле, так что Васька должен был скакать за ней и за другими, увязавшимися за ней. Потом, поев немного, она начала валяться, потом дразнить старух тем, что заходила вперед их, потом отбила одного сосунка и начала бегать за ним, как будто желая укусить его. Мать испугалась и бросила есть, сосунчик кричал жалким голосом, но шалунья ничем даже не тронула его, а только попугала его и доставила зрелище товаркам, которые с сочувствием смотрели на ее проделки. Потом она затеяла вскружить голову чалой лошадке, на которой далеко за рекой по ржам проезжал мужичок с сохою. Она остановилась, гордо, несколько набок, подняла голову, встряхнулась и заржала сладким, нежным и протяжным голосом. И шалость, и чувство, и некоторая грусть выражались в этом ржанье. В нем было и желанье, и обещанье любви, и грусть по ней.

    Вон дергач, в густом тростнике, перебегая с места на место, страстно зовет к себе свою подругу, вон и кукушка и перепел поют любовь, и цветы по ветру пересылают свою душистую пыль друг другу.

    «И я и молода, и хороша, и сильна,— говорило ржанье шалуньи,— а мне не дано было до сей поры испытать сладость этого чувства, не только не дано испытать, но ни один любовник, ни один еще не видал меня».

    И многозначащее ржанье грустно и молодо отозвалось низом и полем и издалека донеслось до чалой лошадки. Она подняла уши и остановилась. Мужик ударил ее лаптем, но чалая лошадка была очарована серебряным звуком далекого ржанья и заржала тоже. Мужик рассердился, дернул ее вожжами и ударил так лаптем по брюху, что она не успела докончить своего ржанья и пошла дальше. Но чалой лошадке стало сладко и грустно, и из далеких ржей долго еще долетали до табуна звуки начатого страстного ржанья и сердитого голоса мужика.

    Ежели от одного звука этого голоса чалая лошадка могла ошалеть так, что забыла свою должность, что бы было с ней, ежели бы она видела всю красавицу шалунью, как она, насторожив уши, растопырив ноздри, втягивая в себя воздух и куда-то порываясь и дрожа всем своим молодым и красивым телом, звала ее.

    Но шалунья долго не задумывалась над своими впечатленьями. Когда голос чалого замолк, она насмешливо поржала еще и, опустив голову, стала копать ногой землю, а потом пошла будить и дразнить пегого мерина. Пегий мерин был всегдашним мучеником и шутом этой счастливой молодежи. Он страдал от этой молодежи больше, чем от людей. Ни тем, ни другим он не делал зла. Людям он был нужен, но за что же мучали его молодые лошади?

    ГЛАВА IV

    Он был стар, они были молоды; он был худ, они были сыты; он был скучен, они были веселы. Стало быть, он был совсем чужой, посторонний, совсем другое существо, и нельзя было жалеть его. Лошади жалеют только самих себя и изредка только тех, в шкуре кого они себя легко могут представить. Но ведь не виноват же был пегий мерин в том, что он был стар и тощ и уродлив?.. Казалось бы, что нет. Но по-лошадиному он был виноват, и правы были всегда только те, которые были сильны, молоды и счастливы, те, у которых было все впереди, те, у которых от ненужного напряженья дрожал каждый мускул и колом поднимался хвост кверху. Может быть, что и сам пегий мерин понимал это и в спокойные минуты соглашался, что он виноват тем, что прожил уже жизнь, что ему надо платить за эту жизнь; но он все-таки был лошадь и не мог удерживаться часто от чувств оскорбленья, грусти и негодованья, глядя на всю эту молодежь, казнившую его за то самое, чему все они будут подлежать в конце жизни. Причиной безжалостности лошадей было тоже и аристократическое чувство. Каждая из них вела свою родословную по отцу или по матери от знаменитого Сметанки, пегий же был неизвестно какого рода; пегий был пришлец, купленный три года тому назад за восемьдесят рублей ассигнациями на ярманке.

    Бурая кобылка, как будто прогуливаясь, подошла к самому носу пегого мерина и толкнула его. Он уж знал, что это такое, и, не открывая глаз, приложил уши и оскалился. Кобылка повернулась задом и сделала вид, что хочет ударить его. Он открыл глаза и отошел в другую сторону. Спать ему уже не хотелось, и он начал есть. Снова шалунья, сопутствуемая своими подругами, подошла к мерину. Двухлетняя лысая кобылка, очень глупая, всегда подражавшая и во всем следовавшая за бурой, подошла с ней вместе и, как всегда поступают подражатели, начала пересаливать то самое, что делала зачинщица. Бурая кобылка обыкновенно подходила как будто по своему делу и проходила мимо самого носа мерина, не глядя на него, так что он решительно не знал, сердиться или нет, и это было действительно смешно. Она сделала это и теперь, но лысая, шедшая за ней и особенно развеселившаяся, уже прямо грудью ударила мерина. Он снова оскалил зубы, взвизгнул и с прытью, которую нельзя бы было ожидать от него, бросился за ней и укусил ее в ляжку. Лысенькая ударила всем задом и тяжело ударила старика по худым голым ребрам. Старик захрипел даже, хотел броситься еще, но потом раздумал и, тяжело вздохнув, отошел в сторону. Должно быть, вся молодежь табуна приняла за личное оскорбление дерзость, которую позволил себе пегий мерин в отношении лысой кобылки, и весь остальной день ему решительно не давали кормиться и ни на минуту не давали покоя, так что табунщик несколько раз унимал их и не мог понять, что с ними сделалось. Мерин так был обижен, что сам подошел к Нестеру, когда старик собрался гнать назад табун, и почувствовал себя счастливее и покойнее, когда его оседлали и сели на него.

    Бог знает, о чем думал старик мерин, унося на своей спине старика Нестера. С горечью ли думал он о неотвязчивой и жестокой молодежи, или, с свойственной старикам презрительной и молчаливой гордостью, прощал своих обидчиков, только он ничем не проявил своих размышлений до самого дома. В этот вечер к Нестеру приехали кумовья, и, прогоняя табун мимо дворовых изб, он заметил телегу с лошадью, привязанную к его крыльцу. Загнав табун, он так поторопился, что, не сняв седла, пустил на двор мерина и, крикнув Ваське, чтоб он расседлал табунного, запер ворота и пошел к кумовьям. Вследствие ли оскорбления, нанесенного лысой кобылке, Сметанкиной правнучке, «коростовой дрянью», купленной на конной и не знающей отца и матери, и оскорбленного поэтому аристократического чувства всего варка, или вследствие того, что мерин в высоком седле без седока представлял странно фантастическое для лошадей зрелище, только на варке произошло в эту ночь что-то необыкновенное. Все лошади, молодые и старые, с оскаленными зубами бегали за мерином, гоняя его по двору, раздавались звуки копыт об его худые бока и тяжелое кряхтение. Мерин не мог более переносить этого, не мог более избегать ударов. Он остановился посередине двора, на лице его выразилось отвратительное слабое озлобление бессильной старости, потом отчаяние; он приложил уши, и вдруг что-то такое сделал, отчего все лошади вдруг затихли. Подошла самая старая кобыла Вязопуриха, понюхала мерина и вздохнула. Вздохнул и мерин.

    ГЛАВА V

    Посередине освещенного луной двора стояла высокая худая фигура мерина с высоким седлом, с торчащей шишкой луки. Лошади неподвижно и в глубоком молчании стояли вокруг него, как будто они что-то новое, необыкновенное узнали от него. И точно, новое и неожиданное они узнали от него.

    Вот что они узнали от него.

    НОЧЬ 1-я

    — Да, я сын Любезного первого и Бабы. Имя мое по родословной Мужик первый. Я Мужик первый по родословной, я Холстомер по-уличному, прозванный так толпою за длинный и размашистый ход, равного которому не было в России. По происхождению нет в мире лошади выше меня по крови. Я никогда бы не сказал вам этого. К чему? Вы бы никогда не узнали меня. Как не узнавала меня Вязопуриха, бывшая со мной вместе в Хреновом и теперь только признавшая меня. Вы бы и теперь не поверили мне, ежели бы не было свидетельства этой Вязопурихи. Я бы никогда не сказал вам этого. Мне не нужно лошадиное сожаление. Но вы хотели этого. Да, я тот Холстомер, которого отыскивают и не находят охотники, тот Холстомер, которого знал сам граф и сбыл с завода за то, что я обежал его любимца Лебедя.

    Когда я родился, я не знал, что такое значит пегий , Я думал, что я лошадь. Первое замечание о моей шерсти, помню, глубоко поразило меня и мою мать. Я родился, должно быть, ночью, к утру я, уже облизанный матерью, стоял на ногах. Помню, что мне все чего-то хотелось и все мне казалось чрезвычайно удивительно и вместе чрезвычайно просто. Денники у нас были в длинном теплом коридоре, с решетчатыми дверьми, сквозь которые все видно было. Мать подставляла мне соски, а я был так еще невинен, что тыкал носом то ей под передние ноги, то под комягу. Вдруг мать оглянулась на решетчатую дверь и, перенесши через меня ногу, посторонилась. Дневальный конюх смотрел к нам в денник через решетку.

    — Ишь ты, Баба-то ожеребилась,— сказал он и стал отворять задвижку; он взошел по свежей постилке и обнял меня руками. — Глянь-ка, Тарас,— крикнул он,— пегой какой, ровно сорока.

    Я рванулся от него и спотыкнулся на колени.

    — Вишь, чертенок,— проговорил он.

    Мать обеспокоилась, но не стала защищать меня и, только тяжело-тяжело вздохнув, отошла немного в сторону. Пришли конюха и стали смотреть меня. Один побежал объявить конюшему. Все смеялись, глядя на мои пежины, и давали мне разные странные названия. Не только я, но и мать не понимала значения этих слов. До сих пор между нами и всеми моими родными не было ни одного пегого. Мы не думали, чтоб в этом было что-нибудь дурное. Сложение же и силу мою и тогда все хвалили.

    — Вишь, какой шустрый,— говорил конюх,— не удержишь.

    Через несколько времени пришел конюший и стал удивляться на мой цвет, он даже казался огорченным.

    — И в кого такая уродина,— сказал он,— генерал его теперь не оставит в заводе. Эх, Баба, посадила ты меня,— обратился он к моей матери. — Хоть бы лысого ожеребила, а то вовсе пегого!

    Мать моя ничего не отвечала и, как всегда в подобных случаях, опять вздохнула.

    — И в какого черта он уродился, точно мужик,— продолжал он,— в заводе нельзя оставить, срам, а хорош, очень хорош,— говорил и он, говорили и все, глядя на меня. Через несколько дней пришел и сам генерал посмотреть на меня, и опять все чему-то ужасались и бранили меня и мою мать за цвет моей шерсти. «А хорош, очень хорош»,— повторял всякий, кто только меня видел.

    До весны мы жили в маточной все порознь, каждый при своей матери, только изредка, когда снег на крышах варков стал уже таять от солнца, нас с матерями стали выпускать на широкий двор, устланный свежей соломой. Тут в первый раз я узнал всех своих родных, близких и дальних. Тут из разных дверей я видел, как выходили с своими сосунками все знаменитые кобылы того времени. Тут была старая Голанка, Мушка — Сметанкина дочь, Краснуха, верховая Доброхотиха, все знаменитости того времени, все собирались тут с своими сосунками, похаживали по солнышку, катались по свежей соломе и обнюхивали друг друга, как и простые лошади. Вид этого варка, наполненного красавицами того времени, я не могу забыть до сих пор. Вам странно думать и верить, что и я был молод и резов, но это так было. Тут была эта самая Вязопуриха, тогда еще годовалым стригунчиком — милой, веселой и резвой лошадкой; но, не в обиду будь ей сказано, несмотря на то, что она редкостью по крови теперь считается между вами, тогда она была из худших лошадей того приплода. Она сама вам подтвердит это.

    Пестрота моя, так не нравившаяся людям, чрезвычайно понравилась всем лошадям; все окружили меня, любовались и заигрывали со мною. Я начал уже забывать слова людей о моей пестроте и чувствовал себя счастливым. Но скоро я узнал первое горе в моей жизни, и причиной его была мать. Когда уже начало таять, воробьи чирикали под навесом и в воздухе сильнее начала чувствоваться весна, мать моя стала переменяться в обращении со мною. Весь нрав ее изменился; то она вдруг без всякой причины начинала играть, бегая по двору, что совершенно не шло к ее почтенному возрасту; то задумывалась и начинала ржать; то кусала и брыкала в своих сестер-кобыл; то начинала обнюхивать меня и недовольно фыркать; то, выходя на солнце, клала свою голову чрез плечо своей двоюродной сестре Купчихе и долго задумчиво чесала ей спину и отталкивала меня от сосков. Один раз пришел конюший, велел надеть на нее недоуздок,— и ее повели из денника. Она заржала, я откликнулся ей и бросился за нею; но она и не оглянулась на меня. Конюх Тарас схватил меня в охапку, в то время как затворяли дверь за выведенной матерью. Я рванулся, сбил конюха в солому,— но дверь была заперта, и я только слышал все удалявшееся ржание матери. И в ржании этом я уже не слышал призыва, а слышал другое выражение. На ее голос далеко отозвался могущественный голос, как я после узнал, Доброго первого, который с двумя конюхами по сторонам шел на свидание с моею матерью. Я не помню, как вышел Тарас из моего денника: мне было слишком грустно. Я чувствовал, что навсегда потерял любовь своей матери. И все оттого, что я пегий, думал я, вспоминая слова людей о своей шерсти, и такое зло меня взяло, что я стал биться об стены денника головой и коленами — и бился до тех пор, пока не вспотел и не остановился в изнеможении.

    Через несколько времени мать вернулась ко мне. Я слышал, как она рысцой и непривычным ходом подбегала к нашему деннику, по коридору. Ей отворили дверь, я не узнал ее, как она помолодела и похорошела. Она обнюхала меня, фыркнула и начала гоготать. По всему выражению ее я видел, что она меня не любила. Она рассказывала мне про красоту Доброго и про свою любовь к нему. Свидания эти продолжались, и между мною и матерью отношения становились холоднее и холоднее.

    Скоро нас выпустили на траву. С этой поры я узнал новые радости, которые мне заменили потерю любви моей матери. У меня были подруги и товарищи, мы вместе учились есть траву, ржать так же, как и большие, и, подняв хвосты, скакать кругами вокруг своих матерей. Это было счастливое время. Мне все прощалось, все меня любили, любовались мною и снисходительно смотрели на все, что бы я ни сделал. Это продолжалось недолго. Тут скоро случилось со мной ужасное. — Мерин вздохнул тяжело-тяжело и пошел прочь от лошадей.

    Заря уже давно занялась. Заскрипели ворота, вошел Нестер. Лошади разошлись. Табунщик оправил седло на мерине и выгнал табун.

    ГЛАВА VI

    НОЧЬ 2-Я

    Как только лошади были загнаны, они опять столпились вокруг пегого.

    — В августе месяце нас разлучили с матерью,— продолжал пегий, — и я не чувствовал особенного горя. Я видел, что мать моя носила уже меньшого моего брата, знаменитого Усана, и я уже не был тем, чем был прежде. Я не ревновал, но я чувствовал, что становился холодней к ней. Кроме того, я знал, что, оставив мать, я поступлю в общее отделение жеребят, где мы стояли по двое и по трое,— и каждый день всей гурьбой молодежи выходили на воздух. Я стоял в одном деннике с Милым. Милый был верховый, и впоследствии на нем ездил император, и его изображали на картинках и в статуях. Тогда он еще был простой сосунок, с глянцевитой нежной шерстью, лебединой шейкой и, как струнки, ровными и тонкими ногами. Он был всегда весел, добродушен и любезен; всегда был готов играть, лизаться и подшутить над лошадью или человеком. Мы с ним невольно подружились, живя вместе, и дружба эта продолжалась во все время нашей молодости. Он был весел и легкомыслен. Он тогда уже начинал любить, заигрывал с кобылками и смеялся над моей невинностью. И, на мое несчастье, я из самолюбия стал подражать ему; и очень скоро увлекся любовью. И эта ранняя склонность моя была причиной величайшей перемены моей судьбы. Случилось так, что я увлекся.

    Вязопуриха была старше меня одним годом, мы с нею были особенно дружны; но под конец осени я заметил, что она начала дичиться меня... ...Но я не стану рассказывать всей этой несчастной истории моей первой любви, она сама помнит мое безумное увлечение, окончившееся для меня самой важной переменой в моей жизни. Табунщики бросились гонять ее и бить меня. Вечером меня загнали в особый денник; я ржал целую ночь, как будто предчувствуя события завтрашнего дня.

    Наутро пришли в коридор моего денника генерал, конюший, конюха и табунщики, и начался страшный крик. Генерал кричал на конюшего, конюший оправдывался, что он не велел меня пускать, а что это самовольно сделали конюха. Генерал сказал, что он всех перепорет, а жеребчиков нельзя держать. Конюший обещался, что все исполнит. Они затихли и ушли. Я ничего не понимал, но я видел, что что-то такое замышлялось обо мне.

    На другой день после этого я уже навеки перестал ржать, я стал тем, что я теперь. Весь свет изменился в моих глазах. Ничто мне не стало мило, я углубился в себя и стал размышлять. Сначала мне все было постыло. Я перестал даже пить, есть и ходить, а уж об игре и думать нечего. Иногда мне приходило в голову взбрыкнуть, поскакать, поржать; но сейчас же представлялся страшный вопрос: зачем? к чему? И последние силы пропадали.

    Один раз меня проваживали вечером, в то время как табун гнали с поля. Я издалека еще увидал облако пыли с неясными знакомыми очертаниями всех наших маток. Я услыхал веселое гоготанье и топот. Я остановился, несмотря на то, что веревка недоуздка, за который меня тянул конюх, резала мне затылок, и стал смотреть на приближающийся табун, как смотрят на всегда потерянное и невозвратимое счастие. Они приближались, и я различал по одной — все мне знакомые, красивые, величавые, здоровые и сытые фигуры. Кое-кто из них тоже оглянулся на меня. Я не чувствовал боль от дерганья недоуздка конюха. Я забылся и невольно, по старой памяти, заржал и побежал рысью; но ржание мое отозвалось грустно, смешно и нелепо. В табуне не засмеялись,— но я заметил, как многие из них из приличия отвернулись от меня. Им, видимо, и гадко, и жалко, и совестно, а главное — смешно было на меня. Им смешно было на мою тонкую невыразительную шею, большую голову (я похудел в это время), на мои длинные, неуклюжие ноги и на глупый аллюр рысцой, который я, по старой привычке, предпринял вокруг конюха. Никто не отозвался на мое ржание, все отвернулись от меня. Я вдруг все понял, понял, насколько я навсегда стал далек от всех их, и не помню, как пришел домой за конюхом.

    Я уже и прежде показывал склонность к серьезности и глубокомыслию, теперь же во мне сделался решительный переворот. Моя пежина, возбуждавшая такое странное презрение в людях, мое странное неожиданное несчастье и еще какое-то особенное положение мое на заводе, которое я чувствовал, но никак еще не мог объяснить себе, заставили меня углубиться в себя. Я задумывался над несправедливостью людей, осуждавших меня за то, что я пегий, я задумывался о непостоянстве материнской и вообще женской любви и зависимости ее от физических условий, и главное, я задумывался над свойствами той странной породы животных, с которыми мы так тесно связаны и которых мы называем людьми,— теми свойствами, из которых вытекала особенность моего положения на заводе, которую я чувствовал, но не мог понять. Значение этой особенности и свойств людских, на которых она была основана, открылось мне по следующему случаю.

    Это было зимою во время праздников. Целый день мне не давали корму и не поили меня. Как я после узнал, это происходило потому, что конюх был пьян. В этот же день конюший взошел ко мне, посмотрел, что нет корму, и начал ругать самыми дурными словами конюха, которого здесь не было, потом ушел. На другой день конюх с другим товарищем взошел в наш денник задавать нам сена, я заметил, что он особенно был бледен и печален; в особенности в выражении длинной спины его было что-то значительное и вызывающее сострадание. Он сердито бросил сено за решетку; я сунулся было головой чрез его плечо; но он кулаком так больно ударил меня по храпу, что я отскочил. Он еще ударил меня сапогом по животу.

    — Кабы не этот коростовый,— сказал он,— ничего бы не было.

    — А что? — спросил другой конюх.

    — Небось графских не ходит проведывать, а своего жеребенка по два раза в день наведывает.

    — Разве отдали ему пегого-то? —спросил другой.

    — Продали, подарили ли, пес их ведает. Графских хоть всех голодом помори — ничего, а вот как смел его жеребенку корму не дать. Ложись,— говорит,— и ну бузовать. Христианства нет. Скотину жалчей человека, креста, видно, на нем нет, сам считал, варвар. Генерал так не парывал, всю спину исполосовал, видно, христианской души нет.

    То, что они говорили о сечении и о христианстве, я хорошо понял,— но для меня совершенно было темно тогда, что такое значили слова: своего, его жеребенка, из которых я видел, что люди предполагали какую-то связь между мною и конюшим. В чем состояла эта связь, я никак не мог понять тогда. Только гораздо уже после, когда меня отделили от других лошадей, я понял, что это значило. Тогда же я никак не мог понять, что такое значило то, что меня называли собственностью человека. Слова: моя лошадь, относимые ко мне, живой лошади, казались мне так же странны, как слова: моя земля, мой воздух, моя вода.

    Но слова эти имели на меня огромное влияние. Я не переставая думал об этом и только долго после самых разнообразных отношении с людьми понял, наконец, значение, которое приписывается людьми этим странным словам. Значение их такое: люди руководятся в жизни не делами, а словами. Они любят не столько возможность делать или не делать что-нибудь, сколько возможность говорить о разных предметах условленные между ними слова. Таковые слова, считающиеся очень важными между ними, суть слова: мой, моя, мое, которые они говорят про различные вещи, существа и предметы, даже про землю, про людей и про лошадей. Про одну и ту же вещь они условливаются, чтобы только один говорил — мое . И тот, кто про наибольшее число вещей по этой условленной между ними игре говорит мое , тот считается у них счастливейшим. Для чего это так, я не знаю; но это так. Я долго прежде старался объяснить себе это какою-нибудь прямою выгодою; но это оказалось несправедливым.

    Многие из тех людей, которые меня, например, называли своей лошадью, не ездили на мне, но ездили на мне совершенно другие. Кормили меня тоже не они, а совершенно другие. Делали мне добро опять-таки не они — те, которые называли меня своей лошадью, а кучера, коновалы и вообще сторонние люди. Впоследствии, расширив круг своих наблюдений, я убедился, что не только относительно нас, лошадей, понятие мое не имеет никакого другого основания, как низкий и животный людской инстинкт, называемый ими чувством или правом собственности. Человек говорит: «дом мой», и никогда не живет в нем, а только заботится о постройке и поддержании дома. Купец говорит: «моя лавка». «Моя лавка сукон», например,— и не имеет одежды из лучшего сукна, которое есть у него в лавке. Есть люди, которые землю называют своею, а никогда не видали этой земли и никогда по ней не проходили. Есть люди, которые других людей называют своими, а никогда не видали этих людей; и все отношение их к этим людям состоит в том, что они делают им зло. Есть люди, которые женщин называют своими женщинами или женами, а женщины эти живут с другими мужчинами. И люди стремятся в жизни не к тому, чтобы делать то, что они считают хорошим, а к тому, чтобы называть как можно больше вещей своими . Я убежден теперь, что в этом-то и состоит существенное различие людей от нас. И потому, не говоря уже о других наших преимуществах перед людьми, мы уже по одному этому смело можем сказать, что стоим в лестнице живых существ выше, чем люди: деятельность людей — по крайней мере, тех, с которыми я был в сношениях, руководима словами, наша же — делом. И вот это право говорить обо мне моя лошадь получил конюший и от этого высек конюха. Это открытие сильно поразило меня и вместе с теми мыслями и суждениями, которые вызывала в людях моя пегая масть, и с задумчивостью, вызванною во мне изменою моей матери, заставило меня сделаться тем серьезным и глубокомысленным мерином, которым я есмь.

    Я был трижды несчастлив: я был пегий, я был мерин, и люди вообразили себе обо мне, что я принадлежал не богу и себе, как это свойственно всему живому, а что я принадлежал конюшему.

    Последствий того, что они вообразили себе это обо мне, было много. Первое из них уж было то, что меня держали отдельно, кормили лучше, чаще гоняли на корде и раньше запрягли. Меня запрягли в первый раз по третьему году. Я помню, как в первый раз сам конюший, который воображал, что я ему принадлежу, с толпою конюхов стали запрягать меня, ожидая от меня буйства или противодействия. Они скрянчили мне губу. Они обвили меня веревками, заводя в оглобли; они надели мне на спину широкий ременный крест и привязали его к оглоблям, чтоб я не бил задом; а я ожидал только случая показать свою охоту и любовь к труду.

    Они удивлялись, что я пошел, как старая лошадь. Меня стали проезжать, и я стал упражняться в беганье рысью. С каждым днем я делал большие и большие успехи, так что чрез три месяца сам генерал и многие другие хвалили мой ход. Но странное дело,— именно потому, что они воображали себе, что я не свой, а конюшего, ход мой получал для них совсем другое значение.

    Жеребцов, моих братьев, проезжали на бегу, вымеряли их пронос, выходили смотреть на них, ездили в золоченых дрожках, накидывали на них дорогие попоны. Я ездил в простых дрожках конюшего по его делам в Чесменку и другие хутора. Все это происходило оттого, что я был пегий, а главное потому, что я был, по их мнению, не графский, а собственность конюшего.

    Завтра, если будем живы, я расскажу вам, какое главное последствие имело для меня это право собственности, которое воображал себе конюший.

    Весь этот день лошади почтительно обращались с Холстомером. Но обращение Нестера было так же грубо. Чалый жеребеночек мужика, уже подходя к табуну, заржал, и бурая кобылка опять кокетничала.

    ГЛАВА VII

    НОЧЬ 3-я

    Народился месяц, и узенький серп его освещал фигуру Холстомера, стоявшего посередине двора. Лошади толпились около него.

    — Главное удивительное последствие для меня того, что я был не графский, не божий, а конюшего,— продолжал пегий,— было то, что то, что составляет главную заслугу нашу,— резвый ход, сделалось причиной моего изгнания. Проезжали на кругу Лебедя, а конюший из Чесменки подъехал на мне и стал у круга. Лебедь прошел мимо нас. Он хорошо ехал, но он все-таки щеголял, не было в нем той спорости, которую я выработал в себе, того, чтобы мгновенно при прикосновении одной ноги отделялась другая и не тратилось бы ни малейшего усилия праздно, а всякое усилие двигало бы вперед. Лебедь прошел мимо нас. Я потянулся в круг, конюший не задержал меня. «А что, померять моего Пегаша?» — крикнул он, и когда Лебедь поравнялся другой раз, он пустил меня. У того уж была набрана скорость, и потому я отстал на первом заезде, но во второй я стал набирать на него, стал близиться к дрожкам, стал равняться, обходить и обошел. Попытали другой раз — то же самое. Я был резвее. И это привело всех в ужас. Решили, чтобы скорее продать меня подальше, чтобы и слуху не было. «А то узнает граф — и беда!» Так говорили они. И меня продали барышнику в Коренной. У барышника я пробыл недолго. Меня купил гусар, приезжавший за ремонтом. Все это было так несправедливо, так жестоко, что я был рад, когда меня вывели из Хреновой и навсегда разлучили со всем, что мне было родно и мило. Мне было слишком тяжело между ними. Им предстояли любовь, почести, свобода, мне — труд, унижения, унижения, труд, и до конца моей жизни! За что? За то, что я был пегий и что от этого я должен был сделаться чьею-то лошадью.

    Дальше в этот вечер Холстомер не мог рассказывать. На варке случилось событие, переполошившее всех лошадей. Купчиха, жеребая запоздавшая кобыла, слушавшая сначала рассказ, вдруг повернулась и медленно отошла под сарай и там начала кряхтеть так громко, что все лошади обратили на нее внимание, потом она легла, потом опять встала, опять легла. Старые матки поняли, что с ней, но молодежь пришла в волненье и, оставив мерина, окружила больную. К утру был новый жеребенок, качавшийся на ножках. Нестер кликнул конюшего, и кобылу с жеребенком отвели в денник, а лошадей погнали без нее.

    ГЛАВА VIII

    НОЧЬ 4-я

    Вечером, когда ворота затворили и все затихло, пегий продолжал так:

    — Много наблюдений над людьми и лошадьми успел я сделать во время всех моих переходов из рук в руки. Дольше всего я был у двух хозяев: у князя, гусарского офицера, потом у старушки, жившей у Николы Явленного.

    У гусарского офицера я провел лучшее время моей жизни.

    Хотя он был причиной моей погибели, хотя он ничего и никого никогда не любил, я любил его и люблю его именно за это. Мне нравилось в нем именно то, что он был красив, счастлив, богат и потому никого не любил. Вы понимаете это наше высокое лошадиное чувство. Его холодность, его жестокость, моя зависимость от него придавали особенную силу моей любви к нему. Убей, загони меня, думал я, бывало, в наши хорошие времена, я тем буду счастливее.

    Он купил меня у барышника, которому за восемьсот рублей продал меня конюший. Он купил меня за то, что ни у кого не было пегих лошадей. Это было мое лучшее время. У него была любовница. Я знал это потому, что каждый день возил его к ней и ее, и иногда возил их вместе. Любовница его была красавица, и он был красавец, и кучер у него был красавец. И я всех их любил за это. И мне было хорошо жить. Жизнь моя проходила так: с утра приходил конюх чистить меня, не сам кучер, а конюх. Конюх был молодой молодчик, взятый из мужиков. Он отворял дверь, выпускал пар лошадиный, выкидывал навоз, снимал попоны и начинал ерзать щеткой по телу и скребницей класть беловатые ряды плоти на избитый шипами накатник пола. Я шутливо покусывал его за рукав, я постукивал ногой. Потом подводили одного за другим к чану холодной воды, и малый любовался на гладкие своего труда пежины, на ногу, прямую, как стрела, с широким копытом, и на лоснящийся круп и спину, хоть спать ложись. За высокие решетки закладывали сено, всыпали овес в дубовые ясли. Приходил Феофан, старший кучер.

    Хозяин и кучер были похожи. И тот и другой ничего не боялись и никого не любили, кроме себя, и за это все любили их. Феофан ходил в красной рубахе и плисовых штанах и поддевке. Я любил, когда он, бывало, в праздник, напомаженный, в поддевке, зайдет в конюшню и крикнет: «Ну, животина, забыла!»— и толканет рукояткой вилок меня по ляжке, но никогда не больно, а только для шутки. Я тотчас же понимал шутку и, прикладывая ухо, щелкал зубами.

    Был у нас вороной жеребец из пары. Меня по ночам запрягали и с ним. Полкан этот не понимал шуток, а был просто зол, как черт. И с ним рядом стоял, через стойло, и, бывало, серьезно грызся. Феофан не боялся его. Бывало, подойдет прямо, крикнет, кажется, убьет,— нет, мимо, и Феофан наденет оброть. Раз мы с ним в паре понесли вниз по Кузнецкому. Ни хозяин, ни кучер не испугались, оба смеялись, кричали на народ и сдерживали и поворачивали, так никого и не задавили.

    В их службе я потерял лучшие свои качества и половину жизни. Тут меня и опоили и разбили на ноги. Но несмотря на то, это было лучшее время моей жизни. В двенадцать приходили, впрягали, мазали копыты, смачивали челку и гриву и вводили в оглобли.

    Сани были камышовые плетеные, бархатные, сбруя с маленькими серебряными пряжечками, вожжи шелковые и одно время — филе. Запряжка была такая, что, когда все поводки, ремешки были прилажены и застегнуты, нельзя было разобрать, где кончается запряжка и начинается лошадь. Запрягут в сарае на развязке. Выйдет Феофан с задом шире плеч, в красном кушаке под мышки, оглядит запряжку, сядет, заправит кафтан, выставит ногу в стремя, пошутит что-нибудь всегда, привесит кнут, которым почти никогда не стегнет меня, только для порядка, и скажет: «Пущай!» И, играя каждым шагом, я трогаю из ворот, и кухарка, вышедшая выплеснуть помои, останавливается на пороге, и мужики, привезшие на двор дрова, таращат глаза. Выедет, проедет и станет. Выйдут лакеи, подъедут кучера, и пойдут разговоры. Всё ждут, часа три иногда стоим у подъезда, изредка проезжаем, заворачиваем и опять становимся.

    Наконец зашумят в дверях, выбежит во фраке седой Тихон с брюшком: «Подавай!» Тогда не было этой глупой манеры говорить: «вперед», как будто я не знаю, что ездят не назад, а вперед. Чмокнет Феофан. Подъедет, и выходит торопливо-небрежно, как будто ничего удивительного нет ни в этих санях, ни в лошади, ни в Феофане, который изогнет спину и вытянет руки так, как их, кажется, держать долго нельзя, выйдет князь в кивере и шинели с бобровым седым воротником, закрывающим румяное, чернобровое красивое лицо, которое бы никогда закрывать не надо, выйдет, побрякивая саблей, шпорами и медными задниками калош, ступая по ковру, как будто торопясь и не обращая внимания на меня и на Феофана, то, на что смотрят и чем любуются все, кроме его. Чмокнет Феофан, я влягу в поводья, и честно, шагом подъедем, станем; я покошусь на князя, взмахну кровной головой и тонкой челкой. Князь в духе, иногда пошутит с Феофаном, Феофан ответит, чуть оборачивая красивую голову, и, не спуская рук, делает чуть заметное, понятное для меня движение вожжами, и раз-раз-раз, все шире и шире, содрогаясь каждым мускулом и кидая снег с грязью под передок, я еду. Тогда тоже не было нынешней глупой манеры кричать: «О!» — как будто у кучера болит что-нибудь, а непонятное: «Пади берегись!» — «Пади берегись!»— покрикивает Феофан, и народ сторонится, и останавливается, и шею кривит, оглядываясь на красавца мерина, красавца кучера и красавца барина.

    Любил я перегнать рысака. Когда, бывало, мы издалека завидим с Феофаном упряжь, достойную нашего усилия, и мы, летя, как вихрь, медленно начинаем наплывать ближе и ближе, уж я кидаю грязь в спинку саней, равняюсь с седоком и над головой фыркаю ему, равняюсь с седелкой, с дугой, уж не вижу его и слышу только-сзади себя все удаляющиеся его звуки. А князь, и Феофан, и я — мы все молчим и делаем вид, что мы просто едем по своему делу, что мы и не замечаем тех, которые попадаются нам на пути на плохих лошадях. Любил я перегнать, но любил я также встретиться с хорошим рысаком; один миг, звук, взгляд, и мы уж разъехались и опять одиноко летим, каждый в свою сторону.

    Заскрипели ворота, и послышались голоса Нестера и Васьки.

    НОЧЬ 5-я

    Погода начала изменяться. Было пасмурно, с утра и росы не было, но тепло, и комары липли. Как только табун загнали, лошади собрались вокруг пегого, и он так кончил свою историю:

    — Счастливая жизнь моя кончилась скоро. Я прожил так только два года. В конце второй зимы случилось самое радостное для меня событие и вслед за ним самое большое мое несчастие. Это было на масленице, я повез князя на бег. На бегу ехали Атласный и Бычок. Не знаю, что он делал там в беседке, но знаю, что он вышел и велел Феофану въехать в круг. Помню, меня ввели в круг, поставили, и поставили Атласного. Атласный ехал с поддужным, я, как был, в городских санках. В завороте я его кинул; и хохот и рев восторга приветствовали меня.

    Когда меня проваживали, за мной ходила толпа. И человек пять предлагали князю тысячи. Он только смеялся, показывая свои белые зубы.

    — Нет,— говорил он,— то не лошадь, а друг, горы золота не возьму. До свиданья, господа,— расстегнул полость, сел.

    — На Стожинку! — Это была квартира его любовницы. И мы полетели. Это был наш последний счастливый день.

    Мы приехали к ней. Он называл ее своею. А она полюбила другого и уехала с ним. Он узнал это у нее на квартире. Было пять часов, и он, не отпрягая меня, поехал за ней. Чего никогда не было: меня стегали кнутом и пускали скакать. В первый раз я сделал сбой, и мне совестно стало, и я хотел поправиться; но вдруг я услыхал, князь кричал не своим голосом: «Валяй!» И свистнул кнут и резнул меня, и я поскакал, ударяя ногой в железо передка. Мы догнали ее за двадцать пять верст. Я довез его, но дрожал всю ночь и не мог ничего есть. Наутро мне дали воды. Я выпил и навек перестал быть той лошадью, какою я был. Я болел, меня мучали и калечили — лечили, как это называют люди. Сошли копыты, сделались наливы, и ноги согнулись, груди не стало и появилась вялость и слабость во всем. Меня продали барышнику. Он меня кормил морковью и еще чем-то и сделал из меня что-то совсем непохожее на меня, но такое, что могло обмануть незнающего. Ни силы, ни езды во мне уже не было. Кроме того, барышник мучал меня тем, что, как только приходили покупатели, он входил в мой денник и начинал больным кнутом стегать и пугать меня, так что доводил до бешенства. Потом затирал рубцы от кнута и выводил. У барышника купила меня старушка. Ездила она все к Николе Явленному и секла кучера. Кучер плакал в моем стойле. И тут я узнал, что слезы имеют приятный соленый вкус. Потом старушка умерла. Приказчик ее взял меня в деревню и продал краснорядцу, потом я объелся пшеницы и еще хуже заболел. Меня продали мужику. Там я пахал, почти ничего не ел, и мне подрезали ногу сошниками. Я опять болел. Цыган выменял меня. Он мучал меня ужасно и, наконец, продал здешнему приказчику. И вот я здесь.

    Все молчали. Стал накрапывать дождь.

    ГЛАВА IX

    Возвращаясь домой в следующий вечер, табун наткнулся на хозяина с гостем. Жулдыба, подходя к дому, покосилась на две мужские фигуры: один был молодой хозяин в соломенной шляпе, другой высокий, толстый, обрюзгший военный. Старуха покосилась на людей и, прижав, прошла подле него; остальные — молодежь — переполошились, замялись, особенно когда хозяин с гостем нарочно вошли в середину лошадей, что-то показывая друг другу и разговаривая.

    — Вот эту я у Воейкова купил — серую в яблоках,— говорил хозяин.

    — А эта молодая вороная белоножка чья? — хороша,— говорил гость. Они перебрали много лошадей, забегая и останавливая. Заметили и бурую кобылку.

    — Это от верховых хреновских осталась у меня порода,— сказал хозяин.

    Они не могли рассмотреть всех лошадей на ходу. Хозяин закричал Нестера, и старик, торопливо постукивая каблуками бока пегого, рысцой выбежал вперед. Пегий ковылял, припадая на одну ногу, но бежал так, что видно было, он ни в каком случае не стал бы роптать, даже ежели бы ему велели бежать так, насколько хватит силы, на край света. Он даже готов был бежать навскачь и даже покушался на это с правой ноги.

    — Вот лучше этой кобылы — я смело могу сказать — нет лошади в России,— сказал хозяин, указывая на одну из кобыл. Гость похвалил. Хозяин взволнованно заходил, забегал, показывал и рассказывал историю и породу каждой лошади. Гостю, очевидно, было скучно слушать хозяина, и он придумывал вопросы, чтобы было похоже, что и он интересуется этим.

    — Да, да,— говорил он рассеянно.

    — Ты взгляни,— говорил хозяин, не отвечая,— ноги взгляни... Дорого досталась, да уж у меня третьяк от нее и едет.

    — Хорошо едет? — сказал гость.

    Так перебрали почти всех лошадей, и показывать больше нечего было. И они замолчали.

    — Ну что ж, пойдем?

    — Пойдем. — Они пошли в ворота. Гость рад был, что кончилось показыванье и что пойдут домой, где можно поесть, попить, покурить, и видимо повеселел. Проходя мимо Нестера, который, сидя на пегом, ожидал еще приказаний, гость хлопнул большой жирной рукой по крупу пегого.

    — Вот расписной-то! — сказал он. — Такой-то у меня был пегий, помнишь, я тебе рассказывал.

    Хозяин услыхал, что говорят не об его лошадях, и не слушал, а, оглядываясь, продолжал смотреть на табун.

    Вдруг над самым ухом его послышалось глупое, слабое, старческое ржание. Это заржал пегий, не кончил и, как будто сконфузился, оборвал. Ни гость, ни хозяин не обратили внимания на это ржанье и прошли домой. Холстомер узнал в обрюзгшем старике своего любимого хозяина, бывшего блестящего богача-красавца Серпуховского.

    ГЛАВА X

    Дождь продолжал моросить. На варке было пасмурно, а в барском доме было совсем другое. У хозяина был накрыт роскошный вечерний чай в роскошной гостиной. За чаем сидели хозяин, хозяйка и приезжий гость.

    Хозяйка беременная, что очень заметно было по ее поднявшемуся животу, прямой, выгнутой позе, по полноте и в особенности по глазам, внутрь кротко и важно смотревшим большим глазам, сидела за самоваром.

    Хозяин держал в руках ящик особенных десятилетних сигар, каких ни у кого не было, по его словам, и сбирался похвастать ими перед гостем. Хозяин был красавец лет двадцати пяти, свежий, холеный, расчесанный. Он дома был одет в свежую широкую, толстую пару, сделанную в Лондоне. На цепочке у него были крупные дорогие брелоки. Запонки рубашки были большие, тоже массивные, золотые, с бирюзой. Борода была à la Наполеон III, и мышиные хвостики были напомажены и торчали так, как только могли это произвести в Париже. На хозяйке было платье шелковой кисеи с большими пестрыми букетами, на голове большие золотые, какие-то особенные шпильки в густых русых, хоть и не вполне своих, но прекрасных волосах. На руках было много браслетов и колец, и всё дорогие. Самовар был серебряный, сервиз тоненький. Лакей, великолепный в своем фраке и белом жилете и галстуке, как статуя, стоял у двери, ожидая приказаний. Мебель была гнутая, изогнутая и яркая; обои темные, большими цветами. Около стола звенела серебряным ошейником левретка, необычайно тонкая, которую звали необычайно трудным аглицким именем, плохо выговариваемым обоими, не знавшими по-аглицки. В углу, в цветах, стояло фортепьяно incrusté

    . От всего веяло новизной, роскошью и редкостностью. Все было очень хорошо, но на всем был особенный отпечаток излишка, богатства и отсутствия умственных интересов.

    Хозяин был рысистый охотник, крепыш-сангвиник, один из тех, которые никогда не переводятся, ездят в собольих шубах, бросают дорогие букеты актрисам, пьют вино самое дорогое, с самой новой маркой, в самой дорогой гостинице, дают призы своего имени и содержат самую дорогую.

    Приезжий, Никита Серпуховской, был человек лет за сорок, высокий, толстый, плешивый, с большими усами и бакенбардами. Он должен был быть очень красив. Теперь он опустился, видимо, физически, и морально, и денежно.

    На нем было столько долгов, что он должен был служить, чтобы его не посадили в яму. Он теперь ехал в губернский город начальником коннозаводства. Ему выхлопотали это его важные родные. Он был одет в военный китель и синие штаны. Китель и штаны были такие, каких бы никто себе не сделал, кроме богача, белье тоже, часы были тоже английские. Сапоги были на каких-то чудных, в палец толщины, подошвах.

    Никита Серпуховской промотал в жизни состояние в два мильона и остался еще должен сто двадцать тысяч. От такого куска всегда остается размах жизни, дающий кредит и возможность почти роскошно прожить еще лет десять. Лет десять уж проходили, и размах кончался, и Никите становилось грустно жить. Он начинал уже попивать, то есть хмелеть от вина, чего прежде с ним не бывало. Пить же, собственно, он никогда не начинал и не кончал. Более же всего заметно было его падение в беспокойстве взглядов (глаза его начинали бегать) и нетвердости интонаций и движений. Это беспокойство поражало тем, что оно, очевидно, недавно пришло к нему, потому что видно было, что он долго привык всю жизнь никого и ничего не бояться и что теперь, недавно только, он дошел тяжелыми страданиями до этого страха, столь несвойственного его натуре. Хозяин и хозяйка замечали это, переглядывались так, что, видимо, понимая друг друга, откладывали только до постели подробное обсуждение этого предмета и переносили бедного Никиту и даже ухаживали за ним. Вид счастья молодого хозяина унижал Никиту и заставлял его, вспоминая свое безвозвратное прошедшее, болезненно завидовать.

    — Что, вам ничего сигары, Мари? — сказал он, обращаясь к даме тем особенным, неуловимым и приобретаемым только опытностью тоном — вежливым, приятельским, но не вполне уважительным, которым говорят люди, знающие свет, с содержанками, в отличие от жен. Не то чтобы он хотел оскорбить ее, напротив, теперь он, скорее, хотел подделаться к ней и ее хозяину, хотя ни за что сам себе не признался бы в этом. Но он уж привык говорить так с такими женщинами. Он знал, что она сама бы удивилась, даже оскорбилась бы, ежели бы он с ней обходился, как с дамой. Притом надо было удержать за собой известный оттенок почтительного тона для настоящей жены своего равного. Он обращался с такими дамами всегда уважительно, но не потому, чтобы он разделял так называемые убеждения, которые проповедуются в журналах (он никогда не читал этой дряни) о уважении к личности каждого человека, о ничтожности брака и т. д., а потому, что так поступают все порядочные люди, а он был порядочный человек, хотя и упавший.

    Он взял сигару. Но хозяин неловко взял горсть сигар и предложил гостю.

    — Нет, ты увидишь, как хороши. Возьми.

    Никита отклонил рукой сигары, и в глазах его мелькнуло чуть заметно оскорбление и стыд.

    — Спасибо. — Он достал сигарочницу. — Попробуй моих.

    Хозяйка была чуткая. Она заметила это и поспешила заговорить с ним:

    — Я очень люблю сигары. Я бы сама курила, если бы не все курили вокруг меня.

    И она улыбнулась своей красивой, доброй улыбкой. Он улыбнулся в ответ ей нетвердо. Двух зубов у него не было.

    — Нет, ты возьми эту,— продолжал нечуткий хозяин.— Другие, те послабее. Фриц, bringen Sie noch eine Kasten ,— сказал он,— dedort zwei

    .

    Немец-лакей принес другой ящик.

    — Ты какие больше любишь? Крепкие? Эти очень хороши. Ты возьми все,— продолжал он совать. Он, видимо, был рад, что было перед кем похвастаться своими редкостями, и ничего не замечал. Серпуховской закурил и поспешил продолжать начатый разговор.

    — Так во сколько тебе пришелся Атласный? — сказал он.

    — Дорог пришелся, не меньше пяти тысяч, но, по крайней мере, уж я обеспечен. Какие дети, я тебе скажу!

    — Едут? — спросил Серпуховской.

    — Хорошо едут. Нынче сын его взял три приза: в Туле, Москве и в Петербурге бежал с воейковским Вороным. Каналья наездник сбил четыре сбоя, а то бы за флагом оставил.

    — Сыр он немного. Голандщины много, вот что я тебе скажу,— сказал Серпуховской.

    — Ну а матки-то на что? Я тебе покажу завтра. Добрыню я дал три тысячи. Ласковую — две тысячи.

    И опять хозяин начал перечислять свое богатство. Хозяйка видела, что Серпуховскому это тяжело и что он притворно слушает.

    — Будете еще чай пить? — спросила она.

    — Не буду,— сказал хозяин и продолжал рассказывать. Она встала, хозяин остановил ее, обнял и поцеловал.

    Серпуховской начал было улыбаться, глядя на них и для них, ненатуральной улыбкой, но когда хозяин встал и, обняв ее, вышел с ней до портьеры — лицо Никиты вдруг изменилось, он тяжело вздохнул, и на обрюзгшем лице его вдруг выразилось отчаяние. Даже злоба была видна на нем.

    ГЛАВА XI

    Хозяин вернулся и, улыбаясь, сел против Никиты. Они помолчали.

    — Да, ты говорил, у Воейкова купил,— сказал. Серпуховской, как будто небрежно.

    — Да — Атласного, ведь я говорил. Мне все хотелось кобыл у Дубовицкого купить. Да дрянь осталась.

    — Он прогорел,— сказал Серпуховской и вдруг остановился и оглянулся кругом. Он вспомнил, что должен этому самому прогоревшему двадцать тысяч. И что если говорить про кого «прогорел», то уж, верно, про него говорят это. Он замолчал.

    Оба опять долго молчали. Хозяин в голове перебирал, чем бы похвастаться перед гостем. Серпуховской придумывал, чем бы показать, что он не считает себя прогоревшим. Но у обоих мысли ходили туго, несмотря на то, что они старались подбодрять себя сигарами. «Что ж, когда выпить?»— думал Серпуховской. «Непременно надо выпить, а то с ним с тоски умрешь»,— думал хозяин.

    — Так как же ты долго здесь пробудешь? — сказал Серпуховской.

    — Да еще с месяц. Что ж, поужинаем, что ль? Фриц, готово?

    Они вышли в столовую. В столовой под лампой стоял стол, уставленный свечами и самыми необыкновенными вещами: сифоны, куколки на пробках, вино необыкновенное в графинах, необыкновенные закуски, водки. Они выпили, съели, еще выпили, еще съели, и разговор завязался. Серпуховской раскраснелся и стал говорить, не робея.

    Они говорили про женщин. У кого какая: цыганка, танцовщица, француженка.

    — Ну что ж, ты оставил Матье? — спросил хозяин. Это была содержанка, которая разорила Серпуховского.

    — Не я, а она. Ах, брат, как вспомнишь, что просадил в своей жизни! Теперь я рад, как заведутся тысяча рублев, рад, право, как уеду от всех. В Москве не могу. Ах, что говорить.

    Хозяину было скучно слушать Серпуховского. Ему хотелось говорить про себя — хвастаться. А Серпуховскому хотелось говорить про себя — про свое блестящее прошедшее. Хозяин налил ему вина и ждал, когда он кончит, чтобы рассказать ему про себя, как у него теперь устроен завод так, как ни у кого не был прежде. И что его Мари не только из-за денег, но сердцем любит его.

    — Я тебе хотел сказать, что в моем заводе... — начал было он. Но Серпуховской перебил его.

    — Было время, могу сказать,— начал он,— что я любил и умел пожить. Ты вот говоришь про езду, ну скажи, какая у тебя самая резвая лошадь?

    Хозяин обрадовался случаю рассказать еще про завод, и он начал было; но Серпуховской опять перебил его.

    — Да, да,— сказал он. — Ведь это у вас, у заводчиков, только для тщеславия, а не для удовольствий и для жизни. А у меня не так было. Вот я тебе говорил нынче, что у меня была ездовая лошадь, пегая, такие же пежины, как под твоим табунщиком. Ох, лошадь же была! Ты не мог знать; это было в сорок втором году, я только приехал в Москву; поехал к барышнику и вижу — пегий мерин. Ладов хороших. Мне понравился. Цена? Тысяча рублей. Мне понравился, я взял и стал ездить. Не было у меня, да и у тебя нет и не будет такой лошади. Лучше я не знал лошади ни ездой, ни силой, ни красотой. Ты мальчишка был тогда, ты не мог знать, но ты слышал, я думаю. Вся Москва знала его.

    — Да, я слышал,— неохотно сказал хозяин,— но я хотел тебе сказать про своих...

    — Так ты слышал. Я купил его так, без породы, без аттестата; потом уж я узнал. Мы с Воейковым добирались. Это был сын Любезного первого, Холстомер. Холсты меряет. Его за пежину отдали с Хреновского завода конюшему, а тот выхолостил и продал барышнику. Таких уж лошадей нет, дружок! Ах, время было. Ах ты, молодость! — пропел он из цыганской песни. Он начинал хмелеть. — Эх, хорошее было время. Мне было двадцать пять лет, у меня было восемьдесят тысяч серебром дохода тогда, ни одного седого волоса, все зубы как жемчуг. За что ни возьмусь, все удается; и все кончилось.

    — Ну, тогда не было той резвости,— сказал хозяин, пользуясь перерывом. — Я тебе скажу, что мои первые лошади стали ходить без...

    — Твои лошади! Да тогда резвее были.

    — Как резвее?

    — Резвее. Я как теперь помню, выехал я раз в Москве на бег на нем. Моих лошадей не было. Я не любил рысистых, у меня были кровные, Генерал, Шоле, Магомет. На пегом я ездил. Кучер у меня был славный малый, я любил его. Тоже спился. Так приехал я. — Серпуховской, когда,— говорят,— ты заведешь рысистых? — Мужиков-то ваших, черт их возьми, у меня извозчичий пегий всех ваших обежит. — Да вот не обегает. — Пари тысяча рублей. — Ударились. Пустили. На пять секунд обошел, тысячу рублей выиграл пари. Да это что. Я на кровных, на тройке, сто верст в три часа сделал. Вся Москва знает.

    И Серпуховской начал врать так складно и так непрерывно, что хозяин не мог вставить ни одного слова и с унылым лицом сидел против него, только для развлечения подливая себе и ему вино в стаканы.

    Стало уж светать. А они все сидели. Хозяину было мучительно скучно. Он встал.

    — Спать — так спать,— сказал Серпуховской, вставая и шатаясь, и, отдуваясь, пошел в отведенную комнату.

    Хозяин лежал с любовницей.

    — Нет, он невозможен. Напился и врет не переставая.

    — И за мной ухаживает.

    — Я боюсь, будет просить денег.

    Серпуховской лежал нераздетый на постели и отдувался.

    «Кажется, я много врал,— подумал он.— Ну все равно. Вино хорошо, но свинья он большая. Купеческое что-то. И я свинья большая,— сказал он сам себе и захохотал. — То я содержал, то меня содержат. Да, Винклерша содержит — я у ней деньги беру. Так ему и надо, так ему и надо! Однако раздеться, сапоги не снимешь».

    — Эй! Эй! — крикнул он, но человек, приставленный к нему, ушел давно спать.

    Он сел, снял китель, жилет и штаны стоптал с себя кое-как, но сапог долго не мог стащить, брюхо мягкое мешало. Кое-как стащил один, другой — бился, бился, запыхался и устал. И так, с ногой в голенище, повалился и захрапел, наполняя всю комнату запахом табаку, вина и грязной старости.

    ГЛАВА XII

    Ежели Холстомер что еще вспоминал в эту ночь, то его развлек Васька. Кинул на него попону и поскакал, до утра он держал его у двери кабака с мужицкой лошадью. Они лизались. Утром он пошел в табун и все чесался.

    «Что-то больно чешется»,— думал он.

    Прошло пять дней. Позвали коновала. Он с радостью сказал:

    — Короста. Позвольте цыганам продать.

    — Зачем? Зарежьте, только чтобы нынче его не было.

    Утро тихое, ясное. Табун пошел в поле. Холстомер остался. Пришел странный человек, худой, черный, грязный, в забрызганном чем-то черном кафтане. Это был драч. Он взял, не поглядев на него, повод оброти, надетой на Холстомера, и повел. Холстомер пошел спокойно, не оглядываясь, как всегда волоча ноги и цепляя задними по соломе. Выйдя за ворота, он потянулся к колодцу, но драч дернул и сказал: «Не к чему».

    Драч и Васька, шедший сзади, пришли в лощинку за кирпичным сараем и, как будто что-то особенное было на этом самом обыкновенном месте, остановились, и драч, передав Ваське повод, снял кафтан, засучил рукава, достал из голенища нож и брусок, стал точить о брусок. Мерин потянулся к поводу, хотел от скуки пожевать его, но далеко было, он вздохнул и закрыл глаза. Губа его повисла, открылись съеденные желтые зубы, и он стал задремывать под звуки точения ножа. Только подрагивала его больная с наплывом отставленная нога. Вдруг он почувствовал, что его взяли под салазки и поднимают кверху голову. Он открыл глаза. Две собаки были перед ним. Одна нюхала по направлению к драчу, другая сидела, глядя на мерина, как будто ожидая чего-то именно от него. Мерин взглянул на них и стал тереть скулою о руку, которая держала его.

    «Лечить, верно, хотят,— подумал он. — Пускай!»

    И точно, он почувствовал, что что-то сделали с его горлом. Ему стало больно, он вздрогнул, ботнул ногой, но удержался и стал ждать, что будет дальше. Дальше сделалось то, что что-то жидкое полилось большой струей ему на шею и грудь. Он вздохнул во все бока. И ему стало легче гораздо. Облегчилась вся тяжесть его жизни. Он закрыл глаза и стал склонять голову — никто не держал ее. Потом стала склоняться шея, потом ноги задрожали, зашаталось все тело. Он не столько испугался, сколько удивился. Все так ново стало. Он удивился, рванулся вперед, вверх. Но вместо этого ноги, сдвинувшись с места, заплелись, он стал валиться на бок и, желая переступить, завалился вперед и на левый бок. Драч подождал, пока прекратились судороги, отогнал собак, подвинувшихся ближе, и потом, взяв за ногу и отворотив мерина на спину и велев Ваське держать за ногу, начал свежевать.

    — Тоже лошадь была,— сказал Васька.

    — Кабы посытее, хороша бы кожа была,— сказал драч.

    Табун проходил вечером горой, и тем, которые шли с левого края, видно было что-то красное внизу, около чего возились хлопотливо собаки и перелетали воронья и коршуны. Одна собака, упершись лапами в стерву, мотая головой, отрывала с треском то, что зацепила. Бурая кобылка остановилась, вытянула голову и шею и долго втягивала в себя воздух. Насилу могли отогнать ее.

    На заре в овраге старого леса, в заросшем низу на полянке, радостно выли головастые волченята. Их было пять: четыре почти равные, а один маленький, с головой больше туловища. Худая линявшая волчица, волоча полное брюхо с отвисшими сосками по земле, вышла из кустов и села против волченят. Волченята полукругом стали против нее. Она подошла к самому маленькому и, опустив полено и перегнув морду книзу, сделала несколько судорожных движений и, открыв зубастый зев, натужилась и выхаркнула большой кусок конины. Волченята побольше сунулись к ней, но она угрожающе двинулась к ним и предоставила все маленькому. Маленький, как бы гневаясь, рыча ухватил конину под себя и стал жрать. Так же выхаркнула волчица другому, и третьему, и всем пятерым и тогда легла против них, отдыхая.

    Через неделю валялись у кирпичного сарая только большой череп и два мослака, остальное все было растаскано. На лето мужик, собиравший кости, унес и эти мослаки и череп и пустил их в дело.

    Ходившее по свету, евшее и пившее мертвое тело Серпуховского убрали в землю гораздо после. Ни кожа, ни мясо, ни кости его никуда не пригодились. А как уже двадцать лет всем в великую тягость было его ходившее по свету мертвое тело, так и уборка этого тела в землю было только лишним затруднением для людей. Никому уж он давно был не нужен, всем уж давно он был в тягость, но все-таки мертвые, хоронящие мертвых, нашли нужным одеть это, тотчас же загнившее, пухлое тело в хороший мундир, в хорошие сапоги, уложить в новый хороший гроб, с новыми кисточками на четырех углах, потом положить этот новый гроб в другой, свинцовый, и свезти его в Москву и там раскопать давнишние людские кости и именно туда спрятать это гниющее, кишащее червями тело в новом мундире и вычищенных сапогах и засыпать все землею.

    ↑

    Сюжет этот был задуман М. А. Стаховичем, автором «Ночного» и «Наездники», и передан автору А. А. Стаховичем. (Прим. Л. Н. Толстого.)

    ↑

    фр. incrusté — с инкрустацией.

    ↑

    нем. bringen Sie noch eine Kasten, dedort zwei — принесите еще один ящик, там два.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/feed/ 0 1385
    Хамелеон https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/ https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:40 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/

    Хамелеон

    Aproximadamente 1.208 palavras.

    Хамелеон
    https://ru.wikisource.org/wiki/Хамелеон_(Чехов)

    Хамелеон

    Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах

    Сочинения в восемнадцати томах

    М., «Наука», 1983

    Scan: Ershov V. G., 28.03.2006

    Read&Check: sad369 (06.05.2006)

    Через базарную площадь идет полицейский надзиратель Очумелов в новой шинели и с узелком в руке. За ним шагает рыжий городовой с решетом, доверху наполненным конфискованным крыжовником. Кругом тишина… На площади ни души… Открытые двери лавок и кабаков глядят на свет божий уныло, как голодные пасти; около них нет даже нищих.

    — Так ты кусаться, окаянная? — слышит вдруг Очумелов. — Ребята, не пущай ее! Нынче не велено кусаться! Держи! А… а!

    Слышен собачий визг. Очумелов глядит в сторону и видит: из дровяного склада купца Пичугина, прыгая на трех ногах и оглядываясь, бежит собака. За ней гонится человек в ситцевой крахмальной рубахе и расстегнутой жилетке. Он бежит за ней и, подавшись туловищем вперед, падает на землю и хватает собаку за задние лапы. Слышен вторично собачий визг и крик: «Не пущай!» Из лавок высовываются сонные физиономии, и скоро около дровяного склада, словно из земли выросши, собирается толпа.

    — Никак беспорядок, ваше благородие!.. — говорит городовой.

    Очумелов делает полуоборот налево и шагает к сборищу. Около самых ворот склада, видит он, стоит вышеписанный человек в расстегнутой жилетке и, подняв вверх правую руку, показывает толпе окровавленный палец. На полупьяном лице его как бы написано: «Ужо я сорву с тебя, шельма!» да и самый палец имеет вид знамения победы. В этом человеке Очумелов узнает золотых дел мастера Хрюкина. В центре толпы, растопырив передние ноги и дрожа всем телом, сидит на земле сам виновник скандала — белый борзой щенок с острой мордой и желтым пятном на спине. В слезящихся глазах его выражение тоски и ужаса.

    — По какому это случаю тут? — спрашивает Очумелов, врезываясь в толпу. — Почему тут? Это ты зачем палец?.. Кто кричал?

    — Иду я, ваше благородие, никого не трогаю… — начинает Хрюкин, кашляя в кулак. — Насчет дров с Митрий Митричем, — и вдруг эта подлая ни с того, ни с сего за палец… Вы меня извините, я человек, который работающий… Работа у меня мелкая. Пущай мне заплатят, потому — я этим пальцем, может, неделю не пошевельну… Этого, ваше благородие, и в законе нет, чтоб от твари терпеть… Ежели каждый будет кусаться, то лучше и не жить на свете…

    — Гм!.. Хорошо… — говорит Очумелов строго, кашляя и шевеля бровями. — Хорошо… Чья собака? Я этого так не оставлю. Я покажу вам, как собак распускать! Пора обратить внимание на подобных господ, не желающих подчиняться постановлениям! Как оштрафуют его, мерзавца, так он узнает у меня, что значит собака и прочий бродячий скот! Я ему покажу Кузькину мать!.. Елдырин, — обращается надзиратель к городовому, — узнай, чья это собака, и составляй протокол! А собаку истребить надо. Немедля! Она наверное бешеная… Чья это собака, спрашиваю?

    — Это, кажись, генерала Жигалова! — говорит кто-то из толпы.

    — Генерала Жигалова? Гм!.. Сними-ка, Елдырин, с меня пальто… Ужас как жарко! Должно полагать, перед дождем… Одного только я не понимаю: как она могла тебя укусить? — обращается Очумелов к Хрюкину. — Нешто она достанет до пальца? Она маленькая, а ты ведь вон какой здоровила! Ты, должно быть, расковырял палец гвоздиком, а потом и пришла в твою голову идея, чтоб сорвать. Ты ведь… известный народ! Знаю вас, чертей!

    — Он, ваше благородие, цыгаркой ей в харю для смеха, а она — не будь дура и тяпни… Вздорный человек, ваше благородие!

    — Врешь, кривой! Не видал, так, стало быть, зачем врать? Их благородие умный господин и понимают, ежели кто врет, а кто по совести, как перед богом… А ежели я вру, так пущай мировой рассудит. У него в законе сказано… Нынче все равны… У меня у самого брат в жандармах… ежели хотите знать…

    — Не рассуждать!

    — Нет, это не генеральская… — глубокомысленно замечает городовой. — У генерала таких нет. У него все больше легавые…

    — Ты это верно знаешь?

    — Верно, ваше благородие…

    — Я и сам знаю. У генерала собаки дорогие, породистые, а эта — черт знает что! Ни шерсти, ни вида… подлость одна только… И этакую собаку держать?!.. Где же у вас ум? Попадись этакая собака в Петербурге или Москве, то знаете, что было бы? Там не посмотрели бы в закон, а моментально — не дыши! Ты, Хрюкин, пострадал и дела этого так не оставляй… Нужно проучить! Пора…

    — А может быть, и генеральская… — думает вслух городовой. — На морде у ней не написано… Намедни во дворе у него такую видел.

    — Вестимо, генеральская! — говорит голос из толпы.

    — Гм!.. Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто… Что-то ветром подуло… Знобит… Ты отведешь ее к генералу и спросишь там. Скажешь, что я нашел и прислал… И скажи, чтобы ее не выпускали на улицу… Она, может быть, дорогая, а ежели каждый свинья будет ей в нос сигаркой тыкать, то долго ли испортить. Собака — нежная тварь… А ты, болван, опусти руку! Нечего свой дурацкий палец выставлять! Сам виноват!..

    — Повар генеральский идет, его спросим… Эй, Прохор! Поди-ка, милый, сюда! Погляди на собаку… Ваша?

    — Выдумал! Этаких у нас отродясь не бывало!

    — И спрашивать тут долго нечего, — говорит Очумелов. — Она бродячая! Нечего тут долго разговаривать… Ежели сказал, что бродячая, стало быть и бродячая… Истребить, вот и все.

    — Это не наша, — продолжает Прохор. — Это генералова брата, что намеднись приехал. Наш не охотник до борзых. Брат ихний охоч…

    — Да разве братец ихний приехали? Владимир Иваныч? — спрашивает Очумелов, и все лицо его заливается улыбкой умиления. — Ишь ты, господи! А я и не знал! Погостить приехали?

    — В гости…

    — Ишь ты, господи… Соскучились по братце… А я ведь и не знал! Так это ихняя собачка? Очень рад… Возьми ее… Собачонка ничего себе… Шустрая такая… Цап этого за палец! Ха-ха-ха… Ну, чего дрожишь? Ррр… Рр… Сердится, шельма… цуцык этакий…

    Прохор зовет собаку и идет с ней от дровяного склада… Толпа хохочет над Хрюкиным.

    — Я еще доберусь до тебя! — грозит ему Очумелов и, запахиваясь в шинель, продолжает свой путь по базарной площади.

    ПРИМЕЧАНИЯ

    Впервые — «Осколки», 1884, № 36, 8 сентября (ценз. разр. 7 сентября), стр. 4, с подзаголовком: Сценка. Подпись: А. Чехонте.

    Включено без подзаголовка, с мелкими поправками, в сборник «Пестрые рассказы», СПб., 1886, и во все последующие издания сборника.

    Вошло в издание А. Ф. Маркса.

    Печатается по тексту: Чехов , т. II, стр. 96-100, со следующим исправлением:

    Стр. 54, строка 9. И этакую собаку держать?! — вместо : И этакую собаку держат?! (по тексту «Осколков» и сборника «Пестрые рассказы», изд. 1-9) .

    А. С. Лазарев (Грузинский) в письме Н. М. Ежову от 15 сентября 1884 г. привел рассказ «Хамелеон» как пример удачного сочетания обличительной тенденции («вопияние») с задачами юмористического журнала: «Кто говорит, можно и вопиять, но главным образом вопиять, смешивая его с невопиянием и стараясь смешить . Что делать, такая доля! Да и нам с тобой ведь смешное нравится? Точно так же нравится оно и другим. Возьмем пример с Чехонте. В рассказе „Хирургия“ нет вопияния, и все-таки он хорош уже разнообразием . В рассказе „Хамелеон“ есть вопияние, но если и не смешное, то крайне остроумное и оригинальное. Так нужно стараться и нам. Это труднее. Одни резкие слова ставить куда легче» ( ЦГАЛИ , ф. 189, оп. 1, ед. хр. 7).

    М. Горький писал Чехову во второй половине июля 1902 г.: «Вот что: сапожник из села Борисполя, Полтавской губернии, просит Вас прислать ему книжку Вашу, в которой напечатан рассказ „Хамелеон“. Он, сидя в вагоне, слышал, как публика, читавшая этот рассказ и другие, — хвалила Ваши произведения, и вот, не зная Вашего адреса, написал мне, чтобы я попросил Вас послать ему книжку и Ваш портрет. Бедный он, большая семья. Пошлите ему, а?» (М. Горький. Собр. соч. в 30 томах, т. 28. М., 1954, стр. 266).

    При жизни Чехова рассказ был переведен на болгарский, венгерский, немецкий, польский, сербскохорватский, финский и чешский языки.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/feed/ 0 1383
    Хаджи-Мурат https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/ https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:40 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/

    Хаджи-Мурат

    Aproximadamente 35.963 palavras.

    Хаджи-Мурат
    https://ru.wikisource.org/wiki/Хаджи-Мурат_(Толстой)

    Я возвращался домой полями. Была самая середина лета. Луга убрали и только что собирались косить рожь.

    Есть прелестный подбор цветов этого времени года: красные, белые, розовые, душистые, пушистые кашки; наглые маргаритки; молочно-белые с ярко-желтой серединой «любишь-не-любишь» с своей прелой пряной вонью; желтая сурепка с своим медовым запахом; высоко стоящие лиловые и белые тюльпановидные колокольчики; ползучие горошки; желтые, красные, розовые, лиловые, аккуратные скабиозы; с чуть розовым пухом и чуть слышным приятным запахом подорожник; васильки, ярко-синие на солнце и в молодости и голубые и краснеющие вечером и под старость; и нежные, с миндальным запахом, тотчас же вянущие, цветы повилики.

    Я набрал большой букет разных цветов и шел домой, когда заметил в канаве чудный малиновый, в полном цвету, репей того сорта, который у нас называется «татарином» и который старательно окашивают, а когда он нечаянно скошен, выкидывают из сена покосники, чтобы не колоть на него рук. Мне вздумалось сорвать этот репей и положить его в середину букета. Я слез в канаву и, согнав впившегося в середину цветка и сладко и вяло заснувшего там мохнатого шмеля, принялся срывать цветок. Но это было очень трудно: мало того что стебель кололся со всех сторон, даже через платок, которым я завернул руку, — он был так страшно крепок, что я бился с ним минут пять, по одному разрывая волокна. Когда я, наконец, оторвал цветок, стебель уже был весь в лохмотьях, да и цветок уже не казался так свеж и красив. Кроме того, он по своей грубости и аляповатости не подходил к нежным цветам букета. Я пожалел, что напрасно погубил цветок, который был хорош в своем месте, и бросил его. «Какая, однако, энергия и сила жизни, — подумал я, вспоминая те усилия, с которыми я отрывал цветок. — Как он усиленно защищал и дорого продал свою жизнь».

    Дорога к дому шла паровым, только что вспаханным черноземным полем. Я шел наизволок по пыльной черноземной дороге. Вспаханное поле было помещичье, очень большое, так что с обеих сторон дороги и вперед в гору ничего не было видно, кроме черного, ровно взборожденного, еще не скороженного пара. Пахота была хорошая, и нигде по полю не виднелось ни одного растения, ни одной травки, — все было черно. «Экое разрушительное, жестокое существо человек, сколько уничтожил разнообразных живых существ, растений для поддержания своей жизни», — думал я, невольно отыскивая чего-нибудь живого среди этого мертвого черного поля. Впереди меня, вправо от дороги, виднелся какой-то кустик. Когда я подошел ближе, я узнал в кустике такого же «татарина», которого цветок я напрасно сорвал и бросил.

    Куст «татарина» состоял из трех отростков. Один был оторван, и, как отрубленная рука, торчал остаток ветки. На других двух было на каждом по цветку. Цветки эти когда-то были красные, теперь же были черные. Один стебель был сломан, и половина его, с грязным цветком на конце, висела книзу; другой, хотя и вымазанный черноземной грязью, все еще торчал кверху. Видно было, что весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и потому стоял боком, но все-таки стоял. Точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз. Но он все стоит и не сдается человеку, уничтожившему всех его братий кругом его.

    «Экая энергия! — подумал я. — Все победил человек, миллионы трав уничтожил, а этот все не сдается».

    И мне вспомнилась одна давнишняя кавказская история, часть которой я видел, часть слышал от очевидцев, а часть вообразил себе. История эта, так, как она сложилась в моем воспоминании и воображении, вот какая.

    I

    Это было в конце 1851-го года.

    В холодный ноябрьский вечер Хаджи-Мурат въезжал в курившийся душистым кизячным дымом чеченский немирно́й аул Махкет.

    Только что затихло напряженное пение муэдзина, и в чистом горном воздухе, пропитанном запахом кизячного дыма, отчетливо слышны были из-за мычания коров и блеяния овец, разбиравшихся по тесно, как соты, слепленным друг с другом саклям аула, гортанные звуки спорящих мужских голосов и женские и детские голоса снизу от фонтана.

    Хаджи-Мурат этот был знаменитый своими подвигами наиб Шамиля, не выезжавший иначе, как с своим значком в сопровождении десятков мюридов, джигитовавших вокруг него. Теперь, закутанный в башлык и бурку, из-под которой торчала винтовка, он ехал с одним мюридом, стараясь быть как можно меньше замеченным, осторожно вглядываясь своими быстрыми черными глазами в лица попадавшихся ему по дороге жителей.

    Въехав в середину аула, Хаджи-Мурат поехал не по улице, ведшей к площади, а повернул влево, в узенький проулочек. Подъехав ко второй в проулочке, врытой в полугоре сакле, он остановился, оглядываясь. Под навесом перед саклей никого не было, на крыше же за свежесмазанной глиняной трубой лежал человек, укрытый тулупом. Хаджи-Мурат тронул лежавшего на крыше человека слегка рукояткой плетки и цокнул языком. Из-под тулупа поднялся старик в ночной шапке и лоснящемся, рваном бешмете. Глаза старика, без ресниц, были красны и влажны, и он, чтобы разлепить их, мигал ими. Хаджи-Мурат проговорил обычное: «Селям алейкум», — и открыл лицо.

    — Алейкум селям, — улыбаясь беззубым ртом, проговорил старик, узнав Хаджи-Мурата, и, поднявшись на свои худые ноги, стал попадать ими в стоявшие подле трубы туфли с деревянными каблуками. Обувшись, он не торопясь надел в рукава нагольный сморщенный тулуп и полез задом вниз по лестнице, приставленной к крыше. И одеваясь и слезая, старик покачивал головой на тонкой сморщенной, загорелой шее и не переставая шамкал беззубым ртом. Сойдя на землю, он гостеприимно взялся за повод лошади Хаджи-Мурата и правое стремя. Но быстро слезший с своей лошади ловкий, сильный мюрид Хаджи-Мурата, отстранив старика, заменил его.

    Хаджи-Мурат слез с лошади и, слегка прихрамывая, вошел под навес. Навстречу ему из двери быстро вышел лет пятнадцати мальчик и удивленно уставился черными, как спелая смородина, блестящими глазами на приехавших.

    — Беги в мечеть, зови отца, — приказал ему старик и, опередив Хаджи-Мурата, отворил ему легкую скрипнувшую дверь в саклю. В то время как Хаджи-Мурат входил, из внутренней двери вышла немолодая, тонкая, худая женщина, в красном бешмете на желтой рубахе и синих шароварах, неся подушки.

    — Приход твой к счастью, — сказала она и, перегнувшись вдвое, стала раскладывать подушки у передней стены для сидения гостя.

    — Сыновья твои да чтобы живы были, — ответил Хаджи-Мурат, сняв с себя бурку, винтовку и шашку, и отдал их старику.

    Старик осторожно повесил на гвозди винтовку и шашку подле висевшего оружия хозяина, между двумя большими тазами, блестевшими на гладко вымазанной и чисто выбеленной стене.

    Хаджи-Мурат, оправив на себе пистолет за спиною, подошел к разложенным женщиной подушкам и, запахивая черкеску, сел на них. Старик сел против него на свои голые пятки и, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху. Хаджи-Мурат сделал то же. Потом они оба, прочтя молитву, огладили себе руками лица, соединив их в конце бороды.

    — Не хабар? — спросил Хаджи-Мурат старика, то есть: «что нового?»

    — Хабар иок — «нет нового», — отвечал старик, глядя не в лицо, а на грудь Хаджи-Мурата своими красными безжизненными глазами. — Я на пчельнике живу, нынче только пришел сына проведать. Он знает.

    Хаджи-Мурат понял, что старик не хочет говорить того, что знает и что нужно было знать Хаджи-Мурату, и, слегка кивнув головой, не стал больше спрашивать.

    — Хорошего нового ничего нет, — заговорил старик. — Только и нового, что все зайцы совещаются, как им орлов прогнать. А орлы всё рвут то одного, то другого. На прошлой неделе русские собаки у мичицких сено сожгли, раздерись их лицо, — злобно прохрипел старик.

    Вошел мюрид Хаджи-Мурата и, мягко ступая большими шагами своих сильных ног по земляному полу, так же как Хаджи-Мурат, снял бурку, винтовку и шашку и, оставив на себе только кинжал и пистолет, сам повесил их на те же гвозди, на которых висело оружие Хаджи-Мурата.

    — Он кто? — спросил старик у Хаджи-Мурата, указывая на вошедшего.

    — Мюрид мой. Элдар имя ему, — сказал Хаджи-Мурат.

    — Хорошо, — сказал старик и указал Элдару место на войлоке, подле Хаджи-Мурата.

    Элдар сел, скрестив ноги, и молча уставился своими красивыми бараньими глазами на лицо разговорившегося старика. Старик рассказывал, как ихние молодцы на прошлой неделе поймали двух солдат: одного убили, а другого послали в Ведено к Шамилю. Хаджи-Мурат рассеянно слушал, поглядывая на дверь и прислушиваясь к наружным звукам. Под навесом перед саклей послышались шаги, дверь скрипнула, и вошел хозяин.

    Хозяин сакли, Садо, был человек лет сорока, с маленькой бородкой, длинным носом и такими же черными, хотя и не столь блестящими глазами, как у пятнадцатилетнего мальчика, его сына, который бегал за ним и вместе с отцом вошел в саклю и сел у двери. Сняв у двери деревянные башмаки, хозяин сдвинул на затылок давно не бритой, зарастающей черным волосом головы старую, истертую папаху и тотчас же сел против Хаджи-Мурата на корточки.

    Так же как и старик, он, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху, прочел молитву, отер руками лицо и только тогда начал говорить. Он сказал, что от Шамиля был приказ задержать Хаджи-Мурата, живого или мертвого, что вчера только уехали посланные Шамиля, и что народ боится ослушаться Шамиля, и что поэтому надо быть осторожным.

    — У меня в доме, — сказал Садо, — моему кунаку, пока я жив, никто ничего не сделает. А вот в поле как? Думать надо.

    Хаджи-Мурат внимательно слушал и одобрительно кивал головой. Когда Садо кончил, он сказал:

    — Хорошо. Теперь надо послать к русским человека с письмом. Мой мюрид пойдет, только проводника надо.

    — Брата Вату пошлю, — сказал Садо. — Позови Бату, — обратился он к сыну.

    Мальчик, как на пружинах, вскочил на резвые ноги и быстро, махая руками, вышел из сакли. Минут через десять он вернулся с черно-загорелым, жилистым, коротконогим чеченцем в разлезающейся желтой черкеске с оборванными бахромой рукавами и спущенных черных ноговицах. Хаджи-Мурат поздоровался с вновь пришедшим и тотчас же, также не теряя лишних слов, коротко сказал:

    — Можешь свести моего мюрида к русским?

    — Можно, — быстро, весело заговорил Бата. — Все можно. Против меня ни один чеченец не сумеет пройти. А то другой пойдет, все пообещает, да ничего не сделает. А я могу.

    — Ладно, — сказал Хаджи-Мурат. — За труды получишь три, — сказал он, выставляя три пальца.

    Бата кивнул головой в знак того, что он понял, но прибавил, что ему дороги не деньги, а он из чести готов служить Хаджи-Мурату. Все в горах знают Хаджи-Мурата, как он русских свиней бил...

    — Хорошо, — сказал Хаджи-Мурат. — Веревка хороша длинная, а речь короткая.

    — Ну, молчать буду, — сказал Бата.

    — Где Аргун заворачивает, против кручи, поляна в лесу, два стога стоят. Знаешь?

    — Знаю.

    — Там мои три конные меня ждут, — сказал Хаджи-Мурат.

    — Айя! — кивая головой, говорил Бата.

    — Спросишь Хан-Магому. Хан-Магома знает, что делать и что говорить. Его свести к русскому начальнику, к Воронцову, князю. Можешь?

    — Сведу.

    — Свести и назад привести. Можешь?

    — Можно.

    — Сведешь, вернешься в лес, И я там буду.

    — Все сделаю, — сказал Бата, поднялся и, приложив руки к груди, вышел.

    — Еще человека в Гехи послать надо, — сказал Хаджи-Мурат хозяину, когда Бата вышел. — В Гехах надо вот что, — начал было он, взявшись за один из хозырей черкески, но тотчас же опустил руку и замолчал, увидав входивших в саклю двух женщин.

    Одна была жена Садо, та самая немолодая, худая женщина, которая укладывала подушки. Другая была совсем молодая девочка в красных шароварах и зеленом бешмете, с закрывавшей всю грудь занавеской из серебряных монет. На конце ее не длинной, но толстой, жесткой черной косы, лежавшей между плеч худой спины, был привешен серебряный рубль; такие же черные, смородинные глаза, как у отца и брата, весело блестели в молодом, старавшемся быть строгим лице. Она не смотрела на гостей, но видно было, что чувствовала их присутствие.

    Жена Садо несла низкий круглый столик, на котором были чай, пильгиши, блины в масле, сыр, чуре́к — тонко раскатанный хлеб — и мед. Девочка несла таз, кумган и полотенце.

    Садо и Хаджи-Мурат — оба молчали во все время, пока женщины, тихо двигаясь в своих красных бесподошвенных чувяках, устанавливали принесенное перед гостями. Элдар же, устремив свои бараньи глаза на скрещенные ноги, был неподвижен, как статуя, во все то время, пока женщины были в сакле. Только когда женщины вышли и совершенно затихли за дверью их мягкие шаги, Элдар облегченно вздохнул, а Хаджи-Мурат достал один из хозырей черкески, вынул из него пулю, затыкающую его, и из-под пули свернутую трубочкой записку.

    — Сыну отдать, — сказал он, показывая записку.

    — Куда ответ? — спросил Садо.

    — Тебе, а ты мне доставишь.

    — Будет сделано, — сказал Садо и переложил записку в хозырь своей черкески. Потом, взяв в руки кумган, он придвинул к Хаджи-Мурату таз. Хаджи-Мурат засучил рукава бешмета на мускулистых, белых выше кистей руках и подставил их под струю холодной прозрачной воды, которую лил из кумгана Садо. Вытерев руки чистым суровым полотенцем, Хаджи-Мурат подвинулся к еде. То же сделал и Элдар. Пока гости ели, Садо сидел против них и несколько раз благодарил за посещение. Сидевший у двери мальчик, не спуская своих блестящих черных глаз с Хаджи-Мурата, улыбался, как бы подтверждая своей улыбкой слова отца.

    Несмотря на то, что Хаджи-Мурат более суток ничего не ел, он съел только немного хлеба, сыра и, достав из-под кинжала ножичек, набрал меду и намазал его на хлеб.

    — Наш мед хороший. Нынешний год из всех годов мед: и много и хорош, — сказал старик, видимо довольный тем, что Хаджи-Мурат ел его мед.

    — Спасибо, — сказал Хаджи-Мурат и отстранился от еды.

    Элдару хотелось еще есть, но он так же, как его мюршид, отодвинулся от стола и подал Хаджи-Мурату таз и кумган.

    Садо знал, что, принимая Хаджи-Мурата, он рисковал жизнью, так как после ссоры Шамиля с Хаджи-Муратом было объявлено всем жителям Чечни, под угрозой казни, не принимать Хаджи-Мурата. Он знал, что жители аула всякую минуту могли узнать про присутствие Хаджи-Мурата в его доме и могли потребовать его выдачи. Но это не только не смущало, но радовало Садо. Садо считал своим долгом защищать гостя — кунака, хотя бы это стоило ему жизни, и он радовался на себя, гордился собой за то, что поступает так, как должно.

    — Пока ты в моем доме и голова моя на плечах, никто тебе ничего не сделает, — повторил он Хаджи-Мурату.

    Хаджи-Мурат внимательно посмотрел в его блестящие глаза и, поняв, что это была правда, несколько торжественно сказал:

    — Да получишь ты радость и жизнь.

    Садо молча прижал руку к груди в знак благодарности за доброе слово.

    Закрыв ставни сакли и затопив сучья в камине, Садо в особенно веселом и возбужденном состоянии вышел из кунацкой и вошел в то отделение сакли, где жило все его семейство. Женщины еще не спали и говорили об опасных гостях, которые ночевали у них в кунацкой.

    II

    В эту самую ночь из передовой крепости Воздвиженской, в пятнадцати верстах от аула, в котором ночевал Хаджи-Мурат, вышли из укрепления за Чахгиринские ворота три солдата с унтер-офицером. Солдаты были в полушубках и папахах, с скатанными шинелями через плечо и больших сапогах выше колена, как тогда ходили кавказские солдаты. Солдаты с ружьями на плечах шли сначала по дороге, потом, пройдя шагов пятьсот, свернули с нее и, шурша сапогами по сухим листьям, прошли шагов двадцать вправо и остановились у сломанной чинары, черный ствол которой виднелся и в темноте. К этой чинаре высылался обыкновенно секрет.

    Яркие звезды, которые как бы бежали по макушкам дерев, пока солдаты шли лесом, теперь остановились, ярко блестя между оголенных ветвей дерев.

    — Спасибо — сухо, — сказал унтер-офицер Панов, снимая с плеча длинное с штыком ружье, и, брякнув им, прислонил его к стволу дерева. Три солдата сделали то же.

    — А ведь и есть — потерял, — сердито проворчал Панов, — либо забыл, либо выскочила дорогой.

    — Чего ищешь-то? — спросил один из солдат бодрым, веселым голосом.

    — Трубку, черт ее знает куда запропала!

    — Чубук-то цел? — спросил бодрый голос.

    — Чубук - вот он.

    — А в землю прямо?

    — Ну, где там.

    — Это мы наладим живо.

    Курить в секрете запрещалось, но секрет этот был почти не секрет, а скорее передовой караул, который высылался затем, чтобы горцы не могли незаметно подвезти, как они это делали прежде, орудие и стрелять по укреплению, и Панов не считал нужным лишать себя курения и потому согласился на предложение веселого солдата. Веселый солдат достал из кармана ножик и стал копать землю. Выкопав ямку, он обгладил ее, приладил к ней чубучок, потом наложил табаку в ямку, прижал его, и трубка была готова. Серничок загорелся, осветив на мгновение скуластое лицо лежавшего на брюхе солдата. В чубуке засвистело, и Панов почуял приятный запах загоревшейся махорки.

    — Наладил? — сказал он, поднимаясь на ноги.

    — А то как же.

    — Эка молодчина Авдеев! Прокурат малый. Ну-ка?

    Авдеев отвалился набок, давая место Панову и выпуская дым изо рта.

    Накурившись, между солдатами завязался разговор.

    — А сказывали, ротный-то опять в ящик залез. Проигрался, вишь, — сказал один из солдат ленивым голосом.

    — Отдаст, — сказал Панов.

    — Известно, офицер хороший, — подтвердил Авдеев.

    — Хороший, хороший, — мрачно продолжал начавший разговор, — а по моему совету, надо роте поговорить с ним: коли взял, так скажи, сколько, когда отдашь.

    — Как рота рассудит, — сказал Панов, отрываясь от трубки.

    — Известное дело, мир — большой человек, — подтвердил Авдеев.

    — Надо, вишь, овса купить да сапоги к весне справить, денежки нужны, а как он их забрал... — настаивал недовольный.

    — Говорю, как рота хочет, — повторил Панов. — Не в первый раз: возьмет и отдаст.

    В те времена на Кавказе каждая рота заведовала сама через своих выборных всем хозяйством. Она получала деньги от казны по шесть рублей пятьдесят копеек на человека и сама себя продовольствовала: сажала капусту, косила сено, держала свои повозки, щеголяла сытыми ротными лошадьми. Деньги же ротные находились в ящике, ключи от которого были у ротного командира, и случалось часто, что ротный командир брал взаймы из ротного ящика. Так было и теперь, и про это-то и говорили солдаты. Мрачный солдат Никитин хотел потребовать отчет от ротного, а Панов и Авдеев считали, что этого не нужно было.

    После Панова покурил и Никитин и, подстелив под себя шинель, сел, прислонясь к дереву. Солдаты затихли. Только слышно было, как ветер шевелил высоко над головами макушки дерев. Вдруг из-за этого неперестающего тихого шелеста послышался вой, визг, плач, хохот шакалов.

    — Вишь, проклятые, как заливаются, — сказал Авдеев.

    — Это они с тебя смеются, что у тебя рожа набок, — сказал тонкий хохлацкий голос четвертого солдата.

    Опять все затихло, только ветер шевелил сучья дерев, то открывая, то закрывая звезды.

    — А что, Антоныч, — вдруг спросил веселый Авдеев Панова, — бывает тебе когда скучно?

    — Какая же скука? — неохотно отвечал Панов.

    — А мне другой раз так-то скучно, так скучно, что, кажись, и сам не знаю, что бы над собою сделал.

    — Вишь ты! — сказал Панов.

    — Я тогда деньги-то пропил, ведь это все от скуки. Накатило, накатило на меня. Думаю: дай пьян нарежусь.

    — А бывает, с вина еще хуже.

    — И это было. Да куда денешься?

    — Да с чего ж скучаешь-то?

    — Я-то? Да по дому скучаю.

    — Что ж — богато жили?

    — Не то что богачи, а жили справно. Хорошо жили. И Авдеев стал рассказывать то, что он уже много раз рассказывал тому же Панову.

    — Ведь я охотой за брата пошел, — рассказывал Авдеев. — У него ребята сам-пят! А меня только женили. Матушка просить стала. Думаю: что мне! Авось попомнят мое добро. Сходил к барину. Барин у нас хороший, говорит: «Молодец! ступай». Так и пошел за брата.

    — Что ж, это хорошо, — сказал Панов.

    — А вот веришь ли, Антоныч, теперь скучаю. И больше с того и скучаю, что зачем, мол, за брата пошел. Он, мол, теперь царствует, а ты вот мучаешься. И что больше думаю, то хуже. Такой грех, видно.

    Авдеев помолчал.

    — Аль покурим опять? — спросил Авдеев.

    — Ну что ж, налаживай!

    Но курить солдатам не пришлось. Только что Авдеев встал и хотел налаживать опять трубку, как из-за шелеста ветра послышались шаги по дороге. Панов взял ружье и толкнул ногой Никитина. Никитин встал на ноги и поднял шинель. Поднялся и третий — Бондаренко.

    — А я, братцы, какой сон видел...

    Авдеев шикнул на Бондаренку, и солдаты замерли, прислушиваясь. Мягкие шаги людей, обутых не в сапоги, приближались. Все явственнее и явственнее слышалось в темноте хрустение листьев и сухих веток. Потом послышался говор на том особенном, гортанном языке, которым говорят чеченцы. Солдаты теперь не только слышали, но и увидали две тени, проходившие в просвете между деревьями. Одна тень была пониже, другая — повыше. Когда тени поравнялись с солдатами, Панов, с ружьем на руку, вместе с своими двумя товарищами выступил на дорогу.

    — Кто идет? — крикнул он.

    — Чечен мирная, — заговорил тот, который был пониже. Это был Бата. — Ружье иок, шашка иок, — говорил он, показывая на себя. — Кинезь надо.

    Тот, который был повыше, молча стоял подле своего товарища. На нем тоже не было оружия.

    — Лазутчик. Значит — к полковому, — сказал Панов, объясняя своим товарищам.

    — Кинезь Воронцов крепко надо, большой дело надо, — говорил Бата.

    — Ладно, ладно, сведем, — сказал Панов. — Что ж, веди, что ли, ты с Бондаренкой, — обратился он к Авдееву, — а сдашь дежурному, приходи опять. Смотри, — сказал Панов, — осторожней, впереди себя вели идти. А то ведь эти гололобые — ловкачи.

    — А что это? — сказал Авдеев, сделав движение ружьем с штыком, как будто он закалывает. — Пырну разок — и пар вон.

    — Куда ж он годится, коли заколешь, — сказал Бондаренко. — Ну, марш!

    Когда затихли шаги двух солдат с лазутчиками, Панов и Никитин вернулись на свое место.

    — И черт их носит по ночам! — сказал Никитин.

    — Стало быть, нужно, — сказал Панов. — А свежо стало, — прибавил он и, раскатав шинель, надел и сел к дереву.

    Часа через два вернулся и Авдеев с Бондаренкой.

    — Что же, сдали? — спросил Панов.

    — Сдали. А у полкового еще не спят. Прямо к нему свели. А какие эти, братец ты мой, гололобые ребята хорошие, — продолжал Авдеев. — Ей-богу! Я с ними как разговорился.

    — Ты, известно, разговоришься, — недовольно сказал Никитин.

    — Право, совсем как российские. Один женатый. Марушка, говорю, бар? — Бар, говорит. — Баранчук, говорю, бар? — Бар. — Много? — Парочка, говорит. — Так разговорились хорошо. Хорошие ребята.

    — Как же, хорошие, — сказал Никитин, — попадись ему только один на один, он тебе требуху выпустит.

    — Должно, скоро светать будет, — сказал Панов.

    — Да, уж звездочки потухать стали, — сказал Авдеев, усаживаясь.

    И солдаты опять затихли.

    III

    В окнах казарм и солдатских домиков давно уже было темно, но в одном из лучших домов крепости светились еще все окна. Дом этот занимал полковой командир Куринского полка, сын главнокомандующего, флигель-адъютант князь Семен Михайлович Воронцов. Воронцов жил с женой, Марьей Васильевной, знаменитой петербургской красавицей, и жил в маленькой кавказской крепости роскошно, как никто никогда не жил здесь. Воронцову, и в особенности его жене, казалось, что они живут здесь не только скромной, но исполненной лишений жизнью; здешних же жителей жизнь эта удивляла своей необыкновенной роскошью.

    Теперь, в двенадцать часов ночи, в большой гостиной, с ковром во всю комнату, с опущенными тяжелыми портьерами, за ломберным столом, освещенным четырьмя свечами, сидели хозяева с гостями и играли в карты. Один из играющих был сам хозяин, длиннолицый белокурый полковник с флигель-адъютантскими вензелями и аксельбантами, Воронцов; партнером его был кандидат Петербургского университета, недавно выписанный княгиней Воронцовой учитель для ее маленького сына от первого мужа, лохматый юноша угрюмого вида. Против них играли два офицера: один — широколицый, румяный, перешедший из гвардии, ротный командир Полторацкий, и, очень прямо сидевший, с холодным выражением красивого лица, полковой адъютант. Сама княгиня Марья Васильевна, крупная, большеглазая, чернобровая красавица, сидела подле Полторацкого, касаясь его ног своим кринолином и заглядывая ему в карты. И в ее словах, и в ее взглядах, и улыбке, и во всех движениях ее тела, и в духах, которыми от нее пахло, было то, что доводило Полторацкого до забвения всего, кроме сознания ее близости, и он делал ошибку за ошибкой, все более и более раздражая своего партнера.

    — Нет, это невозможно! Опять просолил туза! — весь покраснев, проговорил адъютант, когда Полторацкий скинул туза.

    Полторацкий, точно проснувшись, не понимая глядел своими добрыми, широко расставленными черными глазами на недовольного адъютанта.

    — Ну простите его! — улыбаясь, сказала Марья Васильевна. — Видите, я вам говорила, — обратилась она к Полторацкому.

    — Да вы совсем не то говорили, — улыбаясь, сказал Полторацкий.

    — Разве не то? — сказала она и также улыбнулась. И эта ответная улыбка так страшно взволновала и обрадовала Полторацкого, что он багрово покраснел и, схватив карты, стал мешать их.

    — Не тебе мешать, — строго сказал адъютант и стал своей белой, с перстнем, рукой сдавать карты, так, как будто он только хотел поскорее избавиться от них.

    В гостиную вошел камердинер князя и доложил, что князя требует дежурный.

    — Извините, господа, — сказал Воронцов, с английским акцентом говоря по-русски. — Ты за меня, Marie, сядешь.

    — Согласны? — спросила княгиня, быстро и легко вставая во весь свой высокий рост, шурша шелком и улыбаясь своей сияющей улыбкой счастливой женщины.

    — Я всегда на все согласен, — сказал адъютант, очень довольный тем, что против него играет теперь совершенно не умеющая играть княгиня. Полторацкий же только развел руками, улыбаясь.

    Роббер кончался, когда князь вернулся в гостиную, Он пришел особенно веселый и возбужденный.

    — Знаете, что я вам предложу?

    — Ну?

    — Выпьемте шампанского.

    — На это я всегда готов, — сказал Полторацкий.

    — Что же, это очень приятно, — сказал адъютант.

    — Василий! подайте, — сказал князь.

    — Зачем тебя звали? — спросила Марья Васильевна.

    — Был дежурный и еще один человек.

    — Кто? Что? — поспешно спросила Марья Васильевна.

    — Не могу сказать, — пожав плечами, сказал Воронцов.

    — Не можешь сказать, — повторила Марья Васильевна.— Это мы увидим.

    Принесли шампанского. Гости выпили по стакану и, окончив игру и разочтясь, стали прощаться.

    — Ваша рота завтра назначена в лес? — спросил князь Полторацкого.

    — Моя. А что?

    — Так мы увидимся завтра с вами, — сказал князь, слегка улыбаясь.

    — Очень рад, — сказал Полторацкий, хорошенько не понимая того, что ему говорил Воронцов, и озабоченный только тем, как он сейчас пожмет большую белую руку Марьи Васильевны.

    Марья Васильевна, как всегда, не только крепко пожала, но и сильно тряхнула руку Полторацкого. И еще раз напомнив ему его ошибку, когда он пошел с бубен, она улыбнулась ему, как показалось Полторацкому, прелестной, ласковой и значительной улыбкой.

    ————————

    Полторацкий шел домой в том восторженном настроении, которое могут понимать только люди, как он, выросшие и воспитанные в свете, когда они, после месяцев уединенной военной жизни, вновь встречают женщину из своего прежнего круга. Да еще такую женщину, как княгиня Воронцова.

    Подойдя к домику, в котором он жил с товарищем, он толкнул входную дверь, но дверь была заперта. Он стукнул. Дверь не отпиралась. Ему стало досадно, и он стал барабанить в запертую дверь ногой и шашкой. За дверью послышались шаги, и Вавило, крепостной дворовый человек Полторацкого, откинул крючок.

    — С чего вздумал запирать?! Болван!

    — Да разве можно, Алексей Владимир...

    — Опять пьян! Вот я тебе покажу, как можно... Полторацкий хотел ударить Вавилу, но раздумал.

    — Ну, черт с тобой. Свечу зажги.

    — Сею минутую.

    Вавило был действительно выпивши, а выпил он потому, что был на именинах у каптенармуса. Вернувшись домой, он задумался о своей жизни в сравнении с жизнью Ивана Макеича, каптенармуса. Иван Макеич имел доходы, был женат и надеялся через год выйти в чистую. Вавило же был мальчиком взят в верх, то есть в услужение господам, и вот уже ему было сорок с лишком лет, а он не женился и жил походной жизнью при своем безалаберном барине. Барин был хороший, дрался мало, но какая же это была жизнь! «Обещал дать вольную, когда вернется с Кавказа. Да куда же мне идти с вольной. Собачья жизнь!» — думал Вавило. И ему так захотелось спать, что он, боясь, чтобы кто-нибудь не вошел и не унес что-нибудь, закинул крючок и заснул.

    Полторацкий вошел в комнату, где он спал вместе с товарищем Тихоновым.

    — Ну что, проигрался? — сказал проснувшийся Тихонов.

    — Ан нет, семнадцать рублей выиграл, и клико бутылочку распили.

    — И на Марью Васильевну смотрел?

    — И на Марью Васильевну смотрел, — повторил Полторацкий.

    — Скоро уж вставать, — сказал Тихонов, — и в шесть надо уж выступать.

    — Вавило, — крикнул Полторацкий. — Смотри, хорошенько буди меня завтра в пять.

    — Как же вас будить, когда вы деретесь.

    — Я говорю, чтоб разбудить. Слышал?

    — Слушаю.

    Вавило ушел, унося сапоги и платье.

    А Полторацкий лег в постель и, улыбаясь, закурил папироску и потушил свечу. Он в темноте видел перед собою улыбающееся лицо Марьи Васильевны.

    ————————

    У Воронцовых тоже не сейчас заснули. Когда гости ушли, Марья Васильевна подошла к мужу и, остановившись перед ним, строго сказала:

    — Eh bieu, vous allez me dire ce que c’est?

    — Mais, ma chère...

    — Pas de «ma chère»! C’est un émissaire, n’est-ce pas?

    — Quand même je ne puis pas vous le dire

    .

    — Vous ne pouvez pas? Alors c’est moi qui vais vous le dire!

    — Vous?

    — Хаджи-Мурат? да? — сказала княгиня, слыхавшая уже несколько дней о переговорах с Хаджи-Муратом и предполагавшая, что у ее мужа был сам Хаджи-Мурат.

    Воронцов не мог отрицать, но разочаровал жену в том, что был не сам Хаджи-Мурат, а только лазутчик, объявивший, что Хаджи-Мурат завтра выедет к нему в то место, где назначена рубка леса.

    Среди однообразия жизни в крепости молодые Воронцовы — и муж и жена — были очень рады этому событию. Поговорив о том, как приятно будет это известие его отцу, муж с женой в третьем часу легли спать.

    ↑

    фр. Eh bieu, vous allez me dire ce que c’est? — Ну, ты скажешь мне, в чем дело?

    ↑

    фр. Mais, ma chère... — Но, дорогая...

    ↑

    фр. Pas de «ma chère»! C’est un émissaire, n’est-ce pas? — При чем тут "дорогая"! Это, конечно, лазутчик?

    ↑

    фр. Quand même je ne puis pas vous le dire — Тем не менее я не могу тебе сказать.

    ↑

    фр. Vous ne pouvez pas? Alors c’est moi qui vais vous le dire! — Не можешь? Ну, так я тебе скажу!

    ↑

    фр. Vous? — Ты?

    IV

    После тех трех бессонных ночей, которые он провел, убегая от высланных против него мюридов Шамиля, Хаджи-Мурат заснул тотчас же, как только Садо вышел из сакли, пожелав ему спокойной ночи. Он спал не раздеваясь, облокотившись на руку, утонувшую локтем в подложенные ему хозяином пуховые красные подушки. Недалеко от него, у стены, спал Элдар. Элдар лежал на спине, раскинув широко свои сильные, молодые члены, так что высокая грудь его с черными хозырями на белой черкеске была выше откинувшейся свежебритой, синей головы, свалившейся с подушки. Оттопыренная, как у детей, с чуть покрывавшим ее пушком верхняя губа его точно прихлебывала, сжимаясь и распускаясь. Он спал так же, и как и Хаджи-Мурат: одетый, с пистолетом за поясом и кинжалом. В камине сакли догорали сучья, и в печурке чуть светился ночник.

    В середине ночи скрипнула дверь в кунацкой, и Хаджи-Мурат тотчас же поднялся и взялся за пистолет. В комнату, мягко ступая по земляному полу, вошел Садо.

    — Что надо? — спросил Хаджи-Мурат бодро, как будто никогда не спал.

    — Думать надо, — сказал Садо, усаживаясь на корточки перед Хаджи-Муратом. — Женщина с крыши видела, как ты ехал, — сказал он, — и рассказала мужу, а теперь весь аул знает. Сейчас прибегала к жене соседка, сказывала, что старики собрались у мечети и хотят остановить тебя.

    — Ехать надо, — сказал Хаджи-Мурат.

    — Кони готовы, — сказал Садо и быстро вышел из сакли.

    — Элдар, — прошептал Хаджи-Мурат, и Элдар, услыхав свое имя и, главное, голос своего мюршида, вскочил на сильные ноги, оправляя папаху. Хаджи-Мурат надел оружие на бурку. Элдар сделал то же. И оба молча вышли из сакли под навес. Черноглазый мальчик подвел лошадей. На стук копыт по убитой дороге улицы чья-то голова высунулась из двери соседней сакли, и, стуча деревянными башмаками, пробежал какой-то человек в гору к мечети.

    Месяца не было, но звезды ярко светили в черном небе, и в темноте видны были очертания крыш саклей и больше других здание мечети с минаретом в верхней части аула. От мечети доносился гул голосов.

    Хаджи-Мурат, быстро прихватив ружье, вложил ногу в узкое стремя и, беззвучно, незаметно перекинув тело, неслышно сел на высокую подушку седла.

    — Бог да воздаст вам! — сказал он, обращаясь к хозяину, отыскивая привычным движением правой ноги другое стремя, и чуть-чуть тронул мальчика, державшего лошадь, плетью, в знак того, чтобы он посторонился. Мальчик посторонился, и лошадь, как будто сама зная, что ей надо делать, бодрым шагом тронулась из проулка на главную дорогу. Элдар ехал сзади; Садо, в шубе, быстро размахивая руками, почти бежал за ними, перебегая то на одну, то на другую сторону узкой улицы. У выезда, через дорогу, показалась движущаяся тень, потом — другая.

    — Стой! Кто едет? Остановись! — крикнул голос, и несколько людей загородили дорогу.

    Вместо того чтобы остановиться, Хаджи-Мурат выхватил пистолет из-за пояса и, прибавляя хода, направил лошадь прямо на заграждавших дорогу людей. Стоявшие на дороге люди разошлись, и Хаджи-Мурат, не оглядываясь, большой иноходью пустился вниз по дороге. Элдар большой рысью ехал за ним. Позади их щелкнули два выстрела, просвистели две пули, не задевшие ни его, ни Элдара. Хаджи-Мурат продолжал ехать тем же ходом. Отъехав шагов триста, он остановил слегка запыхавшуюся лошадь и стал прислушиваться. Впереди, внизу, шумела быстрая вода. Сзади слышны были перекликающиеся петухи в ауле. Из-за этих звуков послышался приближающийся лошадиный топот и говор позади Хаджи-Мурата. Хаджи-Мурат тронул лошадь я поехал тем же ровным про́ездом.

    Ехавшие сзади скакали и скоро догнали Хаджи-Мурата. Их было человек двадцать верховых. Это были жители аула, решившие задержать Хаджи-Мурата или по крайней мере, для очистки себя перед Шамилем, сделать вид, что они хотят задержать его. Когда они приблизились настолько, что стали видны в темноте, Хаджи-Мурат остановился, бросив поводья, и, привычным движением левой руки отстегнув чехол винтовки, правой рукой вынул ее. Элдар сделал то же.

    — Чего надо? — крикнул Хаджи-Мурат. — Взять хотите? Ну, бери! — И он поднял винтовку. Жители аула остановились.

    Хаджи-Мурат, держа винтовку в руке, стал спускаться в лощину. Конные, не приближаясь, ехали за ним. Когда Хаджи-Мурат переехал на другую сторону лощины, ехавшие за ним верховые закричали ему, чтобы он выслушал то, что они хотят сказать. В ответ на это Хаджи-Мурат выстрелил из винтовки и пустил свою лошадь вскачь. Когда он остановил ее, погони за ним уже не слышно было; не слышно было и петухов, а только яснее слышалось в лесу журчание воды и изредка плач филина. Черная стена леса была совсем близко. Это был тот самый лес, в котором дожидались его его мюриды. Подъехав к лесу, Хаджи-Мурат остановился и, забрав много воздуху в легкие, засвистал и потом затих, прислушиваясь. Через минуту такой же свист послышался из леса. Хаджи-Мурат свернул с дороги и поехал в лес. Проехав шагов сто, Хаджи-Мурат увидал сквозь стволы деревьев костер, тени людей, сидевших у огня, и до половины освещенную огнем стреноженную лошадь в седле.

    Один из сидевших у костра людей быстро встал и подошел к Хаджи-Мурату, взявшись за повод и за стремя. Это был аварец Ханефи, названый брат Хаджи-Мурата, заведующий его хозяйством.

    — Огонь потушить, — сказал Хаджи-Мурат, слезая с лошади. Люди стали раскидывать костер и топтать горевшие сучья.

    — Был здесь Вата? — спросил Хаджи-Мурат, подходя к расстеленной бурке.

    — Был, давно ушли с Хан-Магомой.

    — По какой дороге пошли?

    — По этой, — отвечал Ханефи, указывая на противоположную сторону той, по которой приехал Хаджи-Мурат.

    — Ладно, — сказал Хаджи-Мурат и, сняв винтовку, стал заряжать ее. — Поберечься надо, гнались за мной, — сказал он, обращаясь к человеку, тушившему огонь.

    Это был чеченец Гамзало. Гамзало подошел к бурке, взял лежавшую на ней в чехле винтовку и молча пошел на край поляны, к тому месту, из которого подъехал Хаджи-Мурат. Элдар, слезши с лошади, взял лошадь Хаджи-Мурата и, высоко подтянув обеим головы, привязал их к деревьям, потом, так же как Гамзало, с винтовкой за плечами стал на другой край поляны. Костер был потушен, и лес не казался уже таким черным, как прежде, и на небе, хотя и слабо, но светились звезды.

    Поглядев на звезды; на Стожары, поднявшиеся уже на половину неба, Хаджи-Мурат рассчитал, что было далеко за полночь и что давно уже была пора ночной молитвы. Он спросил у Ханефи кумган, всегда возимый с собой в сумах, и, надев бурку, пошел к воде.

    Разувшись и совершив омовение, Хаджи-Мурат стал босыми ногами на бурку, потом сел на икры и, сначала заткнув пальцами уши и закрыв глаза, произнес, обращаясь на восток, обычные молитвы.

    Окончив молитву, он вернулся на свое место, где были переметные сумы, и, сев на бурку, облокотил руки на колена и, опустив голову, задумался.

    Хаджи-Мурат всегда верил в свое счастие. Затевая что-нибудь, он был вперед твердо уверен в удаче, — и все удавалось ему. Так это было, за редкими исключениями, во все продолжение его бурной военной жизни. Так, он надеялся, что будет и теперь. Он представлял себе, как он с войском, которое даст ему Воронцов, пойдет на Шамиля и захватит его в плен, и отомстит ему, и как русский царь наградит его, и он опять будет управлять не только Аварией, но и всей Чечней, которая покорится ему. С этими мыслями он не заметил, как заснул.

    Он видел во сне, как он с своими молодцами, с песнью и криком «Хаджи-Мурат идет» летит на Шамиля и захватывает его с его женами, и слышит, как плачут и рыдают его жены. Он проснулся. Песня «Ля илляха», и крики: «Хаджи-Мурат идет», и плач жен Шамиля — это были вой, плач и хохот шакалов, который разбудил его. Хаджи-Мурат поднял голову, взглянул на светлевшееся уже сквозь стволы дерев небо на востоке и спросил у сидевшего поодаль от него мюрида о Хан-Магоме. Узнав, что Хан-Магома еще не возвращался, Хаджи-Мурат опустил голову и тотчас же опять задремал.

    Разбудил его веселый голос Хана-Магомы, возвращавшегося с Ватою из своего посольства. Хан-Магома тотчас же подсел к Хаджи-Мурату и стал рассказывать, как солдаты встретили их и проводили к самому князю, как он говорил с самим князем, как князь радовался и обещал утром встретить их там, где русские будут рубить лес, за Мичиком, на Шалинской поляне. Бата перебивал речь своего сотоварища, вставляя свои подробности.

    Хаджи-Мурат расспросил подробно о том, какими именно словами отвечал Воронцов на предложение Хаджи-Мурата выйти к русским. И Хан-Магома и Бата в один голос говорили, что князь обещал принять Хаджи-Мурата как гостя и сделать так, чтобы ему хорошо было. Хаджи-Мурат расспросил еще про дорогу, и когда Хан-Магома заверил его, что он хорошо знает дорогу и прямо приведет туда, Хаджи-Мурат достал деньги и отдал Бате обещанные три рубля; своим же велел достать из переметных сум свое с золотой насечкой оружие и папаху с чалмою, самим же мюридам почиститься, чтобы приехать к русским в хорошем виде. Пока чистили оружие, седла, сбрую и коней, звезды померкли, стало совсем светло, и потянул предрассветный ветерок.

    V

    Рано утром, еще в темноте, две роты с топорами, под командой Полторацкого, вышли за десять верст за Чахгиринские ворота и, рассыпав цепь стрелков, как только стало светать, принялись за рубку леса. К восьми часам туман, сливавшийся с душистым дымом шипящих и трещащих на кострах сырых сучьев, начал подниматься кверху, и рубившие лес, прежде за пять шагов не видавшие, а только слышавшие друг друга, стали видеть и костры, и заваленную деревьями дорогу, шедшую через лес; солнце то показывалось светлым пятном в тумане, то опять скрывалось. На полянке, поодаль от дороги, сидели на барабанах: Полторацкий с своим субалтерн-офицером Тихоновым, два офицера 3-й роты и бывший кавалергард, разжалованный за дуэль, товарищ Полторацкого по Пажескому корпусу, барон Фрезе. Вокруг барабанов валялись бумажки от закусок, окурки и пустые бутылки. Офицеры выпили водки, закусили и пили портер. Барабанщик откупоривал восьмую бутылку. Полторацкий, несмотря на то, что не выспался, был в том особенном настроении подъема душевных сил и доброго, беззаботного веселья, в котором он чувствовал себя всегда среди своих солдат и товарищей там, где могла быть опасность.

    Между офицерами шел оживленный разговор о последней новости, смерти генерала Слепцова. В этой смерти никто не видел того важнейшего в этой жизни момента — окончания ее и возвращения к тому источнику, из которого она вышла, а виделось только молодечество лихого офицера, бросившегося с шашкой, на горцев и отчаянно рубившего их.

    Хотя все, в особенности побывавшие в делах офицеры, знали и могли знать, что на войне тогда на Кавказе, да и никогда нигде не бывает той рубки врукопашную шашками, которая всегда предполагается и описывается (а если и бывает такая рукопашная шашками и штыками, то рубят и колют всегда только бегущих), эта фикция рукопашной признавалась офицерами и придавала им ту спокойную гордость и веселость, с которой они, одни в молодецких, другие, напротив, в самых скромных позах, сидели на барабанах, курили, пили и шутили, не заботясь о смерти, которая, так же как и Слепцова, могла всякую минуту постигнуть каждого из них. И действительно, как бы в подтверждение их ожидания в середине их разговора влево от дороги послышался бодрящий, красивый звук винтовочного, резко щелкнувшего выстрела, и пулька, весело посвистывая, пролетела где-то в туманном воздухе и щелкнулась в дерево. Несколько грузно-громких выстрелов солдатских ружей ответили на неприятельский выстрел.

    — Эге! — крикнул веселым голосом Полторацкий, — ведь это в цепи! Ну, брат Костя, — обратился он к Фрезе, — твое счастие. Иди к роте. Мы сейчас такое устроим сражение, что прелесть! И представление сделаем.

    Разжалованный барон вскочил на ноги и быстрым шагом пошел в область дыма, где была его рота. Полторацкому подали его маленького каракового кабардинца, он сел на него и, выстроив роту, повел ее к цепи по направлению выстрелов. Цепь стояла на опушке леса перед спускающейся голой балкой. Ветер тянул на лес, и не только спуск балки, но и та сторона ее были ясно видны.

    Когда Полторацкий подъехал к цепи, солнце выглянуло из-за тумана, и на противоположной стороне балки, у другого начинавшегося там мелкого леса, сажен за сто, виднелось несколько всадников. Чеченцы эти были те, которые преследовали Хаджи-Мурата и хотели видеть его приезд к русским. Один из них выстрелил по цепи. Несколько солдат из цепи ответили ему. Чеченцы отъехали назад, и стрельба прекратилась. Но когда Полторацкий подошел с ротой, он велел стрелять, и только что была передана команда, по всей линии цепи послышался непрерывный веселый, бодрящий треск ружей, сопровождаемый красиво расходившимися дымками. Солдаты, радуясь развлечению, торопились заряжать и выпускали заряд за зарядом. Чеченцы, очевидно, почувствовали задор и, выскакивая вперед, один за другим выпустили несколько выстрелов по солдатам. Один из их выстрелов ранил солдата. Солдат этот был тот самый Авдеев, который был в секрете. Когда товарищи подошли к нему, он лежал кверху спиной, держа обеими руками рану в животе, и равномерно покачивался.

    — Только стал ружье заряжать, слышу — чикнуло, — говорил солдат, бывший с ним в паре. — Смотрю, а он ружье выпустил.

    Авдеев был из роты Полторацкого. Увидев собравшуюся кучку солдат, Полторацкий подъехал к ним.

    — Что, брат, попало? — сказал он. — Куда? Авдеев не отвечал.

    — Только стал заряжать, ваше благородие, — заговорил солдат, бывший в паре с Авдеевым, — слышу — чикнуло, смотрю — он ружье выпустил.

    — Те-те, — пощелкал языком Полторацкий.— Что же, больно, Авдеев?

    — Не больно, а идти не дает. Винца бы, ваше благородие.

    Водка, то есть спирт, который пили солдаты на Кавказе, нашелся, и Панов, строго нахмурившись, поднес Авдееву крышку спирта. Авдеев начал пить, но тотчас же отстранил крышку рукой.

    — Не признает душа, — сказал он. — Пей сам.

    Панов допил спирт. Авдеев опять попытался подняться и опять сел. Расстелили шинель и положили на нее Авдеева.

    — Ваше благородие, полковник едет, — сказал фельдфебель Полторацкому.

    — Ну ладно, распорядись ты, — сказал Полторацкий и, взмахнув плетью, поехал большой рысью навстречу Воронцову.

    Воронцов ехал на своем английском, кровном рыжем жеребце, сопутствуемый адъютантом полка, казаком и чеченцем-переводчиком.

    — Что это у вас? — спросил он Полторацкого.

    — Да вот выехала партия, напала на цепь, — отвечал ему Полторацкий.

    — Ну-ну, и всё вы затеяли.

    — Да не я, князь, — улыбаясь, сказал Полторацкий, — сами лезли.

    — Я слышал, солдата ранили?

    — Да, очень жаль. Солдат хороший.

    — Тяжело?

    — Кажется, тяжело, — в живот.

    — А я, вы знаете, куда еду? — спросил Воронцов.

    — Не знаю.

    — Неужели не догадываетесь?

    — Нет.

    — Хаджи-Мурат вышел и сейчас встретит нас.

    — Не может быть!

    — Вчера лазутчик от него был, — сказал Воронцов, с трудом сдерживая улыбку радости. — Сейчас должен ждать меня на Шалинской поляне; так вы рассыпьте стрелков до поляны и потом приезжайте ко мне.

    — Слушаю, — сказал Полторацкий, приложив руку к папахе, и поехал к своей роте. Сам он свел цепь на правую сторону, с левой же стороны велел это сделать фельдфебелю. Раненого между тем четыре солдата унесли в крепость.

    Полторацкий уже возвращался к Воронцову, когда увидал сзади себя догоняющих его верховых. Полторацкий остановился и подождал их.

    Впереди всех ехал на белогривом коне, в белой черкеске, в чалме на папахе и в отделанном золотом оружии человек внушительного вида. Человек этот был Хаджи-Мурат. Он подъехал к Полторацкому и сказал ему что-то по-татарски. Полторацкий, подняв брови, развел руками в знак того, что не понимает, и улыбнулся. Хаджи-Мурат ответил улыбкой на улыбку, и улыбка эта поразила Полторацкого своим детским добродушием. Полторацкий никак не ожидал видеть таким этого страшного горца. Он ожидал мрачного, сухого, чуждого человека, а перед ним был самый простой человек, улыбавшийся такой доброй улыбкой, что он казался не чужим, а давно знакомым приятелем. Только одно было в нем особенное: это были его широко расставленные глаза, которые внимательно, проницательно и спокойно смотрели в глаза другим людям.

    Свита Хаджи-Мурата состояла из четырех человек. Был в этой свите тот Хан-Магома, который нынче ночью ходил к Воронцову. Это был румяный, с черными, без век, яркими глазами, круглолицый человек, сияющий жизнерадостным выражением. Был еще коренастый волосатый человек с сросшимися бровями. Этот был тавлинец Ханефи, заведующий всем имуществом Хаджи-Мурата. Он вел с собой заводную лошадь с туго наполненными переметными сумами. Особенно же выделялись из свиты два человека: один — молодой, тонкий, как женщина, в поясе и широкий в плечах, с чуть пробивающейся русой бородкой, красавец с бараньими глазами, — это был Элдар, и другой, кривой на один глаз, без бровей и без ресниц, с рыжей подстриженной бородой и шрамом через нос и лицо, — чеченец Гамзало.

    Полторацкий указал Хаджи-Мурату на показавшегося по дороге Воронцова. Хаджи-Мурат направился к нему и, подъехав вплоть, приложил правую руку к груди и сказал что-то по-татарски и остановился. Чеченец-переводчик перевел:

    — Отдаюсь, говорит, на волю русского царя, хочу, говорит, послужить ему. Давно хотел, говорит. Шамиль не пускал.

    Выслушав переводчика, Воронцов протянул руку в замшевой перчатке Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат взглянул на эту руку, секунду помедлил, но потом крепко сжал ее и еще сказал что-то, глядя то на переводчика, то на Воронцова.

    — Он, говорит, ни к кому не хотел выходить, а только к тебе, потому ты сын сардаря. Тебя уважал крепко.

    Воронцов кивнул головой в знак того, что благодарит. Хаджи-Мурат еще сказал что-то, указывая на свою свиту.

    — Он говорит, что люди эти, его мюриды, будут так же, как и он, служить русским.

    Воронцов оглянулся на них, кивнул и им головой.

    Веселый, черноглазый, без век, Хан-Магома, также кивая головой, что-то, должно быть, смешное проговорил Воронцову, потому что волосатый аварец оскалил улыбкой ярко-белые зубы. Рыжий же Гамзало только блеснул на мгновение одним своим красным глазом на Воронцова и опять уставился на уши своей лошади.

    Когда Воронцов и Хаджи-Мурат, сопутствуемые свитой, проезжали назад к крепости, солдаты, снятые с цепи и собравшиеся кучкой, делали свои замечания:

    — Сколько душ загубил, проклятый, теперь, поди, как его ублаготворять будут, — сказал один.

    — А то как же. Первый камандер у Шмеля был. Теперь, небось...

    — А молодчина, что говорить, джигит.

    — А рыжий-то, рыжий, — как зверь, косится.

    — Ух, собака, должно быть.

    Все особенно заметили рыжего.

    Там, где шла рубка, солдаты, бывшие ближе к дороге, выбегали смотреть. Офицер крикнул на них, но Воронцов остановил его.

    — Пускай посмотрят своего старого знакомого. Ты знаешь, кто это? — спросил Воронцов у ближе стоявшего солдата, медленно выговаривая слова с своим аглицким акцентом.

    — Никак нет, ваше сиятельство.

    — Хаджи-Мурат, — слыхал?

    — Как не слыхать, ваше сиятельство, били его много раз.

    — Ну, да и от него доставалось.

    — Так точно, ваше сиятельство, — отвечал солдат, довольный тем, что удалось поговорить с начальником.

    Хаджи-Мурат понимал, что говорят про него, и веселая улыбка светилась в его глазах. Воронцов в самом веселом расположении духа вернулся в крепость.

    VI

    Воронцов был очень доволен тем, что ему, именно ему, удалось выманить и принять главного, могущественнейшего, второго после Шамиля, врага России. Одно было неприятно: командующий войсками в Воздвиженской был генерал Меллер-Закомельский, и, по-настоящему, надо было через него вести все дело. Воронцов же сделал все сам, не донося ему, так что могла выйти неприятность. И эта мысль отравляла немного удовольствие Воронцова.

    Подъехав к своему дому, Воронцов поручил полковому адъютанту мюридов Хаджи-Мурата, а сам ввел его к себе в дом.

    Княгиня Марья Васильевна, нарядная, улыбающаяся, вместе с сыном, шестилетним красавцем, кудрявым мальчиком, встретила Хаджи-Мурата в гостиной, и Хаджи-Мурат, приложив свои руки к груди, несколько торжественно сказал через переводчика, который вошел с ним, что он считает себя кунаком князя, так как он принял его к себе, а что вся семья кунака так же священна для кунака, как и он сам. И наружность и манеры Хаджи-Мурата понравились Марье Васильевне. То же, что он вспыхнул, покраснел, когда она подала ему свою большую белую руку, еще более расположило ее в его пользу. Она предложила ему сесть и, спросив его, пьет ли он кофей, велела подать. Хаджи-Мурат, однако, отказался от кофея, когда ему подали его. Он немного понимал по-русски, но не мог говорить, и когда не понимал, улыбался, и улыбка его понравилась Марье Васильевне так же, как и Полторацкому. Кудрявый же, востроглазый сынок Марьи Васильевны, которого мать называла Булькой, стоя подле матери, не спускал глаз с Хаджи-Мурата, про которого он слышал как про необыкновенного воина.

    Оставив Хаджи-Мурата у жены, Воронцов пошел в канцелярию, чтобы сделать распоряжение об извещении начальства о выходе Хаджи-Мурата. Написав донесение начальнику левого фланга, генералу Козловскому, в Грозную, и письмо отцу, Воронцов поспешил домой, боясь недовольства жены за то, что навязал ей чужого, страшного человека, с которым надо было обходиться так, чтобы и не обидеть и не слишком приласкать. Но страх его был напрасен. Хаджи-Мурат сидел на кресле, держа на колене Бульку, пасынка Воронцова, и, склонив голову, внимательно слушал то, что ему говорил переводчик, передавая слова смеющейся Марьи Васильевны. Марья Васильевна говорила ему, что если он будет отдавать всякому кунаку ту свою вещь, которую кунак этот похвалит, то ему скоро придется ходить, как Адаму...

    Хаджи-Мурат при входе князя снял с колена удивленного и обиженного этим Бульку и встал, тотчас же переменив игривое выражение лица на строгое и серьезное. Он сел только тогда, когда сел Воронцов. Продолжая разговор, он ответил на слова Марьи Васильевны тем, что такой их закон, что все, что понравилось кунаку, то надо отдать кунаку.

    — Твоя сын — кунак, — сказал он по-русски, гладя по курчавым волосам Бульку, влезшего ему опять на колено.

    — Он прелестен, твой разбойник, — по-французски сказала Марья Васильевна мужу. — Булька стал любоваться его кинжалом — он подарил его ему.

    Булька показал кинжал отчиму.

    — C’est un objet de prix

    , — сказала Марья Васильевна.

    — Il faudra trouver l’occasion de lui faire cadeau

    , — сказал Воронцов.

    Хаджи-Мурат сидел, опустив глаза, и, гладя мальчика по курчавой голове, приговаривал:

    — Джигит, джигит.

    — Прекрасный кинжал, прекрасный, — сказал Воронцов, вынув до половины отточенный булатный кинжал с дорожкой посередине. — Благодарствуй.

    — Спроси его, чем я могу услужить ему, — сказал Воронцов переводчику.

    Переводчик передал, и Хаджи-Мурат тотчас же отвечал, что ему ничего не нужно, но что он просит, чтобы его теперь отвели в место, где бы он мог помолиться. Воронцов позвал камердинера и велел ему исполнить желание Хаджи-Мурата.

    Как только Хаджи-Мурат остался один в отведенной ему комнате, лицо его изменилось: исчезло выражение удовольствия и то ласковости, то торжественности, и выступило выражение озабоченности.

    Прием, сделанный ему Воронцовым, был гораздо лучше того, что он ожидал. Но чем лучше был этот прием, тем меньше доверял Хаджи-Мурат Воронцову и его офицерам. Он боялся всего: и того, что его схватят, закуют и сошлют в Сибирь или просто убьют, и потому был настороже.

    Он спросил у пришедшего Элдара, где поместили мюридов, где лошади и не отобрали ли у них оружие.

    Элдар донес, что лошади в княжеской конюшне, людей поместили в сарае, оружие оставили при них и переводчик угащивает их едою и чаем.

    Хаджи-Мурат, недоумевая, покачал головой и, раздевшись, стал на молитву. Окончив ее, он велел принести себе серебряный кинжал и, одевшись и подпоясавшись, сел с ногами на тахту, дожидаясь того, что будет.

    В пятом часу его позвали обедать к князю.

    За обедом Хаджи-Мурат ничего не ел, кроме плова, которого он взял себе на тарелку из того самого места, из которого взяла себе Марья Васильевна.

    — Он боится, чтобы мы не отравили его, — сказала Марья Васильевна мужу. — Он взял, где я взяла. — И тотчас обратилась к Хаджи-Мурату через переводчика, спрашивая, когда он теперь опять будет молиться. Хаджи-Мурат поднял пять пальцев и показал на солнце.

    — Стало быть, скоро.

    Воронцов вынул брегет и прижал пружинку, — часы пробили четыре и одну четверть. Хаджи-Мурата, очевидно, удивил этот звон, и он попросил позвонить еще и посмотреть часы.

    — Voilà l’occasion. Donnez-lui la montre

    , — сказала Марья Васильевна мужу.

    Воронцов тотчас предложил часы Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат приложил руку к груди и взял часы. Несколько раз он нажимал пружинку, слушал и одобрительно покачивал головой.

    После обеда князю доложили об адъютанте Меллера-Закомельского.

    Адъютант передал князю, что генерал, узнав об выходе Хаджи-Мурата, очень недоволен тем, что ему но было доложено об этом, и что он требует, чтобы Хаджи-Мурат сейчас же был доставлен к нему. Воронцов сказал, что приказание генерала будет исполнено, и, через переводчика передав Хаджи-Мурату требование генерала, попросил его идти вместе с ним к Меллеру.

    Марья Васильевна, узнав о том, зачем приходил адъютант, тотчас же поняла, что между ее мужем и генералом может произойти неприятность, и, несмотря на все отговоры мужа, собралась вместе с ним и Хаджи-Муратом к генералу.

    — Vous feriez beaucoup mieux de rester; c’est mon affaire, mais pas la vôtre

    .

    — Vous ne pouvez pas m’empêcher d’aller voir madame la générale

    .

    — Можно бы в другое время.

    — А я хочу теперь.

    Делать было нечего. Воронцов согласился, и они пошли все трое.

    Когда они вошли, Меллер с мрачной учтивостью проводил Марью Васильевну к жене, адъютанту же велел проводить Хаджи-Мурата в приемную и не выпускать никуда до его приказания.

    — Прошу, — сказал он Воронцову, отворяя дверь в кабинет и пропуская в нее князя вперед себя.

    Войдя в кабинет, он остановился перед князем и, не прося его сесть, сказал:

    — Я здесь воинский начальник, и потому все переговоры с неприятелем должны быть ведены через меня. Почему вы не донесли мне о выходе Хаджи-Мурата?

    — Ко мне пришел лазутчик и объявил желание Хаджи-Мурата отдаться мне, — отвечал Воронцов, бледнея от волнения, ожидая грубой выходки разгневанного генерала и вместе с тем заражаясь его гневом.

    — Я спрашиваю, почему не донесли мне?

    — Я намеревался сделать это, барон, но...

    — Я вам не барон, а ваше превосходительство.

    И тут вдруг прорвалось долго сдерживаемое раздражение барона. Он высказал все, что давно накипело у него в душе.

    — Я не затем двадцать семь лет служу своему государю, чтобы люди, со вчерашнего дня начавшие служить, пользуясь своими родственными связями, у меня под носом распоряжались тем, что их не касается.

    — Ваше превосходительство! Я прошу вас не говорить того, что несправедливо, — перебил его Воронцов.

    — Я говорю правду и не позволю... — еще раздражительнее заговорил генерал.

    В это время, шурша юбками, вошла Марья Васильевна и за ней невысокая скромная дама, жена Меллера-Закомельского.

    — Ну, полноте, барон, Simon не хотел вам сделать неприятности, — заговорила Марья Васильевна.

    — Я, княгиня, не про то говорю...

    — Ну, знаете, лучше оставим это. Знаете: худой спор лучше доброй ссоры. Что я говорю... — Она засмеялась.

    И сердитый генерал покорился обворожительной улыбке красавицы. Под усами его мелькнула улыбка.

    — Я признаю, что я был неправ, — сказал Воронцов, — но...

    — Ну, и я погорячился, — сказал Меллер и подал руку князю.

    Мир был установлен, и решено было на время оставить Хаджи-Мурата у Меллера, а потом отослать к начальнику левого фланга.

    Хаджи-Мурат сидел рядом в комнате и, хотя не понимал того, что говорили, понял то, что ему нужно было понять: что они спорили о нем, и что его выход от Шамиля есть дело огромной важности для русских, и что поэтому, если только его не сошлют и не убьют, ему много можно будет требовать от них. Кроме того, понял он и то, что Меллер-Закомельский, хотя и начальник, не имеет того значения, которое имеет Воронцов, его подчиненный, и что важен Воронцов, а не важен Меллер-Закомельский; и поэтому, когда Меллер-Закомельский позвал к себе Хаджи-Мурата и стал расспрашивать его, Хаджи-Мурат держал себя гордо и торжественно, говоря, что вышел из гор, чтобы служить белому царю, и что он обо всем даст отчет только его сардарю, то есть главнокомандующему, князю Воронцову, в Тифлисе.

    ↑

    фр. C’est un objet de prix — Это ценная вещь.

    ↑

    фр. Il faudra trouver l’occasion de lui faire cadeau — Надо будет найти случай отдарить его.

    ↑

    фр. Voilà l’occasion. Donnez-lui la montre — Вот случай. Подари ему часы.

    ↑

    фр. Vous feriez beaucoup mieux de rester; c’est mon affaire, mais pas la vôtre — Ты сделала бы гораздо лучше, если бы осталась; это мое дело, а не твое.

    ↑

    фр. Vous ne pouvez pas m’empêcher d’aller voir madame la générale — Ты не можешь препятствовать мне навестить генеральшу.

    VII

    Раненого Авдеева снесли в госпиталь, помещавшийся в небольшом крытом тесом доме на выезде из крепости, и положили в общую палату на одну из пустых коек. В палате было четверо больных: один — метавшийся в жару тифозный, другой — бледный, с синевой под глазами, лихорадочный, дожидавшийся пароксизма и непрестанно зевавший, и еще два раненных в набеге три недели тому назад — один в кисть руки (этот был на ногах), другой в плечо (этот сидел на койке). Все, кроме тифозного, окружили принесенного и расспрашивали принесших.

    — Другой раз палят, как горохом осыпают, и — ничего, а тут всего раз пяток выстрелили, — рассказывал один из принесших.

    — Кому что назначено!

    — Ох, — громко крякнул, сдерживая боль, Авдеев, когда его стали класть на койку. Когда же его положили, он нахмурился и не стонал больше, но только не переставая шевелил ступнями. Он держал рану руками и неподвижно смотрел перед собой.

    Пришел доктор и велел перевернуть раненого, чтобы посмотреть, не вышла ли пуля сзади.

    — Это что ж? — спросил доктор, указывая на перекрещивающиеся белые рубцы на спине и заду.

    — Это старок, ваше высокоблагородие, — кряхтя, проговорил Авдеев.

    Это были следы его наказания за пропитые деньги.

    Авдеева опять перевернули, и доктор долго ковырял зондом в животе и нащупал пулю, но не мог достать ее. Перевязав рану и заклеив ее липким пластырем, доктор ушел. Во все время ковыряния раны и перевязывания ее Авдеев лежал с стиснутыми зубами и закрытыми глазами. Когда же доктор ушел, он открыл глаза и удивленно оглянулся вокруг себя. Глаза его были направлены на больных и фельдшера, но он как будто не видел их, а видел что-то другое, очень удивлявшее его.

    Пришли товарищи Авдеева — Панов и Серёгин, Авдеев все так же лежал, удивленно глядя перед собою. Он долго не мог узнать товарищей, несмотря на то, что глаза его смотрели прямо на них.

    — Ты, Пётра, чего домой приказать не хочешь ли? — сказал Панов.

    Авдеев не отвечал, хотя и смотрел в лицо Панову.

    — Я говорю, домой приказать не хочешь ли чего? — опять спросил Панов, трогая его за холодную ширококостую руку.

    Авдеев как будто очнулся.

    — А, Антоныч пришел!

    — Да вот пришел. Не прикажешь ли чего домой? Серёгин напишет.

    — Серёгин, — сказал Авдеев, с трудом переводя глаза на Серёгина, — напишешь?.. Так вот отпиши: «Сын, мол, ваш Петруха долго жить приказал». Завиствовал брату. Я тебе нонче сказывал. А теперь, значит, сам рад. Не замай живет. Дай бог ему, я рад. Так и пропиши.

    Сказав это, он долго молчал, уставившись глазами на Панова.

    — Ну, а трубку нашел? — вдруг спросил он. Панов покачал головой и не отвечал.

    — Трубку, трубку, говорю, нашел? — повторил Авдеев.

    — В сумке была.

    — То-то. Ну, а теперь свечку мне дайте, я сейчас помирать буду, — сказал Авдеев.

    В это время пришел Полторацкий проведать своего солдата.

    — Что, брат, плохо? — сказал он.

    Авдеев закрыл глаза и отрицательно покачал головой. Скуластое лицо его было бледно и строго. Он ничего не ответил и только опять повторил, обращаясь к Панову:

    — Свечку дай. Помирать буду.

    Ему дали свечу в руку, но пальцы не сгибались, и ее вложили между пальцев и придерживали. Полторацкий ушел, и пять минут после его ухода фельдшер приложил ухо к сердцу Авдеева и сказал, что он кончился.

    Смерть Авдеева в реляции, которая была послана в Тифлис, описывалась следующим образом: «23 ноября две роты Куринского полка выступили из крепости для рубки леса. В середине дня значительное скопище горцев внезапно атаковало рубщиков. Цепь начала отступать, и в это время вторая рота ударила в штыки и опрокинула горцев. В деле легко ранены два рядовых и убит один. Горцы же потеряли около ста человек убитыми и ранеными».

    VIII

    В тот самый день, когда Петруха Авдеев кончался в Воздвиженском госпитале, его старик отец, жена брата, за которого он пошел в солдаты, и дочь старшего брата, девка-невеста, молотили овес на морозном току. Накануне выпал глубокий снег, и к утру сильно заморозило. Старик проснулся еще с третьими петухами и, увидав в замерзшем окне яркий свет месяца, слез с печи, обулся, надел шубу, шапку и пошел на гумно. Проработав там часа два, старик вернулся в избу и разбудил сына и баб. Когда бабы и девка пришли на гумно, ток был расчищен, деревянная лопата стояла воткнутой в белый сыпучий снег и рядом с нею метла прутьями вверх, и овсяные снопы были разостланы в два ряда, волоть с волотью, длинной веревкой по чистому току. Разобрали цепы и стали молотить, равномерно ладя тремя ударами. Старик крепко бил тяжелым цепом, разбивая солому, девка ровным ударом била сверху, сноха отворачивала.

    Месяц зашел, и начинало светать; и уже кончали веревку, когда старший сын, Аким, в полушубке и шапке вышел к работающим.

    — Ты чего лодырничаешь? — крикнул на него отец, останавливаясь молотить и опираясь на цеп.

    — Лошадей убрать надо же.

    — Лошадей убрать, — передразнил отец. — Старуха уберет. Бери цеп. Больно жирен стал. Пьяница!

    — Ты, что ли, меня поил? — пробурчал сын.

    — Чаго? — нахмурившись и пропуская удар, грозно спросил старик.

    Сын молча взял цеп, и работа пошла в четыре цепа: трап, та-па-тап, трап, та-па-тап... Трап! — ударял после трех раз тяжелый цеп старика.

    — Загривок-то, глянь, как у барина доброго. Вот у меня так портки не держатся, — проговорил старик, пропуская свой удар и только, чтобы не потерять такту, переворачивая в воздухе цепинкой.

    Веревку кончили, и бабы граблями стали снимать солому.

    — Дурак Петруха, что за тебя пошел. Из тебя бы в солдатах дурь-то повыбили бы, а он-то дома пятерых таких, как ты, стоил.

    — Ну, будет, батюшка, — сказала сноха, откидывая разбитые свясла.

    — Да, корми вас сам-шёст, а работы и от одного нету. Петруха, бывало, за двоих один работает, не то что...

    По протоптанной из двора тропинке, скрипя по снегу новыми лаптями на туго обвязанных шерстяных онучах, подошла старуха. Мужики сгребали невеяное зерно в ворох, бабы и девка заметали.

    — Выборный заходил. На барщину всем кирпич возить, — сказала старуха. — Я завтракать собрала. Идите, что ль.

    — Ладно. Чалого запряги и ступай, — сказал старик Акиму. — Да смотри, чтоб не так, как намедни, отвечать за тебя. Попомнишь Петруху.

    — Как он был дома, его ругал, — огрызнулся теперь Аким на отца, — а нет его, меня глодаешь.

    — Значит, сто́ишь, — так же сердито сказала мать. — Не с Петрухой тебя сменять.

    — Ну, ладно! — сказал сын.

    — То-то ладно. Муку пропил, а теперь говоришь: ладно.

    — Про старые дрожжи поминать двожды, — сказала сноха, и все, положив цепы, пошли к дому.

    Нелады между отцом и сыном начались уже давно, почти со времени отдачи Петра в солдаты. Уже тогда старик почувствовал, что он променял кукушку на ястреба. Правда, что по закону, как разумел его старик, надо было бездетному идти за семейного. У Акима было четверо детей, у Петра никого, но работник Петр был такой же, как и отец: ловкий, сметливый, сильный, выносливый и, главное, трудолюбивый. Он всегда работал. Если он проходил мимо работающих, так же как и делывал старик, он тотчас же брался помогать — или пройдет ряда два с косой, или навьет воз, или срубит дерево, или порубит дров. Старик жалел его, но делать было нечего. Солдатство было как смерть. Солдат был отрезанный ломоть, и поминать о нем — душу бередить — незачем было. Только изредка, чтобы уколоть старшего сына, старик, как нынче, вспоминал его. Мать же часто поминала меньшего сына и уже давно, второй год, просила старика, чтобы он послал Петрухе деньжонок. Но старик отмалчивался.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/feed/ 0 1381
    Три сестры https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/ https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:39 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/

    Три сестры

    Aproximadamente 16.640 palavras.

    Три сестры
    https://ru.wikisource.org/wiki/Три_сестры_(Чехов)

    Автограф с правкой. Начало пьесы в переработанной редакции.

    Действие первое

    В доме Прозоровых. Гостиная с колоннами, за которыми виден большой зал. Полдень; на дворе солнечно, весело. В зале накрывают стол для завтрака.

    Ольга в синем форменном платье учительницы женской гимназии, все время поправляет ученические тетрадки, стоя и на ходу; Маша в черном платье, со шляпкой на коленях сидит и читает книжку, Ирина в белом платье стоит задумавшись.

    Ольга . Отец умер ровно год назад, как раз в этот день, пятого мая, в твои именины, Ирина. Было очень холодно, тогда шел снег. Мне казалось, я не переживу, ты лежала в обмороке, как мертвая. Но вот прошел год, и мы вспоминаем об этом легко, ты уже в белом платье, лицо твое сияет. (Часы бьют двенадцать.) И тогда также били часы.

    Пауза.

    Помню, когда отца несли, то играла музыка, на кладбище стреляли. Он был генерал, командовал бригадой, между тем народу шло мало. Впрочем, был дождь тогда. Сильный дождь и снег.

    Ирина . Зачем вспоминать!

    За колоннами, в зале около стола показываются барон Тузенбах , Чебутыкин и Соленый .

    Ольга . Сегодня тепло, можно окна держать настежь, а березы еще не распускались. Отец получил бригаду и выехал с нами из Москвы одиннадцать лет назад, и, я отлично помню, в начале мая, вот в эту пору в Москве уже все в цвету, тепло, все залито солнцем. Одиннадцать лет прошло, а я помню там все, как будто выехали вчера. Боже мой! Сегодня утром проснулась, увидела массу света, увидела весну, и радость заволновалась в моей душе, захотелось на родину страстно.

    Чебутыкин . Черта с два!

    Тузенбах . Конечно, вздор.

    Маша , задумавшись над книжкой, тихо насвистывает песню.

    Ольга . Не свисти, Маша. Как это ты можешь!

    Пауза.

    Оттого, что я каждый день в гимназии и потом даю уроки до вечера, у меня постоянно болит голова и такие мысли, точно я уже состарилась. И в самом деле, за эти четыре года, пока служу в гимназии, я чувствую, как из меня выходят каждый день по каплям и силы, и молодость. И только растет и крепнет одна мечта…

    Ирина . Уехать в Москву. Продать дом, покончить все здесь и — в Москву…

    Ольга . Да! Скорее в Москву.

    Чебутыкин и Тузенбах смеются.

    Ирина . Брат, вероятно, будет профессором, он все равно не станет жить здесь. Только вот остановка за бедной Машей.

    Ольга . Маша будет приезжать в Москву на все лето, каждый год.

    Маша тихо насвистывает песню.

    Ирина . Бог даст, все устроится. (Глядя в окно.) Хорошая погода сегодня. Я не знаю, отчего у меня на душе так светло! Сегодня утром вспомнила, что я именинница, и вдруг почувствовала радость, и вспомнила детство, когда еще была жива мама. И какие чудные мысли волновали меня, какие мысли!

    Ольга . Сегодня ты вся сияешь, кажешься необыкновенно красивой. И Маша тоже красива. Андрей был бы хорош, только он располнел очень, это к нему не идет. А я постарела, похудела сильно, оттого, должно быть, что сержусь в гимназии на девочек. Вот сегодня я свободна, я дома, и у меня не болит голова, я чувствую себя моложе, чем вчера. Мне двадцать восемь лет, только… Все хорошо, все от бога, но мне кажется, если бы я вышла замуж и целый день сидела дома, то это было бы лучше.

    Пауза.

    Я бы любила мужа.

    Тузенбах

    (Соленому) . Такой вы вздор говорите, надоело вас слушать. (Входя в гостиную.) Забыл сказать. Сегодня у вас с визитом будет наш новый батарейный командир Вершинин . (Садится у пианино.)

    Ольга . Ну, что ж! Очень рада.

    Ирина . Он старый?

    Тузенбах . Нет, ничего. Самое большее, лет сорок, сорок пять. (Тихо наигрывает.) По-видимому, славный малый. Неглуп, это — несомненно. Только говорит много.

    Ирина . Интересный человек?

    Тузенбах . Да, ничего себе, только жена, теща и две девочки. Притом женат во второй раз. Он делает визиты и везде говорит, что у него жена и две девочки. И здесь скажет. Жена какая-то полоумная, с длинной девической косой, говорит одни высокопарные вещи, философствует и часто покушается на самоубийство, очевидно, чтобы насолить мужу. Я бы давно ушел от такой, но он терпит и только жалуется.

    Соленый

    (входя из залы в гостиную с Чебутыкиным ) . Одной рукой я поднимаю только полтора пуда, а двумя пять, даже шесть пудов. Из этого я заключаю, что два человека сильнее одного не вдвое, а втрое, даже больше…

    Чебутыкин

    (читает на ходу газету) . При выпадении волос… два золотника нафталина на полбутылки спирта… растворить и употреблять ежедневно… (Записывает в книжку.) Запишем-с! (Соленому.) Так вот, я говорю вам, пробочка втыкается в бутылочку, и сквозь нее проходит стеклянная трубочка… Потом вы берете щепоточку самых простых, обыкновеннейших квасцов…

    Ирина . Иван Романыч, милый Иван Романыч!

    Чебутыкин . Что, девочка моя, радость моя?

    Ирина . Скажите мне, отчего я сегодня так счастлива? Точно я на парусах, надо мной широкое голубое небо и носятся большие белые птицы. Отчего это? Отчего?

    Чебутыкин

    (целуя ей обе руки, нежно) . Птица моя белая…

    Ирина . Когда я сегодня проснулась, встала и умылась, то мне вдруг стало казаться, что для меня все ясно на этом свете, и я знаю, как надо жить. Милый Иван Романыч, я знаю все. Человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги. Как хорошо быть рабочим, который встает чуть свет и бьет на улице камни, или пастухом, или учителем, который учит детей, или машинистом на железной дороге… Боже мой, не то что человеком, лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать, чем молодой женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается… о, как это ужасно! В жаркую погоду так иногда хочется пить, как мне захотелось работать. И если я не буду рано вставать и трудиться, то откажите мне в вашей дружбе, Иван Романыч.

    Чебутыкин

    (нежно) . Откажу, откажу…

    Ольга . Отец приучил нас вставать в семь часов. Теперь Ирина просыпается в семь и по крайней мере до девяти лежит и о чем-то думает. А лицо серьезное! (Смеется.)

    Ирина . Ты привыкла видеть меня девочкой и тебе странно, когда у меня серьезное лицо. Мне двадцать лет!

    Тузенбах . Тоска по труде, о боже мой, как она мне понятна! Я не работал ни разу в жизни. Родился я в Петербурге, холодном и праздном, в семье, которая никогда не знала труда и никаких забот. Помню, когда я приезжал домой из корпуса, то лакей стаскивал с меня сапоги, я капризничал в это время, а моя мать смотрела на меня с благоговением и удивлялась, когда другие на меня смотрели иначе. Меня оберегали от труда. Только едва ли удалось оберечь, едва ли! Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку. Я буду работать, а через какие-нибудь 25—30 лет работать будет уже каждый человек. Каждый!

    Чебутыкин . Я не буду работать.

    Тузенбах . Вы не в счет.

    Соленый . Через двадцать пять лет вас уже не будет на свете, слава богу. Года через два-три вы умрете от кондрашки, или я вспылю и всажу вам пулю в лоб, ангел мой. (Вынимает из кармана флакон с духами и опрыскивает себе грудь, руки.)

    Чебутыкин

    (смеется) . А я в самом деле никогда ничего не делал. Как вышел из университета, так не ударил пальцем о палец, даже ни одной книжки не прочел, а читал только одни газеты… (Вынимает из кармана другую газету.) Вот… Знаю по газетам, что был, положим, Добролюбов, а что он там писал — не знаю… Бог его знает…

    Слышно, как стучат в пол из нижнего этажа.

    Вот… Зовут меня вниз, кто-то ко мне пришел. Сейчас приду… погодите… (Торопливо уходит, расчесывая бороду.)

    Ирина . Это он что-то выдумал.

    Тузенбах . Да. Ушел с торжественной физиономией, очевидно, принесет вам сейчас подарок.

    Ирина . Как это неприятно!

    Ольга . Да, это ужасно. Он всегда делает глупости.

    Маша . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… Златая цепь на дубе том… (Встает и напевает тихо.)

    Ольга . Ты сегодня невеселая, {Маша.

    Маша , напевая, надевает шляпу.

    Куда ты?

    Маша . Домой.

    Ирина . Странно…

    Тузенбах . Уходить с именин!

    Маша . Все равно… Приду вечером. Прощай, моя хорошая… (Целует Ирину.) Желаю тебе еще раз, будь здорова, будь счастлива. В прежнее время, когда был жив отец, к нам на именины приходило всякий раз по тридцать-сорок офицеров, было шумно, а сегодня только полтора человека и тихо, как в пустыне… Я уйду… Сегодня я в мерлехлюндии , невесело мне, и ты не слушай меня. (Смеясь сквозь слезы.) После поговорим, а пока прощай, моя милая, пойду куда-нибудь.

    Ирина

    (недовольная) . Ну, какая ты…

    Ольга

    (со слезами) . Я понимаю тебя, Маша .

    Соленый . Если философствует мужчина, то это будет философистика или там софистика; если же философствует женщина или две женщины, то уж это будет — потяни меня за палец.

    Маша . Что вы хотите этим сказать, ужасно страшный человек?

    Соленый . Ничего. Он ахнуть не успел, как на него медведь насел.

    Пауза.

    Маша

    (Ольге, сердито) . Не реви!

    Входят Анфиса и Ферапонт с тортом.

    Анфиса . Сюда, батюшка мой. Входи, ноги у тебя чистые. (Ирине.) Из земской управы, от Протопопова, Михаила Иваныча… Пирог.

    Ирина . Спасибо. Поблагодари. (Принимает торт.)

    Ферапонт . Чего?

    Ирина

    (громче) . Поблагодари!

    Ольга . Нянечка, дай ему пирога. Ферапонт, иди, там тебе пирога дадут.

    Ферапонт . Чего?

    Анфиса . Пойдем, батюшка Ферапонт Спиридоныч. Пойдем… (Уходит с Ферапонтом.)

    Маша . Не люблю я Протопопова, этого Михаила Потапыча, или Иваныча. Его не следует приглашать.

    Ирина . Я не приглашала.

    Маша . И прекрасно.

    Входит Чебутыкин , за ним солдат с серебряным самоваром; гул изумления и недовольства.

    Ольга

    (закрывает лицо руками) . Самовар! Это ужасно! (Уходит в залу к столу.)

    Вместе {

    Ирина . Голубчик Иван Романыч, что вы делаете!

    Тузенбах

    (смеется) . Я говорил вам.

    Маша . Иван Романыч, у вас просто стыда нет!

    Чебутыкин . Милые мои, хорошие мои, вы у меня единственные, вы для меня самое дорогое, что только есть на свете. Мне скоро шестьдесят, я старик, одинокий, ничтожный старик… Ничего во мне нет хорошего, кроме этой любви к вам, и если бы не вы, то я бы давно уже не жил на свете… (Ирине.) Милая, деточка моя, я знаю вас со дня вашего рождения… носил на руках… я любил покойницу маму…

    Ирина . Но зачем такие дорогие подарки!

    Чебутыкин

    (сквозь слезы, сердито) . Дорогие подарки… Ну вас совсем! (Денщику.) Неси самовар туда… (Дразнит.) Дорогие подарки…

    Денщик уносит самовар в залу.

    Анфиса

    (проходя через гостиную) . Милые, полковник незнакомый! Уж пальто снял, деточки, сюда идет. Аринушка, ты же будь ласковая, вежливенькая… (Уходя.) И завтракать уже давно пора… Господи…

    Тузенбах . Вершинин , должно быть.

    Входит Вершинин .

    Подполковник Вершинин!

    Вершинин

    (Маше и Ирине) . Честь имею представиться: Вершинин . Очень, очень рад, что, наконец, я у вас. Какие вы стали! Ай! ай!

    Ирина . Садитесь, пожалуйста. Нам очень приятно.

    Вершинин

    (весело) . Как я рад, как я рад! Но ведь вас три сестры. Я помню — три девочки. Лиц уж не помню, но что у вашего отца, полковника Прозорова, были три маленьких девочки, я отлично помню и видел собственными глазами. Как идет время! Ой, ой, как идет время!

    Тузенбах . Александр Игнатьевич из Москвы.

    Ирина . Из Москвы? Вы из Москвы?

    Вершинин . Да, оттуда. Ваш покойный отец был там батарейным командиром, а я в той же бригаде офицером. (Маше.) Вот ваше лицо немножко помню, кажется.

    Маша . А я вас — нет!

    Ирина . Оля! Оля! (Кричит в залу.) Оля, иди же!

    Ольга входит из залы в гостиную.

    Подполковник Вершинин, оказывается, из Москвы.

    Вершинин . Вы, стало быть, Ольга Сергеевна, старшая… А вы Мария… А вы Ирина — младшая…

    Ольга . Вы из Москвы?

    Вершинин . Да. Учился в Москве и начал службу в Москве, долго служил там, наконец получил здесь батарею — перешел сюда, как видите. Я вас не помню собственно, помню только, что вас было три сестры. Ваш отец сохранился у меня в памяти, вот закрою глаза и вижу, как живого. Я у вас бывал в Москве…

    Ольга . Мне казалось, я всех помню, и вдруг…

    Вершинин . Меня зовут Александром Игнатьевичем…

    Ирина . Александр Игнатьевич, вы из Москвы… Вот неожиданность!

    Ольга . Ведь мы туда переезжаем.

    Ирина . Думаем, к осени уже будем там. Наш родной город, мы родились там… На Старой Басманной улице…

    Обе смеются от радости.

    Маша . Неожиданно земляка увидели. (Живо.) Теперь вспомнила! Помнишь, Оля, у нас говорили: «влюбленный майор». Вы были тогда поручиком и в кого-то были влюблены, и вас все дразнили почему-то майором…

    Вершинин

    (смеется) . Вот, вот… Влюбленный майор, это так…

    Маша . У вас были тогда только усы… О, как вы постарели! (Сквозь слезы.) Как вы постарели!

    Вершинин . Да, когда меня звали влюбленным майором, я был еще молод, был влюблен. Теперь не то.

    Ольга . Но у вас еще ни одного седого волоса. Вы постарели, но еще не стары.

    Вершинин . Однако уже сорок третий год. Вы давно из Москвы?

    Ирина . Одиннадцать лет. Ну, что ты, Маша , плачешь, чудачка… (Сквозь слезы.) И я заплачу…

    Маша . Я ничего. А на какой вы улице жили?

    Вершинин . На Старой Басманной.

    Ольга . И мы там тоже…

    Вершинин . Одно время я жил на Немецкой улице. С Немецкой улицы я хаживал в Красные казармы. Там по пути угрюмый мост, под мостом вода шумит. Одинокому становится грустно на душе.

    Пауза.

    А здесь какая широкая, какая богатая река! Чудесная река!

    Ольга . Да, но только холодно. Здесь холодно и комары…

    Вершинин . Что вы! Здесь такой здоровый, хороший, славянский климат. Лес, река… и здесь тоже березы. Милые, скромные березы, я люблю их больше всех деревьев. Хорошо здесь жить. Только странно, вокзал железной дороги в двадцати верстах… И никто не знает, почему это так.

    Соленый . А я знаю, почему это так.

    Все глядят на него.

    Потому что если бы вокзал был близко, то не был бы далеко, а если он далеко, то, значит, не близко.

    Неловкое молчание.

    Тузенбах . Шутник, Василий Васильич.

    Ольга . Теперь и я вспомнила вас. Помню.

    Вершинин . Я вашу матушку знал.

    Чебутыкин . Хорошая была, царство ей небесное.

    Ирина . Мама в Москве погребена.

    Ольга . В Ново-Девичьем…

    Маша . Представьте, я уж начинаю забывать ее лицо. Так и о нас не будут помнить. Забудут.

    Вершинин . Да. Забудут. Такова уж судьба наша, ничего не поделаешь. То, что кажется нам серьезным, значительным, очень важным, — придет время, — будет забыто или будет казаться неважным.

    Пауза.

    И интересно, мы теперь совсем не можем знать, что, собственно, будет считаться высоким, важным и что жалким, смешным. Разве открытие Коперника или, положим, Колумба не казалось в первое время ненужным, смешным, а какой-нибудь пустой вздор, написанный чудаком, не казался истиной? И может статься, что наша теперешняя жизнь, с которой мы так миримся, будет со временем казаться странной, неудобной, неумной, недостаточно чистой, быть может, даже грешной.

    Тузенбах . Кто знает? А быть может, нашу жизнь назовут высокой и вспомнят о ней с уважением. Теперь нет пыток, нет казней, нашествий, но вместе с тем сколько страданий!

    Соленый

    (тонким голосом.) Цып, цып, цып… Барона кашей не корми, а только дай ему пофилософствовать.

    Тузенбах . Василий Васильич, прошу вас оставить меня в покое… (Садится на другое место.) Это скучно, наконец.

    Соленый

    (тонким голосом) . Цып, цып, цып…

    Тузенбах

    ( Вершинину ) . Страдания, которые наблюдаются теперь, — их так много! — говорят все-таки об известном нравственном подъеме, которого уже достигло общество…

    Вершинин . Да, да, конечно.

    Чебутыкин . Вы только что сказали, барон, нашу жизнь назовут высокой; но люди всё же низенькие… (Встает.) Глядите, какой я низенький. Это для моего утешения надо говорить, что жизнь моя высокая, понятная вещь.

    За сценой игра на скрипке.

    Маша . Это Андрей играет, наш брат.

    Ирина . Он у нас ученый. Должно быть, будет профессором. Папа был военным, а его сын избрал себе ученую карьеру.

    Маша . По желанию папы.

    Ольга . Мы сегодня его задразнили. Он, кажется, влюблен немножко.

    Ирина . В одну здешнюю барышню. Сегодня она будет у нас, по всей вероятности.

    Маша . Ах, как она одевается! Не то чтобы некрасиво, не модно, а просто жалко. Какая-то странная, яркая, желтоватая юбка с этакой пошленькой бахромой и красная кофточка. И щеки такие вымытые, вымытые! Андрей не влюблен — я не допускаю, все-таки у него вкус есть, а просто он так, дразнит нас, дурачится. Я вчера слышала, она выходит за Протопопова, председателя здешней управы. И прекрасно… (В боковую дверь.)

    Андрей , поди сюда! Милый, на минутку!

    Входит Андрей .

    Ольга . Это мой брат, Андрей Сергеич.

    Вершинин . Вершинин.

    Андрей . Прозоров. (Утирает вспотевшее лицо.) Вы к нам батарейным командиром?

    Ольга . Можешь представить, Александр Игнатьич из Москвы.

    Андрей . Да? Ну, поздравляю, теперь мои сестрицы не дадут вам покою.

    Вершинин . Я уже успел надоесть вашим сестрам.

    Ирина . Посмотрите, какую рамочку для портрета подарил мне сегодня Андрей ! (Показывает рамочку.) Это он сам сделал.

    Вершинин

    (глядя на рамочку и не зная, что сказать) . Да… вещь…

    Ирина . И вот ту рамочку, что над пианино, он тоже сделал.

    Андрей машет рукой и отходит.

    Ольга . Он у нас и ученый, и на скрипке играет, и выпиливает разные штучки, одним словом, мастер на все руки. Андрей , не уходи! У него манера — всегда уходить. Поди сюда!

    Маша и Ирина берут его под руки и со смехом ведут назад.

    Маша . Иди, иди!

    Андрей . Оставьте, пожалуйста.

    Маша . Какой смешной! Александра Игнатьевича называли когда-то влюбленным майором, и он нисколько не сердился.

    Вершинин . Нисколько!

    Маша . А я хочу тебя назвать: влюбленный скрипач!

    Ирина . Или влюбленный профессор!..

    Ольга . Он влюблен! Андрюша влюблен!

    Ирина

    (аплодируя) . Браво, браво! Бис! Андрюшка влюблен!

    Чебутыкин

    (подходит сзади к Андрею и берет его обеими руками за талию) . Для любви одной природа нас на свет произвела!

    (Хохочет; он все время с газетой.)

    Андрей . Ну, довольно, довольно… (Утирает лицо.) Я всю ночь не спал и теперь немножко не в себе, как говорится. До четырех часов читал, потом лег, но ничего не вышло. Думал о том, о сем, а тут ранний рассвет, солнце так и лезет в спальню. Хочу за лето, пока буду здесь, перевести одну книжку с английского.

    Вершинин . А вы читаете по-английски?

    Андрей . Да. Отец, царство ему небесное, угнетал нас воспитанием. Это смешно и глупо, но в этом все-таки надо сознаться, после его смерти я стал полнеть и вот располнел в один год, точно мое тело освободилось от гнета. Благодаря отцу я и сестры знаем французский, немецкий и английский языки, а Ирина знает еще по-итальянски. Но чего это стоило!

    Маша . В этом городе знать три языка ненужная роскошь. Даже и не роскошь, а какой-то ненужный придаток, вроде шестого пальца. Мы знаем много лишнего.

    Вершинин . Вот-те на! (Смеется.) Знаете много лишнего! Мне кажется, нет и не может быть такого скучного и унылого города, в котором был бы не нужен умный, образованный человек. Допустим, что среди ста тысяч населения этого города, конечно, отсталого и грубого, таких, как вы, только три. Само собою разумеется, вам не победить окружающей вас темной массы; в течение вашей жизни мало-помалу вы должны будете уступить и затеряться в стотысячной толпе, вас заглушит жизнь, но все же вы не исчезнете, не останетесь без влияния; таких, как вы, после вас явится уже, быть может, шесть, потом двенадцать и так далее, пока наконец такие, как вы, не станут большинством. Через двести, триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, изумительной. Человеку нужна такая жизнь, и если ее нет пока, то он должен предчувствовать ее, ждать, мечтать, готовиться к ней, он должен для этого видеть и знать больше, чем видели и знали его дед и отец. (Смеется.) А вы жалуетесь, что знаете много лишнего.

    Маша

    (снимает шляпу) . Я остаюсь завтракать.

    Ирина

    (со вздохом) . Право, все это следовало бы записать…

    Андрея нет, он незаметно ушел.

    Тузенбах . Через много лет, вы говорите, жизнь на земле будет прекрасной, изумительной. Это правда. Но, чтобы участвовать в ней теперь, хотя издали, нужно приготовляться к ней, нужно работать…

    Вершинин

    (встает) . Да. Сколько, однако, у вас цветов! (Оглядываясь.) И квартира чудесная. Завидую! А я всю жизнь мою болтался по квартиркам с двумя стульями, с одним диваном, и с печами, которые всегда дымят. У меня в жизни не хватало именно вот таких цветов… (Потирает руки.) Эх! Ну, да что!

    Тузенбах . Да, нужно работать. Вы, небось, думаете: расчувствовался немец. Но я, честное слово, русский и по-немецки даже не говорю. Отец у меня православный…

    Пауза.

    Вершинин

    (ходит по сцене) . Я часто думаю: что если бы начать жизнь снова, притом сознательно? Если бы одна жизнь, которая уже прожита, была, как говорится, начерно, другая — начисто! Тогда каждый из нас, я думаю, постарался бы прежде всего не повторять самого себя, по крайней мере создал бы для себя иную обстановку жизни, устроил бы себе такую квартиру с цветами, с массою света… У меня жена, двое девочек, притом жена дама нездоровая и так далее, и так далее, ну, а если бы начинать жизнь сначала, то я не женился бы… Нет, нет!

    Входит Кулыгин в форменном фраке.

    Кулыгин

    (подходит к Ирине) . Дорогая сестра, позволь мне поздравить тебя с днем твоего ангела и пожелать искренно, от души, здоровья и всего того, что можно пожелать девушке твоих лет. И позволь поднести тебе в подарок вот эту книжку. (Подает книжку.) История нашей гимназии за пятьдесят лет, написанная мною. Пустяшная книжка, написана от нечего делать, но ты все-таки прочти. Здравствуйте, господа! ( Вершинину .) Кулыгин, учитель здешней гимназии. Надворный советник. (Ирине.) В этой книжке ты найдешь список всех кончивших курс в нашей гимназии за эти пятьдесят лет. Feci quod potui, faciant meliora potentes .

    (Целует Машу.)

    Ирина . Но ведь на Пасху ты уже подарил мне такую книжку.

    Кулыгин

    (смеется) . Не может быть! В таком случае отдай назад, или вот лучше отдай полковнику. Возьмите, полковник. Когда-нибудь прочтете от скуки.

    Вершинин . Благодарю вас. (Собирается уйти.) Я чрезвычайно рад, что познакомился…

    Ольга . Вы уходите? Нет, нет!

    Ирина . Вы останетесь у нас завтракать. Пожалуйста.

    Ольга . Прошу вас!

    Вершинин

    (кланяется) . Я, кажется, попал на именины. Простите, я не знал, не поздравил вас… (Уходит с Ольгой в залу.)

    Кулыгин . Сегодня, господа, воскресный день, день отдыха, будем же отдыхать, будем веселиться каждый сообразно со своим возрастом и положением. Ковры надо будет убрать на лето и спрятать до зимы… Персидским порошком или нафталином… Римляне были здоровы, потому что умели трудиться, умели и отдыхать, у них была mens sana in corpore sano . Жизнь их текла по известным формам. Наш директор говорит: главное во всякой жизни — это ее форма… Что теряет свою форму, то кончается — и в нашей обыденной жизни то же самое. (Берет Машу за талию, смеясь.)

    Маша меня любит. Моя жена меня любит. И оконные занавески тоже туда с коврами… Сегодня я весел, в отличном настроении духа. Маша , в четыре часа сегодня мы у директора. Устраивается прогулка педагогов и их семейств.

    Маша . Не пойду я.

    Кулыгин

    (огорченный) . Милая Маша, почему?

    Маша . После об этом… (Сердито.) Хорошо, я пойду, только отстань, пожалуйста… (Отходит.)

    Кулыгин . А затем вечер проведем у директора. Несмотря на свое болезненное состояние, этот человек старается прежде всего быть общественным. Превосходная, светлая личность. Великолепный человек. Вчера после совета он мне говорит: «Устал, Федор Ильич! Устал!» (Смотрит на стенные часы, потом на свои.) Ваши часы спешат на семь, минут. Да, говорит, устал!

    За сценой игра на скрипке.

    Ольга . Господа, милости просим, пожалуйте завтракать! Пирог!

    Кулыгин . Ах, милая моя Ольга, милая моя! Я вчера работал с утра до одиннадцати часов вечера, устал и сегодня чувствую себя счастливым. (Уходит в залу к столу.) Милая моя…

    Чебутыкин

    (кладет газету в карман, причесывает бороду) . Пирог? Великолепно!

    Маша

    ( Чебутыкину строго) . Только смотрите: ничего не пить сегодня. Слышите? Вам вредно пить.

    Чебутыкин . Эва! У меня уж прошло. Два года, как запоя не было. (Нетерпеливо.) Э, матушка, да не все ли равно!

    Маша . Все-таки не смейте пить. Не смейте. (Сердито, но так, чтобы не слышал муж.) Опять, черт подери, скучать целый вечер у директора!

    Тузенбах . Я бы не пошел на вашем месте… Очень просто.

    Чебутыкин . Не ходите, дуся моя.

    Маша . Да, не ходите… Эта жизнь проклятая, невыносимая… (Идет в залу.)

    Чебутыкин

    (идет к ней) . Ну-у!

    Соленый

    (проходя в залу) . Цып, цып, цып…

    Тузенбах . Довольно, Василий Васильич. Будет!

    Соленый . Цып, цып, цып…

    Кулыгин

    (весело) . Ваше здоровье, полковник! Я педагог, и здесь в доме свой человек, Машин муж… Она добрая, очень добрая…

    Вершинин . Я выпью вот этой темной водки… (Пьет.) Ваше здоровье! (Ольге.) Мне у вас так хорошо!..

    В гостиной остаются только Ирина и Тузенбах .

    Ирина . Маша сегодня не в духе. Она вышла замуж восемнадцати лет, когда он казался ей самым умным человеком. А теперь не то. Он самый добрый, но не самый умный.

    Ольга

    (нетерпеливо) . Андрей , иди же наконец!

    Андрей

    (за сценой) . Сейчас. (Входит и идет к столу.)

    Тузенбах . О чем вы думаете?

    Ирина . Так. Я не люблю и боюсь этого вашего Соленого. Он говорит одни глупости…

    Тузенбах . Странный он человек. Мне и жаль его, и досадно, но больше жаль. Мне кажется, он застенчив… Когда мы вдвоем с ним, то он бывает очень умен и ласков, а в обществе он грубый человек, бретер. Не ходите, пусть пока сядут за стол. Дайте мне побыть около вас. О чем вы думаете?

    Пауза.

    Вам двадцать лет, мне еще нет тридцати. Сколько лет нам осталось впереди, длинный, длинный ряд дней, полных моей любви к вам…

    Ирина . Николай Львович, не говорите мне о любви.

    Тузенбах

    (не слушая) . У меня страстная жажда жизни, борьбы, труда, и эта жажда в душе слилась с любовью к вам, Ирина, и, как нарочно, вы прекрасны, и жизнь мне кажется такой прекрасной! О чем вы думаете?

    Ирина . Вы говорите: прекрасна жизнь. Да, но если она только кажется такой! У нас, трех сестер, жизнь не была еще прекрасной, она заглушала нас, как сорная трава… Текут у меня слезы. Это не нужно… (Быстро вытирает лицо, улыбается.) Работать нужно, работать. Оттого нам невесело и смотрим мы на жизнь так мрачно, что не знаем труда. Мы родились от людей, презиравших труд…

    Наталия Ивановна входит; она в розовом платье, с зеленым поясом.

    Наташа . Там уже завтракать садятся… Я опоздала… (Мельком глядится в зеркало, поправляется.) Кажется, причесана ничего себе… (Увидев Ирину.) Милая Ирина Сергеевна, поздравляю вас! (Целует крепко и продолжительно.) У вас много гостей, мне, право, совестно… Здравствуйте, барон!

    Ольга

    (входя в гостиную) . Ну, вот и Наталия Ивановна. Здравствуйте, моя милая!

    Целуются.

    Наташа . С именинницей. У вас такое большое общество, я смущена ужасно…

    Ольга . Полно, у нас всё свои. (Вполголоса испуганно.) На вас зеленый пояс! Милая, это не хорошо!

    Наташа . Разве есть примета?

    Ольга . Нет, просто не идет… и как-то странно…

    Наташа

    (плачущим голосом) . Да? Но ведь это не зеленый, а скорее матовый. (Идет за Ольгой в залу.)

    В зале садятся завтракать; в гостиной ни души.

    Кулыгин . Желаю тебе, Ирина, жениха хорошего. Пора тебе уж выходить.

    Чебутыкин . Наталья Ивановна, и вам женишка желаю.

    Кулыгин . У Натальи Ивановны уже есть женишок.

    Маша

    (стучит вилкой по тарелке) . Выпью рюмочку винца! Эх-ма, жизнь малиновая, где наша не пропадала!

    Кулыгин . Ты ведешь себя на три с минусом.

    Вершинин . А наливка вкусная. На чем это настоено?

    Соленый . На тараканах.

    Ирина

    (плачущим голосом) . Фу! Фу! Какое отвращение!..

    Ольга . За ужином будет жареная индейка и сладкий пирог с яблоками. Слава богу, сегодня целый день я дома, вечером — дома… Господа, вечером приходите.

    Вершинин . Позвольте и мне прийти вечером!

    Ирина . Пожалуйста.

    Наташа . У них попросту.

    Чебутыкин . Для любви одной природа нас на свет произвела. (Смеется.)

    Андрей

    (сердито) . Перестаньте, господа! Не надоело вам.

    Федотик и Родэ входят с большой корзиной цветов.

    Федотик . Однако уже завтракают.

    Родэ

    (громко и картавя) . Завтракают? Да, уже завтракают…

    Федотик . Погоди минутку! (Снимает фотографию.) Раз! Погоди еще немного… (Снимает другую фотографию.) Два! Теперь готово!

    Берут корзину и идут в залу, где их встречают с шумом.

    Родэ

    (громко) . Поздравляю, желаю всего, всего! Погода сегодня очаровательная, одно великолепие. Сегодня все утро гулял с гимназистами. Я преподаю в гимназии гимнастику…

    Федотик . Можете двигаться, Ирина Сергеевна, можете! (Снимая фотографию.) Вы сегодня интересны. (Вынимает из кармана волчок.) Вот, между прочим, волчок… Удивительный звук…

    Ирина . Какая прелесть!

    Маша . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… Златая цепь на дубе том… (Плаксиво.) Ну, зачем я это говорю? Привязалась ко мне эта фраза с самого утра…

    Кулыгин . Тринадцать за столом!

    Родэ

    (громко) . Господа, неужели вы придаете значение предрассудкам?

    Смех.

    Кулыгин . Если тринадцать за столом, то, значит, есть тут влюбленные. Уж не вы ли, Иван Романович, чего доброго…

    Смех.

    Чебутыкин . Я старый грешник, а вот отчего Наталья Ивановна сконфузилась, решительно понять не могу.

    Громкий смех; Наташа выбегает из залы в гостиную, за ней Андрей .

    Андрей . Полно, не обращайте внимания! Погодите… постойте, прошу вас…

    Наташа . Мне стыдно… Я не знаю, что со мной делается, а они поднимают меня на смех. То, что я сейчас вышла из-за стола, неприлично, но я не могу… не могу… (Закрывает лицо руками.)

    Андрей . Дорогая моя, прошу вас, умоляю, не волнуйтесь. Уверяю вас, они шутят, они от доброго сердца. Дорогая моя, моя хорошая, они все добрые, сердечные люди и любят меня и вас. Идите сюда к окну, нас здесь не видно им… (Оглядывается.)

    Наташа . Я так не привыкла бывать в обществе!..

    Андрей . О молодость, чудная, прекрасная молодость! Моя дорогая, моя хорошая, не волнуйтесь так!.. Верьте мне, верьте… Мне так хорошо, душа полна любви, восторга… О, нас не видят! Не видят! За что, за что я полюбил вас, когда полюбил — о, ничего не понимаю. Дорогая моя, хорошая, чистая, будьте моей женой! Я вас люблю, люблю… как никого никогда…

    Поцелуй.

    Два офицера входят и, увидев целующуюся пару, останавливаются в изумлении.

    Занавес

    Примечания

    ↑

    Золотник — старая русская мера веса, равная 1/96 фунта, или 4,26 г.

    ↑

    Мерлехлюндия — тоска, хандра.

    ↑

    Цитата из старинной оперы-водевиля «Оборотни или Спорь до слез, а об заклад не бейся» (1808 г.), переделанной с фр.

    П.Кобяковым .

    ↑

    лат. Feci quod potui, faciant meliora potentes — Сделал, что мог, пусть, кто может, сделает лучше.

    ↑

    лат. mens sana in corpore sano — здоровый дух в здоровом теле.

    Действие второе

    Декорация первого акта.

    Восемь часов вечера. За сценой на улице едва слышно играют на гармонике. Нет огня.

    Входит Наталья Ивановна в капоте, со свечой; она идет и останавливается у двери, которая ведет в комнату Андрея.

    Наташа . Ты, Андрюша, что делаешь? Читаешь? Ничего, я так только... (Идет, отворяет другую дверь и, заглянув в нее, затворяет.) Огня нет ли...

    Андрей

    (входит с книгой в руке) . Ты что, Наташа?

    Наташа . Смотрю, огня нет ли... Теперь масленица, прислуга сама не своя, гляди да и гляди, чтоб чего не вышло. Вчера в полночь прохожу через столовую, а там свеча горит. Кто зажег, так и не добилась толку. (Ставит свечу.) Который час?

    Андрей

    (взглянув на часы) . Девятого четверть.

    Наташа . А Ольги и Ирины до сих пор еще нет. Не пришли. Всё трудятся бедняжки. Ольга на педагогическом совете, Ирина на телеграфе... (Вздыхает.) Сегодня утром говорю твоей сестре: «Побереги, говорю, себя, Ирина, голубчик». И не слушает. Четверть девятого, говоришь? Я боюсь, Бобик наш совсем нездоров. Отчего он холодный такой? Вчера у него был жар, а сегодня холодный весь... Я так боюсь!

    Андрей . Ничего, Наташа. Мальчик здоров.

    Наташа . Но все-таки лучше пускай диэта. Я боюсь. И сегодня в десятом часу, говорили, ряженые у нас будут, лучше бы они не приходили, Андрюша.

    Андрей . Право, я не знаю. Их ведь звали.

    Наташа . Сегодня мальчишечка проснулся утром и глядит на меня, и вдруг улыбнулся; значит, узнал. «Бобик, говорю, здравствуй! Здравствуй, милый!» А он смеется. Дети понимают, отлично понимают. Так, значит, Андрюша, я скажу, чтобы ряженых не принимали.

    Андрей

    (нерешительно) . Да ведь это как сестры. Они тут хозяйки.

    Наташа . И они тоже, я им скажу. Они добрые... (Идет.) К ужину я велела простокваши. Доктор говорит, тебе нужно одну простоквашу есть, иначе не похудеешь. (Останавливается.) Бобик холодный. Я боюсь, ему холодно в его комнате, пожалуй. Надо бы хоть до теплой погоды поместить его в другой комнате. Например, у Ирины комната как раз для ребенка: и сухо, и целый день солнце. Надо ей сказать, она пока может с Ольгой в одной комнате... Все равно днем дома не бывает, только ночует...

    Пауза.

    Андрюшанчик, отчего ты молчишь?

    Андрей . Так, задумался... Да и нечего говорить...

    Наташа . Да... Что-то я хотела тебе сказать... Ах, да. Там из управы Ферапонт пришел, тебя спрашивает.

    Андрей

    (зевает) . Позови его.

    Наташа уходит; Андрей , нагнувшись к забытой ею свече, читает книгу. Входит Ферапонт ; он в старом трепаном пальто, с поднятым воротником, уши повязаны.

    Здравствуй, душа моя. Что скажешь?

    Ферапонт . Председатель прислал книжку и бумагу какую-то. Вот... (Подает книгу и пакет.)

    Андрей . Спасибо. Хорошо. Отчего же ты пришел так не рано? Ведь девятый час уже.

    Ферапонт . Чего?

    Андрей

    (громче) . Я говорю, поздно пришел, уже девятый час.

    Ферапонт . Так точно. Я пришел к вам, еще светло было, да не пускали всё. Барин, говорят, занят. Ну, что ж. Занят так занят, спешить мне некуда. (Думая, что Андрей спрашивает его о чем-то.) Чего?

    Андрей . Ничего. (Рассматривая книгу.) Завтра пятница, у нас нет присутствия, но я все равно приду... займусь. Дома скучно...

    Пауза.

    Милый дед, как странно меняется, как обманывает жизнь! Сегодня от скуки, от нечего делать, я взял в руки вот эту книгу — старые университетские лекции, и мне стало смешно... Боже мой, я секретарь земской управы, той управы, где председательствует Протопопов, я секретарь, и самое большее, на что я могу надеяться, это — быть членом земской управы! Мне быть членом здешней земской управы, мне, которому снится каждую ночь, что я профессор московского университета, знаменитый ученый, которым гордится русская земля!

    Ферапонт . Не могу знать... Слышу-то плохо...

    Андрей . Если бы ты слышал как следует, то я, быть может, и не говорил бы с тобой. Мне нужно говорить с кем-нибудь, а жена меня не понимает, сестер я боюсь почему-то, боюсь, что они засмеют меня, застыдят... Я не пью, трактиров не люблю, но с каким удовольствием я посидел бы теперь в Москве у Тестова или в Большом Московском, голубчик мой.

    Ферапонт . А в Москве, в управе давеча рассказывал подрядчик, какие-то купцы ели блины; один, который съел сорок блинов, будто помер. Не то сорок, не то пятьдесят. Не упомню.

    Андрей . Сидишь в Москве, в громадной зале ресторана, никого не знаешь и тебя никто не знает, и в то же время не чувствуешь себя чужим. А здесь ты всех знаешь и тебя все знают, но чужой, чужой... Чужой и одинокий.

    Ферапонт . Чего?

    Пауза.

    И тот же подрядчик сказывал — может, и врет, — будто поперек всей Москвы канат протянут.

    Андрей . Для чего?

    Ферапонт . Не могу знать. Подрядчик говорил.

    Андрей . Чепуха. (Читает книгу.) Ты был когда-нибудь в Москве?

    Ферапонт

    (после паузы) . Не был. Не привел бог.

    Пауза.

    Мне идти?

    Андрей . Можешь идти. Будь здоров.

    Ферапонт уходит.

    Будь здоров. (Читая.) Завтра утром придешь, возьмешь тут бумаги... Ступай...

    Пауза.

    Он ушел.

    Звонок.

    Да, дела... (Потягивается и не спеша уходит к себе.)

    За сценой поет нянька, укачивая ребенка. Входят Маша и Вершинин . Пока они потом беседуют, горничная зажигает лампу и свечи.

    Маша . Не знаю.

    Пауза.

    Не знаю. Конечно, много значит привычка. После смерти отца, например, мы долго не могли привыкнуть к тому, что у нас уже нет денщиков. Но и помимо привычки, мне кажется, говорит во мне просто справедливость. Может быть, в других местах и не так, но в нашем городе самые порядочные, самые благородные и воспитанные люди — это военные.

    Вершинин . Мне пить хочется. Я бы выпил чаю.

    Маша

    (взглянув на часы) . Скоро дадут. Меня выдали замуж, когда мне было восемнадцать лет, и я своего мужа боялась, потому что он был учителем, а я тогда едва кончила курс. Он казался мне тогда ужасно ученым, умным и важным. А теперь уж не то, к сожалению.

    Вершинин . Так... да.

    Маша . Про мужа я не говорю, к нему я привыкла, но между штатскими вообще так много людей грубых, не любезных, не воспитанных. Меня волнует, оскорбляет грубость, я страдаю, когда вижу, что человек недостаточно тонок, недостаточно мягок, любезен. Когда мне случается быть среди учителей, товарищей мужа, то я просто страдаю.

    Вершинин . Да-с... Но мне кажется, все равно, что штатский, что военный, одинаково неинтересно, по крайней мере, в этом городе. Все равно! Если послушать здешнего интеллигента, штатского или военного, то с женой он замучился, с домом замучился, с имением замучился, с лошадьми замучился... Русскому человеку в высшей степени свойственен возвышенный образ мыслей, но скажите, почему в жизни он хватает так невысоко? Почему?

    Маша . Почему?

    Вершинин . Почему он с детьми замучился, с женой замучился? А почему жена и дети с ним замучились?

    Маша . Вы сегодня немножко не в духе.

    Вершинин . Может быть. Я сегодня не обедал, ничего не ел с утра. У меня дочь больна немножко, а когда болеют мои девочки, то мною овладевает тревога, меня мучает совесть за то, что у них такая мать. О, если бы вы видели ее сегодня! Что за ничтожество! Мы начали браниться с семи часов утра, а в девять я хлопнул дверью и ушел.

    Пауза.

    Я никогда не говорю об этом, и странно, жалуюсь только вам одной. (Целует руку.) Не сердитесь на меня. Кроме вас одной, у меня нет никого, никого...

    Пауза.

    Маша . Какой шум в печке. У нас незадолго до смерти отца гудело в трубе. Вот точно так.

    Вершинин . Вы с предрассудками?

    Маша . Да.

    Вершинин . Странно это. (Целует руку.) Вы великолепная, чудная женщина. Великолепная, чудная! Здесь темно, но я вижу блеск ваших глаз.

    Маша

    (садится на другой стул) . Здесь светлей...

    Вершинин . Я люблю, люблю, люблю... Люблю ваши глаза, ваши движения, которые мне снятся... Великолепная, чудная женщина!

    Маша

    (тихо смеясь) . Когда вы говорите со мной так, то я почему-то смеюсь, хотя мне страшно. Не повторяйте, прошу вас... (Вполголоса.) А впрочем, говорите, мне все равно... (Закрывает лицо руками.) Мне все равно. Сюда идут, говорите о чем-нибудь другом...

    Ирина и Тузенбах входят через залу.

    Тузенбах . У меня тройная фамилия. Меня зовут барон Тузенбах-Кроне-Альтшауер, но я русский, православный, как вы. Немецкого у меня осталось мало, разве только терпеливость, упрямство, с каким я надоедаю вам. Я провожаю вас каждый вечер.

    Ирина . Как я устала!

    Тузенбах . И каждый вечер буду приходить на телеграф и провожать вас домой, буду десять-двадцать лет, пока вы не прогоните... (Увидев Машу и Вершинина, радостно.) Это вы? Здравствуйте.

    Ирина . Вот я и дома, наконец. (Маше.) Сейчас приходит одна дама, телеграфирует своему брату в Саратов, что у ней сегодня сын умер, и никак не может вспомнить адреса. Так и послала без адреса, просто в Саратов. Плачет. И я ей нагрубила ни с того ни с сего. «Мне, говорю, некогда». Так глупо вышло. Сегодня у нас ряженые?

    Маша . Да.

    Ирина

    (садится в кресле) . Отдохнуть. Устала.

    Тузенбах

    (с улыбкой) . Когда вы приходите с должности, то кажетесь такой маленькой, несчастненькой...

    Пауза.

    Ирина . Устала. Нет, не люблю я телеграфа, не люблю.

    Маша . Ты похудела... (Насвистывает.) И помолодела, и на мальчишку стала похожа лицом.

    Тузенбах . Это от прически.

    Ирина . Надо поискать другую должность, а эта не по мне. Чего я так хотела, о чем мечтала, того-то в ней именно и нет. Труд без поэзии, без мыслей...

    Стук в пол.

    Доктор стучит. (Тузенбаху.) Милый, постучите. Я не могу... устала...

    Тузенбах стучит в пол.

    Сейчас придет. Надо бы принять какие-нибудь меры. Вчера доктор и наш Андрей были в клубе и опять проигрались. Говорят, Андрей двести рублей проиграл.

    Маша

    (равнодушно) . Что ж теперь делать!

    Ирина . Две недели назад проиграл, в декабре проиграл. Скорее бы всё проиграл, быть может, уехали бы из этого города. Господи боже мой, мне Москва снится каждую ночь, я совсем как помешанная. (Смеется.) Мы переезжаем туда в июне, а до июня осталось еще... февраль, март, апрель, май... почти полгода!

    Маша . Надо только, чтобы Наташа не узнала как-нибудь о проигрыше.

    Ирина . Ей, я думаю, все равно.

    Чебутыкин , только что вставший с постели, — он отдыхал после обеда, — входит в залу и причесывает бороду, потом садится там за стол и вынимает из кармана газету.

    Маша . Вот пришел... Он заплатил за квартиру?

    Ирина

    (смеется) . Нет. За восемь месяцев ни копеечки. Очевидно, забыл.

    Маша

    (смеется) . Как он важно сидит!

    Все смеются; пауза.

    Ирина . Что вы молчите, Александр Игнатьич?

    Вершинин . Не знаю. Чаю хочется. Полжизни за стакан чаю! С утра ничего не ел...

    Чебутыкин . Ирина Сергеевна!

    Ирина . Что вам?

    Чебутыкин . Пожалуйте сюда. Venez ici.

    Ирина идет и садится за стол.

    Я без вас не могу.

    Ирина раскладывает пасьянс.

    Вершинин . Что ж? Если не дают чаю, то давайте хоть пофилософствуем.

    Тузенбах . Давайте. О чем?

    Вершинин . О чем? Давайте помечтаем... например, о той жизни, какая будет после нас, лет через двести-триста.

    Тузенбах . Что ж? После нас будут летать на воздушных шарах, изменятся пиджаки, откроют, быть может, шестое чувство и разовьют его, но жизнь останется все та же, жизнь трудная, полная тайн и счастливая. И через тысячу лет человек будет так же вздыхать: «ах, тяжко жить!» — и вместе с тем точно так же, как теперь, он будет бояться и не хотеть смерти.

    Вершинин

    (подумав) . Как вам сказать? Мне кажется, все на земле должно измениться мало-помалу и уже меняется на наших глазах. Через двести-триста, наконец, тысячу лет, — дело не в сроке, — настанет новая, счастливая жизнь. Участвовать в этой жизни мы не будем, конечно, но мы для нее живем теперь, работаем, ну, страдаем, мы творим ее — и в этом одном цель нашего бытия и, если хотите, наше счастье.

    Маша тихо смеется.

    Тузенбах . Что вы?

    Маша . Не знаю. Сегодня весь день смеюсь с утра.

    Вершинин . Я кончил там же, где и вы, в академии я не был; читаю я много, но выбирать книг не умею и читаю, быть может, совсем не то, что нужно, а между тем, чем больше живу, тем больше хочу знать. Мои волосы седеют, я почти старик уже, но знаю мало, ах, как мало! Но все же, мне кажется, самое главное и настоящее я знаю, крепко знаю. И как бы мне хотелось доказать вам, что счастья нет, не должно быть и не будет для нас... Мы должны только работать и работать, а счастье это удел наших далеких потомков.

    Пауза.

    Не я, то хоть потомки потомков моих.

    Федотик и Родэ показываются в зале; они садятся и напевают тихо, наигрывая на гитаре.

    Тузенбах . По-вашему, даже не мечтать о счастье! Но если я счастлив!

    Вершинин . Нет.

    Тузенбах

    (всплеснув руками и смеясь) . Очевидно, мы не понимаем друг друга. Ну, как мне убедить вас?

    Маша тихо смеется.

    (Показывая ей палец.) Смейтесь! (Вершинину.) Не то что через двести или триста, но и через миллион лет жизнь останется такою же, как и была; она не меняется, остается постоянною, следуя своим собственным законам, до которых вам нет дела или, по крайней мере, которых вы никогда не узнаете. Перелетные птицы, журавли, например, летят и летят, и какие бы мысли, высокие или малые, ни бродили в их головах, все же будут лететь и не знать, зачем и куда. Они летят и будут лететь, какие бы философы ни завелись среди них; и пускай философствуют, как хотят, лишь бы летели...

    Маша . Все-таки смысл?

    Тузенбах . Смысл... Вот снег идет. Какой смысл?

    Пауза.

    Маша . Мне кажется, человек должен быть верующим или должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста... Жить и не знать, для чего журавли летят, для чего дети родятся, для чего звезды на небе... Или знать, для чего живешь, или же все пустяки, трын-трава.

    Пауза.

    Вершинин . Все-таки жалко, что молодость прошла...

    Маша . У Гоголя сказано: скучно жить на этом свете, господа!

    Тузенбах . А я скажу: трудно с вами спорить, господа! Ну вас совсем...

    Чебутыкин

    (читая газету) . Бальзак венчался в Бердичеве.

    Ирина напевает тихо.

    Даже запишу себе это в книжку. (Записывает.) Бальзак венчался в Бердичеве. (Читает газету.)

    Ирина

    (раскладывает пасьянс, задумчиво) . Бальзак венчался в Бердичеве.

    Тузенбах . Жребий брошен. Вы знаете, Мария Сергеевна, я подаю в отставку.

    Маша . Слышала. И ничего я не вижу в этом хорошего. Не люблю я штатских.

    Тузенбах . Все равно... (Встает.) Я не красив, какой я военный? Ну, да все равно, впрочем... Буду работать. Хоть один день в моей жизни поработать так, чтобы прийти вечером домой, в утомлении повалиться в постель и уснуть тотчас же. (Уходя в залу.) Рабочие, должно быть, спят крепко!

    Федотик

    (Ирине) . Сейчас на Московской у Пыжикова купил для вас цветных карандашей. И вот этот ножичек...

    Ирина . Вы привыкли обращаться со мной, как с маленькой, но ведь я уже выросла... (Берет карандаши и ножичек, радостно.) Какая прелесть!

    Федотик . А для себя я купил ножик... вот поглядите... нож, еще другой нож, третий, это в ушах ковырять, это ножнички, это ногти чистить...

    Родэ

    (громко) . Доктор, сколько вам лет?

    Чебутыкин . Мне? Тридцать два.

    Смех.

    Федотик . Я сейчас покажу вам другой пасьянс... (Раскладывает пасьянс.)

    Подают самовар; Анфиса около самовара; немного погодя приходит Наташа и тоже суетится около стола; приходит Соленый и, поздоровавшись, садится за стол.

    Вершинин . Однако, какой ветер!

    Маша . Да. Надоела зима. Я уже и забыла, какое лето.

    Ирина . Выйдет пасьянс, я вижу. Будем в Москве.

    Федотик . Нет, не выйдет. Видите, осьмерка легла на двойку пик. (Смеется.) Значит, вы не будете в Москве.

    Чебутыкин

    (читает газету) . Цицикар. Здесь свирепствует оспа.

    Анфиса

    (подходя к Маше) . Маша, чай кушать, матушка. (Вершинину.) Пожалуйте, ваше высокоблагородие... простите, батюшка, забыла имя, отчество...

    Маша . Принеси сюда, няня. Туда не пойду.

    Ирина . Няня!

    Анфиса . Иду-у!

    Наташа

    (Соленому) . Грудные дети прекрасно понимают. «Здравствуй, говорю, Бобик. Здравствуй, милый!» Он взглянул на меня как-то особенно. Вы думаете, во мне говорит только мать, но нет, нет, уверяю вас! Это необыкновенный ребенок.

    Соленый . Если бы этот ребенок был мой, то я изжарил бы его на сковородке и съел бы. (Идет со стаканом в гостиную и садится в угол.)

    Наташа

    (закрыв лицо руками) . Грубый, невоспитанный человек!

    Маша . Счастлив тот, кто не замечает, лето теперь или зима. Мне кажется, если бы я была в Москве, то относилась бы равнодушно к погоде...

    Вершинин . На днях я читал дневник одного французского министра, писанный в тюрьме. Министр был осужден за Панаму. С каким упоением, восторгом упоминает он о птицах, которых видит в тюремном окне и которых не замечал раньше, когда был министром. Теперь, конечно, когда он выпущен на свободу, он уже по-прежнему не замечает птиц. Так же и вы не будете замечать Москвы, когда будете жить в ней. Счастья у нас нет и не бывает, мы только желаем его.

    Тузенбах

    (берет со стола коробку) . Где же конфекты?

    Ирина . Соленый съел.

    Тузенбах . Все?

    Анфиса

    (подавая чай) . Вам письмо, батюшка.

    Вершинин . Мне? (Берет письмо.) От дочери. (Читает.) Да, конечно... Я, извините, Мария Сергеевна, уйду потихоньку. Чаю не буду пить. (Встает взволнованный.) Вечно эти истории...

    Маша . Что такое? Не секрет?

    Вершинин

    (тихо) . Жена опять отравилась. Надо идти. Я пройду незаметно. Ужасно неприятно все это. (Целует Маше руку.) Милая моя, славная, хорошая женщина... Я здесь пройду потихоньку... (Уходит.)

    Анфиса . Куда же он? А я чай подала... Экой какой.

    Маша

    (рассердившись) . Отстань! Пристаешь тут, покоя от тебя нет... (Идет с чашкой к столу.) Надоела ты мне, старая!

    Анфиса . Что ж ты обижаешься? Милая!

    Голос Андрея . Анфиса!

    Анфиса

    (дразнит) . Анфиса! Сидит там... (Уходит.)

    Маша

    (в зале у стола, сердито) . Дайте же мне сесть! (Мешает на столе карты.) Расселись тут с картами. Пейте чай!

    Ирина . Ты, Машка, злая.

    Маша . Раз я злая, не говорите со мной. Не трогайте меня!

    Чебутыкин

    (смеясь) . Не трогайте ее, не трогайте...

    Маша . Вам шестьдесят лет, а вы, как мальчишка, всегда городите черт знает что.

    Наташа

    (вздыхает) . Милая Маша, к чему употреблять в разговоре такие выражения? При твоей прекрасной наружности в приличном светском обществе ты, я тебе прямо скажу, была бы просто очаровательна, если бы не эти твои слова. Je vous prie, pardonnez moi, Marie, mais vous avez des manières un peu grossières .

    Тузенбах

    (сдерживая смех) . Дайте мне... дайте мне... Там, кажется, коньяк...

    Наташа . Il parait, que mon Бобик déjà ne dort pas , проснулся. Он у меня сегодня нездоров. Я пойду к нему, простите... (Уходит.)

    Ирина . А куда ушел Александр Игнатьич?

    Маша . Домой. У него опять с женой что-то необычайное.

    Тузенбах

    (идет к Соленому, в руках графинчик с коньяком) . Все вы сидите один, о чем-то думаете — и не поймешь, о чем. Ну, давайте мириться. Давайте выпьем коньяку.

    Пьют.

    Сегодня мне придется играть на пианино всю ночь, вероятно, играть всякий вздор... Куда ни шло!

    Соленый . Почему мириться? Я с вами не ссорился.

    Тузенбах . Всегда вы возбуждаете такое чувство, как будто между нами что-то произошло. У вас характер странный, надо сознаться.

    Соленый

    (декламируя) . Я странен, не странен кто ж! Не сердись, Алеко!

    Тузенбах . И при чем тут Алеко...

    Пауза.

    Соленый . Когда я вдвоем с кем-нибудь, то ничего, я как все, но в обществе я уныл, застенчив и... говорю всякий вздор. Но все-таки я честнее и благороднее очень, очень многих. И могу это доказать.

    Тузенбах . Я часто сержусь на вас, вы постоянно придираетесь ко мне, когда мы бываем в обществе, но все же вы мне симпатичны почему-то. Куда ни шло, напьюсь сегодня. Выпьем!

    Соленый . Выпьем.

    Пьют.

    Я против вас, барон, никогда ничего не имел. Но у меня характер Лермонтова. (Тихо.) Я даже немножко похож на Лермонтова... как говорят... (Достает из кармана флакон с духами и льет на руки.)

    Тузенбах . Подаю в отставку. Баста! Пять лет все раздумывал и, наконец, решил. Буду работать.

    Соленый

    (декламируя) . Не сердись, Алеко... Забудь, забудь мечтания свои...

    Пока они говорят, Андрей входит с книгой тихо и садится у свечи.

    Тузенбах . Буду работать.

    Чебутыкин

    (идя в гостиную с Ириной) . И угощение было тоже настоящее кавказское: суп с луком, а на жаркое — чехартма, мясное.

    Соленый . Черемша вовсе не мясо, а растение вроде нашего лука.

    Чебутыкин . Нет-с, ангел мой. Чехартма не лук, а жаркое из баранины.

    Соленый . А я вам говорю, черемша — лук.

    Чебутыкин . А я вам говорю, чехартма — баранина.

    Соленый . А я вам говорю, черемша — лук.

    Чебутыкин . Что же я буду с вами спорить! Вы никогда не были на Кавказе и не ели чехартмы.

    Соленый . Не ел, потому что терпеть не могу. От черемши такой же запах, как от чеснока.

    Андрей

    (умоляюще) . Довольно, господа! Прошу вас!

    Тузенбах . Когда придут ряженые?

    Ирина . Обещали к девяти; значит, сейчас.

    Тузенбах

    (обнимает Андрея) . Ах вы сени, мои сени, сени новые мои...

    Андрей

    (пляшет и поет) . Сени новые, кленовые...

    Чебутыкин

    (пляшет) . Решетчаты-е!

    Смех.

    Тузенбах

    (целует Андрея) . Черт возьми, давайте выпьем. Андрюша, давайте выпьем на ты. И я с тобой, Андрюша, в Москву, в университет.

    Соленый . В какой? В Москве два университета.

    Андрей . В Москве один университет.

    Соленый . А я вам говорю — два.

    Андрей . Пускай хоть три. Тем лучше.

    Соленый . В Москве два университета!

    Ропот и шиканье.

    В Москве два университета: старый и новый. А если вам неугодно слушать, если мои слова раздражают вас, то я могу не говорить. Я даже могу уйти в другую комнату... (Уходит в одну из дверей.)

    Тузенбах . Браво, браво! (Смеется.) Господа, начинайте, я сажусь играть! Смешной этот Соленый... (Садится за пианино, играет вальс.)

    Маша

    (танцует вальс одна) . Барон пьян, барон пьян, барон пьян!

    Входит Наташа .

    Наташа

    (Чебутыкину) . Иван Романыч! (Говорит о чем-то Чебутыкину, потом тихо уходит.)

    Чебутыкин трогает Тузенбаха за плечо и шепчет ему о чем-то.

    Ирина . Что такое?

    Чебутыкин . Нам пора уходить. Будьте здоровы.

    Тузенбах . Спокойной ночи. Пора уходить.

    Ирина . Позвольте... А ряженые?..

    Андрей

    (сконфуженный) . Ряженых не будет. Видишь ли, моя милая, Наташа говорит, что Бобик не совсем здоров, и потому... Одним словом, я не знаю, мне решительно все равно.

    Ирина

    (пожимая плечами) . Бобик нездоров!

    Маша . Где наша не пропадала! Гонят, стало быть надо уходить. (Ирине.) Не Бобик болен, а она сама... Вот! (Стучит пальцем по лбу.) Мещанка!

    Андрей уходит в правую дверь к себе, Чебутыкин идет за ним; в зале прощаются.

    Федотик . Какая жалость! Я рассчитывал провести вечерок, но если болен ребеночек, то, конечно... Я завтра принесу ему игрушечку...

    Родэ

    (громко) . Я сегодня нарочно выспался после обеда, думал, что всю ночь буду танцевать. Ведь теперь только девять часов!

    Маша . Выйдем на улицу, там потолкуем. Решим, что и как.

    Слышно: «Прощайте! Будьте здоровы!» Слышен веселый смех Тузенбаха. Все уходят. Анфиса и горничная убирают со стола, тушат огни. Слышно, как поет нянька. Андрей в пальто и шляпе и Чебутыкин тихо входят.

    Чебутыкин . Жениться я не успел, потому что жизнь промелькнула, как молния, да и потому, что безумно любил твою матушку, которая была замужем...

    Андрей . Жениться не нужно. Не нужно, потому что скучно.

    Чебутыкин . Так-то оно так, да одиночество. Как там ни философствуй, а одиночество страшная штука, голубчик мой... Хотя в сущности... конечно, решительно все равно!

    Андрей . Пойдемте скорей.

    Чебутыкин . Что же спешить? Успеем.

    Андрей . Я боюсь, жена бы не остановила.

    Чебутыкин . А!

    Андрей . Сегодня я играть не стану, только так посижу. Нездоровится... Что мне делать, Иван Романыч, от одышки?

    Чебутыкин . Что спрашивать! Не помню, голубчик. Не знаю.

    Андрей . Пройдем кухней.

    Уходят.

    Звонок, потом опять звонок; слышны голоса, смех.

    Ирина

    (входит) . Что там?

    Анфиса

    (шепотом) . Ряженые!

    Звонок.

    Ирина . Скажи, нянечка, дома нет никого. Пусть извинят.

    Анфиса уходит. Ирина в раздумье ходит по комнате; она взволнована. Входит Соленый.

    Соленый

    (в недоумении) . Никого нет... А где же все?

    Ирина . Ушли домой.

    Соленый . Странно. Вы одни тут?

    Ирина . Одна.

    Пауза.

    Прощайте.

    Соленый . Давеча я вел себя недостаточно сдержанно, нетактично. Но вы не такая, как все, вы высоки и чисты, вам видна правда... Вы одна, только вы одна можете понять меня. Я люблю, глубоко, бесконечно люблю...

    Ирина . Прощайте! Уходите.

    Соленый . Я не могу жить без вас. (Идя за ней.) О, мое блаженство! (Сквозь слезы.) О, счастье! Роскошные, чудные, изумительные глаза, каких я не видел ни у одной женщины...

    Ирина

    (холодно) . Перестаньте, Василий Васильич!

    Соленый . Первый раз я говорю о любви к вам, и точно я не на земле, а на другой планете. (Трет себе лоб.) Ну, да все равно. Насильно мил не будешь, конечно... Но счастливых соперников у меня не должно быть... Не должно... Клянусь вам всем святым, соперника я убью... О, чудная!

    Наташа проходит со свечой.

    Наташа

    (заглядывает в одну дверь, в другую и проходит мимо двери, ведущей в комнату мужа) . Тут Андрей. Пусть читает. Вы простите, Василий Васильич, я не знала, что вы здесь, я по-домашнему.

    Соленый . Мне все равно. Прощайте! (Уходит.)

    Наташа . А ты устала, милая, бедная моя девочка! (Целует Ирину.) Ложилась бы спать пораньше.

    Ирина . Бобик спит?

    Наташа . Спит. Но неспокойно спит. Кстати, милая, я хотела тебе сказать, да все то тебя нет, то мне некогда... Бобику в теперешней детской, мне кажется, холодно и сыро. А твоя комната такая хорошая для ребенка. Милая, родная, переберись пока к Оле!

    Ирина

    (не понимая) . Куда?

    Слышно, к дому подъезжает тройка с бубенчиками.

    Наташа . Ты с Олей будешь в одной комнате, пока что, а твою комнату Бобику. Он такой милашка, сегодня я говорю ему: «Бобик, ты мой! Мой!» А он на меня смотрит своими глазеночками.

    Звонок.

    Должно быть, Ольга. Как она поздно!

    Горничная подходит к Наташе и шепчет ей на ухо.

    Протопопов? Какой чудак. Приехал Протопопов, зовет меня покататься с ним на тройке. (Смеется.) Какие странные эти мужчины...

    Звонок.

    Кто-то там пришел. Поехать разве на четверть часика прокатиться... (Горничной.) Скажи, сейчас.

    Звонок.

    Звонят... там Ольга, должно быть. (Уходит.)

    Горничная убегает; Ирина сидит задумавшись; входят Кулыгин , Ольга , за ними Вершинин .

    Кулыгин . Вот тебе и раз. А говорили, что у них будет вечер.

    Вершинин . Странно, я ушел недавно, полчаса назад, и ждали ряженых...

    Ирина . Все ушли.

    Кулыгин . И Маша ушла? Куда она ушла? А зачем Протопопов внизу ждет на тройке? Кого он ждет?

    Ирина . Не задавайте вопросов... Я устала.

    Кулыгин . Ну, капризница...

    Ольга . Совет только что кончился. Я замучилась. Наша начальница больна, теперь я вместо нее. Голова, голова болит, голова... (Садится.) Андрей проиграл вчера в карты двести рублей... Весь город говорит об этом...

    Кулыгин . Да, и я устал на совете. (Садится.)

    Вершинин . Жена моя сейчас вздумала попугать меня, едва не отравилась. Все обошлось, и я рад, отдыхаю теперь... Стало быть, надо уходить? Что ж, позвольте пожелать всего хорошего. Федор Ильич, поедемте со мной куда-нибудь! Я дома не могу оставаться, совсем не могу... Поедемте!

    Кулыгин . Устал. Не поеду. (Встает.) Устал. Жена домой пошла?

    Ирина . Должно быть.

    Кулыгин

    (целует Ирине руку) . Прощай. Завтра и послезавтра целый день отдыхать. Всего хорошего! (Идет.) Чаю очень хочется. Рассчитывал провести вечер в приятном обществе и — o, fallacem hominum spem !.. Винительный падеж при восклицании...

    Вершинин . Значит, один поеду. (Уходит с Кулыгиным, посвистывая.)

    Ольга . Голова болит, голова... Андрей проиграл... весь город говорит... Пойду лягу. (Идет.) Завтра я свободна... О, боже мой, как это приятно! Завтра свободна, послезавтра свободна... Голова болит, голова... (Уходит.)

    Ирина

    (одна) . Все ушли. Никого нет.

    На улице гармоника, нянька поет песню.

    Наташа

    (в шубе и шапке идет через залу; за ней горничная) . Через полчаса я буду дома. Только проедусь немножко. (Уходит.)

    Ирина

    (оставшись одна, тоскует) . В Москву! В Москву! В Москву!

    Занавес

    Примечания

    ↑

    фр. Je vous prie, pardonnez moi, Marie, mais vous avez des manières un peu grossières — Прошу извинить меня, Мари, но у вас несколько грубые манеры.

    ↑

    фр. Il parait, que mon Бобик déjà ne dort pas — Кажется, мой Бобик уже не спит

    ↑

    лат. fallacem hominum spem — О, призрачная надежда людская!

    Действие третье

    Комната Ольги и Ирины. Налево и направо постели, загороженные ширмами. Третий час ночи. За сценой бьют в набат по случаю пожара, начавшегося уже давно. Видно, что в доме еще не ложились спать. На диване лежит Маша , одетая, как обыкновенно, в черное платье.

    Входят Ольга и Анфиса .

    Анфиса . Сидят теперь внизу под лестницей… А говорю — «пожалуйте наверх, нешто, говорю, можно так», — плачут. «Папаша, говорят, не знаем где. Не дай бог, говорят, сгорел». Выдумали! И на дворе какие-то… тоже раздетые.

    Ольга

    (вынимает из шкапа платья) . Вот это серенькое возьми… И вот это… Кофточку тоже… И эту юбку бери, нянечка… Что же это такое, боже мой! Кирсановский переулок сгорел весь, очевидно… Это возьми… Это возьми… (Кидает ей на руки платье.) Вершинины бедные напугались… Их дом едва не сгорел. Пусть у нас переночуют… домой их нельзя пускать… У бедного Федотика все сгорело, ничего не осталось…

    Анфиса . Ферапонта позвала бы, Олюшка, а то не донесу…

    Ольга

    (звонит) . Не дозвонишься… (В дверь.) Подите сюда, кто там есть!

    В открытую дверь видно окно, красное от зарева; слышно, как мимо дома проезжает пожарная команда.

    Какой это ужас. И как надоело!

    Входит Ферапонт .

    Вот возьми снеси вниз… Там под лестницей стоят барышни Колотилины… отдай им. И это отдай…

    Ферапонт . Слушаю. В двенадцатом году Москва тоже горела. Господи ты боже мой! Французы удивлялись.

    Ольга . Иди, ступай…

    Ферапонт . Слушаю. (Уходит.)

    Ольга . Нянечка, милая, всё отдавай. Ничего нам не надо, всё отдавай, нянечка… Я устала, едва на ногах стою… Вершининых нельзя отпускать домой… Девочки лягут в гостиной, Александра Игнатьича вниз к барону… Федотика тоже к барону, или пусть у нас в зале… Доктор, как нарочно, пьян, ужасно пьян, и к нему никого нельзя. И жену Вершинина тоже в гостиной.

    Анфиса

    (утомленно) . Олюшка милая, не гони ты меня! Не гони!

    Ольга . Глупости ты говоришь, няня. Никто тебя не гонит.

    Анфиса

    (кладет ей голову на грудь) . Родная моя, золотая моя, я тружусь, я работаю… Слаба стану, все скажут: пошла! А куда я пойду? Куда? Восемьдесят лет. Восемьдесят второй год…

    Ольга . Ты посиди, нянечка… Устала ты, бедная… (Усаживает ее.) Отдохни, моя хорошая. Побледнела как!

    Наташа входит.

    Наташа . Там говорят, поскорее нужно составить общество для помощи погорельцам. Что ж? Прекрасная мысль. Вообще нужно помогать бедным людям, это обязанность богатых. Бобик и Софочка спят себе, спят, как ни в чем не бывало. У нас так много народу везде, куда ни пойдешь, полон дом. Теперь в городе инфлюэнца, боюсь, как бы не захватили дети.

    Ольга

    (не слушая ее) . В этой комнате не видно пожара, тут покойно…

    Наташа . Да… Я, должно быть, растрепанная. (Перед зеркалом.) Говорят, я пополнела… и не правда! Ничуть! А Маша спит, утомилась, бедная… (Анфисе холодно.) При мне не смей сидеть! Встань! Ступай отсюда!

    Анфиса уходит; пауза.

    И зачем ты держишь эту старуху, не понимаю!

    Ольга

    (оторопев) . Извини, я тоже не понимаю…

    Наташа . Ни к чему она тут. Она крестьянка, должна в деревне жить… Что за баловство! Я люблю в доме порядок! Лишних не должно быть в доме. (Гладит ее по щеке.) Ты, бедняжка, устала! Устала наша начальница! А когда моя Софочка вырастет и поступит в гимназию, я буду тебя бояться.

    Ольга . Не буду я начальницей.

    Наташа . Тебя выберут, Олечка. Это решено.

    Ольга . Я откажусь. Не могу… Это мне не по силам… (Пьет воду.) Ты сейчас так грубо обошлась с няней… Прости, я не в состоянии переносить… даже в глазах потемнело…

    Наташа

    (взволнованно) . Прости, Оля, прости… Я не хотела тебя огорчать.

    Маша встает, берет подушку и уходит, сердитая.

    Ольга . Пойми, милая… мы воспитаны, быть может, странно, но я не переношу этого. Подобное отношение угнетает меня, я заболеваю… я просто падаю духом!

    Наташа . Прости, прости… (Целует ее.)

    Ольга . Всякая, даже малейшая грубость, неделикатно сказанное слово волнует меня…

    Наташа . Я часто говорю лишнее, это правда, но согласись, моя милая, она могла бы жить в деревне.

    Ольга . Она уже тридцать лет у нас.

    Наташа . Но ведь теперь она не может работать! Или я тебя не понимаю, или же ты не хочешь меня понять. Она не способна к труду, она только спит или сидит.

    Ольга . И пускай сидит.

    Наташа

    (удивленно) . Как пускай сидит? Но ведь она же прислуга. (Сквозь слезы.) Я тебя не понимаю, Оля. У меня нянька есть, кормилица есть, у нас горничная, кухарка… для чего же нам еще эта старуха? Для чего?

    За сценой бьют в набат.

    Ольга . В эту ночь я постарела на десять лет.

    Наташа . Нам нужно уговориться, Оля. Раз навсегда… Ты в гимназии, я — дома, у тебя ученье, у меня — хозяйство. И если я говорю что насчет прислуги, то знаю, что говорю; я знаю, что го-во-рю… И чтоб завтра же не было здесь этой старой воровки, старой хрычовки… (стучит ногами) этой ведьмы!.. Не сметь меня раздражать! Не сметь! (Спохватившись.) Право, если ты не переберешься вниз, то мы всегда будем ссориться. Это ужасно.

    Входит Кулыгин .

    Кулыгин . Где Маша? Нам пора бы уже домой. Пожар, говорят, стихает. (Потягивается.) Сгорел только один квартал, а ведь был ветер, вначале казалось, горит весь город. (Садится.) Утомился. Олечка моя милая… Я часто думаю: если бы не Маша, то я на тебе б женился, Олечка. Ты очень хорошая… Замучился. (Прислушивается.)

    Ольга . Что?

    Кулыгин . Как нарочно, у доктора запой, пьян он ужасно. Как нарочно! (Встает.) Вот он идет сюда, кажется… Слышите? Да, сюда… (Смеется.) Экий какой, право… Я спрячусь. (Идет в угол к шкапу.) Этакий разбойник.

    Ольга . Два года не пил, а тут вдруг взял и напился… (Идет с Наташей в глубину комнаты.)

    Чебутыкин входит; не шатаясь, как трезвый, проходит по комнате, останавливается, смотрит, потом подходит к рукомойнику и начинает мыть руки.

    Чебутыкин

    (угрюмо) . Черт бы всех побрал… подрал… Думают, я доктор, умею лечить всякие болезни, а я не знаю решительно ничего, все позабыл, что знал, ничего не помню, решительно ничего.

    Ольга и Наташа , незаметно для него, уходят.

    Черт бы побрал. В прошлую среду лечил на Засыпи женщину — умерла, и я виноват, что она умерла. Да… Кое-что знал лет двадцать пять назад, а теперь ничего не помню. Ничего… В голове пусто, на душе холодно. Может быть, я и не человек, а только делаю вид, что у меня руки и ноги… и голова; может быть, я и не существую вовсе, а только кажется мне, что я хожу, ем, сплю. (Плачет.) О, если бы не существовать! (Перестает плакать, угрюмо.) Черт знает… Третьего дня разговор в клубе; говорят, Шекспир , Вольтер… Я не читал, совсем не читал, а на лице своем показал, будто читал. И другие тоже, как я. Пошлость! Низость! И та женщина, что уморил в среду, вспомнилась… и все вспомнилось, и стало на душе криво, гадко, мерзко… пошел, запил…

    Ирина , Вершинин и Тузенбах входят; на Тузенбахе штатское платье, новое и модное.

    Ирина . Здесь посидим. Сюда никто не войдет.

    Вершинин . Если бы не солдаты, то сгорел бы весь город. Молодцы! (Потирает от удовольствия руки.) Золотой народ! Ах, что за молодцы!

    Кулыгин

    (подходя к ним) . Который час, господа?

    Тузенбах . Уже четвертый час. Светает.

    Ирина . Все сидят в зале, никто не уходит. И ваш этот Соленый сидит… (Чебутыкину.) Вы бы, доктор, шли спать.

    Чебутыкин . Ничего-с… Благодарю-с. (Причесывает бороду.)

    Кулыгин

    (смеется) . Назюзюкался, Иван Романыч! (Хлопает по плечу.) Молодец! In vino veritas , говорили древние.

    Тузенбах . Меня всё просят устроить концерт в пользу погорельцев.

    Ирина . Ну, кто там…

    Тузенбах . Можно бы устроить, если захотеть. Марья Сергеевна, например, играет на рояле чудесно.

    Кулыгин . Чудесно играет!

    Ирина . Она уже забыла. Три года не играла… или четыре.

    Тузенбах . Здесь в городе решительно никто не понимает музыки, ни одна душа, но я, я понимаю и честным словом уверяю вас, Марья Сергеевна играет великолепно, почти талантливо.

    Кулыгин . Вы правы, барон. Я ее очень люблю, Машу. Она славная.

    Тузенбах . Уметь играть так роскошно и в то же время сознавать, что тебя никто, никто не понимает!

    Кулыгин

    (вздыхает) . Да… Но прилично ли ей участвовать в концерте?

    Пауза.

    Я ведь, господа, ничего не знаю. Может быть, это и хорошо будет. Должен признаться, наш директор хороший человек, даже очень хороший, умнейший, но у него такие взгляды… Конечно, не его дело, но все-таки, если хотите, то я, пожалуй, поговорю с ним.

    Чебутыкин берет в руки фарфоровые часы и рассматривает их.

    Вершинин . На пожаре я загрязнился весь, ни на что не похож.

    Пауза.

    Вчера я мельком слышал, будто нашу бригаду хотят перевести куда-то далеко. Одни говорят, в Царство Польское, другие — будто в Читу.

    Тузенбах . Я тоже слышал. Что ж? Город тогда совсем опустеет.

    Ирина . И мы уедем!

    Чебутыкин

    (роняет часы, которые разбиваются) . Вдребезги!

    Пауза; все огорчены и сконфужены.

    Кулыгин

    (подбирает осколки) . Разбить такую дорогую вещь — ах, Иван Романыч, Иван Романыч! Ноль с минусом вам за поведение!

    Ирина . Это часы покойной мамы.

    Чебутыкин . Может быть… Мамы так мамы. Может, я не разбивал, а только кажется, что разбил. Может быть, нам только кажется, что мы существуем, а на самом деле нас нет. Ничего я не знаю, никто ничего не знает. (У двери.) Что смотрите? У Наташи романчик с Протопоповым, а вы не видите… Вы вот сидите тут и ничего не видите, а у Наташи романчик с Протопоповым… (Поет.) Не угодно ль этот финик вам принять… (Уходит.)

    Вершинин . Да… (Смеется.) Как все это в сущности странно!

    Пауза.

    Когда начался пожар, я побежал скорей домой; подхожу, смотрю — дом наш цел и невредим и вне опасности, но мои две девочки стоят у порога в одном белье, матери нет, суетится народ, бегают лошади, собаки, и у девочек на лицах тревога, ужас, мольба, не знаю что; сердце у меня сжалось, когда я увидел эти лица. Боже мой, думаю, что придется пережить еще этим девочкам в течение долгой жизни! Я хватаю их, бегу и все думаю одно: что им придется пережить еще на этом свете!

    Набат; пауза.

    Прихожу сюда, а мать здесь, кричит, сердится.

    Маша входит с подушкой и садится на диван.

    И когда мои девочки стояли у порога в одном белье, босые, и улица была красной от огня, был страшный шум, то я подумал, что нечто похожее происходило много лет назад, когда набегал неожиданно враг, грабил, зажигал… Между тем, в сущности, какая разница между тем, что есть и что было! А пройдет еще немного времени, каких-нибудь двести-триста лет, и на нашу теперешнюю жизнь также будут смотреть и со страхом, и с насмешкой, все нынешнее будет казаться и угловатым, и тяжелым, и очень неудобным, и странным. О, наверное, какая это будет жизнь, какая жизнь! (Смеется.) Простите, я опять зафилософствовался. Позвольте продолжать, господа. Мне ужасно хочется философствовать, такое у меня теперь настроение.

    Пауза.

    Точно спят все. Так я говорю: какая это будет жизнь! Вы можете себе только представить… Вот таких, как вы, в городе теперь только три, в следующих поколениях — больше, все больше и больше, и придет время, когда все изменится по-вашему, жить будут по-вашему, а потом и вы устареете, народятся люди, которые будут лучше вас… (Смеется.) Сегодня у меня какое-то особенное настроение. Хочется жить чертовски… (Поет.) Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны… (Смеется.)

    Маша . Трам-там-там…

    Вершинин . Трам-там…

    Маша . Тра-ра-ра?

    Вершинин . Тра-та-та. (Смеется.)

    Входит Федотик .

    Федотик

    (танцует) . Погорел, погорел! Весь дочиста!

    Смех.

    Ирина . Что ж за шутки. Все сгорело?

    Федотик

    (смеется) . Все дочиста. Ничего не осталось. И гитара сгорела, и фотография сгорела, и все мои письма… И хотел подарить вам записную книжечку — тоже сгорела.

    Входит Соленый .

    Ирина . Нет, пожалуйста, уходите, Василий Васильич. Сюда нельзя.

    Соленый . Почему же это барону можно, а мне нельзя?

    Вершинин . Надо уходить, в самом деле. Как пожар?

    Соленый . Говорят, стихает. Нет, мне положительно странно, почему это барону можно, а мне нельзя? (Вынимает флакон с духами и прыскается.)

    Вершинин . Трам-там-там.

    Маша . Трам-там.

    Вершинин

    (смеется, Соленому) . Пойдемте в залу.

    Соленый . Хорошо-с, так и запишем. Мысль эту можно б боле пояснить, да боюсь, как бы гусей не раздразнить… (Глядя на Тузенбаха.) Цып, цып, цып…

    Уходит с Вершининым и Федотиком .

    Ирина . Как накурил этот Соленый… (В недоумении.) Барон спит! Барон! Барон!

    Тузенбах

    (очнувшись) . Устал я, однако… Кирпичный завод… Это я не брежу, а в самом деле, скоро поеду на кирпичный завод, начну работать… Уже был разговор. (Ирине нежно.) Вы такая бледная, прекрасная, обаятельная… Мне кажется, ваша бледность проясняет темный воздух, как свет… Вы печальны, вы недовольны жизнью… О, поедемте со мной, поедемте работать вместе!

    Маша . Николай Львович, уходите отсюда.

    Тузенбах

    (смеясь) . Вы здесь? Я не вижу. (Целует Ирине руку.) Прощайте, я пойду… Я гляжу на вас теперь, и вспоминается мне, как когда-то давно, в день ваших именин, вы, бодрая, веселая, говорили о радостях труда… И какая мне тогда мерещилась счастливая жизнь! Где она? (Целует руку.) У вас слезы на глазах. Ложитесь спать, уж светает… начинается утро… Если бы мне было позволено отдать за вас жизнь свою!

    Маша . Николай Львович, уходите! Ну, что право…

    Тузенбах . Ухожу… (Уходит.)

    Маша

    (ложится) . Ты спишь, Федор?

    Кулыгин . А?

    Маша . Шел бы домой.

    Кулыгин . Милая моя Маша, дорогая моя Маша…

    Ирина . Она утомилась. Дал бы ей отдохнуть, Федя.

    Кулыгин . Сейчас уйду… Жена моя хорошая, славная… Люблю тебя, мою единственную…

    Маша

    (сердито) . Amo, amas, amat, amamus, amatis, amant .

    Кулыгин

    (смеется) . Нет, право, она удивительная. Женат я на тебе семь лет, а кажется, венчались только вчера. Честное слово. Нет, право, ты удивительная женщина. Я доволен, я доволен, я доволен!

    Маша . Надоело, надоело, надоело… (Встает и говорит сидя.) И вот не выходит у меня из головы… Просто возмутительно. Сидит гвоздем в голове, не могу молчать. Я про Андрея… Заложил он этот дом в банке, и все деньги забрала его жена, а ведь дом принадлежит не ему одному, а нам четверым! Он должен это знать, если он порядочный человек.

    Кулыгин . Охота тебе, Маша! На что тебе? Андрюша кругом должен, ну, и бог с ним.

    Маша . Это во всяком случае возмутительно. (Ложится.)

    Кулыгин . Мы с тобой не бедны. Я работаю, хожу в гимназию, потом уроки даю… Я честный человек. Простой… Omnia mea mecum porto , как говорится.

    Маша . Мне ничего ненужно, но меня возмущает несправедливость.

    Пауза.

    Ступай, Федор.

    Кулыгин

    (целует ее) . Ты устала, отдохни с полчасика, а я там посижу, подожду. Спи… (Идет.) Я доволен, я доволен, я доволен. (Уходит.)

    Ирина . В самом деле, как измельчал наш Андрей, как он выдохся и постарел около этой женщины! Когда-то готовился в профессора, а вчера хвалился, что попал, наконец, в члены земской управы. Он член управы, а Протопопов председатель… Весь город говорит, смеется, и только он один ничего не знает и не видит… И вот все побежали на пожар, а он сидит у себя в комнате и никакого внимания. Только на скрипке играет. (Нервно.) О, ужасно, ужасно, ужасно! (Плачет.) Я не могу, не могу переносить больше!.. Не могу, не могу!..

    Ольга входит, убирает около своего столика.

    (Громко рыдает.) Выбросьте меня, выбросьте, я больше не могу!..

    Ольга

    (испугавшись) . Что ты, что ты? Милая!

    Ирина

    (рыдая) . Куда? Куда все ушло? Где оно? О, боже мой, боже мой! Я все забыла, забыла… у меня перепуталось в голове… Я не помню, как по-итальянски окно или вот потолок… Все забываю, каждый день забываю, а жизнь уходит и никогда не вернется, никогда, никогда мы не уедем в Москву… Я вижу, что не уедем…

    Ольга . Милая, милая…

    Ирина

    (сдерживаясь) . О, я несчастная… Не могу я работать, не стану работать. Довольно, довольно! Была телеграфисткой, теперь служу в городской управе и ненавижу, презираю все, что только мне дают делать… Мне уже двадцать четвертый год, работаю уже давно, и мозг высох, похудела, подурнела, постарела, и ничего, ничего, никакого удовлетворения, а время идет, и все кажется, что уходишь от настоящей прекрасной жизни, уходишь все дальше и дальше, в какую-то пропасть. Я в отчаянии, я в отчаянии! И как я жива, как не убила себя до сих пор, не понимаю…

    Ольга . Не плачь, моя девочка, не плачь… Я страдаю.

    Ирина . Я не плачу, не плачу… Довольно… Ну, вот я уже не плачу. Довольно… Довольно!

    Ольга . Милая, говорю тебе как сестра, как друг, если хочешь моего совета, выходи за барона!

    Ирина тихо плачет.

    Ведь ты его уважаешь, высоко ценишь… Он, правда, некрасивый, но он такой порядочный, чистый… Ведь замуж выходят не из любви, а только для того, чтобы исполнить свой долг. Я, по крайней мере, так думаю, и я бы вышла без любви. Кто бы ни посватал, все равно бы пошла, лишь бы порядочный человек. Даже за старика бы пошла…

    Ирина . Я все ждала, переселимся в Москву, там мне встретится мой настоящий, я мечтала о нем, любила… Но оказалось, все вздор, все вздор…

    Ольга

    (обнимает сестру) . Милая моя, прекрасная сестра, я все понимаю; когда барон Николай Львович оставил военную службу и пришел к нам в пиджаке, то показался мне таким некрасивым, что я даже заплакала… Он спрашивает: «что вы плачете?» Как я ему скажу! Но если бы бог привел ему жениться на тебе, то я была бы счастлива. Тут ведь другое, совсем другое.

    Наташа со свечой проходит через сцену из правой двери в левую молча.

    Маша

    (садится) . Она ходит так, как будто она подожгла.

    Ольга . Ты, Маша, глупая. Самая глупая в нашей семье это ты. Извини, пожалуйста.

    Пауза.

    Маша . Мне хочется каяться, милые сестры. Томится душа моя. Покаюсь вам и уж больше никому, никогда… Скажу сию минуту. (Тихо.) Это моя тайна, но вы всё должны знать… Не могу молчать…

    Пауза.

    Я люблю, люблю… Люблю этого человека… Вы его только что видели… Ну, да что там. Одним словом, люблю Вершинина…

    Ольга

    (идет к себе за ширму) . Оставь это. Я все равно не слышу.

    Маша . Что же делать! (Берется за голову.) Он казался мне сначала странным, потом я жалела его… потом полюбила… полюбила с его голосом, его словами, несчастьями, двумя девочками…

    Ольга

    (за ширмой) . Я не слышу, все равно. Какие бы ты глупости ни говорила, я все равно не слышу.

    Маша . Э, чуднáя ты, Оля. Люблю — такая, значит, судьба моя. Значит, доля моя такая… И он меня любит… Это все страшно. Да? Не хорошо это? (Тянет Ирину за руку, привлекает к себе.) О моя милая… Как-то мы проживем нашу жизнь, что из нас будет… Когда читаешь роман какой-нибудь, то кажется, что все это старо, и все так понятно, а как сама полюбишь, то и видно тебе, что никто ничего не знает и каждый должен решать сам за себя… Милые мои, сестры мои… Призналась вам, теперь буду молчать… Буду теперь, как гоголевский сумасшедший… молчание… молчание…

    Входит Андрей , за ним Ферапонт .

    Андрей

    (сердито) . Что тебе нужно? Я не понимаю.

    Ферапонт

    (в дверях, нетерпеливо) . Я, Андрей Сергеич, уж говорил раз десять.

    Андрей . Во-первых, я тебе не Андрей Сергеич, а ваше высокоблагородие!

    Ферапонт . Пожарные, ваше высокородие, просят, дозвольте на реку садом проехать. А то кругом ездиют, ездиют — чистое наказание.

    Андрей . Хорошо. Скажи, хорошо.

    Ферапонт уходит.

    Надоели. Где Ольга?

    Ольга показывается из-за ширмы.

    Я пришел к тебе, дай мне ключ от шкапа, я затерял свой. У тебя есть такой маленький ключик.

    Ольга подает ему молча ключ. Ирина идет к себе за ширму; пауза.

    А какой громадный пожар! Теперь стало утихать. Черт знает, разозлил меня этот Ферапонт, я сказал ему глупость… Ваше высокоблагородие…

    Пауза.

    Что же ты молчишь, Оля?

    Пауза.

    Пора уже оставить эти глупости и не дуться так, здорово-живешь… Ты, Маша, здесь, Ирина здесь, ну вот прекрасно — объяснимся начистоту, раз навсегда. Что вы имеете против меня? Что?

    Ольга . Оставь, Андрюша. Завтра объяснимся. (Волнуясь.) Какая мучительная ночь!

    Андрей

    (он очень смущен) . Не волнуйся. Я совершенно хладнокровно вас спрашиваю: что вы имеете против меня? Говорите прямо.

    Голос Вершинина : «Трам-там-там!»

    Маша

    (встает, громко) . Тра-та-та! (Ольге.) Прощай, Оля, господь с тобой. (Идет за ширму, целует Ирину.) Спи покойно… Прощай, Андрей. Уходи, они утомлены… завтра объяснишься… (Уходит.)

    Ольга . В самом деле, Андрюша, отложим до завтра… (Идет к себе за ширму.) Спать пора.

    Андрей . Только скажу и уйду. Сейчас… Во-первых, вы имеете что-то против Наташи, моей жены, и это я замечаю с самого дня моей свадьбы. Если желаете знать, Наташа прекрасный, честный человек, прямой и благородный — вот мое мнение. Свою жену я люблю и уважаю, понимаете, уважаю и требую, чтобы ее уважали также и другие. Повторяю, она честный, благородный человек, а все ваши неудовольствия, простите, это просто капризы…

    Пауза.

    Во-вторых, вы как будто сердитесь за то, что я не профессор, не занимаюсь наукой. Но я служу в земстве, я член земской управы и это свое служение считаю таким же святым и высоким, как служение науке. Я член земской управы и горжусь этим, если желаете знать…

    Пауза.

    В-третьих… Я еще имею сказать… Я заложил дом, не испросив у вас позволения… В этом я виноват, да, и прошу меня извинить. Меня побудили к тому долги… тридцать пять тысяч… Я уже не играю в карты, давно бросил, но главное, что могу сказать в свое оправдание, это то, что вы девушки, вы получаете пенсию, я же не имел… заработка, так сказать…

    Пауза.

    Кулыгин

    (в дверь) . Маши здесь нет? (Встревоженно.) Где же она? Это странно… (Уходит.)

    Андрей . Не слушают. Наташа превосходный, честный человек. (Ходит по сцене молча, потом останавливается.) Когда я женился, я думал, что мы будем счастливы… все счастливы… Но боже мой… (Плачет.) Милые мои сестры, дорогие сестры, не верьте мне, не верьте… (Уходит.)

    Кулыгин

    (в дверь встревоженно) . Где Маша? Здесь Маши нет? Удивительное дело. (Уходит.)

    Набат, сцена пустая.

    Ирина

    (за ширмами) . Оля! Кто это стучит в пол?

    Ольга . Это доктор Иван Романыч. Он пьян.

    Ирина . Какая беспокойная ночь!

    Пауза.

    Оля! (Выглядывает из-за ширм.) Слышала? Бригаду берут от нас, переводят куда-то далеко.

    Ольга . Это слухи только.

    Ирина . Останемся мы тогда одни… Оля!

    Ольга . Ну?

    Ирина . Милая, дорогая, я уважаю, я ценю барона, он прекрасный человек, я выйду за него, согласна, только поедем в Москву! Умоляю тебя, поедем! Лучше Москвы нет ничего на свете! Поедем, Оля! Поедем!

    Занавес

    Примечания

    ↑

    лат. In vino veritas — Истина в вине

    ↑

    лат. Amo, amas, amat, amamus, amatis, amant — Люблю, любишь, любит, любим, любите, любят

    ↑

    лат. Omnia mea mecum porto — Все мое ношу с собой

    Действие четвертое

    Старый сад при доме Прозоровых. Длинная еловая аллея, в конце которой видна река. На той стороне реки — лес. Направо терраса дома; здесь на столе бутылки и стаканы; видно, что только что пили шампанское. Двенадцать часов дня. С улицы к реке через сад ходят изредка прохожие; быстро проходят человек пять солдат.

    Чебутыкин в благодушном настроении, которое не покидает его в течение всего акта, сидит в кресле, в саду, ждет, когда его позовут; он в фуражке и с палкой. Ирина , Кулыгин с орденом на шее, без усов, и Тузенбах , стоя на террасе, провожают Федотика и Родэ , которые сходят вниз; оба офицера в походной форме.

    Тузенбах

    (целуется с Федотиком) . Вы хороший, мы жили так дружно. (Целуется с Родэ.) Еще раз… Прощайте, дорогой мой!

    Ирина . До свиданья!

    Федотик . Не до свиданья, а прощайте, мы больше уже никогда не увидимся!

    Кулыгин . Кто знает! (Вытирает глаза, улыбается.) Вот и я заплакал.

    Ирина . Когда-нибудь встретимся.

    Федотик . Лет через десять-пятнадцать? Но тогда мы едва узнаем друг друга, холодно поздороваемся… (Снимает фотографию.) Стойте… Еще в последний раз.

    Родэ

    (обнимает Тузенбаха) . Не увидимся больше… (Целует руку Ирине.) Спасибо за все, за все!

    Федотик

    (с досадой) . Да постой!

    Тузенбах . Даст бог, увидимся. Пишите же нам. Непременно пишите.

    Родэ

    (окидывает взглядом сад) . Прощайте, деревья! (Кричит.) Гоп-гоп!

    Пауза.

    Прощай, эхо!

    Кулыгин . Чего доброго женитесь там, в Польше… Жена полька обнимет и скажет: «кохане!» (Смеется.)

    Федотик

    (взглянув на часы) . Осталось меньше часа. Из нашей батареи только Соленый пойдет на барже, мы же со строевой частью. Сегодня уйдут три батареи дивизионно, завтра опять три — и в городе наступит тишина и спокойствие.

    Тузенбах . И скучища страшная.

    Родэ . А Мария Сергеевна где?

    Кулыгин . Маша в саду.

    Федотик . С ней проститься.

    Родэ . Прощайте, надо уходить, а то я заплачу… (Обнимает быстро Тузенбаха и Кулыгина, целует руку Ирине.) Прекрасно мы здесь пожили…

    Федотик

    (Кулыгину) . Это вам на память… книжка с карандашиком… Мы здесь пойдем к реке…

    Отходят, оба оглядываются.

    Родэ

    (кричит) . Гоп-гоп!

    Кулыгин

    (кричит) . Прощайте!

    В глубине сцены Федотик и Родэ встречаются с Машей и прощаются с нею; она уходит с ними.

    Ирина . Ушли… (Садится на нижнюю ступень террасы.)

    Чебутыкин . А со мной забыли проститься.

    Ирина . Вы же чего?

    Чебутыкин . Да и я как-то забыл. Впрочем, скоро увижусь с ними, ухожу завтра. Да… Еще один денек остался. Через год дадут мне отставку, опять приеду сюда и буду доживать свой век около вас. Мне до пенсии только один годочек остался… (Кладет в карман газету, вынимает другую.) Приеду сюда к вам и изменю жизнь коренным образом. Стану таким тихоньким, благо… благоугодным, приличненьким…

    Ирина . А вам надо бы изменить жизнь, голубчик. Надо бы как-нибудь.

    Чебутыкин . Да. Чувствую. (Тихо напевает.) Тарара… бумбия… сижу на тумбе я…

    Кулыгин . Неисправим Иван Романыч! Неисправим!

    Чебутыкин . Да вот к вам бы на выучку. Тогда бы исправился.

    Ирина . Федор сбрил себе усы. Видеть не могу!

    Кулыгин . А что?

    Чебутыкин . Я бы сказал, на что теперь похожа ваша физиономия, да не могу.

    Кулыгин . Что ж! Так принято, это modus vivendi Директор у нас с выбритыми усами, и я тоже, как стал инспектором, побрился. Никому не нравится, а для меня все равно. Я доволен. С усами я или без усов, а я одинаково доволен… (Садится.)

    В глубине сцены Андрей провозит в колясочке спящего ребенка.

    Ирина . Иван Романыч, голубчик, родной мой, я страшно обеспокоена. Вы вчера были на бульваре, скажите, что произошло там?

    Чебутыкин . Что произошло? Ничего. Пустяки. (Читает газету.) Все равно!

    Кулыгин . Так рассказывают, будто Соленый и барон встретились вчера на бульваре около театра…

    Тузенбах . Перестаньте! Ну, что право… (Машет рукой и уходит в дом.)

    Кулыгин . Около театра… Соленый стал придираться к барону, а тот не стерпел, сказал что-то обидное…

    Чебутыкин . Не знаю. Чепуха все.

    Кулыгин . В какой-то семинарии учитель написал на сочинении «чепуха», а ученик прочел «реникса» — думал, по-латыни написано. (Смеется.) Смешно удивительно. Говорят, Соленый влюблен в Ирину и будто возненавидел барона… Это понятно. Ирина очень хорошая девушка. Она даже похожа на Машу, такая же задумчивая. Только у тебя, Ирина, характер мягче. Хотя и у Маши, впрочем, тоже очень хороший характер. Я ее люблю, Машу.

    В глубине сада за сценой: «Ау! Гоп-гоп!»

    Ирина

    (вздрагивает) . Меня как-то все пугает сегодня.

    Пауза.

    У меня уже все готово, я после обеда отправляю свои вещи. Мы с бароном завтра венчаемся, завтра же уезжаем на кирпичный завод, и послезавтра я уже в школе, начинается новая жизнь. Как-то мне поможет бог! Когда я держала экзамен на учительницу, то даже плакала от радости, от благости…

    Пауза.

    Сейчас приедет подвода за вещами…

    Кулыгин . Так-то оно так, только как-то все это не серьезно. Одни только идеи, а серьезного мало. Впрочем, от души тебе желаю.

    Чебутыкин

    (в умилении) . Славная моя, хорошая… Золотая моя… Далеко вы ушли, не догонишь вас. Остался я позади, точно перелетная птица, которая состарилась, не может лететь. Летите, мои милые, летите с богом!

    Пауза.

    Напрасно, Федор Ильич, вы усы себе сбрили.

    Кулыгин . Будет вам! (Вздыхает.) Вот сегодня уйдут военные, и все опять пойдет по-старому. Что бы там ни говорили, Маша хорошая, честная женщина, я ее очень люблю и благодарю свою судьбу. Судьба у людей разная… Тут в акцизе служит некто Козырев. Он учился со мной, его уволили из пятого класса гимназии за то, что никак не мог понять ut consecutivum. Теперь он ужасно бедствует, болен, и я, когда встречаюсь, то говорю ему: «Здравствуй, ut consecutivum» — Да, говорит, именно consecutivum… а сам кашляет. А мне вот всю мою жизнь везет, я счастлив, вот имею даже Станислава второй степени и сам теперь преподаю другим это ut consecutivum. Конечно, я умный человек, умнее очень многих, но счастье не в этом…

    В доме играют на рояле «Молитву девы».

    Ирина . А завтра вечером я уже не буду слышать этой «Молитвы девы», не буду встречаться с Протопоповым…

    Пауза.

    А Протопопов сидит там в гостиной; и сегодня пришел…

    Кулыгин . Начальница еще не приехала?

    В глубине сцены тихо проходит Маша , прогуливаясь.

    Ирина . Нет. За ней послали. Если б только вы знали, как мне трудно жить здесь одной, без Оли… Она живет в гимназии; она начальница, целый день занята делом, а я одна, мне скучно, нечего делать, и ненавистна комната, в которой живу… Я так и решила: если мне не суждено быть в Москве, то так тому и быть. Значит, судьба. Ничего не поделаешь… Всё в божьей воле, это правда. Николай Львович сделал мне предложение… Что ж? Подумала и решила. Он хороший человек, удивительно даже, такой хороший… И у меня вдруг точно крылья выросли на душе, я повеселела, стало мне легко и опять захотелось работать, работать… Только вот вчера произошло что-то, какая-то тайна нависла надо мной…

    Чебутыкин . Реникса. Чепуха.

    Наташа

    (в окно) . Начальница!

    Кулыгин . Приехала начальница. Пойдем.

    Уходит с Ириной в дом.

    Чебутыкин

    (читает газету и тихо напевает) . Тара-ра… бумбия… сижу на тумбе я…

    Маша подходит; в глубине Андрей провозит колясочку.

    Маша . Сидит себе здесь, посиживает…

    Чебутыкин . А что?

    Маша

    (садится) . Ничего…

    Пауза.

    Вы любили мою мать?

    Чебутыкин . Очень.

    Маша . А она вас?

    Чебутыкин

    (после паузы) . Этого я уже не помню.

    Маша . Мой здесь? Так когда-то наша кухарка Марфа говорила про своего городового: мой. Мой здесь?

    Чебутыкин . Нет еще.

    Маша . Когда берешь счастье урывочками, по кусочкам, потом его теряешь, как я, то мало-помалу грубеешь, становишься злющей. (Указывает себе на грудь.) Вот тут у меня кипит… (Глядя на брата Андрея, который провозит колясочку.) Вот Андрей наш, братец… Все надежды пропали. Тысячи народа поднимали колокол, потрачено было много труда и денег, а он вдруг упал и разбился. Вдруг, ни с того ни с сего. Так и Андрей…

    Андрей . И когда, наконец, в доме успокоятся. Такой шум.

    Чебутыкин . Скоро. (Смотрит на часы, потом заводит их; часы бьют.) У меня часы старинные, с боем… Первая, вторая и пятая батарея уйдут ровно в час.

    Пауза.

    А я завтра.

    Андрей . Навсегда?

    Чебутыкин . Не знаю. Может, через год вернусь. Хотя черт его знает… все равно…

    Слышно, как где-то далеко играют на арфе и скрипке.

    Андрей . Опустеет город. Точно его колпаком накроют.

    Пауза.

    Что-то произошло вчера около театра; все говорят, а я не знаю.

    Чебутыкин . Ничего. Глупости. Соленый стал придираться к барону, а тот вспылил и оскорбил его, и вышло так в конце концов, что Соленый обязан был вызвать его на дуэль. (Смотрит на часы.) Пора бы, кажется, уж… В половине первого, в казенной роще, вот в той, что отсюда видать за рекой… Пиф-паф. (Смеется.) Соленый воображает, что он Лермонтов, и даже стихи пишет. Вот шутки шутками, а уж у него третья дуэль.

    Маша . У кого?

    Чебутыкин . У Соленого.

    Маша . А у барона?

    Чебутыкин . Что у барона?

    Пауза.

    Маша . В голове у меня перепуталось… Все-таки, я говорю, не следует им позволять. Он может ранить барона или даже убить.

    Чебутыкин . Барон хороший человек, но одним бароном больше, одним меньше — не все ли равно? Пускай! Все равно!

    За садом крик: «Ау! Гоп-гоп!»

    Подождешь. Это Скворцов кричит, секундант. В лодке сидит.

    Пауза.

    Андрей . По-моему, и участвовать на дуэли, и присутствовать на ней, хотя бы в качестве врача, просто безнравственно.

    Чебутыкин . Это только кажется… Ничего нет на свете, нас нет, мы не существуем, а только кажется, что существуем… И не все ли равно!

    Маша . Так вот целый день говорят, говорят… (Идет.) Живешь в таком климате, того гляди снег пойдет, а тут еще эти разговоры… (Останавливаясь.) Я не пойду в дом, я не могу туда ходить… Когда придет Вершинин, скажете мне… (Идет по аллее.) А уже летят перелетные птицы… (Глядит вверх.) Лебеди, или гуси… Милые мои, счастливые мои… (Уходит.)

    Андрей . Опустеет наш дом. Уедут офицеры, уедете вы, сестра замуж выйдет, и останусь в доме я один.

    Чебутыкин . А жена?

    Ферапонт входит с бумагами.

    Андрей . Жена есть жена. Она честная, порядочная, ну, добрая, но в ней есть при всем том нечто принижающее ее до мелкого, слепого, этакого шаршавого животного. Во всяком случае, она не человек. Говорю вам как другу, единственному человеку, которому могу открыть свою душу. Я люблю Наташу, это так, но иногда она мне кажется удивительно пошлой, и тогда я теряюсь, не понимаю, за что, отчего я так люблю ее, или, по крайней мере, любил…

    Чебутыкин

    (встает) . Я, брат, завтра уезжаю, может, никогда не увидимся, так вот тебе мой совет. Знаешь, надень шапку, возьми в руки палку и уходи… уходи и иди, иди без оглядки. И чем дальше уйдешь, тем лучше.

    Соленый проходит в глубине сцены с двумя офицерами ; увидев Чебутыкина, он поворачивает к нему; офицеры идут дальше.

    Соленый . Доктор, пора! Уже половина первого. (Здоровается с Андреем.)

    Чебутыкин . Сейчас. Надоели вы мне все. (Андрею.) Если кто спросит меня, Андрюша, то скажешь, я сейчас… (Вздыхает.) Охо-хо-хо!

    Соленый . Он ахнуть не успел, как на него медведь насел. (Идет с ним.) Что вы кряхтите, старик?

    Чебутыкин . Ну!

    Соленый . Как здоровье?

    Чебутыкин

    (сердито) . Как масло коровье.

    Соленый . Старик волнуется напрасно. Я позволю себе немного, я только подстрелю его, как вальдшнепа. (Вынимает духи и брызгает на руки.) Вот вылил сегодня целый флакон, а они всё пахнут. Они у меня пахнут трупом.

    Пауза.

    Так-с… Помните стихи? А он, мятежный, ищет бури, как будто в бурях есть покой…

    Чебутыкин . Да. Он ахнуть не успел, как на него медведь насел. (Уходит с Соленым.)

    Слышны крики: «Гоп! Ау!» Андрей и Ферапонт входят.

    Ферапонт . Бумаги подписать…

    Андрей

    (нервно) . Отстань от меня! Отстань! Умоляю! (Уходит с колясочкой.)

    Ферапонт . На то ведь и бумаги, чтоб их подписывать. (Уходит в глубину сцены.)

    Входят Ирина и Тузенбах в соломенной шляпе, Кулыгин проходит через сцену, крича: «Ау, Маша, ау!»

    Тузенбах . Это, кажется, единственный человек в городе, который рад, что уходят военные.

    Ирина . Это понятно.

    Пауза.

    Наш город опустеет теперь.

    Тузенбах . Милая, я сейчас приду.

    Ирина . Куда ты?

    Тузенбах . Мне нужно в город, затем… проводить товарищей.

    Ирина . Неправда… Николай, отчего ты такой рассеянный сегодня?

    Пауза.

    Что вчера произошло около театра?

    Тузенбах

    (нетерпеливое движение) . Через час я вернусь и опять буду с тобой. (Целует ей руки.) Ненаглядная моя… (Всматривается ей в лицо.) Уже пять лет прошло, как я люблю тебя, и все не могу привыкнуть, и ты кажешься мне все прекраснее. Какие прелестные, чудные волосы! Какие глаза! Я увезу тебя завтра, мы будем работать, будем богаты, мечты мои оживут. Ты будешь счастлива. Только вот одно, только одно: ты меня не любишь!

    Ирина . Это не в моей власти! Я буду твоей женой, и верной, и покорной, но любви нет, что же делать! (Плачет.) Я не любила ни разу в жизни. О, я так мечтала о любви, мечтаю уже давно, дни и ночи, но душа моя, как дорогой рояль, который заперт и ключ потерян.

    Пауза.

    У тебя беспокойный взгляд.

    Тузенбах . Я не спал всю ночь. В моей жизни нет ничего такого страшного, что могло бы испугать меня, и только этот потерянный ключ терзает мою душу, не дает мне спать. Скажи мне что-нибудь.

    Пауза.

    Скажи мне что-нибудь…

    Ирина . Что? Что? Кругом все так таинственно, старые деревья стоят, молчат… (Кладет голову ему на грудь.)

    Тузенбах . Скажи мне что-нибудь.

    Ирина . Что? Что сказать? Что?

    Тузенбах . Что-нибудь.

    Ирина . Полно! Полно!

    Пауза.

    Тузенбах . Какие пустяки, какие глупые мелочи иногда приобретают в жизни значение, вдруг ни с того ни с сего. По-прежнему смеешься над ними, считаешь пустяками, и все же идешь и чувствуешь, что у тебя нет сил остановиться. О, не будем говорить об этом! Мне весело. Я точно первый раз в жизни вижу эти ели, клены, березы, и все смотрит на меня с любопытством и ждет. Какие красивые деревья и, в сущности, какая должна быть около них красивая жизнь!

    Крик: «Ау! Гоп-гоп!»

    Надо идти, уже пора… Вот дерево засохло, но все же оно вместе с другими качается от ветра. Так, мне кажется, если я и умру, то все же буду участвовать в жизни так или иначе. Прощай, моя милая… (Целует руки.) Твои бумаги, что ты мне дала, лежат у меня на столе, под календарем.

    Ирина . И я с тобой пойду.

    Тузенбах

    (тревожно) . Нет, нет! (Быстро идет, на аллее останавливается.) Ирина!

    Ирина . Что?

    Тузенбах

    (не зная, что сказать) . Я не пил сегодня кофе. Скажешь, чтобы мне сварили… (Быстро уходит.)

    Ирина стоит задумавшись, потом уходит в глубину сцены и садится на качели. Входит Андрей с колясочкой, показывается Ферапонт .

    Ферапонт . Андрей Сергеич, бумаги-то ведь не мои, а казенные. Не я их выдумал.

    Андрей . О, где оно, куда ушло мое прошлое, когда я был молод, весел, умен, когда я мечтал и мыслил изящно, когда настоящее и будущее мое озарялись надеждой? Отчего мы, едва начавши жить, становимся скучны, серы, неинтересны, ленивы, равнодушны, бесполезны, несчастны… Город наш существует уже двести лет, в нем сто тысяч жителей, и ни одного, который не был бы похож на других, ни одного подвижника ни в прошлом, ни в настоящем, ни одного ученого, ни одного художника, ни мало-мальски заметного человека, который возбуждал бы зависть или страстное желание подражать ему. Только едят, пьют, спят, потом умирают… родятся другие и тоже едят, пьют, спят и, чтобы не отупеть от скуки, разнообразят жизнь свою гадкой сплетней, водкой, картами, сутяжничеством, и жены обманывают мужей, а мужья лгут, делают вид, что ничего не видят, ничего не слышат, и неотразимо пошлое влияние гнетет детей, и искра божия гаснет в них, и они становятся такими же жалкими, похожими друг на друга мертвецами, как их отцы и матери… (Ферапонту сердито.) Что тебе?

    Ферапонт . Чего? Бумаги подписать.

    Андрей . Надоел ты мне.

    Ферапонт

    (подавая бумаги) . Сейчас швейцар из казенной палаты сказывал… Будто, говорит, зимой в Петербурге мороз был в двести градусов.

    Андрей . Настоящее противно, но зато когда я думаю о будущем, то как хорошо! Становится так легко, так просторно; и вдали забрезжит свет, я вижу свободу, я вижу, как я и дети мои становимся свободны от праздности, от квасу, от гуся с капустой, от сна после обеда, от подлого тунеядства…

    Ферапонт . Две тысячи людей померзло будто. Народ, говорит, ужасался. Не то в Петербурге, не то в Москве — не упомню.

    Андрей

    (охваченный нежным чувством) . Милые мои сестры, чудные мои сестры! (Сквозь слезы.) Маша, сестра моя…

    Наташа

    (в окне) . Кто здесь разговаривает так громко? Это ты, Андрюша? Софочку разбудишь. Il ne faut pas faire du bruit, la Sophie est dormée déjà. Vous êtes un ours .

    (Рассердившись.) Если хочешь разговаривать, то отдай колясочку с ребенком кому-нибудь другому. Ферапонт, возьми у барина колясочку!

    Ферапонт . Слушаю. (Берет колясочку.)

    Андрей

    (сконфуженно) . Я говорю тихо.

    Наташа

    (за окном, лаская своего мальчика) . Бобик! Шалун Бобик! Дурной Бобик!

    Андрей

    (оглядывая бумаги) . Ладно, пересмотрю и, что нужно, подпишу, а ты снесешь опять в управу…

    (Уходит в дом, читая бумаги; Ферапонт везет колясочку.)

    Наташа

    (за окном) . Бобик, как зовут твою маму? Милый, милый! А это кто? Это тетя Оля. Скажи тете: здравствуй, Оля!

    Бродячие музыканты, мужчина и девушка, играют на скрипке и арфе; из дому выходят Вершинин , Ольга и Анфиса и с минуту слушают молча; подходит Ирина.

    Ольга . Наш сад, как проходной двор, через него и ходят, и ездят. Няня, дай этим музыкантам что-нибудь!..

    Анфиса

    (подает музыкантам) . Уходите с богом, сердечные. (Музыканты кланяются и уходят.) Горький народ. От сытости не заиграешь. (Ирине.) Здравствуй, Ариша! (Целует ее.) И-и, деточка, вот живу! Вот живу! В гимназии на казенной квартире, золотая, вместе с Олюшкой — определил господь на старости лет. Отродясь я, грешница, так не жила… Квартира большая, казенная, и мне цельная комнатка и кроватка. Все казенное. Проснусь ночью и — о господи, матерь божия, счастливей меня человека нету!

    Вершинин

    (взглянув на часы) . Сейчас уходим, Ольга Сергеевна. Мне пора.

    Пауза.

    Я желаю вам всего, всего… Где Мария Сергеевна?

    Ирина . Она где-то в саду. Я пойду поищу ее.

    Вершинин . Будьте добры. Я тороплюсь.

    Анфиса . Пойду и я поищу. (Кричит.) Машенька, ау!

    Уходит вместе с Ириной в глубину сада.

    А-у, а-у!

    Вершинин . Все имеет свой конец. Вот и мы расстаемся. (Смотрит на часы.) Город давал нам что-то вроде завтрака, пили шампанское, городской голова говорил речь, я ел и слушал, а душой был здесь, у вас… (Оглядывает сад.) Привык я к вам.

    Ольга . Увидимся ли мы еще когда-нибудь?

    Вершинин . Должно быть, нет.

    Пауза.

    Жена моя и обе девочки проживут здесь еще месяца два; пожалуйста, если что случится или что понадобится…

    Ольга . Да, да, конечно. Будьте покойны.

    Пауза.

    В городе завтра не будет уже ни одного военного, все станет воспоминанием, и, конечно, для нас начнется новая жизнь…

    Пауза.

    Все делается не по-нашему. Я не хотела быть начальницей и все-таки сделалась ею. В Москве, значит, не быть…

    Вершинин . Ну… Спасибо вам за все. Простите мне, если что не так… Много, очень уж много я говорил — и за это простите, не поминайте лихом.

    Ольга

    (утирает глаза) . Что ж это Маша не идет…

    Вершинин . Что же еще вам сказать на прощание? О чем пофилософствовать?.. (Смеется.) Жизнь тяжела. Она представляется многим из нас глухой и безнадежной, но все же, надо сознаться, она становится все яснее и легче, и, по-видимому, не далеко время, когда она станет совсем ясной. (Смотрит на часы.) Пора мне, пора! Прежде человечество было занято войнами, заполняя все свое существование походами, набегами, победами, теперь же все это отжило, оставив после себя громадное пустое место, которое пока нечем заполнить; человечество страстно ищет и конечно найдет. Ах, только бы поскорее!

    Пауза.

    Если бы, знаете, к трудолюбию прибавить образование, а к образованию трудолюбие. (Смотрит на часы.) Мне, однако, пора…

    Ольга . Вот она идет.

    Маша входит.

    Вершинин . Я пришел проститься…

    Ольга отходит немного в сторону, чтобы не помешать прощанию.

    Маша

    (смотрит ему в лицо) . Прощай…

    Продолжительный поцелуй.

    Ольга . Будет, будет…

    Маша сильно рыдает.

    Вершинин . Пиши мне… Не забывай! Пусти меня… пора… Ольга Сергеевна, возьмите ее, мне уже… пора… опоздал… (Растроганный, целует руки Ольге, потом еще раз обнимает Машу и быстро уходит.)

    Ольга . Будет, Маша! Перестань, милая…

    Входит Кулыгин .

    Кулыгин

    (в смущении) . Ничего, пусть поплачет, пусть… Хорошая моя Маша, добрая моя Маша… Ты моя жена, и я счастлив, что бы там ни было… Я не жалуюсь, не делаю тебе ни одного упрека… вот и Оля свидетельница… Начнем жить опять по-старому, и я тебе ни одного слова, ни намека…

    Маша

    (сдерживая рыдания) . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… златая цепь на дубе том… Я с ума схожу… У лукоморья… дуб зеленый…

    Ольга . Успокойся, Маша… Успокойся… Дай ей воды.

    Маша . Я больше не плачу…

    Кулыгин . Она уже не плачет… она добрая…

    Слышен глухой далекий выстрел.

    Маша . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… Кот зеленый… дуб зеленый… Я путаю… (Пьет воду.) Неудачная жизнь… Ничего мне теперь не нужно… Я сейчас успокоюсь… Все равно… Что значит у лукоморья? Почему это слово у меня в голове? Путаются мысли.

    Ирина входит.

    Ольга . Успокойся, Маша. Ну, вот умница… Пойдем в комнату.

    Маша

    (сердито) . Не пойду я туда. (Рыдает, но тотчас же останавливается.) Я в дом уже не хожу, и не пойду…

    Ирина . Давайте посидим вместе, хоть помолчим. Ведь завтра я уезжаю…

    Пауза.

    Кулыгин . Вчера в третьем классе у одного мальчугана я отнял вот усы и бороду… (Надевает усы и бороду.) Похож на учителя немецкого языка…

    (Смеется.) Не правда ли? Смешные эти мальчишки.

    Маша . В самом деле похож на вашего немца.

    Ольга

    (смеется) . Да.

    Маша плачет.

    Ирина . Будет, Маша!

    Кулыгин . Очень похож…

    Входит Наташа .

    Наташа

    (горничной) . Что? С Софочкой посидит Протопопов, Михаил Иваныч, а Бобика пусть покатает Андрей Сергеич. Столько хлопот с детьми… (Ирине.) Ты завтра уезжаешь, Ирина, — такая жалость. Останься еще хоть недельку. (Увидев Кулыгина, вскрикивает; тот смеется и снимает усы и бороду.) Ну вас совсем, испугали! (Ирине.) Я к тебе привыкла и расстаться с тобой, ты думаешь, мне будет легко? В твою комнату я велю переселить Андрея с его скрипкой — пусть там пилит! — а в его комнату мы поместим Софочку. Дивный, чудный ребенок! Что за девчурочка! Сегодня она посмотрела на меня своими глазками и — «мама»!

    Кулыгин . Прекрасный ребенок, это верно.

    Наташа . Значит, завтра я уже одна тут. (Вздыхает.) Велю прежде всего срубить эту еловую аллею, потом вот этот клен. По вечерам он такой страшный, некрасивый… (Ирине.) Милая, совсем не к лицу тебе этот пояс… Это безвкусица. Надо что-нибудь светленькое. И тут везде я велю понасажать цветочков, цветочков, и будет запах… (Строго.) Зачем здесь на скамье валяется вилка? (Проходя в дом, горничной.) Зачем здесь на скамье валяется вилка, я спрашиваю? (Кричит.) Молчать!

    Кулыгин . Разошлась!

    За сценой музыка играет марш; все слушают.

    Ольга . Уходят.

    Входит Чебутыкин .

    Маша . Уходят наши. Ну, что ж… Счастливый им путь! (Мужу.) Надо домой… Где моя шляпа и тальма…

    Кулыгин . Я в дом отнес… Принесу сейчас. (Уходит в дом.)

    Ольга . Да, теперь можно по домам. Пора.

    Чебутыкин . Ольга Сергеевна!

    Ольга . Что?

    Пауза.

    Что?

    Чебутыкин . Ничего… Не знаю, как сказать вам… (Шепчет ей на ухо.)

    Ольга

    (в испуге) . Не может быть!

    Чебутыкин . Да… такая история… Утомился я, замучился, больше не хочу говорить… (С досадой.) Впрочем, все равно!

    Маша . Что случилось?

    Ольга

    (обнимает Ирину) . Ужасный сегодня день… Я не знаю, как тебе сказать, моя дорогая…

    Ирина . Что? Говорите скорей: что? Бога ради! (Плачет.)

    Чебутыкин . Сейчас на дуэли убит барон.

    Ирина . Я знала, я знала…

    Чебутыкин

    (в глубине сцены садится на скамью) . Утомился… (Вынимает из кармана газету.) Пусть поплачут… (Тихо напевает.) Та-ра-ра-бумбия… сижу на тумбе я… Не все ли равно!

    Три сестры стоят, прижавшись друг к другу.

    Маша . О, как играет музыка! Они уходят от нас, один ушел совсем, совсем навсегда, мы останемся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить… Надо жить…

    Ирина

    (кладет голову на грудь Ольге) . Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн, а пока надо жить… надо работать, только работать! Завтра я поеду одна, буду учить в школе и всю свою жизнь отдам тем, кому она, быть может, нужна. Теперь осень, скоро придет зима, засыплет снегом, а я буду работать, буду работать…

    Ольга

    (обнимает обеих сестер) . Музыка играет так весело, бодро, и хочется жить! О, боже мой! Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живет теперь. О, милые сестры, жизнь наша еще не кончена. Будем жить! Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем… Если бы знать, если бы знать!

    Музыка играет все тише и тише; Кулыгин , веселый, улыбающийся, несет шляпу и тальму, Андрей везет другую колясочку, в которой сидит Бобик.

    Чебутыкин

    (тихо напевает) . Тара… ра… бумбия… сижу на тумбе я… (Читает газету.) Все равно! Все равно!

    Ольга . Если бы знать, если бы знать!

    Занавес

    Примечания

    ↑

    фр. Il ne faut pas faire du bruit, la Sophie est dormée déjà. Vous êtes un ours — Не шумите, Софи уже спит. Вы медведь

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/feed/ 0 1379
    Тарас Бульба https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/ https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:38 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/

    Тарас Бульба

    Aproximadamente 37.226 palavras.

    Тарас Бульба
    https://ru.wikisource.org/wiki/Тарас_Бульба_(Гоголь)

    Тарас Бульба

    Редакция 1842 г.

    I

    — А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой! Что это на вас за поповские подрясники? И эдак все ходят в академии? — Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе и приехавших домой к отцу.

    Сыновья его только что слезли с коней. Это были два дюжие молодца, еще смотревшие исподлобья, как недавно выпущенные семинаристы. Крепкие, здоровые лица их были покрыты первым пухом волос, которого еще не касалась бритва. Они были очень смущены таким приемом отца и стояли неподвижно, потупив глаза в землю.

    — Стойте, стойте! Дайте мне разглядеть вас хорошенько, — продолжал он, поворачивая их, — какие же длинные на вас свитки! [ Свиткой называется верхняя одежда у малороссиян. — Прим. Н. В. Гоголя ] Экие свитки! Таких свиток еще и на свете не было. А побеги который-нибудь из вас! я посмотрю, не шлепнется ли он на землю, запутавшися в полы.

    — Не смейся, не смейся, батьку! — сказал наконец старший из них.

    — Смотри ты, какой пышный ! А отчего ж бы не смеяться?

    — Да так, хоть ты мне и батько, а как будешь смеяться, то, ей-богу, поколочу!

    — Ах ты, сякой-такой сын! Как, батька?.. — сказал Тарас Бульба, отступивши с удивлением несколько шагов назад.

    — Да хоть и батька. За обиду не посмотрю и не уважу никого.

    — Как же хочешь ты со мною биться? разве на кулаки?

    — Да уж на чем бы то ни было.

    — Ну, давай на кулаки! — говорил Тарас Бульба, засучив рукава, — посмотрю я, что за человек ты в кулаке!

    И отец с сыном, вместо приветствия после давней отлучки, начали насаживать друг другу тумаки и в бока, и в поясницу, и в грудь, то отступая и оглядываясь, то вновь наступая.

    — Смотрите, добрые люди: одурел старый! совсем спятил с ума! — говорила бледная, худощавая и добрая мать их, стоявшая у порога и не успевшая еще обнять ненаглядных детей своих. — Дети приехали домой, больше году их не видали, а он задумал невесть что: на кулаки биться!

    — Да он славно бьется! — говорил Бульба, остановившись. — Ей-богу, хорошо! — продолжал он, немного оправляясь, — так, хоть бы даже и не пробовать. Добрый будет козак! Ну, здорово, сынку! почеломкаемся! — И отец с сыном стали целоваться. — Добре, сынку! Вот так колоти всякого, как меня тузил; никому не спускай! А все-таки на тебе смешное убранство: что это за веревка висит? А ты, бейбас, что стоишь и руки опустил? — говорил он, обращаясь к младшему, — что ж ты, собачий сын, не колотишь меня?

    — Вот еще что выдумал! — говорила мать, обнимавшая между тем младшего. — И придет же в голову этакое, чтобы дитя родное било отца. Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет его биться!

    — Э, да ты мазунчик, как я вижу! — говорил Бульба. -Не слушай, сынку, матери: она-баба, она ничего не знает. Какая вам нежба? Ваша нежба — чистое поле да добрый конь: вот ваша нежба! А видите вот эту саблю? вот ваша матерь! Это все дрянь, чем набивают головы ваши; и академия, и все те книжки, буквари, и философия — все это ка зна що , я плевать на все это! — Здесь Бульба пригнал в строку такое слово, которое даже не употребляется в печати. — А вот, лучше, я вас на той же неделе отправлю на Запорожье. Вот где наука так наука! Там вам школа; там только наберетесь разуму.

    — И всего только одну неделю быть им дома? — говорила жалостно, со слезами на глазах, худощавая старуха мать. — И погулять им, бедным, не удастся; не удастся и дому родного узнать, и мне не удастся наглядеться на них!

    — Полно, полно выть, старуха! Козак не на то, чтобы возиться с бабами. Ты бы спрятала их обоих себе под юбку, да и сидела бы на них, как на куриных яйцах. Ступай, ступай, да ставь нам скорее на стол все, что есть. Не нужно пампушек, медовиков, маковников и других пундиков ; тащи нам всего барана, козу давай, меды сорокалетние! Да горелки побольше, не с выдумками горелки, не с изюмом и всякими вытребеньками , а чистой, пенной горелки, чтобы играла и шипела как бешеная.

    Бульба повел сыновей своих в светлицу, откуда проворно выбежали две красивые девки-прислужницы в червонных монистах, прибиравшие комнаты. Они, как видно, испугались приезда паничей, не любивших спускать никому, или же просто хотели соблюсти свой женский обычай: вскрикнуть и броситься опрометью, увидевши мужчину, и потому долго закрываться от сильного стыда рукавом. Светлица была убрана во вкусе того времени, о котором живые намеки остались только в песнях да в народных думах, уже не поющихся более на Украйне бородатыми старцами-слепцами в сопровождении тихого треньканья бандуры, в виду обступившего народа; во вкусе того бранного, трудного времени, когда начались разыгрываться схватки и битвы на Украйне за унию. Все было чисто, вымазано цветной глиною. На стенах — сабли, нагайки, сетки для птиц, невода и ружья, хитро обделанный рог для пороху, золотая уздечка на коня и путы с серебряными бляхами. Окна в светлице были маленькие, с круглыми тусклыми стеклами, какие встречаются ныне только в старинных церквах, сквозь которые иначе нельзя было глядеть, как приподняв надвижное стекло. Вокруг окон и дверей были красные отводы. На полках по углам стояли кувшины, бутыли и фляжки зеленого и синего стекла, резные серебряные кубки, позолоченные чарки всякой работы: венецейской, турецкой, черкесской, зашедшие в светлицу Бульбы всякими путями, через третьи и четвертые руки, что было весьма обыкновенно в те удалые времена. Берестовые скамьи вокруг всей комнаты; огромный стол под образами в парадном углу; широкая печь с запечьями, уступами и выступами, покрытая цветными пестрыми изразцами, — все это было очень знакомо нашим двум молодцам, приходившим каждый год домой на каникулярное время; приходившим потому, что у них не было еще коней, и потому, что не в обычае было позволять школярам ездить верхом. У них были только длинные чубы, за которые мог выдрать их всякий козак, носивший оружие. Бульба только при выпуске их послал им из табуна своего пару молодых жеребцов.

    Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин, кто только был налицо; и когда пришли двое из них и есаул Дмитро Товкач, старый его товарищ, он им тот же час представил сыновей, говоря: «Вот смотрите, какие молодцы! На Сечь их скоро пошлю». Гости поздравили и Бульбу, и обоих юношей и сказали им, что доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь.

    — Ну ж, паны-браты, садись всякий, где кому лучше, за стол. Ну, сынки! прежде всего выпьем горелки! — так говорил Бульба. — Боже, благослови! Будьте здоровы, сынки: и ты, Остап, и ты, Андрий! Дай же боже, чтоб вы на войне всегда были удачливы! Чтобы бусурменов били, и турков бы били, и татарву били бы; когда и ляхи начнут что против веры нашей чинить, то и ляхов бы били! Ну, подставляй свою чарку; что, хороша горелка? А как по-латыни горелка? То-то, сынку, дурни были латынцы: они и не знали, есть ли на свете горелка. Как, бишь, того звали, что латинские вирши писал? Я грамоте разумею не сильно, а потому и не знаю: Гораций, что ли?

    «Вишь, какой батько! — подумал про себя старший сын, Остап, — все старый, собака, знает, а еще и прикидывается».

    — Я думаю, архимандрит не давал вам и понюхать горелки, — продолжал Тарас. — А признайтесь, сынки, крепко стегали вас березовыми и свежим вишняком по спине и по всему, что ни есть у козака? А может, так как вы сделались уже слишком разумные, так, может, и плетюганами пороли? Чай, не только по субботам, а доставалось и в середу и в четверги?

    — Нечего, батько, вспоминать, что было, — отвечал хладнокровно Остап, — что было, то прошло!

    — Пусть теперь попробует! — сказал Андрий. — Пускай только теперь кто-нибудь зацепит. Вот пусть только подвернется теперь какая-нибудь татарва, будет знать она, что за вещь козацкая сабля!

    — Добре, сынку! ей-богу, добре! Да когда на то пошло, то и я с вами еду! ей-богу, еду! Какого дьявола мне здесь ждать? Чтоб я стал гречкосеем, домоводом, глядеть за овцами да за свиньями да бабиться с женой? Да пропади она: я козак, не хочу! Так что же, что нет войны? Я так поеду с вами на Запорожье, погулять. Ей-богу, поеду! — И старый Бульба мало-помалу горячился, горячился, наконец рассердился совсем, встал из-за стола и, приосанившись, топнул ногою. — Затра же едем! Зачем откладывать! Какого врага мы можем здесь высидеть? На что нам эта хата? К чему нам все это? На что эти горшки? — Сказавши это, он начал колотить и швырять горшки и фляжки.

    Бедная старушка, привыкшая уже к таким поступкам своего мужа, печально глядела, сидя на лавке. Она не смела ничего говорить; но услыша о таком страшном для нее решении, она не могла удержаться от слез; взглянула на детей своих, с которыми угрожала ей такая скорая разлука, — и никто бы не мог описать всей безмолвной силы ее горести, которая, казалось, трепетала в глазах ее и в судорожно сжатых губах.

    Бульба был упрям страшно. Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак). Это было, точно, необыкновенное явленье русской силы: его вышибло из народной груди огниво бед. Вместо прежних уделов, мелких городков, наполненных псарями и ловчими, вместо враждующих и торгующих городами мелких князей возникли грозные селения, курени и околицы, связанные общей опасностью и ненавистью против нехристианских хищников. Уже известно всем из истории, как их вечная борьба и беспокойная жизнь спасли Европу от неукротимых набегов, грозивших ее опрокинуть. Короли польские, очутившиеся, наместо удельных князей, властителями сих пространных земель, хотя отдаленными и слабыми, поняли значенье козаков и выгоды таковой бранной сторожевой жизни. Они поощряли их и льстили сему расположению. Под их отдаленною властью гетьманы, избранные из среды самих же козаков, преобразовали околицы и курени в полки и правильные округи. Это не было строевое собранное войско, его бы никто не увидал; но в случае войны и общего движенья в восемь дней, не больше, всякий являлся на коне, во всем своем вооружении, получа один только червонец платы от короля, — и в две недели набиралось такое войско, какого бы не в силах были набрать никакие рекрутские наборы. Кончился поход — воин уходил в луга и пашни, на днепровские перевозы, ловил рыбу, торговал, варил пиво и был вольный козак. Современные иноземцы дивились тогда справедливо необыкновенным способностям его. Не было ремесла, которого бы не знал козак: накурить вина, снарядить телегу, намолоть пороху, справить кузнецкую, слесарную работу и, в прибавку к тому, гулять напропалую, пить и бражничать, как только может один русский, — все это было ему по плечу. Кроме рейстровых козаков , считавших обязанностью являться во время войны, можно было во всякое время, в случае большой потребности, набрать целые толпы охочекомонных : стоило только есаулам пройти по рынкам и площадям всех сел и местечек и прокричать во весь голос, ставши на телегу: «Эй вы, пивники, броварники ! полно вам пиво варить, да валяться по запечьям, да кормить своим жирным телом мух! Ступайте славы рыцарской и чести добиваться! Вы, плугари, гречкосеи, овцепасы, баболюбы! полно вам за плугом ходить, да пачкатъ в земле свои желтые чеботы, да подбираться к жинкам и губить силу рыцарскую! Пора доставать козацкой славы!» И слова эти были как искры, падавшие на сухое дерево. Пахарь ломал свой плуг, бровари и пивовары кидали свои кади и разбивали бочки, ремесленник и торгаш посылал к черту и ремесло и лавку, бил горшки в доме. И все, что ни было, садилось на коня. Словом, русский характер получил здесь могучий, широкий размах, дюжую наружность.

    Тарас был один из числа коренных, старых полковников: весь был он создан для бранной тревоги и отличался грубой прямотой своего нрава. Тогда влияние Польши начинало уже оказываться на русском дворянстве. Многие перенимали уже польские обычаи, заводили роскошь, великолепные прислуги, соколов, ловчих, обеды, дворы. Тарасу было это не по сердцу. Он любил простую жизнь козаков и перессорился с теми из своих товарищей, которые были наклонны к варшавской стороне, называя их холопьями польских панов. Вечно неугомонный, он считал себя законным защитником православия. Самоуправно входил в села, где только жаловались на притеснения арендаторов и на прибавку новых пошлин с дыма. Сам с своими козаками производил над ними расправу и положил себе правилом, что в трех случаях всегда следует взяться за саблю, именно: когда комиссары не уважили в чем старшин и стояли пред ними в шапках, когда поглумились над православием и не почтили предковского закона и, наконец, когда враги были бусурманы и турки, против которых он считал во всяком случае позволительным поднять оружие во славу христианства.

    Теперь он тешил себя заранее мыслью, как он явится с двумя сыновьями своими на Сечь и скажет: «Вот посмотрите, каких я молодцов привел к вам!»; как представит их всем старым, закаленным в битвах товарищам; как поглядит на первые подвиги их в ратной науке и бражничестве, которое почитал тоже одним из главных достоинств рыцаря. Он сначала хотел было отправить их одних. Но при виде их свежести, рослости, могучей телесной красоты вспыхнул воинский дух его, и он на другой же день решился ехать с ними сам, хотя необходимостью этого была одна упрямая воля. Он уже хлопотал и отдавал приказы, выбирал коней и сбрую для молодых сыновей, наведывался и в конюшни и в амбары, отобрал слуг, которые должны были завтра с ними ехать. Есаулу Товкачу передал свою власть вместе с крепким наказом явиться сей же час со всем полком, если только он подаст из Сечи какую-нибудь весть. Хотя он был и навеселе и в голове его еще бродил хмель, однако ж не забыл ничего. Даже отдал приказ напоить коней и всыпать им в ясли крупной и лучшей пшеницы и пришел усталый от своих забот.

    — Ну, дети, теперь надобно спать, а завтра будем делать то, что бог даст. Да не стели нам постель! Нам не нужна постель. Мы будем спать на дворе.

    Ночь еще только что обняла небо, но Бульба всегда ложился рано. Он развалился на ковре, накрылся бараньим тулупом, потому что ночной воздух был довольно свеж и потому что Бульба любил укрыться потеплее, когда был дома. Он вскоре захрапел, и за ним последовал весь двор; все, что ни лежало в разных его углах, захрапело и запело; прежде всего заснул сторож, потому что более всех напился для приезда паничей.

    Одна бедная мать не спала. Она приникла к изголовью дорогих сыновей своих, лежавших рядом; она расчесывала гребнем их молодые, небрежно всклоченные кудри и смачивала их слезами; она глядела на них вся, глядела всеми чувствами, вся превратилась в одно зрение и не могла наглядеться. Она вскормила их собственною грудью, она возрастила, взлелеяла их — и только на один миг видит их перед собою. «Сыны мои, сыны мои милые! что будет с вами? что ждет вас?» — говорила она, и слезы остановились в морщинах, изменивших ее когда-то прекрасное лицо. В самом деле, она была жалка, как всякая женщина того удалого века. Она миг только жила любовью, только в первую горячку страсти, в первую горячку юности, — и уже суровый прельститель ее покидал ее для сабли, для товарищей, для бражничества. Она видела мужа в год два-три дня, и потом несколько лет о нем не бывало слуху. Да и когда виделась с ним, когда они жили вместе, что за жизнь ее была? Она терпела оскорбления, даже побои; она видела из милости только оказываемые ласки, она была какое-то странное существо в этом сборище безженных рыцарей, на которых разгульное Запорожье набрасывало суровый колорит свой. Молодость без наслаждения мелькнула перед нею, и ее прекрасные свежие щеки и перси без лобзаний отцвели и покрылись преждевременными морщинами. Вся любовь, все чувства, все, что есть нежного и страстного в женщине, все обратилось у ней в одно материнское чувство. Она с жаром, с страстью, с слезами, как степная чайка, вилась над детьми своими. Ее сыновей, ее милых сыновей берут от нее, берут для того, чтобы не увидеть их никогда! Кто знает, может быть, при первой битве татарин срубит им головы и она не будет знать, где лежат брошенные тела их, которые расклюет хищная подорожная птица; а за каждую каплю крови их она отдала бы себя всю. Рыдая, глядела она им в очи, когда всемогущий сон начинал уже смыкать их, и думала: «Авось либо Бульба, проснувшись, отсрочит денька на два отъезд; может быть, он задумал оттого так скоро ехать, что много выпил».

    Месяц с вышины неба давно уже озарял весь двор, наполненный спящими, густую кучу верб и высокий бурьян, в котором потонул частокол, окружавший двор. Она все сидела в головах милых сыновей своих, ни на минуту не сводила с них глаз и не думала о сне. Уже кони, чуя рассвет, все полегли на траву и перестали есть; верхние листья верб начали лепетать, и мало-помалу лепечущая струя спустилась по ним до самого низу. Она просидела до самого света, вовсе не была утомлена и внутренне желала, чтобы ночь протянулась как можно дольше. Со степи понеслось звонкое ржание жеребенка; красные полосы ясно сверкнули на небе.

    Бульба вдруг проснулся и вскочил. Он очень хорошо помнил все, что приказывал вчера.

    — Ну, хлопцы, полно спать! Пора, пора! Напойте коней! А где стара́? (Так он обыкновенно называл жену свою.) Живее, стара, готовь нам есть: путь лежит великий!

    Бедная старушка, лишенная последней надежды, уныло поплелась в хату. Между тем как она со слезами готовила все, что нужно к завтраку, Бульба раздавал свои приказания, возился на конюшне и сам выбирал для детей своих лучшие убранства. Бурсаки вдруг преобразились: на них явились, вместо прежних запачканных сапогов, сафьянные красные, с серебряными подковами; шаровары шириною в Черное море, с тысячью складок и со сборами, перетянулись золотым очкуром ; к очкуру прицеплены были длинные ремешки, с кистями и прочими побрякушками, для трубки. Казакин алого цвета, сукна яркого, как огонь, опоясался узорчатым поясом; чеканные турецкие пистолеты были задвинуты за пояс; сабля брякала по ногам. Их лица, еще мало загоревшие, казалось, похорошели и побелели; молодые черные усы теперь как-то ярче оттеняли белизну их и здоровый, мощный цвет юности; они были хороши под черными бараньими шапками с золотым верхом. Бедная мать как увидела их, и слова не могла промолвить, и слезы остановились в глазах ее.

    — Ну, сыны, все готово! нечего мешкать! — произнес наконец Бульба. — Теперь, по обычаю христианскому, нужно перед дорогою всем присесть.

    Все сели, не выключая даже и хлопцев, стоявших почтительно у дверей.

    — Теперь благослови, мать, детей своих! — сказал Бульба. — Моли бога, чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую [ рыцарскую — Прим. Н. В. Гоголя ], чтобы стояли всегда за веру Христову, а не то — пусть лучше пропадут, чтобы и духу их не было на свете! Подойдите, дети, к матери: молитва материнская и на воде и на земле спасает.

    Мать, слабая, как мать, обняла их, вынула две небольшие иконы, надела им, рыдая, на шею.

    — Пусть хранит вас… божья матерь… Не забывайте, сынки, мать вашу… пришлите хоть весточку о себе… — Далее она не могла говорить.

    — Ну, пойдем, дети! — сказал Бульба.

    У крыльца стояли оседланные кони. Бульба вскочил на своего Черта, который бешено отшатнулся, почувствовав на себе двадцатипудовое бремя, потому что Тарас был чрезвычайно тяжел и толст.

    Когда увидела мать, что уже и сыны ее сели на коней, она кинулась к меньшому, у которого в чертах лица выражалось более какой-то нежности: она схватила его за стремя, она прилипнула к седлу его и с отчаяньем в глазах не выпускала его из рук своих. Два дюжих козака взяли ее бережно и унесли в хату. Но когда выехали они за ворота, она со всею легкостию дикой козы, несообразной ее летам, выбежала за ворота, с непостижимою силою остановила лошадь и обняла одного из сыновей с какою-то помешанною, бесчувственною горячностию; ее опять увели.

    Молодые козаки ехали смутно и удерживали слезы, боясь отца, который, с своей стороны, был тоже несколько смущен, хотя старался этого не показывать. День был серый; зелень сверкала ярко; птицы щебетали как-то вразлад. Они, проехавши, оглянулись назад; хутор их как будто ушел в землю; только видны были над землей две трубы скромного их домика да вершины дерев, по сучьям которых они лазили, как белки; один только дальний луг еще стлался перед ними, — тот луг, по которому они могли припомнить всю историю своей жизни, от лет, когда катались по росистой траве его, до лет, когда поджидали в нем чернобровую козачку, боязливо перелетавшую через него с помощию своих свежих, быстрых ног. Вот уже один только шест над колодцем с привязанным вверху колесом от телеги одиноко торчит в небе; уже равнина, которую они проехали, кажется издали горою и все собою закрыла. — Прощайте и детство, и игры, и всё, и всё!

    II

    Все три всадника ехали молчаливо. Старый Тарас думал о давнем: перед ним проходила его молодость, его лета, его протекшие лета, о которых всегда плачет козак, желавший бы, чтобы вся жизнь его была молодость. Он думал о том, кого он встретит на Сечи из своих прежних сотоварищей. Он вычислял, какие уже перемерли, какие живут еще. Слеза тихо круглилась на его зенице, и поседевшая голова его уныло понурилась.

    Сыновья его были заняты другими мыслями. Но нужно сказать поболее о сыновьях его. Они были отданы по двенадцатому году в Киевскую академию, потому что все почетные сановники тогдашнего времени считали необходимостью дать воспитание своим детям, хотя это делалось с тем, чтобы после совершенно позабыть его. Они тогда были, как все поступавшие в бурсу, дики, воспитаны на свободе, и там уже они обыкновенно несколько шлифовались и получали что-то общее, делавшее их похожими друг на друга. Старший, Остап, начал с того свое поприще, что в первый год еще бежал. Его возвратили, высекли страшно и засадили за книгу. Четыре раза закапывал он свой букварь в землю, и четыре раза, отодравши его бесчеловечно, покупали ему новый. Но, без сомнения, он повторил бы и в пятый, если бы отец не дал ему торжественного обещания продержать его в монастырских служках целые двадцать лет и не поклялся наперед, что он не увидит Запорожья вовеки, если не выучится в академии всем наукам. Любопытно, что это говорил тот же самый Тарас Бульба, который бранил всю ученость и советовал, как мы уже видели, детям вовсе не заниматься ею. С этого времени Остап начал с необыкновенным старанием сидеть за скучною книгою и скоро стал наряду с лучшими. Тогдашний род учения страшно расходился с образом жизни: эти схоластические, грамматические, риторические и логические тонкости решительно не прикасались к времени, никогда не применялись и не повторялись в жизни. Учившиеся им ни к чему не могли привязать своих познаний, хотя бы даже менее схоластических. Самые тогдашние ученые более других были невежды, потому что вовсе были удалены от опыта. Притом же это республиканское устройство бурсы, это ужасное множество молодых, дюжих, здоровых людей — все это должно было им внушить деятельность совершенно вне их учебного занятия. Иногда плохое содержание, иногда частые наказания голодом, иногда многие потребности, возбуждающиеся в свежем, здоровом, крепком юноше, — все это, соединившись, рождало в них ту предприимчивость, которая после развивалась на Запорожье. Голодная бурса рыскала по улицам Киева и заставляла всех быть осторожными. Торговки, сидевшие на базаре, всегда закрывали руками своими пироги, бублики, семечки из тыкв, как орлицы детей своих, если только видели проходившего бурсака. Консул , долженствовавший, по обязанности своей, наблюдать над подведомственными ему сотоварищами, имел такие страшные карманы в своих шароварах, что мог поместить туда всю лавку зазевавшейся торговки. Эти бурсаки составляли совершенно отдельный мир: в круг высший, состоявший из польских и русских дворян, они не допускались. Сам воевода, Адам Кисель, несмотря на оказываемое покровительство академии, не вводил их в общество и приказывал держать их построже. Впрочем, это наставление было вовсе излишне, потому что ректор и профессоры-монахи не жалели лоз и плетей, и часто ликторы по их приказанию пороли своих консулов так жестоко, что те несколько недель почесывали свои шаровары. Многим из них это было вовсе ничего и казалось немного чем крепче хорошей водки с перцем; другим наконец сильно надоедали такие беспрестанные припарки, и они убегали на Запорожье, если умели найти дорогу и если не были перехватываемы на пути. Остап Бульба, несмотря на то что начал с большим старанием учить логику и даже богословие, никак не избавлялся неумолимых розг. Естественно, что все это должно было как-то ожесточить характер и сообщить ему твердость, всегда отличавшую козаков. Остап считался всегда одним из лучших товарищей. Он редко предводительствовал другими в дерзких предприятиях — обобрать чужой сад или огород, но зато он был всегда одним из первых, приходивших под знамена предприимчивого бурсака, и никогда, ни в каком случае, не выдавал своих товарищей. Никакие плети и розги не могли заставить его это сделать. Он был суров к другим побуждениям, кроме войны и разгульной пирушки; по крайней мере, никогда почти о другом не думал. Он был прямодушен с равными. Он имел доброту в таком виде, в каком она могла только существовать при таком характере и в тогдашнее время. Он душевно был тронут слезами бедной матери, и это одно только его смущало и заставляло задумчиво опустить голову.

    Меньшой брат его, Андрий, имел чувства несколько живее и как-то более развитые. Он учился охотнее и без напряжения, с каким обыкновенно принимается тяжелый и сильный характер. Он был изобретательнее своего брата; чаще являлся предводителем довольно опасного предприятия и иногда с помощию изобретательного ума своего умел увертываться от наказания, тогда как брат его Остап, отложивши всякое попечение, скидал с себя свитку и ложился на пол, вовсе не думая просить о помиловании. Он также кипел жаждою подвига, но вместе с нею душа его была доступна и другим чувствам. Потребность любви вспыхнула в нем живо, когда он перешел за восемнадцать лет. Женщина чаще стала представляться горячим мечтам его; он, слушая философические диспуты, видел ее поминутно, свежую, черноокую, нежную. Пред ним беспрерывно мелькали ее сверкающие, упругие перси, нежная, прекрасная, вся обнаженная рука; самое платье, облипавшее вокруг ее девственных и вместе мощных членов, дышало в мечтах его каким-то невыразимым сладострастием. Он тщательно скрывал от своих товарищей эти движения страстной юношеской души, потому что в тогдашний век было стыдно и бесчестно думать козаку о женщине и любви, не отведав битвы. Вообще в последние годы он реже являлся предводителем какой-нибудь ватаги, но чаще бродил один где-нибудь в уединенном закоулке Киева, потопленном в вишневых садах, среди низеньких домиков, заманчиво глядевших на улицу. Иногда он забирался и в улицу аристократов, в нынешнем старом Киеве, где жили малороссийские и польские дворяне и домы были выстроены с некоторою прихотливостию. Один раз, когда он зазевался, наехала почти на него колымага какого-то польского пана, и сидевший на козлах возница с престрашными усами хлыснул его довольно исправно бичом. Молодой бурсак вскипел: с безумною смелостию схватил он мощною рукою своею за заднее колесо и остановил колымагу. Но кучер, опасаясь разделки, ударил по лошадям, они рванули — и Андрий, к счастию успевший отхватить руку, шлепнулся на землю, прямо лицом в грязь. Самый звонкий и гармонический смех раздался над ним. Он поднял глаза и увидел стоявшую у окна красавицу, какой еще не видывал отроду: черноглазую и белую, как снег, озаренный утренним румянцем солнца. Она смеялась от всей души, и смех придавал сверкающую силу ее ослепительной красоте. Он оторопел. Он глядел на нее, совсем потерявшись, рассеянно обтирая с лица своего грязь, которою еще более замазывался. Кто бы была эта красавица? Он хотел было узнать от дворни, которая толпою, в богатом убранстве, стояла за воротами, окружив игравшего молодого бандуриста. Но дворня подняла смех, увидевши его запачканную рожу, и не удостоила его ответом. Наконец он узнал, что это была дочь приехавшего на время ковенского воеводы. В следующую же ночь, с свойственною одним бурсакам дерзостью, он пролез чрез частокол в сад, взлез на дерево, которое раскидывалось ветвями на самую крышу дома; с дерева перелез он на крышу и через трубу камина пробрался прямо в спальню красавицы, которая в это время сидела перед свечою и вынимала из ушей своих дорогие серьги. Прекрасная полячка так испугалась, увидевши вдруг перед собою незнакомого человека, что не могла произнесть ни одного слова; но когда приметила, что бурсак стоял, потупив глаза и не смея от робости пошевелить рукою, когда узнала в нем того же самого, который хлопнулся перед ее глазами на улице, смех вновь овладел ею. Притом в чертах Андрия ничего не было страшного: он был очень хорош собою. Она от души смеялась и долго забавлялась над ним. Красавица была ветрена, как полячка, но глаза ее, глаза чудесные, пронзительно-ясные, бросали взгляд долгий, как постоянство. Бурсак не мог пошевелить рукою и был связан, как в мешке, когда дочь воеводы смело подошла к нему, надела ему на голову свою блистательную диадему, повесила на губы ему серьги и накинула на него кисейную прозрачную шемизетку с фестонами, вышитыми золотом. Она убирала его и делала с ним тысячу разных глупостей с развязностию дитяти, которою отличаются ветреные полячки и которая повергла бедного бурсака в еще большее смущение. Он представлял смешную фигуру, раскрывши рот и глядя неподвижно в ее ослепительные очи. Раздавшийся в это время у дверей стук испугал ее. Она велела ему спрятаться под кровать, и как только беспокойство прошло, она кликнула свою горничную, пленную татарку, и дала ей приказание осторожно вывесть его в сад и оттуда отправить через забор. Но на этот раз бурсак наш не так счастливо перебрался через забор: проснувшийся сторож хватил его порядочно по ногам, и собравшаяся дворня долго колотила его уже на улице, покамест быстрые ноги не спасли его. После этого проходить возле дома было очень опасно, потому что дворня у воеводы была очень многочисленна. Он встретил ее еще раз в костеле: она заметила его и очень приятно усмехнулась, как давнему знакомому. Он видел ее вскользь еще один раз, и после этого воевода ковенский скоро уехал, и вместо прекрасной черноглазой полячки выглядывало из окон какое-то толстое лицо. Вот о чем думал Андрий, повесив голову и потупив глаза в гриву коня своего.

    А между тем степь уже давно приняла их всех в свои зеленые объятия, и высокая трава, обступивши, скрыла их, и только козачьи черные шапки одни мелькали между ее колосьями.

    — Э, э, э! что же это вы, хлопцы, так притихли? — сказал наконец Бульба, очнувшись от своей задумчивости. — Как будто какие-нибудь чернецы! Ну, разом все думки к нечистому! Берите в зубы люльки, да закурим, да пришпорим коней, да полетим так, чтобы и птица не угналась за нами!

    И козаки, принагнувшись к коням, пропали в траве. Уже и черных шапок нельзя было видеть; одна только струя сжимаемой травы показывала след их быстрого бега.

    Солнце выглянуло давно на расчищенном небе и живительным, теплотворным светом своим облило степь. Все, что смутно и сонно было на душе у козаков, вмиг слетело; сердца их встрепенулись, как птицы.

    Степь чем далее, тем становилась прекраснее. Тогда весь юг, все то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря, было зеленою, девственною пустынею. Никогда плуг не проходил по неизмеримым волнам диких растений. Одни только кони, скрывавшиеся в них, как в лесу, вытоптывали их. Ничего в природе не могло быть лучше. Вся поверхность земли представлялася зелено-золотым океаном, по которому брызнули миллионы разных цветов. Сквозь тонкие, высокие стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые волошки; желтый дров выскакивал вверх своею пирамидальною верхушкою; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности; занесенный бог знает откуда колос пшеницы наливался в гуще. Под тонкими их корнями шныряли куропатки, вытянув свои шеи. Воздух был наполнен тысячью разных птичьих свистов. В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву. Крик двигавшейся в стороне тучи диких гусей отдавался бог весть в каком дальнем озере. Из травы подымалась мерными взмахами чайка и роскошно купалась в синих волнах воздуха. Вон она пропала в вышине и только мелькает одною черною точкою. Вон она перевернулась крылами и блеснула перед солнцем… Черт вас возьми, степи, как вы хороши!..

    Наши путешественники останавливались только на несколько минут для обеда, причем ехавший с ними отряд из десяти козаков слезал с лошадей, отвязывал деревянные баклажки с горелкою и тыквы, употребляемые вместо сосудов. Ели только хлеб с салом или коржи, пили только по одной чарке, единственно для подкрепления, потому что Тарас Бульба не позволял никогда напиваться в дороге, и продолжали путь до вечера. Вечером вся степь совершенно переменялась. Все пестрое пространство ее охватывалось последним ярким отблеском солнца и постепенно темнело, так что видно было, как тень перебегала по нем, и она становилась темнозеленою; испарения подымались гуще, каждый цветок, каждая травка испускала амбру, и вся степь курилась благовонием. По небу, изголуба-темному, как будто исполинскою кистью наляпаны были широкие полосы из розового золота; изредка белели клоками легкие и прозрачные облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрогивался до щек. Вся музыка, звучавшая днем, утихала и сменялась другою. Пестрые суслики выпалзывали из нор своих, становились на задние лапки и оглашали степь свистом. Трещание кузнечиков становилось слышнее. Иногда слышался из какого-нибудь уединенного озера крик лебедя и, как серебро, отдавался в воздухе. Путешественники, остановившись среди полей, избирали ночлег, раскладывали огонь и ставили на него котел, в котором варили себе кулиш ; пар отделялся и косвенно дымился на воздухе. Поужинав, козаки ложились спать, пустивши по траве спутанных коней своих, Они раскидывались на свитках. На них прямо глядели ночные звезды. Они слышали своим ухом весь бесчисленный мир насекомых, наполнявших траву, весь их треск, свист, стрекотанье, — все это звучно раздавалось среди ночи, очищалось в свежем воздухе и убаюкивало дремлющий слух. Если же кто-нибудь из них подымался и вставал на время, то ему представлялась степь усеянною блестящими искрами светящихся червей. Иногда ночное небо в разных местах освещалось дальним заревом от выжигаемого по лугам и рекам сухого тростника, и темная вереница лебедей, летевших на север, вдруг освещалась серебряно-розовым светом, и тогда казалось, что красные платки летали по темному небу.

    Путешественники ехали без всяких приключений. Нигде не попадались им деревья, все та же бесконечная, вольная, прекрасная степь. По временам только в стороне синели верхушки отдаленного леса, тянувшегося по берегам Днепра. Один только раз Тарас указал сыновьям на маленькую, черневшую в дальней траве точку, сказавши: «Смотрите, детки, вон скачет татарин!» Маленькая головка с усами уставила издали прямо на них узенькие глаза свои, понюхала воздух, как гончая собака, и, как серна, пропала, увидевши, что козаков было тринадцать человек. «А ну, дети, попробуйте догнать татарина!.. И не пробуйте — вовеки не поймаете: у него конь быстрее моего Черта». Однако ж Бульба взял предосторожность, опасаясь где-нибудь скрывшейся засады. Они прискакали к небольшой речке, называвшейся Татаркою, впадающей в Днепр, кинулись в воду с конями своими и долго плыли по ней. чтобы скрыть след свой, и тогда уже, выбравшись на берег, они продолжали далее путь.

    Чрез три дни после этого они были уже недалеко от места бывшего предметом их поездки. В воздухе вдруг захолодело; они почувствовали близость Днепра. Вот он сверкает вдали и темною полосою отделился от горизонта. Он веял холодными волнами и расстилался ближе, ближе и, наконец, обхватил половину всей поверхности земли. Это было то место Днепра, где он, дотоле спертый порогами, брал наконец свое и шумел, как море, разлившись по воле; где брошенные в средину его острова вытесняли его еще далее из берегов и волны его стлались широко по земле, не встречая ни утесов, ни возвышений. Козаки сошли с коней своих, взошли на паром и чрез три часа плавания были уже у берегов острова Хортицы, где была тогда Сечь, так часто переменявшая свое жилище.

    Куча народу бранилась на берегу с перевозчиками. Козаки оправили коней. Тарас приосанился, стянул на себе покрепче пояс и гордо провел рукою по усам. Молодые сыны его тоже осмотрели себя с ног до головы с каким-то страхом и неопределенным удовольствием, — и все вместе въехали в предместье, находившееся за полверсты от Сечи. При въезде их оглушили пятьдесят кузнецких молотов, ударявших в двадцати пяти кузницах, покрытых дерном и вырытых в земле. Сильные кожевники сидели под навесом крылец на улице и мяли своими дюжими руками бычачьи кожи. Крамари под ятками сидели с кучами кремней, огнивами и порохом. Армянин развесил дорогие платки. Татарин ворочал на рожнах бараньи катки с тестом. Жид, выставив вперед свою голову, цедил из бочки горелку. Но первый, кто попался им навстречу, это был запорожец, спавший на самой средине дороги, раскинув руки и ноги. Тарас Бульба не мог не остановиться и не полюбоваться на него.

    — Эх, как важно развернулся! Фу ты, какая пышная фигура! — говорил он, остановивши коня.

    В самом деле, это была картина довольно смелая: запорожец как лев растянулся на дороге. Закинутый гордо чуб его захватывал на пол-аршина земли. Шаровары алого дорогого сукна были запачканы дегтем для показания полного к ним презрения. Полюбовавшись, Бульба пробирался далее по тесной улице, которая была загромождена мастеровыми, тут же отправлявшими ремесло свое, и людьми всех наций, наполнявшими это предместие Сечи, которое было похоже на ярмарку и которое одевало и кормило Сечь, умевшую только гулять да палить из ружей.

    Наконец они миновали предместие и увидели несколько разбросанных куреней, покрытых дерном или, по-татарски, войлоком. Иные уставлены были пушками. Нигде не видно было забора или тех низеньких домиков с навесами на низеньких деревянных столбиках, какие были в предместье. Небольшой вал и засека, не хранимые решительно никем, показывали страшную беспечность. Несколько дюжих запорожцев, лежавших с трубками в зубах на самой дороге, посмотрели на них довольно равнодушно и не сдвинулись с места. Тарас осторожно проехал с сыновьями между них, сказавши: «Здравствуйте, панове!» — «Здравствуйте и вы!» — отвечали запорожцы. Везде, по всему полю, живописными кучами пестрел народ. По смуглым лицам видно было, что все они были закалены в битвах, испробовали всяких невзгод. Так вот она, Сечь! Вот то гнездо, откуда вылетают все те гордые и крепкие, как львы! Вот откуда разливается воля и козачество на всю Украйну!

    Путники выехали на обширную площадь, где обыкновенно собиралась рада. На большой опрокинутой бочке сидел запорожец без рубашки: он держал в руках ее и медленно зашивал на ней дыры. Им опять перегородила дорогу целая толпа музыкантов, в средине которых отплясывал молодой запорожец, заломивши шапку чертом и вскинувши руками. Он кричал только: «Живее играйте, музыканты! Не жалей, Фома, горелки православным христианам!» И Фома, с подбитым глазом, мерял без счету каждому пристававшему по огромнейшей кружке. Около молодого запорожца четверо старых выработывали довольно мелко ногами, вскидывались, как вихорь, на сторону, почти на голову музыкантам, и, вдруг опустившись, неслись вприсядку и били круто и крепко своими серебряными подковами плотно убитую землю. Земля глухо гудела на всю округу, и в воздухе далече отдавались гопаки и тропаки, выбиваемые звонкими подковами сапогов. Но один всех живее вскрикивал и летел вслед за другими в танце. Чуприна развевалась по ветру, вся открыта была сильная грудь; теплый зимний кожух был надет в рукава, и пот градом лил с него, как из ведра. «Да сними хоть кожух! — сказал наконец Тарас. — Видишь, как парит!» — «Не можно!» — кричал запорожец. «Отчего?» — «Не можно; у меня уж такой нрав: что скину, то пропью». А шапки уж давно не было на молодце, ни пояса на кафтане, ни шитого платка; все пошло куда следует. Толпа росла; к танцующим приставали другие, и нельзя было видеть без внутреннего движенья, как все отдирало танец самый вольный, самый бешеный, какой только видел когда-либо свет и который, по своим мощным изобретателям, назван козачком.

    — Эх, если бы не конь! — вскрикнул Тарас, — пустился бы, право, пустился бы сам в танец!

    А между тем в народе стали попадаться и степенные, уваженные по заслугам всею Сечью, седые, старые чубы, бывавшие не раз старшинами. Тарас скоро встретил множество знакомых лиц. Остап и Андрий слышали только приветствия: «А, это ты, Печерица! Здравствуй, Козолуп!» — «Откуда бог несет тебя, Тарас?» — «Ты как сюда зашел, Долото?» — «Здорово, Кирдяга! Здорово, Густый! Думал ли я видеть тебя, Ремень?» И витязи, собравшиеся со всего разгульного мира восточной России, целовались взаимно; и тут понеслись вопросы: «А что Касьян? Что Бородавка? Что Колопер? Что Пидсышок?» И слышал только в ответ Тарас Бульба, что Бородавка повешен в Толопане, что с Колопера содрали кожу под Кизикирменом, что Пидсышкова голова посолена в бочке и отправлена в самый Царьград. Понурил голову старый Бульба и раздумчиво говорил: «Добрые были козаки!»

    III

    Уже около недели Тарас Бульба жил с сыновьями своими на Сечи. Остап и Андрий мало занимались военною школою. Сечь не любила затруднять себя военными упражнениями и терять время; юношество воспитывалось и образовывалось в ней одним опытом, в самом пылу битв, которые оттого были почти беспрерывны. Промежутки козаки почитали скучным занимать изучением какой-нибудь дисциплины, кроме разве стрельбы в цель да изредка конной скачки и гоньбы за зверем в степях и лугах; все прочее время отдавалось гульбе — признаку широкого размета душевной воли. Вся Сечь представляла необыкновенное явление. Это было какое-то беспрерывное пиршество, бал, начавшийся шумно и потерявший конец свой. Некоторые занимались ремеслами, иные держали лавочки и торговали; но большая часть гуляла с утра до вечера, если в карманах звучала возможность и добытое добро не перешло еще в руки торгашей и шинкарей. Это общее пиршество имело в себе что-то околдовывающее. Оно не было сборищем бражников, напивавшихся с горя, но было просто бешеное разгулье веселости. Всякий приходящий сюда позабывал и бросал все, что дотоле его занимало. Он, можно сказать, плевал на свое прошедшее и беззаботно предавался воле и товариществу таких же, как сам, гуляк, не имевших ни родных, ни угла, ни семейства, кроме вольного неба и вечного пира души своей. Это производило ту бешеную веселость, которая не могла бы родиться ни из какого другого источника. Рассказы и болтовня среди собравшейся толпы, лениво отдыхавшей на земле, часто так были смешны и дышали такою силою живого рассказа, что нужно было иметь всю хладнокровную наружность запорожца, чтобы сохранять неподвижное выражение лица, не моргнув даже усом, — резкая черта, которою отличается доныне от других братьев своих южный россиянин. Веселость была пьяна, шумна, но при всем том это не был черный кабак, где мрачно-искажающим весельем забывается человек; это был тесный круг школьных товарищей. Разница была только в том, что вместо сидения за указкой и пошлых толков учителя они производили набег на пяти тысячах коней; вместо луга, где играют в мяч, у них были неохраняемые, беспечные границы, в виду которых татарин выказывал быструю свою голову и неподвижно, сурово глядел турок в зеленой чалме своей. Разница та, что вместо насильной воли, соединившей их в школе, они сами собою кинули отцов и матерей и бежали из родительских домов; что здесь были те, у которых уже моталась около шеи веревка и которые вместо бледной смерти увидели жизнь — и жизнь во всем разгуле; что здесь были те, которые, по благородному обычаю, не могли удержать в кармане своем копейки; что здесь были те, которые дотоле червонец считали богатством, у которых, по милости арендаторов-жидов, карманы можно было выворотить без всякого опасения что-нибудь выронить. Здесь были все бурсаки, не вытерпевшие академических лоз и не вынесшие из школы ни одной буквы; но вместе с ними здесь были и те, которые знали, что такое Гораций, Цицерон и Римская республика. Тут было много тех офицеров, которые потом отличались в королевских войсках; тут было множество образовавшихся опытных партизанов, которые имели благородное убеждение мыслить, что все равно, где бы ни воевать, только бы воевать, потому что неприлично благородному человеку быть без битвы. Много было и таких, которые пришли на Сечь с тем, чтобы потом сказать, что они были на Сечи и уже закаленные рыцари. Но кого тут не было? Эта странная республика была именно потребностию того века. Охотники до военной жизни, до золотых кубков, богатых парчей, дукатов и реалов во всякое время могли найти здесь работу. Одни только обожатели женщин не могли найти здесь ничего, потому что даже в предместье Сечи не смела показываться ни одна женщина.

    Остапу и Андрию казалось чрезвычайно странным, что при них же приходила на Сечь гибель народа, и хоть бы кто-нибудь спросил: откуда эти люди, кто они и как их зовут. Они приходили сюда, как будто бы возвращаясь в свой собственный дом, из которого только за час пред тем вышли. Пришедший являлся только к кошевому ; который обыкновенно говорил:

    — Здравствуй! Что, во Христа веруешь?

    — Верую! — отвечал приходивший.

    — И в троицу святую веруешь?

    — Верую!

    — И в церковь ходишь?

    — Хожу!

    — А ну, перекрестись!

    Пришедший крестился.

    — Ну, хорошо, — отвечал кошевой, — ступай же в который сам знаешь курень.

    Этим оканчивалась вся церемония. И вся Сечь молилась в одной церкви и готова была защищать ее до последней капли крови, хотя и слышать не хотела о посте и воздержании. Только побуждаемые сильною корыстию жиды, армяне и татары осмеливались жить и торговать в предместье, потому что запорожцы никогда не любили торговаться, а сколько рука вынула из кармана денег, столько и платили. Впрочем, участь этих корыстолюбивых торгашей была очень жалка. Они были похожи на тех, которые селились у подошвы Везувия, потому что как только у запорожцев не ставало денег, то удалые разбивали их лавочки и брали всегда даром. Сечь состояла из шестидесяти с лишком куреней, которые очень походили на отдельные, независимые республики, а еще более походили на школу и бурсу детей, живущих на всем готовом. Никто ничем не заводился и не держал у себя. Все было на руках у куренного атамана, который за это обыкновенно носил название батька. У него были на руках деньги, платья, весь харч, саламата, каша и даже топливо; ему отдавали деньги под сохран. Нередко происходила ссора у куреней с куренями. В таком случае дело тот же час доходило до драки. Курени покрывали площадь и кулаками ломали друг другу бока, пока одни не пересиливали наконец и не брали верх, и тогда начиналась гульня. Такова была эта Сечь, имевшая столько приманок для молодых людей.

    Остап и Андрий кинулись со всею пылкостию юношей в это разгульное море и забыли вмиг и отцовский дом, и бурсу, и все, что волновало прежде душу, и предались новой жизни. Все занимало их: разгульные обычаи Сечи и немногосложная управа и законы, которые казались им иногда даже слишком строгими среди такой своевольной республики. Если козак проворовался, украл какую-нибудь безделицу, это считалось уже поношением всему козачеству: его, как бесчестного, привязывали к позорному столбу и клали возле него дубину, которою всякий проходящий обязан был нанести ему удар, пока таким образом не забивали его насмерть. Не платившего должника приковывали цепью к пушке, где должен был он сидеть до тех пор, пока кто-нибудь из товарищей не решался его выкупить и заплатить за него долг. Но более всего произвела впечатленья на Андрия страшная казнь, определенная за смертоубийство. Тут же, при нем, вырыли яму, опустили туда живого убийцу и сверх него поставили гроб, заключавший тело им убиенного, и потом обоих засыпали землею. Долго потом все чудился ему страшный обряд казни и все представлялся этот заживо засыпанный человек вместе с ужасным гробом.

    Скоро оба молодые козака стали на хорошем счету у козаков. Часто вместе с другими товарищами своего куреня, а иногда со всем куренем и с соседними куренями выступали они в степи для стрельбы несметного числа всех возможных степных птиц, оленей и коз или же выходили на озера, реки и протоки, отведенные по жребию каждому куреню, закидывать невода, сети и тащить богатые тони на продовольствие всего куреня. Хотя и не было тут науки, на которой пробуется козак, но они стали уже заметны между другими молодыми прямою удалью и удачливостью во всем. Бойко и метко стреляли в цель, переплывали Днепр против течения — дело, за которое новичок принимался торжественно в козацкие круги.

    Но старый Тарас готовил другую им деятельность. Ему не по душе была такая праздная жизнь — настоящего дела хотел он. Он все придумывал, как бы поднять Сечь на отважное предприятие, где бы можно было разгуляться как следует рыцарю. Наконец в один день пришел к кошевому и сказал ему прямо:

    — Что, кошевой, пора бы погулять запорожцам?

    — Негде погулять, — отвечал кошевой, вынувши изо рта маленькую трубку и сплюнув на сторону.

    — Как негде? Можно пойти на Турещину или на Татарву.

    — Не можно ни в Турещину, ни в Татарву, — отвечал кошевой, взявши опять хладнокровно в рот свою трубку.

    — Как не можно?

    — Так. Мы обещали султану мир.

    — Да ведь он бусурмен: и бог и Святое писание велит бить бусурменов.

    — Не имеем права. Если б не клялись еще нашею верою, то, может быть, и можно было бы; а теперь нет, не можно.

    — Как не можно? Как же ты говоришь: не имеем права? Вот у меня два сына, оба молодые люди. Еще ни разу ни тот, ни другой не был на войне, а ты говоришь — не имеем права; а ты говоришь — не нужно идти запорожцам.

    — Ну, уж не следует так.

    — Так, стало быть, следует, чтобы пропадала даром козацкая сила, чтобы человек сгинул, как собака, без доброго дела, чтобы ни отчизне, ни всему христианству не было от него никакой пользы? Так на что же мы живем, на какого черта мы живем? растолкуй ты мне это. Ты человек умный, тебя недаром выбрали в кошевые, растолкуй ты мне, на что мы живем?

    Кошевой не дал ответа на этот запрос Это был упрямый козак. Он немного помолчал и потом сказал:

    — А войне все-таки не бывать.

    — Так не бывать войне? — спросил опять Тарас.

    — Нет.

    — Так уж и думать об этом нечего?

    — И думать об этом нечего.

    «Постой же ты, чертов кулак! — сказал Бульба про себя, — ты у меня будешь знать!» И положил тут же отмстить кошевому.

    Сговорившись с тем и другим, задал он всем попойку, и хмельные козаки, в числе нескольких человек, повалили прямо на площадь, где стояли привязанные к столбу литавры, в которые обыкновенно били сбор на раду. Не нашедши палок, хранившихся всегда у довбиша, они схватили по полену в руки и начали колотить в них. На бой прежде всего прибежал довбиш, высокий человек с одним только глазом, несмотря, однако ж, на то, страшно заспанным.

    — Кто смеет бить в литавры? — закричал он.

    — Молчи! возьми свои палки, да и колоти, когда тебе велят! — отвечали подгулявшие старшины.

    Довбиш вынул тотчас из кармана палки, которые он взял с собою, очень хорошо зная окончание подобных происшествий. Литавры грянули, — и скоро на площадь, как шмели, стали собираться черные кучи запорожцев. Все собрались в кружок, и после третьего боя показались наконец старшины: кошевой с палицей в руке — знаком своего достоинства, судья с войсковою печатью, писарь с чернильницею и есаул с жезлом. Кошевой и старшины сняли шапки и раскланялись на все стороны козакам, которые гордо стояли, подпершись руками в бока.

    — Что значит это собранье? Чего хотите, панове? — сказал кошевой. Брань и крики не дали ему говорить.

    — Клади палицу! Клади, чертов сын, сей же час палицу! Не хотим тебя больше! — кричали из толпы козаки.

    Некоторые из трезвых куреней хотели, как казалось, противиться; но курени, и пьяные и трезвые, пошли на кулаки. Крик и шум сделались общими.

    Кошевой хотел было говорить, но, зная, что разъярившаяся, своевольная толпа может за это прибить его насмерть, что всегда почти бывает в подобных случаях, поклонился очень низко, положил палицу и скрылся в толпе.

    — Прикажете, панове, и нам положить знаки достоинства? — сказали судья, писарь и есаул и готовились тут же положить чернильницу, войсковую печать и жезл.

    — Нет, вы оставайтесь! — закричали из толпы. — нам нужно было только прогнать кошевого, потому что он баба, а нам нужно человека в кошевые.

    — Кого же выберете теперь в кошевые? — сказали старшины.

    — Кукубенка выбрать! — кричала часть.

    — Не хотим Кукубенка! — кричала другая. — Рано ему, еще молоко на губах не обсохло!

    — Шило пусть будет атаманом! — кричали одни. — Шила посадить в кошевые!

    — В спину тебе шило! — кричала с бранью толпа. — Что он за козак, когда проворовался, собачий сын, как татарин? К черту в мешок пьяницу Шила!

    — Бородатого, Бородатого посадим в кошевые!

    — Не хотим Бородатого! К нечистой матери Бородатого!

    — Кричите Кирдягу! — шепнул Тарас Бульба некоторым.

    — Кирдягу! Кирдягу! — кричала толпа. — Бородатого! Бородатого! Кирдягу! Кирдягу! Шила! К черту с Шилом! Кирдягу!

    Все кандидаты, услышавши произнесенными свои имена, тотчас же вышли из толпы, чтобы не подать никакого повода думать, будто бы они помогали личным участьем своим в избрании.

    — Кирдягу! Кирдягу! — раздавалось сильнее прочих. — Бородатого!

    Дело принялись доказывать кулаками, и Кирдяга восторжествовал.

    — Ступайте за Кирдягою! — закричали.

    Человек десяток козаков отделилось тут же из толпы; некоторые из них едва держались на ногах — до такой степени успели нагрузиться, — и отправились прямо к Кирдяге, объявить ему о его избрании.

    Кирдяга, хотя престарелый, но умный козак, давно уже сидел в своем курене и как будто бы не ведал ни о чем происходившем.

    — Что, панове, что вам нужно? — спросил он.

    — Иди, тебя выбрали в кошевые!..

    — Помилосердствуйте, панове! — сказал Кирдяга. — Где мне быть достойну такой чести! Где мне быть кошевым! Да у меня и разума не хватит к отправленью такой должности. Будто уже никого лучшего не нашлось в целом войске?

    — Ступай же, говорят тебе! — кричали запорожцы. Двое из них схватили его под руки, и как он ни упирался ногами, но был наконец притащен на площадь, сопровождаемый бранью, подталкиваньем сзади кулаками, пинками и увещаньями. — Не пяться же, чертов сын! Принимай же честь, собака, когда тебе дают ее!

    Таким образом введен был Кирдяга в козачий круг.

    — Что, панове? — провозгласили во весь народ приведшие его. — Согласны ли вы, чтобы сей козак был у нас кошевым?

    — Все согласны! — закричала толпа, и от крику долго гремело все поле.

    Один из старшин взял палицу и поднес ее новоизбранному кошевому. Кирдяга, по обычаю, тотчас же отказался. Старшина поднес в другой раз. Кирдяга отказался и в другой раз и потом уже, за третьим разом, взял палицу. Ободрительный крик раздался по всей толпе, и вновь далеко загудело от козацкого крика все поле. Тогда выступило из средины народа четверо самых старых, седоусых и седочупринных козаков (слишком старых не было на Сечи, ибо никто из запорожцев не умирал своею смертью) и, взявши каждый в руки земли, которая на ту пору от бывшего дождя растворилась в грязь, положили ее ему на голову. Стекла с головы его мокрая земля, потекла по усам и по щекам и все лицо замазала ему грязью. Но Кирдяга стоял не сдвинувшись и благодарил козаков за оказанную честь.

    Таким образом кончилось шумное избрание, которому, неизвестно, были ли так рады другие, как рад был Бульба: этим он отомстил прежнему кошевому; к тому же и Кирдяга был старый его товарищ и бывал с ним в одних и тех же сухопутных и морских походах, деля суровости и труды боевой жизни. Толпа разбрелась тут же праздновать избранье, и поднялась гульня, какой еще не видывали дотоле Остап и Андрий. Винные шинки были разбиты; мед, горелка и пиво забирались просто, без денег; шинкари были уже рады и тому, что сами остались целы. Вся ночь прошла в криках и песнях, славивших подвиги. И взошедший месяц долго еще видел толпы музыкантов, проходивших по улицам с бандурами, турбанами, круглыми балалайками, и церковных песельников, которых держали на Сечи для пенья в церкви и для восхваленья запорожских дел. Наконец хмель и утомленье стали одолевать крепкие головы. И видно было, как то там, то в другом месте падал на землю козак. Как товарищ, обнявши товарища, расчувствовавшись и даже заплакавши, валился вместе с ним. Там гурьбою улегалась целая куча; там выбирал иной, как бы получше ему улечься, и лег прямо на деревянную колоду. Последний, который был покрепче, еще выводил какие-то бессвязные речи; наконец и того подкосила хмельная сила, и тот повалился — и заснула вся Сечь.

    IV

    А на другой день Тарас Бульба уже совещался с новым кошевым, как поднять запорожцев на какое-нибудь дело. Кошевой был умный и хитрый козак, знал вдоль и поперек запорожцев и сначала сказал: «Не можно клятвы преступить, никак не можно». А потом, помолчавши, прибавил: «Ничего, можно; клятвы мы не преступим, а так кое-что придумаем. Пусть только соберется народ, да не то чтобы по моему приказу, а просто своею охотою. Вы уж знаете, как это сделать. А мы с старшинами тотчас и прибежим на площадь, будто бы ничего не знаем».

    Не прошло часу после их разговора, как уже грянули в литавры. Нашлись вдруг и хмельные и неразумные козаки. Миллион козацких шапок высыпал вдруг на площадь. Поднялся говор: «Кто?.. Зачем?.. Из-за какого дела пробили сбор?» Никто не отвечал. Наконец в том и в другом углу стало раздаваться: «Вот пропадает даром козацкая сила: нет войны!.. Вот старшины забайбачились наповал, позаплыли жиром очи!.. Нет, видно, правды на свете!» Другие козаки слушали сначала, а потом и сами стали говорить: «А и вправду нет никакой правды на свете!» Старшины казались изумленными от таких речей. Наконец кошевой вышел вперед и сказал:

    — Позвольте, панове запорожцы, речь держать!

    — Держи!

    — Вот в рассуждении того теперь идет речь, панове добродийство, — да вы, может быть, и сами лучше это знаете, — что многие запорожцы позадолжались в шинки жидам и своим братьям столько, что ни один черт теперь и веры неймет. Потом опять в рассуждении того пойдет речь, что есть много таких хлопцев, которые еще и в глаза не видали, что такое война, тогда как молодому человеку, — и сами знаете, панове, — без войны не можно пробыть. Какой и запорожец из него, если он еще ни разу не бил бусурмена?

    «Он хорошо говорит», — подумал Бульба.

    — Не думайте, панове, чтобы я, впрочем, говорил это для того, чтобы нарушить мир: сохрани бог! Я только так это говорю. Притом же у нас храм божий — грех сказать, что такое: вот сколько лет уже, как, по милости божией, стоит Сечь, а до сих пор не то уже чтобы снаружи церковь, но даже образа без всякого убранства. Хотя бы серебряную ризу кто догадался им выковать! Они только то и получили, что отказали в духовной иные козаки. Да и даяние их было бедное, потому что почти всё пропили еще при жизни своей. Так я все веду речь эту не к тому, чтобы начать войну с бусурменами: мы обещали султану мир, и нам бы великий был грех, потому что мы клялись по закону нашему.

    — Что ж он путает такое? — сказал про себя Бульба.

    — Да, так видите, панове, что войны не можно начать. Рыцарская честь не велит. А по своему бедному разуму вот что я думаю: пустить с челнами одних молодых, пусть немного пошарпают берега Натолии . Как думаете, панове?

    — Веди, веди всех! — закричала со всех сторон толпа. — За веру мы готовы положить головы!

    Кошевой испугался; он ничуть не хотел подымать всего Запорожья: разорвать мир ему казалось в этом случае делом неправым.

    — Позвольте, панове, еще одну речь держать!

    — Довольно! — кричали запорожцы, — лучше не скажешь!

    — Когда так, то пусть будет так. Я слуга вашей воли. Уж дело известное, и по Писанью известно, что глас народа — глас божий. Уж умнее того нельзя выдумать, что весь народ выдумал. Только вот что: вам известно, панове, что султан не оставит безнаказанно то удовольствие, которым потешатся молодцы. А мы тем временем были бы наготове, и силы у нас были бы свежие, и никого б не побоялись. А во время отлучки и татарва может напасть: они, турецкие собаки, в глаза не кинутся и к хозяину на дом не посмеют прийти, а сзади укусят за пяты, да и больно укусят. Да если уж пошло на то, чтобы говорить правду, у нас и челнов нет столько в запасе, да и пороху не намолото в таком количестве, чтобы можно было всем отправиться. А я, пожалуй, я рад: я слуга вашей воли.

    Хитрый атаман замолчал. Кучи начали переговариваться, куренные атаманы совещаться; пьяных, к счастью, было немного, и потому решились послушаться благоразумного совета.

    В тот же час отправились несколько человек на противуположный берег Днепра, в войсковую скарбницу, где, в неприступных тайниках, под водою и в камышах, скрывалась войсковая казна и часть добытых у неприятеля оружий. Другие все бросились к челнам, осматривать их и снаряжать в дорогу. Вмиг толпою народа наполнился берег. Несколько плотников явились с топорами в руках. Старые, загорелые, широкоплечие, дюженогие запорожцы, с проседью в усах и черноусые, засучив шаровары, стояли по колени в воде и стягивали челны с берега крепким канатом. Другие таскали готовые сухие бревна и всякие деревья. Там обшивали досками челн; там, переворотивши его вверх дном, конопатили и смолили; там увязывали к бокам других челнов, по козацкому обычаю, связки длинных камышей, чтобы не затопило челнов морскою волною; там, дальше по всему прибрежью, разложили костры и кипятили в медных казанах смолу на заливанье судов. Бывалые и старые поучали молодых. Стук и рабочий крик подымался по всей окружности; весь колебался и двигался живой берег.

    В это время большой паром начал причаливать к берегу. Стоявшая на нем толпа людей еще издали махала руками. Это были козаки в оборванных свитках. Беспорядочный наряд — у многих ничего не было, кроме рубашки и коротенькой трубки в зубах, — показывал, что они или только что избегнули какой-нибудь беды, или же до того загулялись, что прогуляли все, что ни было на теле. Из среды их отделился и стал впереди приземистый, плечистый козак, человек лет пятидесяти. Он кричал и махал рукою сильнее всех, но за стуком и криками рабочих не было слышно его слов.

    — А с чем приехали? — спросил кошевой, когда паром приворотил к берегу.

    Все рабочие, остановив свои работы и подняв топоры и долота, смотрели в ожидании.

    — С бедою! — кричал с парома приземистый козак.

    — С какою?

    — Позвольте, панове запорожцы, речь держать?

    — Говори!

    — Или хотите, может быть, собрать раду?

    — Говори, мы все тут.

    Народ весь стеснился в одну кучу.

    — А вы разве ничего не слыхали о том, что делается на гетьманщине?

    — А что? — произнес один из куренных атаманов.

    — Э! что? Видно, вам татарин заткнул клейтухом уши, что вы ничего не слыхали.

    — Говори же, что там делается?

    — А то делается, что и родились и крестились, еще не видали такого.

    — Да говори нам, что делается, собачий сын! — закричал один из толпы, как видно, потеряв терпение.

    — Такая пора теперь завелась, что уже церкви святые теперь не наши.

    — Как не наши?

    — Теперь у жидов они на аренде. Если жиду вперед не заплатишь, то и обедни нельзя править.

    — Что ты толкуешь?

    — И если рассобачий жид не положит значка нечистою своею рукою на святой пасхе, то и святить пасхи нельзя.

    — Врет он, паны-браты, не может быть того, чтобы нечистый жид клал значок на святой пасхе!

    — Слушайте!.. еще не то расскажу: и ксендзы ездят теперь по всей Украйне в таратайках. Да не то беда, что в таратайках, а то беда, что запрягают уже не коней, а просто православных христиан. Слушайте! еще не то расскажу: уже говорят, жидовки шьют себе юбки из поповских риз. Вот какие дела водятся на Украйне, панове! А вы тут сидите на Запорожье да гуляете, да, видно, татарин такого задал вам страху, что у вас уже ни глаз, ни ушей — ничего нет, и вы не слышите, что делается на свете.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/feed/ 0 1377
    Степь https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/ https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:37 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/

    Степь

    Aproximadamente 28.420 palavras.

    Степь
    https://ru.wikisource.org/wiki/Степь_(Чехов)

    I

    Из N., уездного города Z-ой губернии, ранним июльским утром выехала и с громом покатила по почтовому тракту безрессорная, ошарпанная бричка, одна из тех допотопных бричек, на которых ездят теперь на Руси только купеческие приказчики, гуртовщики и небогатые священники. Она тарахтела и взвизгивала при малейшем движении; ей угрюмо вторило ведро, привязанное к ее задку, — и по одним этим звукам да по жалким кожаным тряпочкам, болтавшимся на ее облезлом теле, можно было судить о ее ветхости и готовности идти в слом.

    В бричке сидело двое N-ских обывателей: N-ский купец Иван Иваныч Кузьмичов, бритый, в очках и в соломенной шляпе, больше похожий на чиновника, чем на купца, и другой — отец Христофор Сирийский, настоятель N-ской Николаевской церкви, маленький длинноволосый старичок в сером парусиновом кафтане, в широкополом цилиндре и в шитом, цветном поясе. Первый о чем-то сосредоточенно думал и встряхивал головою, чтобы прогнать дремоту; на лице его привычная деловая сухость боролась с благодушием человека, только что простившегося с родней и хорошо выпившего; второй же влажными глазками удивленно глядел на мир божий и улыбался так широко, что, казалось, улыбка захватывала даже поля цилиндра; лицо его было красно и имело озябший вид. Оба они, как Кузьмичов, так и о. Христофор, ехали теперь продавать шерсть. Прощаясь с домочадцами, они только что сытно закусили пышками со сметаной и, несмотря на раннее утро, выпили… Настроение духа у обоих было прекрасное.

    Кроме только что описанных двух и кучера Дениски, неутомимо стегавшего по паре шустрых гнедых лошадок, в бричке находился еще один пассажир — мальчик лет девяти, с темным от загара и мокрым от слез лицом. Это был Егорушка, племянник Кузьмичова. С разрешения дяди и с благословения о. Христофора, он ехал куда-то поступать в гимназию. Его мамаша, Ольга Ивановна, вдова коллежского секретаря и родная сестра Кузьмичова, любившая образованных людей и благородное общество, умолила своего брата, ехавшего продавать шерсть, взять с собою Егорушку и отдать его в гимназию; и теперь мальчик, не понимая, куда и зачем он едет, сидел на облучке рядом с Дениской, держался за его локоть, чтоб не свалиться, и подпрыгивал, как чайник на конфорке. От быстрой езды его красная рубаха пузырем вздувалась на спине и новая ямщицкая шляпа с павлиньим пером то и дело сползала на затылок. Он чувствовал себя в высшей степени несчастным человеком и хотел плакать.

    Когда бричка проезжала мимо острога, Егорушка взглянул на часовых, тихо ходивших около высокой белой стены, на маленькие решетчатые окна, на крест, блестевший на крыше, и вспомнил, как неделю тому назад, в день Казанской божией матери, он ходил с мамашей в острожную церковь на престольный праздник; а еще ранее, на Пасху, он приходил в острог с кухаркой Людмилой и с Дениской и приносил сюда куличи, яйца, пироги и жареную говядину; арестанты благодарили и крестились, а один из них подарил Егорушке оловянные запонки собственного изделия.

    Мальчик всматривался в знакомые места, а ненавистная бричка бежала мимо и оставляла всё позади. За острогом промелькнули черные, закопченные кузницы, за ними уютное, зеленое кладбище, обнесенное оградой из булыжника; из-за ограды весело выглядывали белые кресты и памятники, которые прячутся в зелени вишневых деревьев и издали кажутся белыми пятнами. Егорушка вспомнил, что, когда цветет вишня, эти белые пятна мешаются с вишневыми цветами в белое море; а когда она спеет, белые памятники и кресты бывают усыпаны багряными, как кровь, точками. За оградой под вишнями день и ночь спали Егорушкин отец и бабушка Зинаида Даниловна. Когда бабушка умерла, ее положили в длинный, узкий гроб и прикрыли двумя пятаками ее глаза, которые не хотели закрываться. До своей смерти она была жива и носила с базара мягкие бублики, посыпанные маком, теперь же она спит, спит…

    А за кладбищем дымились кирпичные заводы. Густой, черный дым большими клубами шел из-под длинных камышовых крыш, приплюснутых к земле, и лениво поднимался вверх. Небо над заводами и кладбищем было смугло, и большие тени от клубов дыма ползли по полю и через дорогу. В дыму около крыш двигались люди и лошади, покрытые красной пылью…

    За заводами кончался город и начиналось поле. Егорушка в последний раз оглянулся на город, припал лицом к локтю Дениски и горько заплакал…

    — Ну, не отревелся еще, рёва! — сказал Кузьмичов. — Опять, баловник, слюни распустил! Не хочешь ехать, так оставайся. Никто силой не тянет!

    — Ничего, ничего, брат Егор, ничего… — забормотал скороговоркой о. Христофор. — Ничего, брат… Призывай бога… Не за худом едешь, а за добром. Ученье, как говорится, свет, а неученье — тьма… Истинно так.

    — Хочешь вернуться? — спросил Кузьмичов.

    — Хо… хочу… — ответил Егорушка, всхлипывая.

    — И вернулся бы. Всё равно попусту едешь, за семь верст киселя хлебать.

    — Ничего, ничего, брат… — продолжал о. Христофор. — Бога призывай… Ломоносов так же вот с рыбарями ехал, однако из него вышел человек на всю Европу. Умственность, воспринимаемая с верой, дает плоды, богу угодные. Как сказано в молитве? Создателю во славу, родителям же нашим на утешение, церкви и отечеству на пользу… Так-то.

    — Польза разная бывает… — сказал Кузьмичов, закуривая дешевую сигару. — Иной двадцать лет обучается, а никакого толку.

    — Это бывает.

    — Кому наука в пользу, а у кого только ум путается. Сестра — женщина непонимающая, норовит всё по благородному и хочет, чтоб из Егорки ученый вышел, а того не понимает, что я и при своих занятиях мог бы Егорку на век осчастливить. Я это к тому вам объясняю, что ежели все пойдут в ученые да в благородные, тогда некому будет торговать и хлеб сеять. Все с голоду поумирают.

    — А ежели все будут торговать и хлеб сеять, тогда некому будет учения постигать.

    И думая, что оба они сказали нечто убедительное и веское, Кузьмичов и о. Христофор сделали серьезные лица и одновременно кашлянули. Дениска, прислушивавшийся к их разговору и ничего не понявший, встряхнул головой и, приподнявшись, стегнул по обеим гнедым. Наступило молчание.

    Между тем перед глазами ехавших расстилалась уже широкая, бесконечная равнина, перехваченная цепью холмов. Теснясь и выглядывая друг из-за друга, эти холмы сливаются в возвышенность, которая тянется вправо от дороги до самого горизонта и исчезает в лиловой дали; едешь-едешь и никак не разберешь, где она начинается и где кончается… Солнце уже выглянуло сзади из-за города и тихо, без хлопот принялось за свою работу. Сначала, далеко впереди, где небо сходится с землею, около курганчиков и ветряной мельницы, которая издали похожа на маленького человечка, размахивающего руками, поползла по земле широкая ярко-желтая полоса; через минуту такая же полоса засветилась несколько ближе, поползла вправо и охватила холмы; что-то теплое коснулось Егорушкиной спины, полоса света, подкравшись сзади, шмыгнула через бричку и лошадей, понеслась навстречу другим полосам, и вдруг вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полутень, улыбнулась и засверкала росой.

    Сжатая рожь, бурьян, молочай, дикая конопля — всё, побуревшее от зноя, рыжее и полумертвое, теперь омытое росою и обласканное солнцем, оживало, чтоб вновь зацвести. Над дорогой с веселым криком носились старички, в траве перекликались суслики, где-то далеко влево плакали чибисы. Стадо куропаток, испуганное бричкой, вспорхнуло и со своим мягким «тррр» полетело к холмам. Кузнечики, сверчки, скрипачи и медведки затянули в траве свою скрипучую, монотонную музыку.

    Но прошло немного времени, роса испарилась, воздух застыл, и обманутая степь приняла свой унылый июльский вид. Трава поникла, жизнь замерла. Загорелые холмы, буро-зеленые, вдали лиловые, со своими покойными, как тень, тонами, равнина с туманной далью и опрокинутое над ними небо, которое в степи, где нет лесов и высоких гор, кажется страшно глубоким и прозрачным, представлялись теперь бесконечными, оцепеневшими от тоски…

    Как душно и уныло! Бричка бежит, а Егорушка видит всё одно и то же — небо, равнину, холмы… Музыка в траве приутихла. Старички улетели, куропаток не видно. Над поблекшей травой, от нечего делать, носятся грачи; все они похожи друг на друга и делают степь еще более однообразной.

    Летит коршун над самой землей, плавно взмахивая крыльями, и вдруг останавливается в воздухе, точно задумавшись о скуке жизни, потом встряхивает крыльями и стрелою несется над степью, и непонятно, зачем он летает и что ему нужно. А вдали машет крыльями мельница…

    Для разнообразия мелькнет в бурьяне белый череп или булыжник; вырастет на мгновение серая каменная баба или высохшая ветла с синей ракшей на верхней ветке, перебежит дорогу суслик, и — опять бегут мимо глаз бурьян, холмы, грачи…

    Но вот, слава богу, навстречу едет воз со снопами. На самом верху лежит девка. Сонная, изморенная зноем, поднимает она голову и глядит на встречных. Дениска зазевался на нее, гнедые протягивают морды к снопам, бричка, взвизгнув, целуется с возом, и колючие колосья, как веником, проезжают по цилиндру о. Христофора.

    — На людей едешь, пухлая! — кричит Дениска. — Ишь, рожу-то раскорячило, словно шмель укусил!

    Девка сонно улыбается и, пошевелив губами, опять ложится… А вот на холме показывается одинокий тополь; кто его посадил и зачем он здесь — бог его знает. От его стройной фигуры и зеленой одежды трудно оторвать глаза. Счастлив ли этот красавец? Летом зной, зимой стужа и метели, осенью страшные ночи, когда видишь только тьму и не слышишь ничего, кроме беспутного, сердито воющего ветра, а главное — всю жизнь один, один… За тополем ярко-желтым ковром, от верхушки холма до самой дороги, тянутся полосы пшеницы. На холме хлеб уже скошен и убран в копны, а внизу еще только косят… Шесть косарей стоят рядом и взмахивают косами, а косы весело сверкают и в такт, все вместе издают звук: «Вжжи, вжжи!» По движениям баб, вяжущих снопы, по лицам косарей, по блеску кос видно, что зной жжет и душит. Черная собака с высунутым языком бежит от косарей навстречу к бричке, вероятно с намерением залаять, но останавливается на полдороге и равнодушно глядит на Дениску, грозящего ей кнутом: жарко лаять! Одна баба поднимается и, взявшись обеими руками за измученную спину, провожает глазами кумачовую рубаху Егорушки. Красный ли цвет ей понравился, или вспомнила она про своих детей, только долго стоит она неподвижно и смотрит вслед…

    Но вот промелькнула и пшеница. Опять тянется выжженная равнина, загорелые холмы, знойное небо, опять носится над землею коршун. Вдали по-прежнему машет крыльями мельница и всё еще она похожа на маленького человечка, размахивающего руками. Надоело глядеть на нее и кажется, что до нее никогда не доедешь, что она бежит от брички.

    О. Христофор и Кузьмичов молчали. Дениска стегал по гнедым и покрикивал, а Егорушка уж не плакал, а равнодушно глядел по сторонам. Зной и степная скука утомили его. Ему казалось, что он давно уже едет и подпрыгивает, что солнце давно уже печет ему в спину. Не проехали еще и десяти верст, а он уже думал: «Пора бы отдохнуть!» С лица дяди мало-помалу сошло благодушие и осталась одна только деловая сухость, а бритому, тощему лицу, в особенности когда оно в очках, когда нос и виски покрыты пылью, эта сухость придает неумолимое, инквизиторское выражение. Отец же Христофор не переставал удивленно глядеть на мир божий и улыбаться. Молча, он думал о чем-то хорошем и веселом, и добрая, благодушная улыбка застыла на его лице. Казалось, что и хорошая, веселая мысль застыла в его мозгу от жары…

    — А что, Дениска, догоним нынче обозы? — спросил Кузьмичов.

    Дениска поглядел на небо, приподнялся, стегнул по лошадям и потом уже ответил:

    — К ночи, бог даст, догоним…

    Послышался собачий лай. Штук шесть громадных степных овчарок вдруг, выскочив точно из засады, с свирепым воющим лаем бросились навстречу бричке. Все они, необыкновенно злые, с мохнатыми паучьими мордами и с красными от злобы глазами, окружили бричку и, ревниво толкая друг друга, подняли хриплый рев. Они ненавидели страстно и, кажется, готовы были изорвать в клочья и лошадей, и бричку, и людей… Дениска, любивший дразнить и стегать, обрадовался случаю и, придав своему лицу злорадное выражение, перегнулся и хлестнул кнутом по овчарке. Псы пуще захрипели, лошади понесли; и Егорушка, еле державшийся на передке, глядя на глаза и зубы собак, понимал, что, свались он, его моментально разнесут в клочья, но страха не чувствовал, а глядел так же злорадно, как Дениска, и жалел, что у него в руках нет кнута.

    Бричка поравнялась с отарой овец.

    — Стой! — закричал Кузьмичов. — Держи! Тпрр…

    Дениска подался всем туловищем назад и осадил гнедых. Бричка остановилась.

    — Поди сюда! — крикнул Кузьмичов чебану. — Уйми собак, будь они прокляты!

    Старик-чебан, оборванный и босой, в теплой шапке, с грязным мешком у бедра и с крючком на длинной палке — совсем ветхозаветная фигура — унял собак и, снявши шапку, подошел к бричке. Точно такая же ветхозаветная фигура стояла, не шевелясь, на другом краю отары и равнодушно глядела на проезжих.

    — Чья это отара? — спросил Кузьмичов.

    — Варламовская! — громко ответил старик.

    — Варламовская! — повторил чебан, стоявший на другом краю отары.

    — Что, проезжал тут вчерась Варламов или нет?

    — Никак нет… Приказчик ихний проезжали, это точно…

    — Трогай!

    Бричка покатила дальше, и чебаны со своими злыми собаками остались позади. Егорушка нехотя глядел вперед на лиловую даль, и ему уже начинало казаться, что мельница, машущая крыльями, приближается. Она становилась всё больше и больше, совсем выросла, и уж можно было отчетливо разглядеть ее два крыла. Одно крыло было старое, заплатанное, другое только недавно сделано из нового дерева и лоснилось на солнце.

    Бричка ехала прямо, а мельница почему-то стала уходить влево. Ехали, ехали, а она всё уходила влево и не исчезала из глаз.

    — Славный ветряк поставил сыну Болтва! — заметил Дениска.

    — А что-то хутора его не видать.

    — Он туда, за балочкой.

    Скоро показался и хутор Болтвы, а ветряк всё еще не уходил назад, не отставал, глядел на Егорушку своим лоснящимся крылом и махал. Какой колдун!

    II

    Около полудня бричка свернула с дороги вправо, проехала немного шагом и остановилась. Егорушка услышал тихое, очень ласковое журчанье и почувствовал, что к его лицу прохладным бархатом прикоснулся какой-то другой воздух. Из холма, склеенного природой из громадных, уродливых камней, сквозь трубочку из болиголова, вставленную каким-то неведомым благодетелем, тонкой струйкой бежала вода. Она падала на землю и, прозрачная, веселая, сверкающая на солнце и тихо ворча, точно воображая себя сильным и бурным потоком, быстро бежала куда-то влево. Недалеко от холма маленькая речка расползалась в лужицу; горячие лучи и раскаленная почва, жадно выпивая ее, отнимали у нее силу; но немножко далее она, вероятно, сливалась с другой такою же речонкой, потому что шагах в ста от холма по ее течению зеленела густая, пышная осока, из которой, когда подъезжала бричка, с криком вылетело три бекаса.

    Путники расположились у ручья отдыхать и кормить лошадей. Кузьмичов, о. Христофор и Егорушка сели в жидкой тени, бросаемой бричкою и распряженными лошадьми, на разостланном войлоке и стали закусывать. Хорошая, веселая мысль, застывшая от жары в мозгу о. Христофора, после того, как он напился воды и съел одно печеное яйцо, запросилась наружу. Он ласково взглянул на Егорушку, пожевал и начал:

    — Я сам, брат, учился. С самого раннего возраста бог вложил в меня смысл и понятие, так что я не в пример прочим, будучи еще таким, как ты, утешал родителей и наставников своим разумением. Пятнадцати лет мне еще не было, а я уж говорил и стихи сочинял по-латынски всё равно как по-русски. Помню, был я жезлоносцем у преосвященного Христофора. Раз после обедни, как теперь помню, в день тезоименитства благочестивейшего государя Александра Павловича Благословенного, он разоблачался в алтаре, поглядел на меня ласково и спрашивает: « Puer bone, quam appellaris ?» А я отвечаю: « Christophorus sum » . А он: « Ergo connominati sumus », то есть, мы, значит, тезки… Потом спрашивает по-латынски: «Чей ты?» Я и отвечаю тоже по-латынски, что я сын диакона Сирийского в селе Лебединском. Видя такую мою скороспешность и ясность ответов, преосвященный благословил меня и сказал: «Напиши отцу, что я его не оставлю, а тебя буду иметь в виду». Протоиереи и священники, которые в алтаре были, слушая латинский диспут, тоже немало удивлялись, и каждый в похвалу мне изъявил свое удовольствие. Еще у меня усов не было, а я уж, брат, читал и по-латынски, и по-гречески, и по-французски, знал философию, математику, гражданскую историю и все науки. Память мне бог дал на удивление. Бывало, которое прочту раза два, наизусть помню. Наставники и благодетели мои удивлялись и так предполагали, что из меня выйдет ученейший муж, светильник церкви. Я и сам думал в Киев ехать, науки продолжать, да родители не благословили. «Ты, говорил отец, весь век учиться будешь, когда же мы тебя дождемся?» Слыша такие слова, я бросил науки и поступил на место. Оно, конечно, ученый из меня не вышел, да зато я родителей не ослушался, старость их успокоил, похоронил с честью. Послушание паче поста и молитвы!

    — Должно быть, вы уж все науки забыли! — заметил Кузьмичов.

    — Как не забыть? Слава богу, уж восьмой десяток пошел! Из философии и риторики кое-что еще помню, а языки и математику совсем забыл.

    О. Христофор зажмурил глаза, подумал и сказал вполголоса:

    — Что такое существо? Существо есть вещь самобытна, не требуя иного ко своему исполнению.

    Он покрутил головой и засмеялся от умиления.

    — Духовная пища! — сказал он. — Истинно, материя питает плоть, а духовная пища душу!

    — Науки науками, — вздохнул Кузьмичов, — а вот как не догоним Варламова, так и будет нам наука.

    — Человек — не иголка, найдем. Он теперь в этих местах кружится.

    Над осокой пролетели знакомые три бекаса, и в их писке слышались тревога и досада, что их согнали с ручья. Лошади степенно жевали и пофыркивали; Дениска ходил около них и, стараясь показать, что он совершенно равнодушен к огурцам, пирогам и яйцам, которые ели хозяева, весь погрузился в избиение слепней и мух, облеплявших лошадиные животы и спины. Он аппетитно, издавая горлом какой-то особенный, ехидно-победный звук, хлопал по своим жертвам, а в случае неудачи досадливо крякал и провожал глазами всякого счастливца, избежавшего смерти.

    — Дениска, где ты там! Поди ешь! — сказал Кузьмичов, глубоко вздыхая и тем давая знать, что он уже наелся.

    Дениска несмело подошел к войлоку и выбрал себе пять крупных и желтых огурцов, так называемых «желтяков» (выбрать помельче и посвежее он посовестился), взял два печеных яйца, черных и с трещинами, потом нерешительно, точно боясь, чтобы его не ударили по протянутой руке, коснулся пальцем пирожка.

    — Бери, бери! — поторопил его Кузьмичов. Дениска решительно взял пирог и, отойдя далеко в сторону, сел на земле, спиной к бричке. Тотчас же послышалось такое громкое жеванье, что даже лошади обернулись и подозрительно поглядели на Дениску.

    Закусивши, Кузьмичов достал из брички мешок с чем-то и сказал Егорушке:

    — Я буду спать, а ты поглядывай, чтобы у меня из-под головы этого мешка не вытащили.

    О. Христофор снял рясу, пояс и кафтан, и Егорушка, взглянув на него, замер от удивления. Он никак не предполагал, что священники носят брюки, а на о. Христофоре были настоящие парусинковые брюки, засунутые в высокие сапоги, и кургузая пестрядинная курточка. Глядя на него, Егорушка нашел, что в этом неподобающем его сану костюме он, со своими длинными волосами и бородой, очень похож на Робинзона Крузе. Разоблачившись, о. Христофор и Кузьмичов легли в тень под бричкой, лицом друг к другу, и закрыли глаза. Дениска, кончив жевать, растянулся на припеке животом вверх и тоже закрыл глаза.

    — Поглядывай, чтоб кто коней не увел! — сказал он Егорушке и тотчас же заснул.

    Наступила тишина. Слышно было только, как фыркали и жевали лошади да похрапывали спящие; где-то не близко плакал один чибис и изредка раздавался писк трех бекасов, прилетавших поглядеть, не уехали ли непрошеные гости; мягко картавя, журчал ручеек, но все эти звуки не нарушали тишины, не будили застывшего воздуха, а, напротив, вгоняли природу в дремоту.

    Егорушка, задыхаясь от зноя, который особенно чувствовался теперь после еды, побежал к осоке и отсюда оглядел местность. Увидел он то же самое, что видел и до полудня: равнину, холмы, небо, лиловую даль; только холмы стояли поближе, да не было мельницы, которая осталась далеко назади. Из-за скалистого холма, где тек ручей, возвышался другой, поглаже и пошире; на нем лепился небольшой поселок из пяти-шести дворов. Около изб не было видно ни людей, ни деревьев, ни теней, точно поселок задохнулся в горячем воздухе и высох. От нечего делать Егорушка поймал в траве скрипача, поднес его в кулаке к уху и долго слушал, как тот играл на своей скрипке. Когда надоела музыка, он погнался за толпой желтых бабочек, прилетавших к осоке на водопой, и сам не заметил, как очутился опять возле брички. Дядя и о. Христофор крепко спали; сон их должен был продолжаться часа два-три, пока не отдохнут лошади… Как же убить это длинное время и куда деваться от зноя! Задача мудреная… Машинально Егорушка подставил рот под струйку, бежавшую из трубочки; во рту его стало холодно и запахло болиголовом; пил он сначала с охотой, потом через силу и до тех пор, пока острый холод изо рта не побежал по всему телу и пока вода не полилась по сорочке. Затем он подошел к бричке и стал глядеть на спящих. Лицо дяди по-прежнему выражало деловую сухость. Фанатик своего дела, Кузьмичов всегда, даже во сне и за молитвой в церкви, когда пели «Иже херувимы», думал о своих делах, ни на минуту не мог забыть о них, и теперь, вероятно, ему снились тюки с шерстью, подводы, цены, Варламов… Отец же Христофор, человек мягкий, легкомысленный и смешливый, во всю свою жизнь не знал ни одного такого дела, которое, как удав, могло бы сковать его душу. Во всех многочисленных делах, за которые он брался на своем веку, его прельщало не столько само дело, сколько суета и общение с людьми, присущие всякому предприятию. Так, в настоящей поездке его интересовали не столько шерсть, Варламов и цены, сколько длинный путь, дорожные разговоры, спанье под бричкой, еда не вовремя… И теперь, судя по его лицу, ему снились, должно быть, преосвященный Христофор, латинский диспут, его попадья, пышки со сметаной и всё такое, что не могло сниться Кузьмичову.

    В то время, как Егорушка смотрел на сонные лица, неожиданно послышалось тихое пение. Где-то не близко пела женщина, а где именно и в какой стороне, трудно было понять. Песня тихая, тягучая и заунывная, похожая на плач и едва уловимая слухом, слышалась то справа, то слева, то сверху, то из-под земли, точно над степью носился невидимый дух и пел. Егорушка оглядывался и не понимал, откуда эта странная песня; потом же, когда он прислушался, ему стало казаться, что это пела трава; в своей песне она, полумертвая, уже погибшая, без слов, но жалобно и искренно убеждала кого-то, что она ни в чем не виновата, что солнце выжгло ее понапрасну; она уверяла, что ей страстно хочется жить, что она еще молода и была бы красивой, если бы не зной и не засуха; вины не было, но она все-таки просила у кого-то прощения и клялась, что ей невыносимо больно, грустно и жалко себя…

    Егорушка послушал немного и ему стало казаться, что от заунывной, тягучей песни воздух сделался душнее, жарче и неподвижнее… Чтобы заглушить песню, он, напевая и стараясь стучать ногами, побежал к осоке. Отсюда он поглядел во все стороны и нашел того, кто пел. Около крайней избы поселка стояла баба в короткой исподнице, длинноногая и голенастая, как цапля, и что-то просеивала; из-под ее решета вниз по бугру лениво шла белая пыль. Теперь было очевидно, что пела она. На сажень от нее неподвижно стоял маленький мальчик в одной сорочке и без шапки. Точно очарованный песнею, он не шевелился и глядел куда-то вниз, вероятно, на кумачовую рубаху Егорушки.

    Песня стихла. Егорушка поплелся к бричке и опять, от нечего делать, занялся струйкой воды.

    И опять послышалась тягучая песня. Пела всё та же голенастая баба за бугром в поселке. К Егорушке вдруг вернулась его скука. Он оставил трубочку и поднял глаза вверх. То, что увидел он, было так неожиданно, что он немножко испугался. Над его головой на одном из больших неуклюжих камней стоял маленький мальчик в одной рубахе, пухлый, с большим, оттопыренным животом и на тоненьких ножках, тот самый, который раньше стоял около бабы. С тупым удивлением и не без страха, точно видя перед собой выходцев с того света, он, не мигая и разинув рот, оглядывал кумачовую рубаху Егорушки и бричку. Красный цвет рубахи манил и ласкал его, а бричка и спавшие под ней люди возбуждали его любопытство; быть может, он и сам не заметил, как приятный красный цвет и любопытство притянули его из поселка вниз, и, вероятно, теперь удивлялся своей смелости. Егорушка долго оглядывал его, а он Егорушку. Оба молчали и чувствовали некоторую неловкость. После долгого молчания Егорушка спросил:

    — Тебя как звать?

    Щеки незнакомца еще больше распухли; он прижался спиной к камню, выпучил глаза, пошевелил губами и ответил сиплым басом:

    — Тит.

    Больше мальчики не сказали друг другу ни слова. Помолчав еще немного и не отрывая глаз от Егорушки, таинственный Тит задрал вверх одну ногу, нащупал пяткой точку опоры и взобрался на камень; отсюда он, пятясь назад и глядя в упор на Егорушку, точно боясь, чтобы тот не ударил его сзади, поднялся на следующий камень и так поднимался до тех пор, пока совсем не исчез за верхушкой бугра.

    Проводив его глазами, Егорушка обнял колени руками и склонил голову… Горячие лучи жгли ему затылок, шею и спину. Заунывная песня то замирала, то опять проносилась в стоячем, душном воздухе, ручей монотонно журчал, лошади жевали, а время тянулось бесконечно, точно и оно застыло и остановилось. Казалось, что с утра прошло уже сто лет… Не хотел ли бог, чтобы Егорушка, бричка и лошади замерли в этом воздухе и, как холмы, окаменели бы и остались навеки на одном месте?

    Егорушка поднял голову и посоловевшими глазами поглядел вперед себя; лиловая даль, бывшая до сих пор неподвижною, закачалась и вместе с небом понеслась куда-то еще дальше… Она потянула за собою бурую траву, осоку, и Егорушка понесся с необычайною быстротою за убегавшею далью. Какая-то сила бесшумно влекла его куда-то, а за ним вдогонку неслись зной и томительная песня. Егорушка склонил голову и закрыл глаза…

    Первый проснулся Дениска. Его что-то укусило, потому что он вскочил, быстро почесал плечо и проговорил:

    — Анафема идолова, нет на тебя погибели!

    Затем он подошел к ручью, напился и долго умывался. Его фырканье и плеск воды вывели Егорушку из забытья. Мальчик поглядел на его мокрое лицо, покрытое каплями и крупными веснушками, которые делали лицо похожим на мрамор, и спросил:

    — Скоро поедем?

    Дениска поглядел, как высоко стоит солнце, и ответил:

    — Должно, скоро.

    Он вытерся подолом рубахи и, сделав очень серьезное лицо, запрыгал на одной ноге.

    — А ну-ка, кто скорей доскачет до осоки! — сказал он.

    Егорушка был изнеможен зноем и полусном, но все-таки поскакал за ним. Дениске было уже около 20-ти лет, служил он в кучерах и собирался жениться, но не перестал еще быть маленьким. Он очень любил пускать змеи, гонять голубей, играть в бабки, бегать вдогонки и всегда вмешивался в детские игры и ссоры. Нужно было только хозяевам уйти или уснуть, чтобы он занялся чем-нибудь вроде прыганья на одной ножке или подбрасыванья камешков. Всякому взрослому, при виде того искреннего увлечения, с каким он резвился в обществе малолетков, трудно было удержаться, чтобы не проговорить: «Этакая дубина!» Дети же во вторжении большого кучера в их область не видели ничего странного: пусть играет, лишь бы не дрался! Точно так маленькие собаки не видят ничего странного, когда в их компанию затесывается какой-нибудь большой, искренний пес и начинает играть с ними.

    Дениска перегнал Егорушку и, по-видимому, остался этим очень доволен. Он подмигнул глазом и, чтобы показать, что он может проскакать на одной ножке какое угодно пространство, предложил Егорушке, не хочет ли тот проскакать с ним по дороге и оттуда, не отдыхая, назад к бричке? Егорушка отклонил это предложение, потому что очень запыхался и ослабел.

    Вдруг Дениска сделал очень серьезное лицо, какого он не делал, даже когда Кузьмичов распекал его или замахивался на него палкой; прислушиваясь, он тихо опустился на одно колено, и на лице его показалось выражение строгости и страха, какое бывает у людей, слышащих ересь. Он нацелился на одну точку глазами, медленно поднял вверх кисть руки, сложенную лодочкой, и вдруг упал животом на землю и хлопнул лодочкой по траве.

    — Есть! — прохрипел он торжествующе и, вставши, поднес к глазам Егорушки большого кузнечика.

    Думая, что это приятно кузнечику, Егорушка и Дениска погладили его пальцами по широкой зеленой спине и потрогали его усики. Потом Дениска поймал жирную муху, насосавшуюся крови, и предложил ее кузнечику. Тот очень равнодушно, точно давно уже был знаком с Дениской, задвигал своими большими, похожими на забрало челюстями и отъел мухе живот. Его выпустили, он сверкнул розовой подкладкой своих крыльев и, опустившись в траву, тотчас же затрещал свою песню. Выпустили и муху; она расправила крылья и без живота полетела к лошадям.

    Из-под брички послышался глубокий вздох. Это проснулся Кузьмичов. Он быстро поднял голову, беспокойно поглядел вдаль, и по этому взгляду, безучастно скользнувшему мимо Егорушки и Дениски, видно было, что, проснувшись, он думал о шерсти и Варламове.

    — Отец Христофор, вставайте, пора! — заговорил он встревоженно. — Будет спать, и так уж дело проспали! Дениска, запрягай!

    О. Христофор проснулся с такою же улыбкою, с какою уснул. Лицо его от сна помялось, поморщилось и, казалось, стало вдвое меньше. Умывшись и одевшись, он не спеша вытащил из кармана маленький засаленный псалтирь и, став лицом к востоку, начал шёпотом читать и креститься.

    — Отец Христофор! — сказал укоризненно Кузьмичов. — Пора ехать, уж лошади готовы, а вы ей-богу…

    — Сейчас, сейчас… — забормотал о. Христофор. — Кафизмы почитать надо… Не читал еще нынче.

    — Можно и после с кафизмами.

    — Иван Иваныч, на каждый день у меня положение… Нельзя.

    — Бог не взыскал бы.

    Целую четверть часа о. Христофор стоял неподвижно лицом к востоку и шевелил губами, а Кузьмичов почти с ненавистью глядел на него и нетерпеливо пожимал плечами. Особенно его сердило, когда о. Христофор после каждой «славы» втягивал в себя воздух, быстро крестился и намеренно громко, чтоб другие крестились, говорил трижды:

    — Аллилуя, аллилуя, аллилуя, слава тебе, боже!

    Наконец он улыбнулся, поглядел вверх на небо и, кладя псалтирь в карман, сказал:

    — Fini!

    Через минуту бричка тронулась в путь. Точно она ехала назад, а не дальше, путники видели то же самое, что и до полудня. Холмы всё еще тонули в лиловой дали, и не было видно их конца; мелькал бурьян, булыжник, проносились сжатые полосы, и всё те же грачи да коршун, солидно взмахивающий крыльями, летали над степью. Воздух всё больше застывал от зноя и тишины, покорная природа цепенела в молчании… Ни ветра, ни бодрого, свежего звука, ни облачка.

    Но вот, наконец, когда солнце стало спускаться к западу, степь, холмы и воздух не выдержали гнета и, истощивши терпение, измучившись, попытались сбросить с себя иго. Из-за холмов неожиданно показалось пепельно-седое кудрявое облако. Оно переглянулось со степью — я, мол, готово — и нахмурилось. Вдруг в стоячем воздухе что-то порвалось, сильно рванул ветер и с шумом, со свистом закружился по степи. Тотчас же трава и прошлогодний бурьян подняли ропот, на дороге спирально закружилась пыль, побежала по степи и, увлекая за собой солому, стрекоз и перья, черным вертящимся столбом поднялась к небу и затуманила солнце. По степи, вдоль и поперек, спотыкаясь и прыгая, побежали перекати-поле, а одно из них попало в вихрь, завертелось, как птица, полетело к небу и, обратившись там в черную точку, исчезло из виду. За ним понеслось другое, потом третье, и Егорушка видел, как два перекати-поле столкнулись в голубой вышине и вцепились друг в друга, как на поединке.

    У самой дороги вспорхнул стрепет. Мелькая крыльями и хвостом, он, залитый солнцем, походил на рыболовную блесну или на прудового мотылька, у которого, когда он мелькает над водой, крылья сливаются с усиками и кажется, что усики растут у него и спереди, и сзади, и с боков… Дрожа в воздухе, как насекомое, играя своей пестротой, стрепет поднялся высоко вверх по прямой линии, потом, вероятно испуганный облаком пыли, понесся в сторону и долго еще было видно его мелькание…

    А вот, встревоженный вихрем и не понимая, в чем дело, из травы вылетел коростель. Он летел за ветром, а не против, как все птицы; от этого его перья взъерошились, весь он раздулся до величины курицы и имел очень сердитый, внушительный вид. Одни только грачи, состарившиеся в степи и привыкшие к степным переполохам, покойно носились над травой или же равнодушно, ни на что не обращая внимания, долбили своими толстыми клювами черствую землю.

    За холмами глухо прогремел гром; подуло свежестью. Дениска весело свистнул и стегнул по лошадям. О. Христофор и Кузьмичов, придерживая свои шляпы, устремили глаза на холмы… Хорошо, если бы брызнул дождь!

    Еще бы, кажется, небольшое усилие, одна потуга, и степь взяла бы верх. Но невидимая гнетущая сила мало-помалу сковала ветер и воздух, уложила пыль, и опять, как будто ничего не было, наступила тишина. Облако спряталось, загорелые холмы нахмурились, воздух покорно застыл и одни только встревоженные чибисы где-то плакали и жаловались на судьбу…

    Затем скоро наступил вечер.

    III

    В вечерних сумерках показался большой одноэтажный дом с ржавой железной крышей и с темными окнами. Этот дом назывался постоялым двором, хотя возле него никакого двора не было и стоял он посреди степи, ничем не огороженный. Несколько в стороне от него темнел жалкий вишневый садик с плетнем, да под окнами, склонив свои тяжелые головы, стояли спавшие подсолнечники. В садике трещала маленькая мельничка, поставленная для того, чтобы пугать стуком зайцев. Больше же около дома не было видно и слышно ничего, кроме степи.

    Едва бричка остановилась около крылечка с навесом, как в доме послышались радостные голоса — один мужской, другой женский, — завизжала дверь на блоке, и около брички в одно мгновение выросла высокая тощая фигура, размахивавшая руками и фалдами. Это был хозяин постоялого двора Мойсей Мойсеич, немолодой человек с очень бледным лицом и с черной, как тушь, красивой бородой. Одет он был в поношенный черный сюртук, который болтался на его узких плечах, как на вешалке, и взмахивал фалдами, точно крыльями, всякий раз, как Мойсей Мойсеич от радости или в ужасе всплескивал руками. Кроме сюртука, на хозяине были еще широкие белые панталоны навыпуск и бархатная жилетка с рыжими цветами, похожими на гигантских клопов.

    Мойсей Мойсеич, узнав приехавших, сначала замер от наплыва чувств, потом всплеснул руками и простонал. Сюртук его взмахнул фалдами, спина согнулась в дугу и бледное лицо покривилось такой улыбкой, как будто видеть бричку для него было не только приятно, но и мучительно сладко.

    — Ах, боже мой, боже мой! — заговорил он тонким певучим голосом, задыхаясь, суетясь и своими телодвижениями мешая пассажирам вылезти из брички. — И такой сегодня для меня счастливый день! Ах, да что же я таперичка должен делать! Иван Иваныч! Отец Христофор! Какой же хорошенький паничок сидит на козлах, накажи меня бог! Ах, боже ж мой, да что же я стою на одном месте и не зову гостей в горницу? Пожалуйте, покорнейше прошу… милости просим! Давайте мне все ваши вещи… Ах, боже мой!

    Мойсей Мойсеич, шаря в бричке и помогая приезжим вылезать, вдруг обернулся назад и закричал таким диким, придушенным голосом, как будто тонул и звал на помощь:

    — Соломон! Соломон!

    — Соломон! Соломон! — повторил в доме женский голос.

    Дверь на блоке завизжала, и на пороге показался невысокий молодой еврей, рыжий, с большим птичьим носом и с плешью среди жестких кудрявых волос; одет он был в короткий, очень поношенный пиджак, с закругленными фалдами и с короткими рукавами, и в короткие триковые брючки, отчего сам казался коротким и кургузым, как ощипанная птица. Это был Соломон, брат Мойсея Мойсеича. Он молча, не здороваясь, а только как-то странно улыбаясь, подошел к бричке.

    — Иван Иваныч и отец Христофор приехали! — сказал ему Мойсей Мойсеич таким тоном, как будто боялся, что тот ему не поверит. — Ай, вай, удивительное дело, такие хорошие люди взяли да приехали! Ну, бери, Соломон, вещи! Пожалуйте, дорогие гости!

    Немного погодя Кузьмичов, о. Христофор и Егорушка сидели уже в большой, мрачной и пустой комнате за старым дубовым столом. Этот стол был почти одинок, так как в большой комнате, кроме него, широкого дивана с дырявой клеенкой да трех стульев, не было никакой другой мебели. Да и стулья не всякий решился бы назвать стульями. Это было какое-то жалкое подобие мебели с отжившей свой век клеенкой и с неестественно сильно загнутыми назад спинками, придававшими стульям большое сходство с детскими санями. Трудно было понять, какое удобство имел в виду неведомый столяр, загибая так немилосердно спинки, и хотелось думать, что тут виноват не столяр, а какой-нибудь проезжий силач, который, желая похвастать своей силой, согнул стульям спины, потом взялся поправлять и еще больше согнул. Комната казалась мрачной. Стены были серы, потолок и карнизы закопчены, на полу тянулись щели и зияли дыры непонятного происхождения (думалось, что их пробил каблуком всё тот же силач), и казалось, если бы в комнате повесили десяток ламп, то она не перестала бы быть темной. Ни на стенах, ни на окнах не было ничего похожего на украшения. Впрочем, на одной стене в серой деревянной раме висели какие-то правила с двуглавым орлом, а на другой, в такой же раме, какая-то гравюра с надписью: «Равнодушие человеков». К чему человеки были равнодушны — понять было невозможно, так как гравюра сильно потускнела от времени и была щедро засижена мухами. Пахло в комнате чем-то затхлым и кислым.

    Введя гостей в комнату, Мойсей Мойсеич продолжал изгибаться, всплескивать руками, пожиматься и радостно восклицать — всё это считал он нужным проделывать для того, чтобы казаться необыкновенно вежливым и любезным.

    — Когда проехали тут наши подводы? — спросил его Кузьмичов.

    — Одна партия проехала нынче утречком, а другая, Иван Иваныч, отдыхала тут в обед и перед вечером уехала.

    — А… Проезжал тут Варламов или нет?

    — Нет, Иван Иваныч. Вчера утречком проезжал его приказчик Григорий Егорыч и говорил, что он, надо быть, таперичка на хуторе у молокана.

    — Отлично. Значит, мы сейчас догоним обозы, а потом и к молокану.

    — Да бог с вами, Иван Иваныч! — ужаснулся Мойсей Мойсеич, всплескивая руками. — Куда вы на ночь поедете? Вы поужинайте на здоровьечко и переночуйте, а завтра, бог даст, утречком поедете и догоните кого надо!

    — Некогда, некогда… Извините, Мойсей Мойсеич, в другой раз как-нибудь, а теперь не время. Посидим четверть часика и поедем, а переночевать и у молокана можно.

    — Четверть часика! — взвизгнул Мойсей Мойсеич. — Да побойтесь вы бога, Иван Иваныч! Вы меня заставите, чтоб я ваши шапке спрятал и запер на замок дверь! Вы хоть закусите и чаю покушайте!

    — Некогда нам с чаями да с сахара́ми, — сказал Кузьмичов.

    Мойсей Мойсеич склонил голову набок, согнул колени и выставил вперед ладони, точно обороняясь от ударов, и с мучительно-сладкой улыбкой стал умолять:

    — Иван Иваныч! Отец Христофор! Будьте же такие добрые, покушайте у меня чайку! Неужели я уж такой нехороший человек, что у меня нельзя даже чай пить? Иван Иваныч!

    — Что ж, чайку можно попить, — сочувственно вздохнул отец Христофор. — Это не задержит.

    — Ну, ладно! — согласился Кузьмичов.

    Мойсей Мойсеич встрепенулся, радостно ахнул и, пожимаясь так, как будто он только что выскочил из холодной воды в тепло, побежал к двери и закричал диким придушенным голосом, каким раньше звал Соломона:

    — Роза! Роза! Давай самовар!

    Через минуту отворилась дверь и в комнату с большим подносом в руках вошел Соломон. Ставя на стол поднос, он насмешливо глядел куда-то в сторону и по-прежнему странно улыбался. Теперь при свете лампочки можно было разглядеть его улыбку; она была очень сложной и выражала много чувств, но преобладающим в ней было одно — явное презрение. Он как будто думал о чем-то смешном и глупом, кого-то терпеть не мог и презирал, чему-то радовался и ждал подходящей минуты, чтобы уязвить насмешкой и покатиться со смеху. Его длинный нос, жирные губы и хитрые выпученные глаза, казалось, были напряжены от желания расхохотаться. Взглянув на его лицо, Кузьмичов насмешливо улыбнулся и спросил:

    — Соломон, отчего же ты этим летом не приезжал к нам в N. на ярмарку жидов представлять?

    Года два назад, что отлично помнил и Егорушка, Соломон в N. на ярмарке, в одном из балаганов, рассказывал сцены из еврейского быта и пользовался большим успехом. Напоминание об этом не произвело на Соломона никакого впечатления. Ничего не ответив, он вышел и немного погодя вернулся с самоваром.

    Сделав около стола свое дело, он пошел в сторону и, скрестив на груди руки, выставив вперед одну ногу, уставился своими насмешливыми глазами на о. Христофора.

    В его позе было что-то вызывающее, надменное и презрительное и в то же время в высшей степени жалкое и комическое, потому что чем внушительнее становилась его поза, тем ярче выступали на первый план его короткие брючки, куцый пиджак, карикатурный нос и вся его птичья, ощипанная фигурка.

    Мойсей Мойсеич принес из другой комнаты табурет и сел на некотором расстоянии от стола.

    — Приятного аппетиту! Чай да сахар! — начал он занимать гостей. — Кушайте на здоровьечко. Такие редкие гости, такие редкие, а отца Христофора я уж пять годов не видал. И никто не хочет мне сказать, чей это такой паничок хороший? — спросил он, нежно поглядывая на Егорушку.

    — Это сынок сестры Ольги Ивановны, — ответил Кузьмичов.

    — А куда же он едет?

    — Учиться. В гимназию его везем.

    Мойсей Мойсеич из вежливости изобразил на лице своем удивление и значительно покрутил головой.

    — О, это хорошо! — сказал он, грозя самовару пальцем. — Это хорошо! Из гимназии выйдешь такой господин, что все мы будем шапке снимать. Ты будешь умный, богатый, с амбицией, а маменька будет радоваться. О, это хорошо!

    Он помолчал немного, погладил себе колени и заговорил в почтительно-шутливом тоне:

    — Уж вы меня извините, отец Христофор, а я собираюсь написать бумагу архиерею, что вы у купцов хлеб отбиваете. Возьму гербовую бумагу и напишу, что у отца Христофора, значит, своих грошей мало, что он занялся коммерцией и стал шерсть продавать.

    — Да, вздумал вот на старости лет… — сказал о. Христофор и засмеялся. — Записался, брат, из попов в купцы. Теперь бы дома сидеть да богу молиться, а я скачу, аки фараон на колеснице… Суета!

    — Зато грошей будет много!

    — Ну да! Дулю мне под нос, а не гроши. Товар-то ведь не мой, а зятя Михайлы!

    — Отчего же он сам не поехал?

    — А оттого… Матернее молоко на губах еще не обсохло. Купить-то купил шерсть, а чтоб продать — ума нет, молод еще. Все деньги свои потратил, хотел нажиться и пыль пустить, а сунулся туда-сюда, ему и своей цены никто не дает. Этак помыкался парень с год, потом приходит ко мне и — «Папаша, продайте шерсть, сделайте милость! Ничего я в этих делах не понимаю!» То-то вот и есть. Как что, так сейчас и папаша, а прежде и без папаши можно было. Когда покупал, не спрашивался, а теперь, как приспичило, так и папаша. А что папаша? Коли б не Иван Иваныч, так и папаша ничего б не сделал. Хлопоты с ними!

    — Да, хлопотно с детьми, я вам скажу! — вздохнул Мойсей Мойсеич. — У меня у самого шесть человек. Одного учи, другого лечи, третьего на руках носи, а когда вырастут, так еще больше хлопот. Не только таперичка, даже в священном писании так было. Когда у Иакова были маленькие дети, он плакал, а когда они выросли, еще хуже стал плакать!

    — М-да… — согласился о. Христофор, задумчиво глядя на стакан. — Мне-то, собственно, нечего бога гневить, я достиг предела своей жизни, как дай бог всякому… Дочек за хороших людей определил, сынов в люди вывел и теперь свободен, свое дело сделал, хоть на все четыре стороны иди. Живу со своей попадьей потихоньку, кушаю, пью да сплю, на внучат радуюсь да богу молюсь, а больше мне ничего и не надо. Как сыр в масле катаюсь и знать никого не хочу. Отродясь у меня никакого горя не было и теперь ежели б, скажем, царь спросил: «Что тебе надобно? Чего хочешь?» Да ничего мне не надобно! Всё у меня есть и всё слава богу. Счастливей меня во всем городе человека нет. Только вот грехов много, да ведь и то сказать, один бог без греха. Ведь верно?

    — Стало быть, верно.

    — Ну, конечно, зубов нет, спину от старости ломит, то да се… одышка и всякое там… Болею, плоть немощна, ну да ведь, сам посуди, пожил! Восьмой десяток! Не век же вековать, надо и честь знать.

    О. Христофор вдруг что-то вспомнил, прыснул в стакан и закашлялся от смеха. Мойсей Мойсеич из приличия тоже засмеялся и закашлялся.

    — Потеха! — сказал о. Христофор и махнул рукой. — Приезжает ко мне в гости старший сын мой Гаврила. Он по медицинской части и служит в Черниговской губернии в земских докторах… Хорошо-с… Я ему и говорю: «Вот, говорю, одышка, то да се… Ты доктор, лечи отца!» Он сейчас меня раздел, постукал, послушал, разные там штуки… живот помял, потом и говорит: «Вам, папаша, надо, говорит, лечиться сжатым воздухом».

    О. Христофор захохотал судорожно, до слез и поднялся.

    — А я ему и говорю: «Бог с ним, с этим сжатым воздухом!» — выговорил он сквозь смех и махнул обеими руками. — Бог с ним, с этим сжатым воздухом!

    Мойсей Мойсеич тоже поднялся и, взявшись за живот, залился тонким смехом, похожим на лай болонки.

    — Бог с ним, с этим сжатым воздухом! — повторил о. Христофор, хохоча.

    Мойсей Мойсеич взял двумя нотами выше и закатился таким судорожным смехом, что едва устоял на ногах.

    — О, боже мой… — стонал он среди смеха. — Дайте вздохнуть… Так насмешили, что… ох!.. — смерть моя.

    Он смеялся и говорил, а сам между тем пугливо и подозрительно посматривал на Соломона. Тот стоял в прежней позе и улыбался. Судя по его глазам и улыбке, он презирал и ненавидел серьезно, но это так не шло к его ощипанной фигурке, что, казалось Егорушке, вызывающую позу и едкое, презрительное выражение придал он себе нарочно, чтобы разыграть шута и насмешить дорогих гостей.

    Выпив молча стаканов шесть, Кузьмичов расчистил перед собой на столе место, взял мешок, тот самый, который, когда он спал под бричкой, лежал у него под головой, развязал на нем веревочку и потряс им. Из мешка посыпались на стол пачки кредитных бумажек.

    — Пока время есть, давайте, отец Христофор, посчитаем, — сказал Кузьмичов.

    Увидев деньги, Мойсей Мойсеич сконфузился, встал и, как деликатный человек, не желающий знать чужих секретов, на цыпочках и балансируя руками, вышел из комнаты. Соломон остался на своем месте.

    — В рублевых пачках по скольку? — начал о. Христофор.

    — По пятьдесят… В трехрублевых по девяносто… Четвертные и сторублевые по тысячам сложены. Вы отсчитайте семь тысяч восемьсот для Варламова, а я буду считать для Гусевича. Да глядите, не просчитайте…

    Егорушка отродясь не видал такой кучи денег, какая лежала теперь на столе. Денег, вероятно, было очень много, так как пачка в семь тысяч восемьсот, которую о. Христофор отложил для Варламова, в сравнении со всей кучей казалась очень маленькой. В другое время такая масса денег, быть может, поразила бы Егорушку и вызвала его на размышления о том, сколько на эту кучу можно купить бубликов, бабок, маковников; теперь же он глядел на нее безучастно и чувствовал только противный запах гнилых яблок и керосина, шедший от кучи. Он был измучен тряской ездой на бричке, утомился и хотел спать. Его голову тянуло вниз, глаза слипались и мысли путались, как нитки. Если б можно было, он с наслаждением склонил бы голову на стол, закрыл бы глаза, чтоб не видеть лампы и пальцев, двигавшихся над кучей, и позволил бы своим вялым, сонным мыслям еще больше запутаться. Когда он силился не дремать, ламповый огонь, чашки и пальцы двоились, самовар качался, а запах гнилых яблок казался еще острее и противнее.

    — Ах, деньги, деньги! — вздыхал о. Христофор, улыбаясь. Горе с вами! Теперь мой Михайло, небось, спит и видит, что я ему такую кучу привезу.

    — Ваш Михайло Тимофеич человек непонимающий, — говорил вполголоса Кузьмичов, — не за свое дело берется, а вы понимаете и можете рассудить. Отдали бы вы мне, как я говорил, вашу шерсть и ехали бы себе назад, а я б вам, так и быть уж, дал бы по полтиннику поверх своей цены, да и то только из уважения…

    — Нет, Иван Иванович, — вздыхал о. Христофор. — Благодарим вас за внимание… Конечно, ежели б моя воля, я б и разговаривать не стал, а то ведь, сами знаете, товар не мой…

    Вошел на цыпочках Мойсей Мойсеич. Стараясь из деликатности не глядеть на кучу денег, он подкрался к Егорушке и дернул его сзади за рубаху.

    — А пойдем-ка, паничок, — сказал он вполголоса, — какого я тебе медведика покажу! Такой страшный, сердитый! У-у!

    Сонный Егорушка встал и лениво поплелся за Мойсеем Мойсеичем смотреть медведя. Он вошел в небольшую комнатку, где, прежде чем он увидел что-нибудь, у него захватило дыхание от запаха чего-то кислого и затхлого, который здесь был гораздо гуще, чем в большой комнате, и, вероятно, отсюда распространялся по всему дому. Одна половина комнатки была занята большою постелью, покрытой сальным стеганым одеялом, а другая комодом и горами всевозможного тряпья, начиная с жестко накрахмаленных юбок и кончая детскими штанишками и помочами. На комоде горела сальная свечка.

    Вместо обещанного медведя Егорушка увидел большую, очень толстую еврейку с распущенными волосами и в красном фланелевом платье с черными крапинками; она тяжело поворачивалась в узком проходе между постелью и комодом и издавала протяжные, стонущие вздохи, точно у нее болели зубы. Увидев Егорушку, она сделала плачущее лицо, протяжно вздохнула и, прежде чем он успел оглядеться, поднесла к его рту ломоть хлеба, вымазанный медом.

    — Кушай, детка, кушай! — сказала она. — Ты здесь без маменьке, и тебя некому покормить. Кушай.

    Егорушка стал есть, хотя после леденцов и маковников, которые он каждый день ел у себя дома, не находил ничего хорошего в меду, наполовину смешанном с воском и с пчелиными крыльями. Он ел, а Мойсей Мойсеич и еврейка глядели и вздыхали.

    — Ты куда едешь, детка? — спросила еврейка.

    — Учиться, — ответил Егорушка.

    — А сколько вас у маменьке?

    — Я один. Больше нету никого.

    — А-ох! — вздохнула еврейка и подняла вверх глаза. — Бедная маменьке, бедная маменьке! Как же она будет скучать и плакать! Через год мы тоже повезем в ученье своего Наума! Ох!

    — Ах, Наум, Наум! — вздохнул Мойсей Мойсеич, и на его бледном лице нервно задрожала кожа. — А он такой больной.

    Сальное одеяло зашевелилось, и из-под него показалась кудрявая детская голова на очень тонкой шее; два черных глаза блеснули и с любопытством уставились на Егорушку. Мойсей Мойсеич и еврейка, не переставая вздыхать, подошли к комоду и стали говорить о чем-то по-еврейски. Мойсей Мойсеич говорил вполголоса, низким баском, и в общем его еврейская речь походила на непрерывное «гал-гал-гал-гал…», а жена отвечала ему тонким индюшечьим голоском, и у нее выходило что-то вроде «ту-ту-ту-ту…». Пока они совещались, из-под сального одеяла выглянула другая кудрявая головка на тонкой шее, за ней третья, потом четвертая… Если бы Егорушка обладал богатой фантазией, то мог бы подумать, что под одеялом лежала стоглавая гидра.

    — Гал-гал-гал-гал… — говорил Мойсей Мойсеич.

    — Ту-ту-ту-ту… — отвечала ему еврейка.

    Совещание кончилось тем, что еврейка с глубоким вздохом полезла в комод, развернула там какую-то зеленую тряпку и достала большой ржаной пряник, в виде сердца.

    — Возьми, детка, — сказала она, подавая Егорушке пряник. — У тебя теперь нету маменьке, некому тебе гостинца дать.

    Егорушка сунул в карман пряник и попятился к двери, так как был уже не в силах дышать затхлым и кислым воздухом, в котором жили хозяева. Вернувшись в большую комнату, он поудобней примостился на диване и уж не мешал себе думать.

    Кузьмичов только что кончил считать деньги и клал их обратно в мешок. Обращался он с ними не особенно почтительно и валил их в грязный мешок без всякой церемонии с таким равнодушием, как будто это были не деньги, а бумажный хлам.

    О. Христофор беседовал с Соломоном.

    — Ну, что, Соломон премудрый? — спрашивал он, зевая и крестя рот. — Как дела?

    — Это вы про какие дела говорите? — спросил Соломон и поглядел так ехидно, как будто ему намекали на какое-нибудь преступление.

    — Вообще… Что поделываешь?

    — Что я поделываю? — переспросил Соломон и пожал плечами. — То же, что и все… Вы видите: я лакей. Я лакей у брата, брат лакей у проезжающих, проезжающие лакеи у Варламова, а если бы я имел десять миллионов, то Варламов был бы у меня лакеем.

    — То есть почему же это он был бы у тебя лакеем?

    — Почему? А потому, что нет такого барина или миллионера, который из-за лишней копейки не стал бы лизать рук у жида пархатого. Я теперь жид пархатый и нищий, все на меня смотрят, как на собаке, а если б у меня были деньги, то Варламов передо мной ломал бы такого дурака, как Мойсей перед вами.

    О. Христофор и Кузьмичов переглянулись. Ни тот, ни другой не поняли Соломона. Кузьмичов строго и сухо поглядел на него и спросил:

    — Как же ты, дурак этакой, равняешь себя с Варламовым?

    — Я еще не настолько дурак, чтобы равнять себя с Варламовым, — ответил Соломон, насмешливо оглядывая своих собеседников. — Варламов хоть и русский, но в душе он жид пархатый; вся жизнь у него в деньгах и в наживе, а я свои деньги спалил в печке. Мне не нужны ни деньги, ни земля, ни овцы, и не нужно, чтоб меня боялись и снимали шапки, когда я еду. Значит, я умней вашего Варламова и больше похож на человека!

    Немного погодя Егорушка сквозь полусон слышал, как Соломон голосом глухим и сиплым от душившей его ненависти, картавя и спеша, заговорил об евреях; сначала говорил он правильно, по-русски, потом же впал в тон рассказчиков из еврейского быта и стал говорить, как когда-то в балагане, с утрированным еврейским акцентом.

    — Постой… — перебил его о. Христофор. — Если тебе твоя вера не нравится, так ты ее перемени, а смеяться грех; тот последний человек, кто над своей верой глумится.

    — Вы ничего не понимаете! — грубо оборвал его Соломон. — Я вам говорю одно, а вы другое…

    — Вот и видно сейчас, что ты глупый человек, — вздохнул о. Христофор. — Я тебя наставляю, как умею, а ты сердишься. Я тебе по-стариковски, потихоньку, а ты, как индюк: бла-бла-бла! Чудак, право…

    Вошел Мойсей Мойсеич. Он встревоженно поглядел на Соломона и на своих гостей, и опять на его лице нервно задрожала кожа. Егорушка встряхнул головой и поглядел вокруг себя; мельком он увидел лицо Соломона и как раз в тот момент, когда оно было обращено к нему в три четверти и когда тень от его длинного носа пересекала всю левую щеку; презрительная улыбка, смешанная с этою тенью, блестящие, насмешливые глаза, надменное выражение и вся его ощипанная фигурка, двоясь и мелькая в глазах Егорушки, делали его теперь похожим не на шута, а на что-то такое, что иногда снится, — вероятно, на нечистого духа.

    — Какой-то он у вас бесноватый, Мойсей Мойсеич, бог с ним! — сказал с улыбкой о. Христофор. — Вы бы его пристроили куда-нибудь, или женили, что ли… На человека не похож…

    Кузьмичов сердито нахмурился. Мойсей Мойсеич опять встревоженно и пытливо поглядел на брата и на гостей.

    — Соломон, выйди отсюда! — строго сказал он. — Выйди!

    И он прибавил еще что-то по-еврейски. Соломон отрывисто засмеялся и вышел.

    — А что такое? — испуганно спросил Мойсей Мойсеич о. Христофора.

    — Забывается, — ответил Кузьмичов. — Грубитель и много о себе понимает.

    — Так и знал! — ужаснулся Мойсей Мойсеич, всплескивая руками. — Ах, боже мой! Боже мой! — забормотал он вполголоса. — Уж вы будьте добрые, извините и не серчайте. Это такой человек, такой человек! Ах, боже мой! Боже мой! Он мне родной брат, но кроме горя я от него ничего не видел. Ведь он, знаете…

    Мойсей Мойсеич покрутил пальцем около лба и продолжал:

    — Не в своем уме… пропащий человек. И что мне с ним делать, не знаю! Никого он не любит, никого не почитает, никого не боится… Знаете, над всеми смеется, говорит глупости, всякому в глаза тычет. Вы не можете поверить, раз приехал сюда Варламов, а Соломон такое ему сказал, что тот ударил кнутом и его и мене… А мене за что? Разве я виноват? Бог отнял у него ум, значит, это божья воля, а я разве виноват?

    Прошло минут десять, а Мойсей Мойсеич всё еще бормотал вполголоса и вздыхал:

    — Ночью он не спит и всё думает, думает, думает, а о чем он думает, бог его знает. Подойдешь к нему ночью, а он сердится и смеется. Он и меня не любит… И ничего он не хочет! Папаша, когда помирал, оставил ему и мне по шести тысяч рублей. Я купил себе постоялый двор, женился и таперичка деточек имею, а он спалил свои деньги в печке. Так жалко, так жалко! Зачем палить? Тебе не надо, так отдай мне, а зачем же палить?

    Вдруг завизжала дверь на блоке и задрожал пол от чьих-то шагов. На Егорушку пахнуло легким ветерком, и показалось ему, что какая-то большая черная птица пронеслась мимо и у самого лица его взмахнула крыльями. Он открыл глаза… Дядя с мешком в руках, готовый в путь, стоял возле дивана. О. Христофор, держа широкополый цилиндр, кому-то кланялся и улыбался не мягко и не умиленно, как всегда, а почтительно и натянуто, что очень не шло к его лицу. А Мойсей Мойсеич, точно его тело разломалось на три части, балансировал и всячески старался не рассыпаться. Один только Соломон, как ни в чем не бывало, стоял в углу, скрестив руки, и по-прежнему презрительно улыбался.

    — Ваше сиятельство, извините, у нас не чисто! — стонал Мойсей Мойсеич с мучительно-сладкой улыбкой, уже не замечая ни Кузьмичова, ни о. Христофора, а только балансируя всем телом, чтобы не рассыпаться. — Мы люди простые, ваше сиятельство!

    Егорушка протер глаза. Посреди комнаты стояло, действительно, сиятельство в образе молодой, очень красивой и полной женщины в черном платье и в соломенной шляпе. Прежде чем Егорушка успел разглядеть ее черты, ему почему-то пришел на память тот одинокий, стройный тополь, который он видел днем на холме.

    — Проезжал здесь сегодня Варламов? — спросил женский голос.

    — Нет, ваше сиятельство! — ответил Мойсей Мойсеич.

    — Если завтра увидите его, то попросите, чтобы он ко мне заехал на минутку.

    Вдруг, совсем неожиданно, на полвершка от своих глаз, Егорушка увидел черные, бархатные брови, большие карие глаза и выхоленные женские щеки с ямочками, от которых, как лучи от солнца, по всему лицу разливалась улыбка. Чем-то великолепно запахло.

    — Какой хорошенький мальчик! — сказала дама. — Чей это? Казимир Михайлович, посмотрите, какая прелесть! Боже мой, он спит! Бутуз ты мой милый…

    И дама крепко поцеловала Егорушку в обе щеки, и он улыбнулся и, думая, что спит, закрыл глаза. Дверной блок завизжал, и послышались торопливые шаги: кто-то входил и выходил.

    — Егорушка! Егорушка! — раздался густой шёпот двух голосов. — Вставай, ехать!

    Кто-то, кажется, Дениска, поставил Егорушку на ноги и повел его за руку; на пути он открыл наполовину глаза и еще раз увидел красивую женщину в черном платье, которая целовала его. Она стояла посреди комнаты и, глядя, как он уходил, улыбалась и дружелюбно кивала ему головой. Подходя к двери, он увидел какого-то красивого и плотного брюнета в шляпе котелком и в крагах. Должно быть, это был провожатый дамы.

    — Тпрр! — донеслось со двора.

    У порога дома Егорушка увидел новую, роскошную коляску и пару черных лошадей. На козлах сидел лакей в ливрее и с длинным хлыстом в руках. Провожать уезжающих вышел один только Соломон. Лицо его было напряжено от желания расхохотаться; он глядел так, как будто с большим нетерпением ждал отъезда гостей, чтобы вволю посмеяться над ними.

    — Графиня Драницкая, — прошептал о. Христофор, полезая в бричку.

    — Да, графиня Драницкая, — повторил Кузьмичов тоже шёпотом.

    Впечатление, произведенное приездом графини, было, вероятно, очень сильно, потому что даже Дениска говорил шёпотом и только тогда решился стегнуть по гнедым и крикнуть, когда бричка проехала с четверть версты и когда далеко назади вместо постоялого двора виден уж был один только тусклый огонек.

    IV

    Кто же, наконец, этот неуловимый, таинственный Варламов, о котором так много говорят, которого презирает Соломон и который нужен даже красивой графине? Севши на передок рядом с Дениской, полусонный Егорушка думал именно об этом человеке. Он никогда не видел его, но очень часто слышал о нем и нередко рисовал его в своем воображении. Ему известно было, что Варламов имеет несколько десятков тысяч десятин земли, около сотни тысяч овец и очень много денег; об его образе жизни и занятиях Егорушке было известно только то, что он всегда «кружился в этих местах» и что его всегда ищут.

    Много слышал у себя дома Егорушка и о графине Драницкой. Она тоже имела несколько десятков тысяч десятин, много овец, конский завод и много денег, но не «кружилась», а жила у себя в богатой усадьбе, про которую знакомые и Иван Иваныч, не раз бывавший у графини по делам, рассказывали много чудесного; так, говорили, что в графининой гостиной, где висят портреты всех польских королей, находились большие столовые часы, имевшие форму утеса, на утесе стоял дыбом золотой конь с бриллиантовыми глазами, а на коне сидел золотой всадник, который всякий раз, когда часы били, взмахивал шашкой направо и налево. Рассказывали также, что раза два в год графиня давала бал, на который приглашались дворяне и чиновники со всей губернии и приезжал даже Варламов; все гости пили чай из серебряных самоваров, ели всё необыкновенное (например, зимою, на Рождество, подавались малина и клубника) и плясали под музыку, которая играла день и ночь…

    «А какая она красивая!» — думал Егорушка, вспоминая ее лицо и улыбку.

    Кузьмичов, вероятно, тоже думал о графине, потому что, когда бричка проехала версты две, он сказал:

    — Да и здорово же обирает ее этот Казимир Михайлыч! В третьем годе, когда я у нее, помните, шерсть покупал, он на одной моей покупке тысячи три нажил.

    — От ляха иного и ждать нельзя, — сказал о. Христофор.

    — А ей и горюшка мало. Сказано, молодая да глупая. В голове ветер так и ходит!

    Егорушке почему-то хотелось думать только о Варламове и графине, в особенности о последней. Его сонный мозг совсем отказался от обыкновенных мыслей, туманился и удерживал одни только сказочные, фантастические образы, которые имеют то удобство, что как-то сами собой, без всяких хлопот со стороны думающего, зарождаются в мозгу и сами — стоит только хорошенько встряхнуть головой — исчезают бесследно; да и всё, что было кругом, не располагало к обыкновенным мыслям. Направо темнели холмы, которые, казалось, заслоняли собой чго-то неведомое и страшное, налево всё небо над горизонтом было залито багровым заревом, и трудно было понять, был ли то где-нибудь пожар или же собиралась восходить луна. Даль была видна, как и днем, но уж ее нежная лиловая окраска, затушеванная вечерней мглой, пропала, и вся степь пряталась во мгле, как дети Мойсея Мойсеича под одеялом.

    В июльские вечера и ночи уже не кричат перепела и коростели, не поют в лесных балочках соловьи, не пахнет цветами, но степь всё еще прекрасна и полна жизни. Едва зайдет солнце и землю окутает мгла, как дневная тоска забыта, всё прощено, и степь легко вздыхает широкою грудью. Как будто от того, что траве не видно в потемках своей старости, в ней поднимается веселая, молодая трескотня, какой не бывает днем; треск, подсвистыванье, царапанье, степные басы, тенора и дисканты — всё мешается в непрерывный, монотонный гул, под который хорошо вспоминать и грустить. Однообразная трескотня убаюкивает, как колыбельная песня; едешь и чувствуешь, что засыпаешь, но вот откуда-то доносится отрывистый, тревожный крик неуснувшей птицы, или раздается неопределенный звук, похожий на чей-то голос, вроде удивленного «а-а!», и дремота опускает веки. А то, бывало, едешь мимо балочки, где есть кусты, и слышишь, как птица, которую степняки зовут сплюком, кому-то кричит: «Сплю! сплю! сплю!», а другая хохочет или заливается истерическим плачем — это сова. Для кого они кричат и кто их слушает на этой равнине, бог их знает, но в крике их много грусти и жалобы… Пахнет сеном, высушенной травой и запоздалыми цветами, но запах густ, сладко-приторен и нежен.

    Сквозь мглу видно всё, но трудно разобрать цвет и очертания предметов. Всё представляется не тем, что оно есть. Едешь и вдруг видишь, впереди у самой дороги стоит силуэт, похожий на монаха; он не шевелится, ждет и что-то держит в руках… Не разбойник ли это? Фигура приближается, растет, вот она поравнялась с бричкой, и вы видите, что это не человек, а одинокий куст или большой камень. Такие неподвижные, кого-то поджидающие фигуры стоят на холмах, прячутся за курганами, выглядывают из бурьяна, и все они походят на людей и внушают подозрение.

    А когда восходит луна, ночь становится бледной и томной. Мглы как не бывало. Воздух прозрачен, свеж и тепел, всюду хорошо видно и даже можно различить у дороги отдельные стебли бурьяна. На далекое пространство видны черепа и камни. Подозрительные фигуры, похожие на монахов, на светлом фоне ночи кажутся чернее и смотрят угрюмее. Чаще и чаще среди монотонной трескотни, тревожа неподвижный воздух, раздается чье-то удивленное «а-а!» и слышится крик неуснувшей или бредящей птицы. Широкие тени ходят по равнине, как облака по небу, а в непонятной дали, если долго всматриваться в нее, высятся и громоздятся друг на друга туманные, причудливые образы… Немножко жутко. А взглянешь на бледно-зеленое, усыпанное звездами небо, на котором ни облачка, ни пятна, и поймешь, почему теплый воздух недвижим, почему природа настороже и боится шевельнуться: ей жутко и жаль утерять хоть одно мгновение жизни. О необъятной глубине и безграничности неба можно судить только на море да в степи ночью, когда светит луна. Оно страшно, красиво и ласково, глядит томно и манит к себе, а от ласки его кружится голова.

    Едешь час-другой… Попадается на пути молчаливый старик-курган или каменная баба, поставленная бог ведает кем и когда, бесшумно пролетит над землею ночная птица, и мало-помалу на память приходят степные легенды, рассказы встречных, сказки няньки-степнячки и всё то, что сам сумел увидеть и постичь душою. И тогда в трескотне насекомых, в подозрительных фигурах и курганах, в глубоком небе, в лунном свете, в полете ночной птицы, во всем, что видишь и слышишь, начинают чудиться торжество красоты, молодость, расцвет сил и страстная жажда жизни; душа дает отклик прекрасной, суровой родине, и хочется лететь над степью вместе с ночной птицей. И в торжестве красоты, в излишке счастья чувствуешь напряжение и тоску, как будто степь сознает, что она одинока, что богатство ее и вдохновение гибнут даром для мира, никем не воспетые и никому не нужные, и сквозь радостный гул слышишь ее тоскливый, безнадежный призыв: певца! певца!

    — Тпрр! Здорово, Пантелей! Всё благополучно?

    — Слава богу, Иван Иваныч!

    — Не видали, ребята, Варламова?

    — Нет, не видали.

    Егорушка проснулся и открыл глаза. Бричка стояла. Направо по дороге далеко вперед тянулся обоз, около которого сновали какие-то люди. Все возы, потому что на них лежали большие тюки с шерстью, казались очень высокими и пухлыми, а лошади — маленькими и коротконогими.

    — Так мы, значит, теперь к молокану поедем! — громко говорил Кузьмичов. — Жид сказывал, что Варламов у молокана ночует. В таком случае прощайте, братцы! С богом!

    — Прощайте, Иван Иваныч! — ответило несколько голосов.

    — Вот что, ребята, — живо сказал Кузьмичов, — вы бы взяли с собой моего парнишку! Что ему с нами зря болтаться? Посади его, Пантелей, к себе на тюк и пусть себе едет помаленьку, а мы догоним. Ступай, Егор! Иди, ничего!..

    Егорушка слез с передка. Несколько рук подхватило его, подняло высоко вверх, и он очутился на чем-то большом, мягком и слегка влажном от росы. Теперь ему казалось, что небо было близко к нему, а земля далеко.

    — Эй, возьми свою пальтишку! — крикнул где-то далеко внизу Дениска.

    Пальто и узелок, подброшенные снизу, упали возле Егорушки. Он быстро, не желая ни о чем думать, положил под голову узелок, укрылся пальто и, протягивая ноги во всю длину, пожимаясь от росы, засмеялся от удовольствия.

    «Спать, спать, спать…» — думал он.

    — Вы же, черти, его не забижайте! — послышался снизу голос Дениски.

    — Прощайте, братцы! С богом! — крикнул Кузьмичов. — Я на вас надеюсь!

    — Будьте покойны, Иван Иваныч!

    Дениска ахнул на лошадей, бричка взвизгнула и покатила, но уж не по дороге, а куда-то в сторону. Минуты две было тихо, точно обоз уснул, и только слышалось, как вдали мало-помалу замирало лязганье ведра, привязанного к задку брички. Но вот впереди обоза кто-то крикнул:

    — Кирюха, тро-о-гай!

    Заскрипел самый передний воз, за ним другой, третий…

    Егорушка почувствовал, как воз, на котором он лежал, покачнулся и тоже заскрипел. Обоз тронулся. Егорушка покрепче взялся рукой за веревку, которою был перевязан тюк, еще засмеялся от удовольствия, поправил в кармане пряник и стал засыпать так, как он обыкновенно засыпал у себя дома в постели…

    Когда он проснулся, уже восходило солнце; курган заслонял его собою, а оно, стараясь брызнуть светом на мир, напряженно пялило свои лучи во все стороны и заливало горизонт золотом. Егорушке показалось, что оно было не на своем месте, так как вчера оно восходило сзади за его спиной, а сегодня много левее… Да и вся местность не походила на вчерашнюю. Холмов уже не было, а всюду, куда ни взглянешь, тянулась без конца бурая, невеселая равнина; кое-где на ней высились небольшие курганы, и летали вчерашние грачи. Далеко впереди белели колокольни и избы какой-то деревни; по случаю воскресного дня хохлы сидели дома, пекли и варили — это видно было по дыму, который шел изо всех труб и сизой прозрачной пеленой висел над деревней. В промежутках между изб и за церковью синела река, а за нею туманилась даль. Но ничто не походило так мало на вчерашнее, как дорога. Что-то необыкновенно широкое, размашистое и богатырское тянулось по степи вместо дороги; то была серая полоса, хорошо выезженная и покрытая пылью, как все дороги, но шириною в несколько десятков сажен. Своим простором она возбудила в Егорушке недоумение и навела его на сказочные мысли. Кто по ней ездит? Кому нужен такой простор? Непонятно и странно. Можно, в самом деле, подумать, что на Руси еще не перевелись громадные, широко шагающие люди, вроде Ильи Муромца и Соловья Разбойника, и что еще не вымерли богатырские кони. Егорушка, взглянув на дорогу, вообразил штук шесть высоких, рядом скачущих колесниц, вроде тех, какие он видывал на рисунках в священной истории; заложены эти колесницы в шестерки диких, бешеных лошадей и своими высокими колесами поднимают до неба облака пыли, а лошадьми правят люди, какие могут сниться или вырастать в сказочных мыслях. И как бы эти фигуры были к лицу степи и дороге, если бы они существовали!

    По правой стороне дороги на всем ее протяжении стояли телеграфные столбы с двумя проволоками. Становясь всё меньше и меньше, они около деревни исчезали за избами и зеленью, а потом опять показывались в лиловой дали в виде очень маленьких, тоненьких палочек, похожих на карандаши, воткнутые в землю. На проволоках сидели ястребы, кобчики и вороны и равнодушно глядели на двигавшийся обоз.

    Егорушка лежал на самом заднем возу и мог поэтому видеть весь обоз. Всех подвод в обозе было около двадцати и на каждые три подводы приходилось по одному возчику. Около заднего воза, где был Егорушка, шел старик с седой бородой, такой же тощий и малорослый, как о. Христофор, но с лицом, бурым от загара, строгим и задумчивым. Очень может быть, что этот старик не был ни строг, ни задумчив, но его красные веки и длинный, острый нос придавали его лицу строгое, сухое выражение, какое бывает у людей, привыкших думать всегда о серьезном и в одиночку. Как и на о. Христофоре, на нем был широкополый цилиндр, но не барский, а войлочный и бурый, похожий скорее на усеченный конус, чем на цилиндр. Ноги его были босы. Вероятно, по привычке, приобретенной в холодные зимы, когда не раз, небось, приходилось ему мерзнуть около обоза, он на ходу похлопывал себя по бедрам и притопывал ногами. Заметив, что Егорушка проснулся, он поглядел на него и сказал, пожимаясь, как от мороза:

    — А, проснулся, молодчик! Сынком Ивану Ивановичу-то доводишься?

    — Нет, племянник…

    — Ивану Иванычу-то? А я вот сапожки снял и босиком прыгаю. Ножки у меня больные, стуженые, а без сапогов оно выходит слободнее… Слободнее, молодчик… То есть без сапогов-то… Значит, племянник? А он хороший человек, ничего… Дай бог здоровья… Ничего… Я про Ивана Иваныча-то… К молокану поехал… О, господи, помилуй!

    Старик и говорил так, как будто было очень холодно, с расстановками и не раскрывая как следует рта; и губные согласные выговаривал он плохо, заикаясь на них, точно у него замерзли губы. Обращаясь к Егорушке, он ни разу не улыбнулся и казался строгим.

    Дальше через две подводы шел с кнутом в руке человек в длинном рыжем пальто, в картузе и сапогах с опустившимися голенищами. Этот был не стар, лет сорока.

    Когда он оглянулся, Егорушка увидел длинное красное лицо с жидкой козлиной бородкой и с губчатой шишкой под правым глазом. Кроме этой, очень некрасивой шишки, у него была еще одна особая примета, резко бросавшаяся в глаза: в левой руке держал он кнут, а правою помахивал таким образом, как будто дирижировал невидимым хором; изредка он брал кнут под мышку и тогда уж дирижировал обеими руками и что-то гудел себе под нос.

    Следующий за ним подводчик представлял из себя длинную, прямолинейную фигуру с сильно покатыми плечами и с плоской, как доска, спиной. Он держался прямо, как будто маршировал или проглотил аршин, руки у него не болтались, а отвисали, как прямые палки, и шагал он как-то деревянно, на манер игрушечных солдатиков, почти не сгибая колен и стараясь сделать шаг возможно пошире; когда старик или обладатель губчатой шишки делали по два шага, он успевал делать только один и потому казалось, что он идет медленнее всех и отстает. Лицо у него было подвязано тряпкой и на голове торчало что-то вроде монашеской скуфейки; одет он был в короткую хохлацкую чумарку, всю усыпанную латками, и в синие шаровары навыпуск, а обут в лапти.

    Тех, кто был дальше, Егорушка уже не разглядывал. Он лег животом вниз, расковырял в тюке дырочку и от нечего делать стал вить из шерсти ниточки. Старик, шагавший внизу, оказался не таким строгим и серьезным, как можно было судить по его лицу. Раз начавши разговор, он уж не прекращал его.

    — Ты куда же едешь? — спросил он, притопывая ногами.

    — Учиться, — ответил Егорушка.

    — Учиться? Ага… Ну, помогай царица небесная. Так. Ум хорошо, а два лучше. Одному человеку бог один ум дает, а другому два ума, а иному и три… Иному три, это верно… Один ум, с каким мать родила, другой от учения, а третий от хорошей жизни. Так вот, братуша, хорошо, ежели у которого человека три ума. Тому не то что жить, и помирать легче. Помирать-то… А помрем все как есть.

    Старик почесал себе лоб, взглянул красными глазами вверх на Егорушку и продолжал:

    — Максим Николаич, барин из-под Славяносербска, в прошлом годе тоже повез своего парнишку в учение. Не знаю, как он там в рассуждении наук, а парнишка ничего, хороший… Дай бог здоровья, славные господа. Да, тоже вот повез в ученье… В Славяносербском нету такого заведения, чтоб, стало быть, до науки доводить. Нету… А город ничего, хороший… Школа обыкновенная, для простого звания есть, а чтоб насчет большого ученья, таких нету… Нету, это верно. Тебя как звать?

    — Егорушка.

    — Стало быть, Егорий… Святого великомученика Егоргия Победоносца числа двадцать третьего апреля. А мое святое имя Пантелей… Пантелей Захаров Холодов… Мы Холодовы будем… Сам я уроженный, может, слыхал, из Тима, Курской губернии. Браты мои в мещане отписались и в городе мастерством занимаются, а я мужик… Мужиком остался. Годов семь назад ездил я туда… домой то есть. И в деревне был, и в городе… В Тиме, говорю, был. Тогда, благодарить бога, все живы и здоровы были, а теперь не знаю… Может, кто и помер… А помирать уж время, потому все старые, есть которые постаршее меня. Смерть ничего, оно хорошо, да только бы, конечно, без покаяния не помереть. Нет пуше лиха, как наглая смерть. Наглая-то смерть бесу радость. А коли хочешь с покаянием помереть, чтобы, стало быть, в чертоги божии запрету тебе не было, Варваре великомученице молись. Она ходатайница. Она, это верно… Потому ей бог в небесех такое положение определил, чтоб, значит, каждый имел полную праву ее насчет покаяния молить.

    Пантелей бормотал и, по-видимому, не заботился о том, слышит его Егорушка или нет. Говорил он вяло, себе под нос, не повышая и не понижая голоса, но в короткое время успел рассказать о многом. Всё рассказанное им состояло из обрывков, имевших очень мало связи между собой и совсем неинтересных для Егорушки. Быть может, он говорил только для того, чтобы теперь утром после ночи, проведенной в молчании, произвести вслух проверку своим мыслям: все ли они дома? Кончив о покаянии, он опять заговорил о каком-то Максиме Николаевиче из-под Славяносербска:

    — Да, повез парнишку… Повез, это верно…

    Один из подводчиков, шедших далеко впереди, рванулся с места, побежал в сторону и стал хлестать кнутом по земле. Это был рослый, широкоплечий мужчина лет тридцати, русый, кудрявый и, по-видимому, очень сильный и здоровый. Судя по движениям его плеч и кнута, по жадности, которую выражала его поза, он бил что-то живое. К нему подбежал другой подводчик, низенький и коренастый, с черной окладистой бородой, одетый в жилетку и рубаху навыпуск. Этот разразился басистым кашляющим смехом и закричал:

    — Братцы, Дымов змея убил! Ей-богу!

    Есть люди, об уме которых можно верно судить по их голосу и смеху. Чернобородый принадлежал именно к таким счастливцам: в его голосе и смехе чувствовалась непроходимая глупость. Кончив хлестать, русый Дымов поднял кнутом с земли и со смехом швырнул к подводам что-то похожее на веревку.

    — Это не змея, а уж, — крикнул кто-то.

    Деревянно шагавший человек с подвязанным лицом быстро зашагал к убитой змее, взглянул на нее и всплеснул своими палкообразными руками.

    — Каторжный! — закричал он глухим, плачущим голосом. — За что ты ужика убил? Что он тебе сделал, проклятый ты? Ишь, ужика убил! А ежели бы тебя так?

    — Ужа нельзя убивать, это верно… — покойно забормотал Пантелей. — Нельзя… Это не гадюка. Он хоть по виду змея, а тварь тихая, безвинная… Человека любит… Уж-то…

    Дымову и чернобородому, вероятно, стало совестно, потому что они громко засмеялись и, не отвечая на ропот, лениво поплелись к своим возам. Когда задняя подвода поравнялась с тем местом, где лежал убитый уж, человек с подвязанным лицом, стоящий над ужом, обернулся к Пантелею и спросил плачущим голосом:

    — Дед, ну за что он убил ужика?

    Глаза у него, как теперь разглядел Егорушка, были маленькие, тусклые, лицо серое, больное и тоже как будто тусклое, а подбородок был красен и представлялся сильно опухшим.

    — Дед, ну за что убил? — повторил он, шагая рядом с Пантелеем.

    — Глупый человек, руки чешутся, оттого и убил, — ответил старик. — А ужа бить нельзя… Это верно… Дымов, известно, озорник, всё убьет, что под руку попадется, а Кирюха не вступился. Вступиться бы надо, а он — ха-ха-ха, да хо-хо-хо… А ты, Вася, не серчай… Зачем серчать? Убили, ну и бог с ними… Дымов озорник, а Кирюха от глупого ума… Ничего… Люди глупые, непонимающие, ну и бог с ними. Вот Емельян никогда не тронет, что не надо. Никогда, это верно… Потому человек образованный, а они глупые… Емельян-то… Он не тронет.

    Подводчик в рыжем пальто и с губчатой шишкой, дирижировавший невидимым хором, услышав свое имя, остановился и, выждав, когда Пантелей и Вася поровнялись с ним, пошел рядом.

    — О чем разговор? — спросил он сиплым, придушенным голосом.

    — Да вот Вася серчает, — сказал Пантелей. — Я ему разные слова, чтобы он не серчал, значит… Эх, ножки мои больные, стуженые! Э-эх! Раззуделись ради воскресенья, праздничка господня!

    — Это от ходьбы, — заметил Вася.

    — Не, паря, не… Не от ходьбы. Когда хожу, словно легче, когда ложусь да согреюсь — смерть моя. Ходить мне вольготней.

    Емельян в рыжем пальто стал между Пантелеем и Васей и замахал рукой, как будто те собирались петь. Помахав немножко, он опустил руку и безнадежно крякнул.

    — Нету у меня голосу! — сказал он. — Чистая напасть! Всю ночь и утро мерещится мне тройное «Господи, помилуй», что мы на венчании у Мариновского пели; сидит оно в голове и в глотке… так бы, кажется, и спел, а не могу! Нету голосу!

    Он помолчал минуту, о чем-то думая, и продолжал:

    — Пятнадцать лет был в певчих, во всем Луганском заводе, может, ни у кого такого голоса не было, а как, чтоб его шут, выкупался в третьем году в Донце, так с той поры ни одной ноты не могу взять чисто. Глотку застудил. А мне без голосу всё равно, что работнику без руки.

    — Это верно, — согласился Пантелей.

    — Об себе я так понимаю, что я пропащий человек и больше ничего.

    В это время Вася нечаянно увидел Егорушку. Глаза его замаслились и стали еще меньше.

    — И паничек с нами едет! — сказал он и прикрыл нос рукавом, точно застыдившись. — Какой извозчик важный! Оставайся с нами, будешь с обозом ездить, шерсть возить.

    Мысль о совместимости в одном теле паничка с извозчиком показалась ему, вероятно, очень курьезной и остроумной, потому что он громко захихикал и продолжал развивать эту мысль. Емельян тоже взглянул вверх на Егорушку, но мельком и холодно. Он был занят своими мыслями, и если бы не Вася, то не заметил бы присутствия Егорушки. Не прошло и пяти минут, как он опять замахал рукой, потом, расписывая своим спутникам красоты венчального «Господи, помилуй», которое ночью пришло ему на память, взял кнут под мышку и замахал обеими руками.

    За версту от деревни обоз остановился около колодца с журавлем. Опуская в колодезь свое ведро, чернобородый Кирюха лег животом на сруб и сунул в темную дыру свою мохнатую голову, плечи и часть груди, так что Егорушке были видны одни только его короткие ноги, едва касавшиеся земли; увидев далеко на дне колодца отражение своей головы, он обрадовался и залился глупым, басовым смехом, а колодезное эхо ответило ему тем же; когда он поднялся, его лицо и шея были красны, как кумач. Первый подбежал пить Дымов. Он пил со смехом, часто отрываясь от ведра и рассказывая Кирюхе о чем-то смешном, потом поперхнулся и громко, на всю степь, произнес штук пять нехороших слов. Егорушка не понимал значения подобных слов, но что они были дурные, ему было хорошо известно. Он знал об отвращении, которое молчаливо питали к ним его родные и знакомые, сам, не зная почему, разделял это чувство и привык думать, что одни только пьяные да буйные пользуются привилегией произносить громко эти слова. Он вспомнил убийство ужа, прислушался к смеху Дымова и почувствовал к этому человеку что-то вроде ненависти. И как нарочно, Дымов в это время увидел Егорушку, который слез с воза и шел к колодцу; он громко засмеялся и крикнул:

    — Братцы, старик ночью мальчишку родил!

    Кирюха закашлялся от басового смеха. Засмеялся и еще кто-то, а Егорушка покраснел и окончательно решил, что Дымов очень злой человек.

    Русый, с кудрявой головой, без шапки и с расстегнутой на груди рубахой, Дымов казался красивым и необыкновенно сильным; в каждом его движении виден был озорник и силач, знающий себе цену. Он поводил плечами, подбоченивался, говорил и смеялся громче всех и имел такой вид, как будто собирался поднять одной рукой что-то очень тяжелое и удивить этим весь мир. Его шальной насмешливый взгляд скользил по дороге, по обозу и по небу, ни на чем не останавливался и, казалось, искал, кого бы еще убить от нечего делать и над чем бы посмеяться. По-видимому, он никого не боялся, ничем не стеснял себя и, вероятно, совсем не интересовался мнением Егорушки… А Егорушка уж всей душой ненавидел его русую голову, чистое лицо и силу, с отвращением и страхом слушал его смех и придумывал, какое бы бранное слово сказать ему в отместку.

    Пантелей тоже подошел к ведру. Он вынул из кармана зеленый лампадный стаканчик, вытер его тряпочкой, зачерпнул им из ведра и выпил, потом еще раз зачерпнул, завернул стаканчик в тряпочку и положил его обратно в карман.

    — Дед, зачем ты пьешь из лампадки? — удивился Егорушка.

    — Кто пьет из ведра, а кто из лампадки, — ответил уклончиво старик. — Каждый по-своему… Ты из ведра пьешь, ну и пей на здоровье…

    — Голубушка моя, матушка-красавица, — заговорил вдруг Вася ласковым, плачущим голосом. — Голубушка моя!

    Глаза его были устремлены вдаль, они замаслились, улыбались, и лицо приняло такое же выражение, какое у него было ранее, когда он глядел на Егорушку.

    — Кому это ты? — спросил Кирюха.

    — Лисичка-матушка… легла на спину и играет, словно собачка…

    Все стали смотреть вдаль и искать глазами лисицу, но ничего не нашли. Один только Вася видел что-то своими мутными серыми глазками и восхищался. Зрение у него, как потом убедился Егорушка, было поразительно острое. Он видел так хорошо, что бурая пустынная степь была для него всегда полна жизни и содержания. Стоило ему только вглядеться в даль, чтобы увидеть лисицу, зайца, дрохву или другое какое-нибудь животное, держащее себя подальше от людей. Немудрено увидеть убегающего зайца или летящую дрохву — это видел всякий, проезжавший степью, — но не всякому доступно видеть диких животных в их домашней жизни, когда они не бегут, не прячутся и не глядят встревоженно по сторонам. А Вася видел играющих лисиц, зайцев, умывающихся лапками, дрохв, расправляющих крылья, стрепетов, выбивающих свои «точки». Благодаря такой остроте зрения, кроме мира, который видели все, у Васи был еще другой мир, свой собственный, никому не доступный и, вероятно, очень хороший, потому что, когда он глядел и восхищался, трудно было не завидовать ему.

    Когда обоз тронулся дальше, в церкви зазвонили к обедне.

    V

    Обоз расположился в стороне от деревни на берегу реки. Солнце жгло по-вчерашнему, воздух был неподвижен и уныл. На берегу стояло несколько верб, но тень от них падала не на землю, а на воду, где пропадала даром, в тени же под возами было душно и скучно. Вода, голубая оттого, что в ней отражалось небо, страстно манила, к себе.

    Подводчик Степка, на которого только теперь обратил внимание Егорушка, восемнадцатилетний мальчик-хохол, в длинной рубахе, без пояса и в широких шароварах навыпуск, болтавшихся при ходьбе как флаги, быстро разделся, сбежал вниз по крутому бережку и бултыхнулся в воду. Он раза три нырнул, потом поплыл на спине и закрыл от удовольствия глаза. Лицо его улыбалось и морщилось, как будто ему было щекотно, больно и смешно.

    В жаркий день, когда некуда деваться от зноя и духоты, плеск воды и громкое дыхание купающегося человека действуют на слух, как хорошая музыка. Дымов и Кирюха, глядя на Степку, быстро разделись и, один за другим, с громким смехом и предвкушая наслаждение, попадали в воду. И тихая, скромная речка огласилась фырканьем, плеском и криком. Кирюха кашлял, смеялся и кричал так, как будто его хотели утопить, а Дымов гонялся за ним и старался схватить его за ногу.

    — Ге-ге-ге! — кричал он. — Лови, держи его!

    Кирюха хохотал и наслаждался, но выражение лица у него было такое же, как и на суше: глупое, ошеломленное, как будто кто незаметно подкрался к нему сзади и хватил его обухом по голове. Егорушка тоже разделся, но не спускался вниз по бережку, а разбежался и полетел с полуторасаженной вышины. Описав в воздухе дугу, он упал в воду, глубоко погрузился, но дна не достал; какая-то сила, холодная и приятная наощупь, подхватила его и понесла обратно наверх. Он вынырнул и, фыркая, пуская пузыри, открыл глаза; но на реке как раз возле его лица отражалось солнце. Сначала ослепительные искры, потом радуги и темные пятна заходили в его глазах; он поспешил опять нырнуть, открыл в воде глаза и увидел что-то мутно-зеленое, похожее на небо в лунную ночь. Опять та же сила, не давая ему коснуться дна и побыть в прохладе, понесла его наверх, он вынырнул и вздохнул так глубоко, что стало просторно и свежо не только в груди, но даже в животе. Потом, чтобы взять от воды всё, что только можно взять, он позволял себе всякую роскошь: лежал на спине и нежился, брызгался, кувыркался, плавал и на животе, и боком, и на спине, и встоячую — как хотел, пока не утомился. Другой берег густо порос камышом, золотился на солнце, и камышовые цветы красивыми кистями наклонились к воде. На одном месте камыш вздрагивал, кланялся своими цветами и издавал треск — то Степка и Кирюха «драли» раков.

    — Рак! Гляди, братцы: рак! — закричал торжествующе Кирюха и показал действительно рака.

    Егорушка поплыл к камышу, нырнул и стал шарить около камышовых кореньев. Копаясь в жидком, осклизлом иле, он нащупал что-то острое и противное, может быть, и в самом деле рака, но в это время кто-то схватил его за ногу и потащил наверх. Захлебываясь и кашляя, Егорушка открыл глаза и увидел перед собой мокрое смеющееся лицо озорника Дымова. Озорник тяжело дышал и, судя по глазам, хотел продолжать шалить. Он крепко держал Егорушку за ногу и уж поднял другую руку, чтобы схватить его за шею, но Егорушка с отвращением и со страхом, точно брезгуя и боясь, что силач его утопит, рванулся от него и проговорил:

    — Дурак! Я тебе в морду дам!

    Чувствуя, что этого недостаточно для выражения ненависти, он подумал и прибавил:

    — Мерзавец! Сукин сын!

    А Дымов, как ни в чем не бывало, уже не замечал Егорушки, а плыл к Кирюхе и кричал:

    — Ге-ге-гей! Давайте рыбу ловить! Ребята, рыбу ловить!

    — А что ж? — согласился Кирюха. — Должно, тут много рыбы…

    — Степка, побеги на деревню, попроси у мужиков бредня!

    — Не дадут!

    — Дадут! Ты попроси! Скажи, чтоб они заместо Христа ради, потому мы всё равно — странники.

    — Это верно!

    Степка вылез из воды, быстро оделся и без шапки, болтая своими широкими шароварами, побежал к деревне. После столкновения с Дымовым вода потеряла уже для Егорушки всякую прелесть. Он вылез и стал одеваться. Пантелей и Вася сидели на крутом берегу, свесив вниз ноги, и глядели на купающихся. Емельян голый стоял по колена в воде у самого берега, держался одной рукой за траву, чтобы не упасть, а другою гладил себя по телу. С костистыми лопатками, с шишкой под глазом, согнувшийся и явно трусивший воды, он представлял из себя смешную фигуру. Лицо у него было серьезное, строгое, глядел он на воду сердито, как будто собирался выбранить ее за то, что она когда-то простудила его в Донце и отняла у него голос.

    — А ты отчего не купаешься? — спросил Егорушка у Васи.

    — А так… Не люблю… — ответил Вася.

    — Отчего это у тебя подбородок распух?

    — Болит… Я, паничек, на спичечной фабрике работал… Доктор сказывал, что от этого самого у меня и черлюсть пухнет. Там воздух нездоровый. А кроме меня, еще у троих ребят черлюсть раздуло, а у одного так совсем сгнила.

    Скоро вернулся Степка с бреднем. Дымов и Кирюха от долгого пребывания в воде стали лиловыми и охрипли, но за рыбную ловлю принялись с охотой. Сначала они пошли по глубокому месту, вдоль камыша; тут Дымову было по шею, а малорослому Кирюхе с головой; последний захлебывался и пускал пузыри, а Дымов, натыкаясь на колючие корни, падал и путался в бредне, оба барахтались и шумели, и из их рыбной ловли выходила одна шалость.

    — Глыбоко, — хрипел Кирюха. — Ничего не поймаешь!

    — Не дергай, чёрт! — кричал Дымов, стараясь придать бредню надлежащее положение. — Держи руками!

    — Тут вы не поймаете! — кричал им с берега Пантелей. — Только рыбу пужаете, дурни! Забирайте влево! Там мельчее!

    Раз над бреднем блеснула крупная рыбешка; все ахнули, а Дымов ударил кулаком по тому месту, где она исчезла, и на лице его выразилась досада.

    — Эх! — крикнул Пантелей и притопнул ногами. — Прозевали чикамаса! Ушел!

    Забирая влево, Дымов и Кирюха мало-помалу выбрались на мелкое, и тут ловля пошла настоящая. Они забрели от подвод шагов на триста; видно было, как они, молча и еле двигая ногами, стараясь забирать возможно глубже и поближе к камышу, волокли бредень, как они, чтобы испугать рыбу и загнать ее к себе в бредень, били кулаками по воде и шуршали в камыше. От камыша они шли к другому берегу, тащили там бредень, потом с разочарованным видом, высоко поднимая колена, шли обратно к камышу. О чем-то они говорили, но о чем — не было слышно. А солнце жгло им в спины, кусались мухи, и тела их из лиловых стали багровыми. За ними с ведром в руках, засучив рубаху под самые подмышки и держа ее зубами за подол, ходил Степка. После каждой удачной ловли он поднимал вверх какую-нибудь рыбу и, блестя ею на солнце, кричал:

    — Поглядите, какой чикамас! Таких уж штук пять есть!

    Видно было, как, вытащив бредень, Дымов, Кирюха и Степка всякий раз долго копались в иле, что-то клали в ведро, что-то выбрасывали; изредка что-нибудь попавшее в бредень они брали с рук на руки, рассматривали с любопытством, потом тоже бросали…

    — Что там? — кричали им с берега.

    Степка что-то отвечал, но трудно было разобрать его слова. Вот он вылез из воды и, держа ведро обеими руками, забывая опустить рубаху, побежал к подводам.

    — Уже полное! — кричал он, тяжело дыша. — Давайте другое!

    Егорушка заглянул в ведро: оно было полно; из воды высовывала свою некрасивую морду молодая щука, а возле нее копошились раки и мелкие рыбешки. Егорушка запустил руку на дно и взболтал воду; щука исчезла под раками, а вместо нее всплыли наверх окунь и линь. Вася тоже заглянул в ведро. Глаза его замаслились и лицо стало ласковым, как раньше, когда он видел лисицу. Он вынул что-то из ведра, поднес ко рту и стал жевать. Послышалось хрустенье.

    — Братцы, — удивился Степка, — Васька пискаря живьем ест! Тьфу!

    — Это не пискарь, а бобырик, — покойно ответил Вася, продолжая жевать.

    Он вынул изо рта рыбий хвостик, ласково поглядел на него и опять сунул в рот. Пока он жевал и хрустел зубами, Егорушке казалось, что он видит перед собой не человека. Пухлый подбородок Васи, его тусклые глаза, необыкновенно острое зрение, рыбий хвостик во рту и ласковость, с какою он жевал пискаря, делали его похожим на животное.

    Егорушке стало скучно возле него. Да и рыбная ловля уже кончилась. Он прошелся около возов, подумал и от скуки поплелся к деревне.

    Немного погодя он уже стоял в церкви и, положив лоб на чью-то спину, пахнувшую коноплей, слушал, как пели на клиросе. Обедня уже близилась к концу. Егорушка ничего не понимал в церковном пении и был равнодушен к нему. Он послушал немного, зевнул и стал рассматривать затылки и спины. В одном затылке, рыжем и мокром от недавнего купанья, он узнал Емельяна. Затылок был выстрижен под скобку и выше, чем принято; виски были тоже выстрижены выше, чем следует, и красные уши Емельяна торчали, как два лопуха, и, казалось, чувствовали себя не на своем месте. Глядя на затылок и на уши, Егорушка почему-то подумал, что Емельян, вероятно, очень несчастлив. Он вспомнил его дирижирование, сиплый голос, робкий вид во время купанья и почувствовал к нему сильную жалость. Ему захотелось сказать что-нибудь ласковое.

    — А я здесь! — сказал он, дернув его за рукав.

    Люди, поющие в хоре тенором или басом, особенно те, которым хоть раз в жизни приходилось дирижировать, привыкают смотреть на мальчиков строго и нелюдимо.

    Эту привычку не оставляют они и потом, переставая быть певчими. Обернувшись к Егорушке, Емельян поглядел на него исподлобья и сказал:

    — Не балуйся в церкви!

    Затем Егорушка пробрался вперед, поближе к иконостасу. Тут он увидел интересных людей. Впереди всех по правую сторону на ковре стояли какие-то господин и дама. Позади них стояло по стулу. Господин был одет в свежевыглаженную чечунчовую пару, стоял неподвижно, как солдат, отдающий честь, и высоко держал свой синий, бритый подбородок. В его стоячих воротничках, в синеве подбородка, в небольшой лысине и в трости чувствовалось очень много достоинства. От избытка достоинства шея его была напряжена и подбородок тянуло вверх с такой силой, что голова, казалось, каждую минуту готова была оторваться и полететь вверх. А дама, полная и пожилая, в белой шелковой шали, склонила голову набок и глядела так, как будто только что сделала кому-то одолжение и хотела сказать: «Ах, не беспокойтесь благодарить! Я этого не люблю…» Вокруг ковра густой стеной стояли хохлы.

    Егорушка подошел к иконостасу и стал прикладываться к местным иконам. Перед каждым образом он не спеша клал земной поклон, не вставая с земли, оглядывался назад на народ, потом вставал и прикладывался. Прикосновение лбом к холодному полу доставляло ему большое удовольствие. Когда из алтаря вышел сторож с длинными щипцами, чтобы тушить свечи, Егорушка быстро вскочил с земли и побежал к нему.

    — Раздавали уж просфору? — спросил он.

    — Нету, нету… — угрюмо забормотал сторож. — Нечего тут…

    Обедня кончилась. Егорушка не спеша вышел из церкви и пошел бродить по площади. На своем веку перевидал он немало деревень, площадей и мужиков, и всё, что теперь попадалось ему на глаза, совсем не интересовало его. От нечего делать, чтобы хоть чем-нибудь убить время, он зашел в лавку, над дверями которой висела широкая кумачовая полоса. Лавка состояла из двух просторных, плохо освещенных половин: в одной продавались красный товар и бакалея, а в другой стояли бочки с дегтем и висели на потолке хомуты; из той, другой, шел вкусный запах кожи и дегтя. Пол в лавке был полит; поливал его, вероятно, большой фантазер и вольнодумец, потому что он весь был покрыт узорами и кабалистическими знаками. За прилавком, опершись животом о конторку, стоял откормленный лавочник с широким лицом и с круглой бородой, по-видимому великоросс. Он пил чай вприкуску и после каждого глотка испускал глубокий вздох. Лицо его выражало совершенное равнодушие, но в каждом вздохе слышалось: «Ужо погоди, задам я тебе!»

    — Дай мне на копейку подсолнухов! — обратился к нему Егорушка.

    Лавочник поднял брови, вышел из-за прилавка и всыпал в карман Егорушки на копейку подсолнухов, причем мерой служила пустая помадная баночка. Егорушке не хотелось уходить. Он долго рассматривал ящики с пряниками, подумал и спросил, указывая на мелкие вяземские пряники, на которых от давности лет выступила ржавчина:

    — Почем эти пряники?

    — Копейка пара.

    Егорушка достал из кармана пряник, подаренный ему вчера еврейкой, и спросил:

    — А такие пряники у тебя почем?

    Лавочник взял в руки пряник, оглядел его со всех сторон и поднял одну бровь.

    — Такие? — спросил он.

    Потом поднял другую бровь, подумал и ответил:

    — Три копейки пара…

    Наступило молчание.

    — Вы чьи? — спросил лавочник, наливая себе чаю из красного медного чайника.

    — Племянник Ивана Иваныча.

    — Иваны Иванычи разные бывают, — вздохнул лавочник; он поглядел через Егорушкину голову на дверь, помолчал и спросил: — Чайку не желаете ли?

    — Пожалуй… — согласился Егорушка с некоторой неохотой, хотя чувствовал сильную тоску по утреннем чае.

    Лавочник налил ему стакан и подал вместе с огрызенным кусочком сахару. Егорушка сел на складной стул и стал пить. Он хотел еще спросить, сколько стоит фунт миндаля в сахаре, и только что завел об этом речь, как вошел покупатель, и хозяин, отставив в сторону свой стакан, занялся делом. Он повел покупателя в ту половину, где пахло дегтем, и долго о чем-то разговаривал с ним. Покупатель, человек, по-видимому, очень упрямый и себе на уме, всё время в знак несогласия мотал головой и пятился к двери. Лавочник убедил его в чем-то и начал сыпать ему овес в большой мешок.

    — Хиба це овес? — сказал печально покупатель. — Це не овес, а полова, курам на смих… Ни, пиду к Бондаренку!

    Когда Егорушка вернулся к реке, на берегу дымил небольшой костер. Это подводчики варили себе обед. В дыму стоял Степка и большой зазубренной ложкой мешал в котле. Несколько в стороне, с красными от дыма глазами, сидели Кирюха и Вася и чистили рыбу. Перед ними лежал покрытый илом и водорослями бредень, на котором блестела рыба и ползали раки.

    Недавно вернувшийся из церкви Емельян сидел рядом с Пантелеем, помахивал рукой и едва слышно напевал сиплым голоском: «Тебе поем…» Дымов бродил около лошадей.

    Кончив чистить, Кирюха и Вася собрали рыбу и живых раков в ведро, всполоснули и из ведра вывалили всё в кипевшую воду.

    — Класть сала? — спросил Степка, снимая ложкой пену.

    — Зачем? Рыба свой сок пустит, — ответил Кирюха.

    Перед тем, как снимать с огня котел, Степка всыпал в воду три пригоршни пшена и ложку соли; в заключение он попробовал, почмокал губами, облизал ложку и самодовольно крякнул — это значило, что каша уже готова.

    Все, кроме Пантелея, сели вокруг котла и принялись работать ложками.

    — Вы! Дайте парнишке ложку! — строго заметил Пантелей. — Чай, небось, тоже есть хочет!

    — Наша еда мужицкая!.. — вздохнул Кирюха.

    — И мужицкая пойдет во здравие, была бы охота.

    Егорушке дали ложку. Он стал есть, но не садясь, а стоя у самого котла и глядя в него, как в яму. От каши пахло рыбной сыростью, то и дело среди пшена попадалась рыбья чешуя; раков нельзя было зацепить ложкой, и обедавшие доставали их из котла прямо руками; особенно не стеснялся в этом отношении Вася, который мочил в каше не только руки, но и рукава. Но каша все-таки показалась Егорушке очень вкусной и напоминала ему раковый суп, который дома в постные дни варила его мамаша. Пантелей сидел в стороне и жевал хлеб.

    — Дед, а ты чего не ешь? — спросил его Емельян.

    — Не ем я раков… Ну их! — сказал старик и брезгливо отвернулся.

    Пока ели, шел общий разговор. Из этого разговора Егорушка понял, что у всех его новых знакомых, несмотря на разницу лет и характеров, было одно общее, делавшее их похожими друг на друга: все они были люди с прекрасным прошлым и с очень нехорошим настоящим; о своем прошлом они, все до одного, говорили с восторгом, к настоящему же относились почти с презрением. Русский человек любит вспоминать, но не любит жить; Егорушка еще не знал этого, и, прежде чем каша была съедена, он уж глубоко верил, что вокруг котла сидят люди, оскорбленные и обиженные судьбой. Пантелей рассказывал, что в былое время, когда еще не было железных дорог, он ходил с обозами в Москву и в Нижний, зарабатывал так много, что некуда было девать денег. А какие в то время были купцы, какая рыба, как всё было дешево! Теперь же дороги стали короче, купцы скупее, народ беднее, хлеб дороже, всё измельчало и сузилось до крайности. Емельян говорил, что прежде он служил в Луганском заводе в певчих, имел замечательный голос и отлично читал ноты, теперь же он обратился в мужика и кормится милостями брата, который посылает его со своими лошадями и берет себе за это половину заработка. Вася когда-то служил на спичечной фабрике; Кирюха жил в кучерах у хороших людей и на весь округ считался лучшим троечником. Дымов, сын зажиточного мужика, жил в свое удовольствие, гулял и не знал горя, но едва ему минуло двадцать лет, как строгий, крутой отец, желая приучить его к делу и боясь, чтобы он дома не избаловался, стал посылать его в извоз как бобыля-работника. Один Степка молчал, но и по его безусому лицу видно было, что прежде жилось ему гораздо лучше, чем теперь.

    Вспомнив об отце, Дымов перестал есть и нахмурился. Он исподлобья оглядел товарищей и остановил свой взгляд на Егорушке.

    — Ты, нехристь, сними шапку! — сказал он грубо. — Нешто можно в шапке есть? А еще тоже барин!

    Егорушка снял шляпу и не сказал ни слова, но уж не понимал вкуса каши и не слышал, как вступились за него Пантелей и Вася. В его груди тяжело заворочалась злоба против озорника, и он порешил во что бы то ни стало сделать ему какое-нибудь зло.

    После обеда все поплелись к возам и повалились в тень.

    — Дед, скоро мы поедем? — спросил Егорушка у Пантелея.

    — Когда бог даст, тогда и поедем… Сейчас не поедешь, жарко… Ох, господи твоя воля, владычица… Ложись, парнишка!

    Скоро из-под возов послышался храп. Егорушка хотел было опять пойти в деревню, но подумал, позевал и лег рядом со стариком.

    VI

    Обоз весь день простоял у реки и тронулся с места, когда садилось солнце.

    Опять Егорушка лежал на тюке, воз тихо скрипел и покачивался, внизу шел Пантелей, притопывал ногами, хлопал себя по бедрам и бормотал; в воздухе по-вчерашнему стрекотала степная музыка.

    Егорушка лежал на спине и, заложив руки под голову, глядел вверх на небо. Он видел, как зажглась вечерняя заря, как потом она угасала; ангелы-хранители, застилая горизонт своими золотыми крыльями, располагались на ночлег; день прошел благополучно, наступила тихая, благополучная ночь, и они могли спокойно сидеть у себя дома на небе… Видел Егорушка, как мало-помалу темнело небо и опускалась на землю мгла, как засветились одна за другой звезды.

    Когда долго, не отрывая глаз, смотришь на глубокое небо, то почему-то мысли и душа сливаются в сознание одиночества. Начинаешь чувствовать себя непоправимо одиноким, и всё то, что считал раньше близким и родным, становится бесконечно далеким и не имеющим цены. Звезды, глядящие с неба уже тысячи лет, само непонятное небо и мгла, равнодушные к короткой жизни человека, когда остаешься с ними с глазу на глаз и стараешься постигнуть их смысл, гнетут душу своим молчанием; приходит на мысль то одиночество, которое ждет каждого из нас в могиле, и сущность жизни представляется отчаянной, ужасной…

    Егорушка думал о бабушке, которая спит теперь на кладбище под вишневыми деревьями; он вспомнил, как она лежала в гробу с медными пятаками на глазах, как потом ее прикрыли крышкой и опустили в могилу; припомнился ему и глухой стук комков земли о крышку… Он представил себе бабушку в тесном и темном гробу, всеми оставленную и беспомощную. Его воображение рисовало, как бабушка вдруг просыпается и, не понимая, где она, стучит в крышку, зовет на помощь и, в конце концов, изнемогши от ужаса, опять умирает. Вообразил он мертвыми мамашу, о. Христофора, графиню Драницкую, Соломона. Но как он ни старался вообразить себя самого в темной могиле, вдали от дома, брошенным, беспомощным и мертвым, это не удавалось ему; лично для себя он не допускал возможности умереть и чувствовал, что никогда не умрет…

    А Пантелей, которому пора уже было умирать, шел внизу и делал перекличку своим мыслям.

    — Ничего… хорошие господа… — бормотал он. — Повезли парнишку в ученье, а как он там, не слыхать про то… В Славяносербском, говорю, нету такого заведения, чтоб до большого ума доводить… Нету, это верно… А парнишка хороший, ничего… Вырастет, отцу будет помогать. Ты, Егорий, теперь махонький, а станешь большой, отца-мать кормить будешь. Так от бога положено… Чти отца твоего и матерь твою… У меня у самого были детки, да погорели… И жена сгорела, и детки… Это верно, под Крещенье ночью загорелась изба… Меня-то дома не было, я в Орел ездил. В Орел… Марья-то выскочила на улицу, да вспомнила, что дети в избе спят, побежала назад и сгорела с детками… Да… На другой день одни только косточки нашли.

    Около полуночи подводчики и Егорушка опять сидели вокруг небольшого костра. Пока разгорался бурьян, Кирюха и Вася ходили за водой куда-то в балочку; они исчезли в потемках, но всё время слышно было, как они звякали ведрами и разговаривали; значит, балочка была недалеко. Свет от костра лежал на земле большим мигающим пятном; хотя и светила луна, но за красным пятном всё казалось непроницаемо черным. Подводчикам свет бил в глаза, и они видели только часть большой дороги; в темноте едва заметно в виде гор неопределенной формы обозначались возы с тюками и лошади. В двадцати шагах от костра, на границе дороги с полем стоял деревянный могильный крест, покосившийся в сторону. Егорушка, когда еще не горел костер и можно было видеть далеко, заметил, что точно такой же старый, покосившийся крест стоял на другой стороне большой дороги.

    Вернувшись с водой, Кирюха и Вася налили полный котел и укрепили его на огне. Степка с зазубренной ложкой в руках занял свое место в дыму около котла и, задумчиво глядя на воду, стал дожидаться, пока покажется пена. Пантелей и Емельян сидели рядом, молчали и о чем-то думали. Дымов лежал на животе, подперев кулаками голову, и глядел на огонь; тень от Степки прыгала по нем, отчего красивое лицо его то покрывалось потемками, то вдруг вспыхивало… Кирюха и Вася бродили поодаль и собирали для костра бурьян и берест. Егорушка, заложив руки в карманы, стоял около Пантелея и смотрел, как огонь ел траву.

    Все отдыхали, о чем-то думали, мельком поглядывали на крест, по которому прыгали красные пятна. В одинокой могиле есть что-то грустное, мечтательное и в высокой степени поэтическое… Слышно, как она молчит, и в этом молчании чувствуется присутствие души неизвестного человека, лежащего под крестом. Хорошо ли этой душе в степи? Не тоскует ли она в лунную ночь? А степь возле могилы кажется грустной, унылой и задумчивой, трава печальней и кажется, что кузнецы кричат сдержанней… И нет того прохожего, который не помянул бы одинокой души и не оглядывался бы на могилу до тех пор, пока она не останется далеко позади и не покроется мглою…

    — Дед, зачем это крест стоит? — спросил Егорушка.

    Пантелей поглядел на крест, потом на Дымова и спросил:

    — Микола, это, бывает, не то место, где косари купцов убили?

    Дымов нехотя приподнялся на локте, посмотрел на дорогу и ответил:

    — Оно самое…

    Наступило молчание. Кирюха затрещал сухой травой, смял ее в ком и сунул под котел. Огонь ярче вспыхнул; Степку обдало черным дымом, и в потемках по дороге около возов пробежала тень от креста.

    — Да, убили… — сказал нехотя Дымов. — Купцы, отец с сыном, ехали образа продавать. Остановились тут недалече в постоялом дворе, что теперь Игнат Фомин держит. Старик выпил лишнее и стал хвалиться, что у него с собой денег много. Купцы, известно, народ хвастливый, не дай бог… Не утерпит, чтоб не показать себя перед нашим братом в лучшем виде. А в ту пору на постоялом дворе косари ночевали. Ну, услыхали это они, как купец хвастает, и взяли себе во внимание.

    — О, господи… владычица! — вздохнул Пантелей.

    — На другой день чуть свет, — продолжал Дымов, — купцы собрались в дорогу, а косари с ними ввязались. «Пойдем, ваше степенство, вместе. Веселей, да и опаски меньше, потому здесь место глухое…» Купцы, чтоб образов не побить, шагом ехали, а косарям это на руку…

    Дымов стал на колени и потянулся.

    — Да, — продолжал он, зевая. — Всё ничего было, а как только купцы доехали до этого места, косари и давай чистить их косами. Сын, молодец был, выхватил у одного косу и тоже давай чистить… Ну, конечно, те одолели, потому их человек восемь было. Изрезали купцов так, что живого места на теле не осталось; кончили свое дело и стащили с дороги обоих, отца на одну сторону, а сына на другую. Супротив этого креста на той стороне еще другой крест есть… Цел ли — не знаю… Отсюда не видать.

    — Цел, — сказал Кирюха.

    — Сказывают, денег потом нашли мало.

    — Мало, — подтвердил Пантелей. — Рублей сто нашли.

    — Да, а трое из них потом померли, потому купец их тоже больно косой порезал… Кровью сошли. Одному купец руку отхватил, так тот, сказывают, версты четыре без руки бежал и под самым Куриковым его на бугорочке нашли. Сидит на корточках, голову на колени положил, словно задумавшись, а поглядели — в нем души нет, помер…

    — По кровяному следу его нашли… — сказал Пантелей.

    Все посмотрели на крест, и опять наступила тишина. Откуда-то, вероятно из балочки, донесся грустный крик птицы: «Сплю! сплю! сплю!..»

    — Злых людей много на свете, — сказал Емельян.

    — Много, много! — подтвердил Пантелей и придвинулся поближе к огню с таким выражением, как будто ему становилось жутко. — Много, — продолжал он вполголоса. — Перевидал я их на своем веку видимо-невидимо… Злых-то людей… Святых и праведных видел много, а грешных и не перечесть… Спаси и помилуй, царица небесная… Помню раз, годов тридцать назад, а может и больше, вез я купца из Моршанска. Купец был славный, видный из себя и при деньгах… купец-то… Хороший человек, ничего… Вот, стало быть, ехали мы и остановились ночевать в постоялом дворе. А в России постоялые дворы не то, что в здешнем краю. Там дворы крытые на манер базов, или, скажем, как клуни в хороших экономиях. Только клуни повыше будут. Ну, остановились мы и ничего себе. Купец мой в комнатке, я при лошадях, и всё как следует быть. Так вот, братцы, помолился я богу, чтоб, значит, спать, и пошел походить по двору. А ночь была темная, зги не видать, хоть не гляди вовсе. Прошелся я этак немножко, вот как до возов примерно, и вижу — огонь брезжится. Что за притча? Кажись, и хозяева давно спать положились, и акромя меня с купцом других постояльцев не было… Откуда огню быть? Взяло меня сумнение… Подошел я поближе… к огню-то… Господи, помилуй и спаси, царица небесная! Смотрю, а у самой земли окошечко с решеткой… в доме-то… Лег я на землю и поглядел; как поглядел, так по всему моему телу и пошел мороз…

    Кирюха, стараясь не шуметь, сунул в костер пук бурьяна. Дождавшись, когда бурьян перестал трещать и шипеть, старик продолжал.

    — Поглядел я туда, а там подвал, большой такой, темный да сумный… На бочке фонарик горит. Посреди подвала стоят человек десять народу в красных рубахах, засучили рукава и длинные ножики точат… Эге! Ну, значит, мы в шайку попали, к разбойникам… Что тут делать? Побег я к купцу, разбудил его потихоньку и говорю: «Ты, говорю, купец, не пужайся, а дело наше плохо… Мы, говорю, в разбойничье гнездо попали». Он сменился с лица и спрашивает: «Что ж мы теперь, Пантелей, делать станем? При мне денег сиротских много… Насчет души, говорит, моей волен господь бог, не боюсь помереть, а, говорит, страшно сиротские деньги загубить…» Что тут прикажешь делать? Ворота запертые, некуда ни выехать, ни выйти… Будь забор, через забор перелезть можно, а то двор крытый!.. — «Ну, говорю, купец, ты не пужайся, а молись богу. Может, господь не захочет сирот обижать. Оставайся, говорю, и виду не подавай, а я тем временем, может, и придумаю что…» Ладно… Помолился я богу, и наставил меня бог на ум… Взлез я на свой тарантас и тихонько… тихонько, чтоб никто не слыхал, стал обдирать солому в стрехе, проделал дырку и вылез наружу. Наружу-то… Потом прыгнул я с крыши и побег по дороге, что есть духу. Бежал я, бежал, замучился до смерти… Может, верст пять пробежал одним духом, а то и больше… Благодарить бога, вижу — стоит деревня. Подбежал я к избе, стал стучать в окно. «Православные, говорю, так и так, мол, не дайте христианскую душу загубить…» Побудил всех… Собрались мужики и пошли со мной… Кто с веревкой, кто с дубьем, кто с вилами… Сломали мы это в постоялом дворе ворота и сейчас в подвал… А разбойники ножики-то уж поточили и собрались купца резать. Забрали их мужики всех, как есть, перевязали и повели к начальству. Купец им на радостях три сотенных пожертвовал, а мне пять лобанчиков дал и имя мое в поминанье к себе записал. Сказывают, потом в подвале костей человечьих нашли видимо-немдимо. Костей-то… Они, значит, грабили народ, а потом зарывали, чтоб следов не было… Ну, потом их в Моршанске через палачей наказывали.

    Пантелей кончил рассказ и оглядел своих слушателей. Те молчали и смотрели на него. Вода уже кипела, и Степка снимал пену.

    — Сало-то готово? — спросил его шёпотом Кирюха.

    — Погоди маленько… Сейчас.

    Степка, не отрывая глаз от Пантелея и как бы боясь, чтобы тот не начал без него рассказывать, побежал к возам; скоро он вернулся с небольшой деревянной чашкой и стал растирать в ней свиное сало.

    — Ехал я в другой раз тоже с купцом… — продолжал

    Пантелей по-прежнему вполголоса и не мигая глазами. — Звали его, как теперь помню, Петр Григорьич. Хороший был человек… купец-то… Остановились мы таким же манером на постоялом дворе… Он в комнатке, я при лошадях… Хозяева, муж и жена, народ как будто хороший, ласковый, работники тоже словно бы ничего, а только, братцы, не могу спать, чует мое сердце! Чует, да и шабаш. И ворота отпертые, и народу кругом много, а всё как будто страшно, не по себе. Все давно позаснули, уж совсем ночь, скоро вставать надо, а я один только лежу у себя в кибитке и глаз не смыкаю, словно сыч какой. Только, братцы, это самое, слышу: туп! туп! туп! Кто-то к кибитке крадется. Высовываю голову, гляжу — стоит баба в одной рубахе, босая… — «Что тебе, говорю, бабочка?» А она вся трясется, это самое, лица на ей нет… — «Вставай, говорит, добрый человек! Беда… Хозяева лихо задумали… Хотят твоего купца порешить. Сама, говорит, слыхала, как хозяин с хозяйкой шептались…» Ну, недаром сердце болело! — «Кто же ты сама?» — спрашиваю. — «А я, говорит, ихняя стряпуха…» Ладно… Вылез я из кибитки и пошел к купцу. Разбудил его и говорю: «Так и так, говорю, Петр Григорьич, дело не совсем чисто… Успеешь, ваше степенство, выспаться, а теперь, пока есть время, одевайся, говорю, да подобру-здорову подальше от греха…» Только что он стал одеваться, как дверь отворилась, и здравствуйте… гляжу — мать царица! — входят к нам в комнатку хозяин с хозяйкой и три работника… Значит, и работников подговорили… Денег у купца много, так вот, мол, поделим… У всех у пятерых в руках по ножику длинному… По ножику-то… Запер хозяин на замок двери и говорит: «Молитесь, проезжие, богу… А ежели, говорит, кричать станете, то и помолиться не дадим перед смертью…» Где уж тут кричать? У нас от страху и глотку завалило, не до крику тут… Купец заплакал и говорит: «Православные! Вы, говорит, порешили меня убить, потому на мои деньги польстились. Так тому и быть, не я первый, не я последний; много уж нашего брата-купца на постоялых дворах перерезано. Но за что же, говорит, братцы православные, моего извозчика убивать? Какая ему надобность за мои деньги муки принимать?» И так это жалостно говорит! А хозяин ему: «Ежели, говорит, мы его в живых оставим, так он первый на нас доказчик. Всё равно, говорит, что одного убить, что двух. Семь бед, один ответ… Молитесь богу, вот и всё тут, а разговаривать нечего!» Стали мы с купцом рядышком на коленки, заплакали и давай бога молить. Он деток своих вспоминает, я в ту пору еще молодой был, жить хотел… Глядим на образа, молимся, да так жалостно, что и теперь слеза бьет… А хозяйка, баба-то, глядит на нас и говорит: «Вы же, говорит, добрые люди, не поминайте нас на том свете лихом и не молите бога на нашу голову, потому мы это от нужды». Молились мы, молились, плакали, плакали, а бог-то нас и услышал. Сжалился, значит… В самый раз, когда хозяин купца за бороду взял, чтоб, значит, ножиком его по шее полоснуть, вдруг кто-то ка-ак стукнет со двора по окошку! Все мы так и присели, а у хозяина руки опустились… Постучал кто-то по окошку да как закричит: «Петр Григорьич, кричит, ты здесь? Собирайся, поедем!» Видят хозяева, что за купцом приехали, испужались и давай бог ноги… А мы скорей на двор, запрягли и — только нас и видели…

    — Кто же это в окошко стучал? — спросил Дымов.

    — В окошко-то? Должно, угодник божий или ангел. Потому акромя некому… Когда мы выехали со двора, на улице ни одного человека не было… Божье дело!

    Пантелей рассказал еще кое-что, и во всех его рассказах одинаково играли роль «длинные ножики» и одинаково чувствовался вымысел. Слышал ли он эти рассказы от кого-нибудь другого, или сам сочинил их в далеком прошлом и потом, когда память ослабела, перемешал пережитое с вымыслом и перестал уметь отличать одно от другого? Всё может быть, но странно одно, что теперь и во всю дорогу он, когда приходилось рассказывать, отдавал явное предпочтение вымыслам и никогда не говорил о том, что было пережито. Теперь Егорушка всё принимал за чистую монету и верил каждому слову, впоследствии же ему казалось странным, что человек, изъездивший на своем веку всю Россию, видевший и знавший многое, человек, у которого сгорели жена и дети, обесценивал свою богатую жизнь до того, что всякий раз, сидя у костра, или молчал, или же говорил о том, чего не было.

    За кашей все молчали и думали о только что слышанном. Жизнь страшна и чудесна, а потому какой страшный рассказ ни расскажи на Руси, как ни украшай его разбойничьими гнездами, длинными ножиками и чудесами, он всегда отзовется в душе слушателя былью, и разве только человек, сильно искусившийся на грамоте, недоверчиво покосится, да и то смолчит. Крест у дороги, темные тюки, простор и судьба людей, собравшихся у костра, — всё это само по себе было так чудесно и страшно, что фантастичность небылицы или сказки бледнела и сливалась с жизнью.

    Все ели из котла, Пантелей же сидел в стороне особняком и ел кашу из деревянной чашечки. Ложка у него была не такая, как у всех, а кипарисовая и с крестиком. Егорушка, глядя на него, вспомнил о лампадном стаканчике и спросил тихо у Степки:

    — Зачем это дед особо сидит?

    — Он старой веры, — ответили шёпотом Стёпка и Вася, и при этом они так глядели, как будто говорили о слабости или тайном пороке.

    Все молчали и думали. После страшных рассказов не хотелось уж говорить о том, что обыкновенно. Вдруг среди тишины Вася выпрямился и, устремив свои тусклые глаза в одну точку, навострил уши.

    — Что такое? — спросил его Дымов.

    — Человек какой-то идет, — ответил Вася.

    — Где ты его видишь?

    — Во-он он! Чуть-чуть белеется…

    Там, куда смотрел Вася, не было видно ничего, кроме потемок; все прислушались, но шагов не было слышно.

    — По шляху он идет? — спросил Дымов.

    — Не, полем… Сюда идет. Прошла минута в молчании.

    — А может, это по степи гуляет купец, что тут похоронен, — сказал Дымов.

    Все покосились на крест, переглянулись и вдруг засмеялись; стало стыдно за свой страх.

    — Зачем ему гулять? — сказал Пантелей. — Это только те по ночам ходят, кого земля не принимает. А купцы ничего… Купцы мученический венец приняли…

    Но вот послышались шаги. Кто-то торопливо шел.

    — Что-то несет, — сказал Вася.

    Стало слышно, как под ногами шедшего шуршала трава и потрескивал бурьян, но за светом костра никого не было видно. Наконец раздались шаги вблизи, кто-то кашлянул; мигавший свет точно расступился, с глаз спала завеса и подводчики вдруг увидели перед собой человека.

    Огонь ли так мелькнул, или оттого, что всем хотелось разглядеть прежде всего лицо этого человека, но только странно так вышло, что все при первом взгляде на него увидели прежде всего не лицо, не одежду, а улыбку. Это была улыбка необыкновенно добрая, широкая и мягкая, как у разбуженного ребенка, одна из тех заразительных улыбок, на которые трудно не ответить тоже улыбкой. Незнакомец, когда его разглядели, оказался человеком лет тридцати, некрасивым собой и ничем не замечательным. Это был высокий хохол, длинноносый, длиннорукий и длинноногий; вообще всё у него казалось длинным и только одна шея была так коротка, что делала его сутуловатым. Одет он был в чистую белую рубаху с шитым воротом, в белые шаровары и новые сапоги и в сравнении с подводчиками казался щеголем. В руках он держал что-то большое, белое и на первый взгляд странное, а из-за его плеча выглядывало дуло ружья, тоже длинное.

    Попав из потемок в световой круг, он остановился, как вкопанный, и с полминуты глядел на подводчиков так, как будто хотел сказать: «Поглядите, какая у меня улыбка!» Потом он шагнул к костру, улыбнулся еще светлее и сказал:

    — Хлеб да соль, братцы!

    — Милости просим! — отвечал за всех Пантелей. Незнакомец положил около костра то, что держал в руках — это была убитая дрохва, — и еще раз поздоровался.

    Все подошли к дрохве и стали осматривать ее.

    — Важная птица! Чем это ты ее? — спросил Дымов.

    — Картечью… Дробью не достанешь, не подпустит… Купите, братцы! Я б вам за двугривенный отдал.

    — А на что она нам? Она жареная годится, а вареная, небось, жесткая — не укусишь…

    — Эх, досада! Ее бы к господам в экономию снесть, те бы полтинник дали, да далече — пятнадцать верст!

    Неизвестный сел, снял ружье и положил его возле себя. Он казался сонным, томным, улыбался, щурился от огня и, по-видимому, думал о чем-то очень приятном. Ему дали ложку. Он стал есть.

    — Ты кто сам? — спросил его Дымов.

    Незнакомец не слышал вопроса; он не ответил и даже не взглянул на Дымова. Вероятно, этот улыбающийся человек не чувствовал и вкуса каши, потому что жевал как-то машинально, лениво, поднося ко рту ложку то очень полную, то совсем пустую. Пьян он не был, но в голове его бродило что-то шальное.

    — Я тебя спрашиваю: ты кто? — повторил Дымов.

    — Я-то? — встрепенулся неизвестный. — Константин Звонык, из Ровного. Отсюда версты четыре.

    И, желая на первых же порах показать, что он не такой мужик, как все, а получше, Константин поспешил добавить:

    — Мы пасеку держим и свиней кормим.

    — При отце живешь, али сам?

    — Нет, теперь сам живу. Отделился. В этом месяце после Петрова дня оженился. Женатый теперь!.. Нынче восемнадцатый день, как обзаконился.

    — Хорошее дело! — сказал Пантелей. — Жена ничего… Это бог благословил…

    — Молодая баба дома спит, а он по степу шатается, — засмеялся Кирюха. — Чудак!

    Константин, точно его ущипнули за самое живое место, встрепенулся, засмеялся, вспыхнул…

    — Да господи, нету ее дома! — сказал он, быстро вынимая изо рта ложку и оглядывая всех радостно и удивленно. — Нету! Поехала к матери на два дня! Ей-богу, она поехала, а я как неженатый…

    Константин махнул рукой и покрутил головою; он хотел продолжать думать, но радость, которою светилось лицо его, мешала ему. Он, точно ему неудобно было сидеть, принял другую позу, засмеялся и опять махнул рукой. Совестно было выдавать чужим людям свои приятные мысли, но в то же время неудержимо хотелось поделиться радостью.

    — Поехала в Демидово к матери! — сказал он, краснея и перекладывая на другое место ружье. — Завтра вернется… Сказала, что к обеду назад будет.

    — А тебе скучно? — спросил Дымов.

    — Да господи, а то как же? Без году неделя, как оженился, а она уехала… А? У, да бедовая, накажи меня бог! Там такая хорошая да славная, такая хохотунья да певунья, что просто чистый порох! При ней голова ходором ходит, а без нее вот словно потерял что, как дурак по степу хожу. С самого обеда хожу, хоть караул кричи.

    Константин протер глаза, посмотрел на огонь и засмеялся.

    — Любишь, значит… — сказал Пантелей.

    — Там такая хорошая да славная, — повторил Константин, не слушая, — такая хозяйка, умная да разумная, что другой такой из простого звания во всей губернии не сыскать. Уехала… А ведь скучает, я зна-аю! Знаю, сороку! Сказала, что завтра к обеду вернется… А ведь какая история! — почти крикнул Константин, вдруг беря тоном выше и меняя позу, — теперь любит и скучает, а ведь не хотела за меня выходить!

    — Да ты ешь! — сказал Кирюха.

    — Не хотела за меня выходить! — продолжал Константин, не слушая. — Три года с ней бился! Увидал я ее на ярмарке в Калачике, полюбил до смерти, хоть на шибеницу полезай… Я в Ровном, она в Демидовом, друг от дружки за двадцать пять верст, и нет никакой моей возможности. Засылаю к ней сватов, а она: не хо́чу! Ах ты, сорока! Уж я ее и так, и этак, и сережки, и пряников, и меду полпуда — не хо́чу! Вот тут и поди. Оно, ежели рассудить, то какая я ей пара? Она молодая, красивая, с порохом, а я старый, скоро тридцать годов будет, да и красив очень: борода окладистая — гвоздем, лицо чистое — всё в шишках. Где ж мне с ней равняться! Разве вот только что богато живем, да ведь и они, Вахраменки, хорошо живут. Три пары волов и двух работников держат. Полюбил, братцы, и очумел… Не сплю, не ем, в голове мысли и такой дурман, что не приведи господи! Хочется ее повидать, а она в Демидове… И что ж вы думаете? Накажи меня бог, не брешу, раза три на неделе туда пешком ходил, чтоб на нее поглядеть. Дело бросил! Такое затмение нашло, что даже в работники в Демидове хотел наниматься, чтоб, значит, к ней поближе. Замучился! Мать знахарку звала, отец раз десять бить принимался. Ну, три года промаялся и уж так порешил: будь ты трижды анафема, пойду в город и в извозчики… Значит, не судьба! На Святой пошел я в Демидово в последний разочек на нее поглядеть…

    Константин откинул назад голову и закатился таким мелким, веселым смехом, как будто только что очень хитро надул кого-то.

    — Гляжу, она с парубка́ми около речки, — продолжал он. — Взяло меня зло… Отозвал я ее в сторонку и, может, с целый час ей разные слова… Полюбила! Три года не любила, а за слова полюбила!

    — А какие слова? — спросил Дымов.

    — Слова? И не помню… Нешто вспомнишь? Тогда, как вода из жолоба, без передышки: та-та-та-та! А теперь ни одного такого слова не выговорю… Ну, и пошла за меня… Поехала теперь, сорока, к матери, а я вот без нее по степу. Не могу дома сидеть. Нет моей мочи!

    Константин неуклюже высвободил из-под себя ноги, растянулся на земле и подпер голову кулаками, потом поднялся и опять сел. Все теперь отлично понимали, что это был влюбленный и счастливый человек, счастливый до тоски; его улыбка, глаза и каждое движение выражали томительное счастье. Он не находил себе места и не знал, какую принять позу и что делать, чтобы не изнемогать от изобилия приятных мыслей. Излив перед чужими людьми свою душу, он, наконец, уселся покойно и, глядя на огонь, задумался.

    При виде счастливого человека всем стало скучно и захотелось тоже счастья. Все задумались. Дымов поднялся, тихо прошелся около костра и, по походке, по движению его лопаток, видно было, что он томился и скучал. Он постоял, поглядел на Константина и сел.

    А костер уже потухал. Свет уже не мелькал и красное пятно сузилось, потускнело… И чем скорее догорал огонь, тем виднее становилась лунная ночь. Теперь уж видно было дорогу во всю ее ширь, тюки, оглобли, жевавших лошадей; на той стороне неясно вырисовывался другой крест…

    Дымов подпер щеку рукой и тихо запел какую-то жалостную песню. Константин сонно улыбнулся и подтянул ему тонким голоском. Попели они с полминуты и затихли… Емельян встрепенулся, задвигал локтями и зашевелил пальцами.

    — Братцы, — сказал он умоляюще. — Давайте споем что-нибудь божественное!

    Слезы выступили у него на глазах.

    — Братцы! — повторил он, прижимая руку к сердцу. — Давайте споем что-нибудь божественное!

    — Я не умею, — сказал Константин.

    Все отказались; тогда Емельян запел сам. Он замахал обеими руками, закивал головой, открыл рот, но из горла его вырвалось одно только сиплое, беззвучное дыхание. Он пел руками, головой, глазами и даже шишкой, пел страстно и с болью, и чем сильнее напрягал грудь, чтобы вырвать из нее хоть одну ноту, тем беззвучнее становилось его дыхание…

    Егорушкой тоже, как и всеми, овладела скука. Он пошел к своему возу, взобрался на тюк и лег. Глядел он на небо и думал о счастливом Константине и его жене. Зачем люди женятся? К чему на этом свете женщины? Егорушка задавал себе неясные вопросы и думал, что мужчине, наверное, хорошо, если возле него постоянно живет ласковая, веселая и красивая женщина. Пришла ему почему-то на память графиня Драницкая, и он подумал, что с такой женщиной, вероятно, очень приятно жить; он, пожалуй, с удовольствием женился бы на ней, если бы это не было так совестно. Он вспомнил ее брови, зрачки, коляску, часы со всадником… Тихая, теплая ночь спускалась на него и шептала ему что-то на ухо, а ему казалось, что это та красивая женщина склоняется к нему, с улыбкой глядит на него и хочет поцеловать…

    От костра осталось только два маленьких красных глаза, становившихся всё меньше и меньше. Подводчики и Константин сидели около них, темные, неподвижные, и казалось, что их теперь было гораздо больше, чем раньше. Оба креста одинаково были видны, и далеко-далеко, где-то на большой дороге, светился красный огонек — тоже, вероятно, кто-нибудь варил кашу.

    «Наша матушка Расия всему свету га-ла-ва!» — запел вдруг диким голосом Кирюха, поперхнулся и умолк. Степное эхо подхватило его голос, понесло, и, казалось, по степи на тяжелых колесах покатила сама глупость.

    — Время ехать! — сказал Пантелей. — Вставай, ребята.

    Пока запрягали, Константин ходил около подвод и восхищался своей женой.

    — Прощайте, братцы! — крикнул он, когда обоз тронулся. — Спасибо вам за хлеб за соль! А я опять пойду на огонь. Нет моей мочи!

    И он скоро исчез во мгле, и долго было слышно, как он шагал туда, где светился огонек, чтобы поведать чужим людям о своем счастье.

    Когда на другой день проснулся Егорушка, было раннее утро; солнце еще не всходило. Обоз стоял. Какой-то человек в белой фуражке и в костюме из дешевой серой материи, сидя на казачьем жеребчике, у самого переднего воза, разговаривал о чем-то с Дымовым и Кирюхой. Впереди, версты за две от обоза, белели длинные, невысокие амбары и домики с черепичными крышами; около домиков не было видно ни дворов, ни деревьев.

    — Дед, какая это деревня? — спросил Егорушка.

    — Это, молодчик, армянские хутора, — отвечал Пантелей. — Тут армяшки живут. Народ ничего… армяшки-то.

    Человек в сером кончил разговаривать с Дымовым и Кирюхой, осадил своего жеребчика и поглядел на хутора.

    — Экие дела, подумаешь! — вздохнул Пантелей, тоже глядя на хутора и пожимаясь от утренней свежести. — Послал он человека на хутор за какой-то бумагой, а тот не едет… Степку послать бы!

    — Дед, а кто это? — спросил Егорушка.

    — Варламов.

    Боже мой! Егорушка быстро вскочил, стал на колени и поглядел на белую фуражку. В малорослом сером человечке, обутом в большие сапоги, сидящем на некрасивой лошаденке и разговаривающем с мужиками в такое время, когда все порядочные люди спят, трудно было узнать таинственного, неуловимого Варламова, которого все ищут, который всегда «кружится» и имеет денег гораздо больше, чем графиня Драницкая.

    — Ничего, хороший человек… — говорил Пантелей, глядя на хутора. — Дай бог здоровья, славный господин… Варламов-то, Семен Александрыч… На таких людях, брат, земля держится. Это верно… Петухи еще не поют, а он уж на ногах… Другой бы спал или дома с гостями тары-бары-растабары, а он целый день по степу… Кружится… Этот уж не упустит дела… Не-ет! Это молодчина…

    Варламов не отрывал глаз от хутора и о чем-то говорил; жеребчик нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

    — Семен Александрыч, — крикнул Пантелей, снимая шляпу, — дозвольте Степку послать! Емельян, крикни, чтоб Степку послать!

    Но вот, наконец, от хутора отделился верховой. Сильно накренившись набок и помахивая выше головы нагайкой, точно джигитуя и желая удивить всех своей смелой ездой, он с быстротою птицы полетел к обозу.

    — Это, должно, его объездчик, — сказал Пантелей. — У него их, объездчиков-то, человек, может, сто, а то и больше.

    Поравнявшись с передним возом, верховой осадил лошадь и, снявши шапку, подал Варламову какую-то книжку. Варламов вынул из книжки несколько бумажек, прочел их и крикнул:

    — А где же записка Иванчука?

    Верховой взял назад книжку, оглядел бумажки и пожал плечами; он стал говорить о чем-то, вероятно, оправдывался и просил позволения съездить еще раз на хутора. Жеребчик вдруг задвигался так, как будто Варламов стал тяжелее. Варламов тоже задвигался.

    — Пошел вон! — крикнул он сердито и замахнулся на верхового нагайкой.

    Потом он повернул лошадь назад и, рассматривая в книжке бумаги, поехал шагом вдоль обоза. Когда он подъезжал к заднему возу, Егорушка напряг свое зрение, чтобы получше рассмотреть его. Варламов был уже стар. Лицо его с небольшой седой бородкой, простое, русское, загорелое лицо, было красно, мокро от росы и покрыто синими жилочками; оно выражало такую же деловую сухость, как лицо Ивана Иваныча, тот же деловой фанатизм. Но все-таки какая разница чувствовалась между ним и Иваном Иванычем! У дяди Кузьмичова рядом с деловою сухостью всегда были на лице забота и страх, что он не найдет Варламова, опоздает, пропустит хорошую цену; ничего подобного, свойственного людям маленьким и зависимым, не было заметно ни на лице, ни в фигуре Варламова. Этот человек сам создавал цены, никого не искал и ни от кого не зависел; как ни заурядна была его наружность, но во всем, даже в манере держать нагайку, чувствовалось сознание силы и привычной власти над степью.

    Проезжая мимо Егорушки, он не взглянул на него; один только жеребчик удостоил Егорушку своим вниманием и поглядел на него большими, глупыми глазами, да и то равнодушно. Пантелей поклонился Варламову; тот заметил это и, не отрывая глаз от бумажек, сказал картавя:

    — Здгаствуй, стагик!

    Беседа Варламова с верховым и взмах нагайкой, по-видимому, произвели на весь обоз удручающее впечатление. У всех были серьезные лица. Верховой, обескураженный гневом сильного человека, без шапки, опустив поводья, стоял у переднего воза, молчал и как будто не верил, что для него так худо начался день.

    — Крутой старик… — бормотал Пантелей. — Беда, какой крутой! А ничего, хороший человек… Не обидит задаром… Ничего…

    Осмотрев бумаги, Варламов сунул книжку в карман; жеребчик, точно поняв его мысли, не дожидаясь приказа, вздрогнул и понесся по большой дороге.

    VII

    И в следующую затем ночь подводчики делали привал и варили кашу. На этот раз с самого начала во всем чувствовалась какая-то неопределенная тоска. Было душно; все много пили и никак не могли утолить жажду. Луна взошла сильно багровая и хмурая, точно больная; звезды тоже хмурились, мгла была гуще, даль мутнее. Природа как будто что-то предчувствовала и томилась.

    У костра уж не было вчерашнего оживления и разговоров. Все скучали и говорили вяло и нехотя. Пантелей только вздыхал, жаловался на ноги и то и дело заводил речь о наглой смерти.

    Дымов лежал на животе, молчал и жевал соломинку; выражение лица у него было брезгливое, точно от соломинки дурно пахло, злое и утомленное… Вася жаловался, что у него ломит челюсть, и пророчил непогоду; Емельян не махал руками, а сидел неподвижно и угрюмо глядел на огонь. Томился и Егорушка. Езда шагом утомила его, а от дневного зноя у него болела голова.

    Когда сварилась каша, Дымов от скуки стал придираться к товарищам.

    — Расселся, шишка, и первый лезет с ложкой! — сказал он, глядя со злобой на Емельяна. — Жадность! Так и норовит первый за котел сесть. Певчим был, так уж он думает — барин! Много вас таких певчих по большому шляху милостыню просит!

    — Да ты что пристал? — спросил Емельян, глядя на него тоже со злобой.

    — А то, что не суйся первый к котлу. Не понимай о себе много!

    — Дурак, вот и всё, — просипел Емельян.

    Зная по опыту, чем чаще всего оканчиваются подобные разговоры, Пантелей и Вася вмешались и стали убеждать Дымова не браниться попусту.

    — Певчий… — не унимался озорник, презрительно усмехаясь. — Этак всякий может петь. Сиди себе в церкви на паперти да и пой: «Подайте милостыньки Христа ради!» Эх, вы!

    Емельян промолчал. На Дымова его молчание подействовало раздражающим образом. Он еще с большей ненавистью поглядел на бывшего певчего и сказал:

    — Не хочется только связываться, а то б я б тебе показал, как об себе понимать!

    — Да что ты ко мне пристал, мазепа? — вспыхнул Емельян. — Я тебя трогаю?

    — Как ты меня обозвал? — спросил Дымов, выпрямляясь, и глаза его налились кровью. — Как? Я мазепа? Да? Так вот же тебе! Ступай ищи!

    Дымов выхватил из рук Емельяна ложку и швырнул ее далеко в сторону. Кирюха, Вася и Степка вскочили и побежали искать ее, а Емельян умоляюще и вопросительно уставился на Пантелея. Лицо его вдруг стало маленьким, поморщилось, заморгало, и бывший певчий заплакал, как ребенок.

    Егорушка, давно уже ненавидевший Дымова, почувствовал, как в воздухе вдруг стало невыносимо душно, как огонь от костра горячо жег лицо; ему захотелось скорее бежать к обозу в потемки, но злые, скучающие глаза озорника тянули его к себе. Страстно желая сказать что-нибудь в высшей степени обидное, он шагнул к Дымову и проговорил, задыхаясь:

    — Ты хуже всех! Я тебя терпеть не могу!

    После этого надо было бы бежать к обозу, а он никак не мог сдвинуться с места и продолжал:

    — На том свете ты будешь гореть в аду! Я Ивану Иванычу пожалуюсь! Ты не смеешь обижать Емельяна!

    — Тоже, скажи пожалуйста! — усмехнулся Дымов.

    — Свиненок всякий, еще на губах молоко не обсохло, в указчики лезет. А ежели за ухо?

    Егорушка почувствовал, что дышать уже нечем; он — никогда с ним этого не было раньше — вдруг затрясся всем телом, затопал ногами и закричал пронзительно:

    — Бейте его! Бейте его!

    Слезы брызнули у него из глаз; ему стало стыдно, и он, пошатываясь, побежал к обозу. Какое впечатление произвел его крик, он не видел. Лежа на тюке и плача, он дергал руками и ногами, и шептал:

    — Мама! Мама!

    И эти люди, и тени вокруг костра, и темные тюки, и далекая молния, каждую минуту сверкавшая вдали, — всё теперь представлялось ему нелюдимым и страшным. Он ужасался и в отчаянии спрашивал себя, как это и зачем попал он в неизвестную землю, в компанию страшных мужиков? Где теперь дядя, о. Христофор и Дениска? Отчего они так долго не едут? Не забыли ли они о нем? От мысли, что он забыт и брошен на произвол судьбы, ему становилось холодно и так жутко, что он несколько раз порывался спрыгнуть с тюка и опрометью, без оглядки побежать назад по дороге, но воспоминание о темных, угрюмых крестах, которые непременно встретятся ему на пути, и сверкавшая вдали молния останавливали его… И только когда он шептал: «мама! мама!» ему становилось как будто легче…

    Должно быть, и подводчикам было жутко. После того, как Егорушка убежал от костра, они сначала долго молчали, потом вполголоса и глухо заговорили о чем-то, что оно идет и что поскорее нужно собираться и уходить от него… Они скоро поужинали, потушили огонь и молча стали запрягать. По их суете и отрывистым фразам было заметно, что они предвидели какое-то несчастье.

    Перед тем, как трогаться в путь, Дымов подошел к Пантелею и спросил тихо:

    — Как его звать?

    — Егорий… — ответил Пантелей.

    Дымов стал одной ногой на колесо, взялся за веревку, которой был перевязан тюк, и поднялся. Егорушка увидел его лицо и кудрявую голову. Лицо было бледно, утомлено и серьезно, но уже не выражало злобы.

    — Ёра! — сказал он тихо. — На, бей!

    Егорушка с удивлением посмотрел на него; в это время сверкнула молния.

    — Ничего, бей! — повторил Дымов.

    И, не дожидаясь, когда Егорушка будет бить его или говорить с ним, он спрыгнул вниз и сказал:

    — Скушно мне!

    Потом, переваливаясь с ноги на ногу, двигая лопатками, он лениво поплелся вдоль обоза и не то плачущим, не то досадующим голосом повторил:

    — Скушно мне! Господи! А ты не обижайся, Емеля, — сказал он, проходя мимо Емельяна. — Жизнь наша пропащая, лютая!

    Направо сверкнула молния и, точно отразившись в зеркале, она тотчас же сверкнула вдали.

    — Егорий, возьми! — крикнул Пантелей, подавая снизу что-то большое и темное.

    — Что это? — спросил Егорушка.

    — Рогожка! Будет дождик, так вот покроешься.

    Егорушка приподнялся и посмотрел вокруг себя. Даль заметно почернела и уж чаще, чем каждую минуту, мигала бледным светом, как веками. Чернота ее, точно от тяжести, склонялась вправо.

    — Дед, гроза будет? — спросил Егорушка.

    — Ах, ножки мои больные, стуженые! — говорил нараспев Пантелей, не слыша его и притопывая ногами.

    Налево, как будто кто чиркнул по небу спичкой, мелькнула бледная, фосфорическая полоска и потухла. Послышалось, как где-то очень далеко кто-то прошелся по железной крыше. Вероятно, по крыше шли босиком, потому что железо проворчало глухо.

    — А он обложной! — крикнул Кирюха.

    Между далью и правым горизонтом мигнула молния и так ярко, что осветила часть степи и место, где ясное небо граничило с чернотой. Страшная туча надвигалась не спеша, сплошной массой; на ее краю висели большие, черные лохмотья; точно такие же лохмотья, давя друг друга, громоздились на правом и на левом горизонте. Этот оборванный, разлохмаченный вид тучи придавал ей какое-то пьяное, озорническое выражение. Явственно и не глухо проворчал гром. Егорушка перекрестился и стал быстро надевать пальто.

    — Скушно мне! — донесся с передних возов крик

    Дымова, и по голосу его можно было судить, что он уж опять начинал злиться. — Скушно!

    Вдруг рванул ветер и с такой силой, что едва не выхватил у Егорушки узелок и рогожу; встрепенувшись, рогожа рванулась во все стороны и захлопала по тюку и по лицу Егорушки. Ветер со свистом понесся по степи, беспорядочно закружился и поднял с травою такой шум, что из-за него не было слышно ни грома, ни скрипа колес. Он дул с черной тучи, неся с собой облака пыли и запах дождя и мокрой земли. Лунный свет затуманился, стал как будто грязнее, звезды еще больше нахмурились, и видно было, как по краю дороги спешили куда-то назад облака пыли и их тени. Теперь, по всей вероятности, вихри, кружась и увлекая с земли пыль, сухую траву и перья, поднимались под самое небо; вероятно, около самой черной тучи летали перекати-поле, и как, должно быть, им было страшно! Но сквозь пыль, залеплявшую глаза, не было видно ничего, кроме блеска молний.

    Егорушка, думая, что сию минуту польет дождь, стал на колени и укрылся рогожей.

    — Пантелле-ей! — крикнул кто-то впереди. — А… а…ва!

    — Не слыха-ать! — ответил громко и нараспев Пантелей.

    — А…а…ва! Аря…а!

    Загремел сердито гром, покатился по небу справа налево, потом назад и замер около передних подвод.

    — Свят, свят, свят, господь Саваоф, — прошептал Егорушка, крестясь, — исполнь небо и земля славы твоея…

    Чернота на небе раскрыла рот и дыхнула белым огнем; тотчас же опять загремел гром; едва он умолк, как молния блеснула так широко, что Егорушка сквозь щели рогожи увидел вдруг всю большую дорогу до самой дали, всех подводчиков и даже Кирюхину жилетку. Черные лохмотья слева уже поднимались кверху и одно из них, грубое, неуклюжее, похожее на лапу с пальцами, тянулось к луне. Егорушка решил закрыть крепко глаза, не обращать внимания и ждать, когда всё кончится.

    Дождь почему-то долго не начинался. Егорушка, в надежде, что туча, быть может, уходит мимо, выглянул из рогожи. Было страшно темно. Егорушка не увидел ни Пантелея, ни тюка, ни себя; покосился он туда, где была недавно луна, но там чернела такая же тьма, как и на возу. А молнии в потемках казались белее и ослепительнее, так что глазам было больно.

    — Пантелей! — позвал Егорушка.

    Ответа не последовало. Но вот, наконец, ветер в последний раз рванул рогожу и убежал куда-то. Послышался ровный, спокойный шум. Большая холодная капля упала на колено Егорушки, другая поползла по руке. Он заметил, что колени его не прикрыты, и хотел было поправить рогожу, но в это время что-то посыпалось и застучало по дороге, потом по оглоблям, по тюку. Это был дождь. Он и рогожа, как будто поняли друг друга, заговорили о чем-то быстро, весело и препротивно, как две сороки.

    Егорушка стоял на коленях или, вернее, сидел на сапогах. Когда дождь застучал по рогоже, он подался туловищем вперед, чтобы заслонить собою колени, которые вдруг стали мокры; колени удалось прикрыть, но зато меньше чем через минуту резкая, неприятная сырость почувствовалась сзади, ниже спины и на икрах. Он принял прежнюю позу, выставил колени под дождь и стал думать, что делать, как поправить в потемках невидимую рогожу. Но руки его были уже мокры, в рукава и за воротник текла вода, лопатки зябли. И он решил ничего не делать, а сидеть неподвижно и ждать, когда всё кончится.

    — Свят, свят, свят… — шептал он.

    Вдруг над самой головой его с страшным, оглушительным треском разломалось небо; он нагнулся и притаил дыхание, ожидая, когда на его затылок и спину посыпятся обломки. Глаза его нечаянно открылись, и он увидел, как на его пальцах, мокрых рукавах и струйках, бежавших с рогожи, на тюке и внизу на земле вспыхнул и раз пять мигнул ослепительно едкий свет. Раздался новый удар, такой же сильный и ужасный. Небо уже не гремело, не грохотало, а издавало сухие, трескучие, похожие на треск сухого дерева, звуки.

    «Тррах! тах, тах! тах!» — явственно отчеканивал гром, катился по небу, спотыкался и где-нибудь у передних возов или далеко сзади сваливался со злобным, отрывистым — «трра!..»

    Раньше молнии были только страшны, при таком же громе они представлялись зловещими. Их колдовской свет проникал сквозь закрытые веки и холодом разливался по всему телу. Что сделать, чтобы не видеть их? Егорушка решил обернуться лицом назад. Осторожно, как будто бы боясь, что за ним наблюдают, он стал на четвереньки и, скользя ладонями по мокрому тюку, повернулся назад.

    «Трах! тах! тах!» — понеслось над его головой, упало под воз и разорвалось — «Ррра!»

    Глаза опять нечаянно открылись, и Егорушка увидел новую опасность: за возом шли три громадных великана с длинными пиками. Молния блеснула на остриях их пик и очень явственно осветила их фигуры. То были люди громадных размеров, с закрытыми лицами, поникшими головами и с тяжелою поступью. Они казались печальными и унылыми, погруженными в раздумье. Быть может, шли они за обозом не для того, чтобы причинить вред, но все-таки в их близости было что-то ужасное.

    Егорушка быстро обернулся вперед и, дрожа всем телом, закричал:

    — Пантелей! Дед!

    «Трах! тах! тах!» — ответило ему небо.

    Он открыл глаза, чтобы поглядеть, тут ли подводчики. Молния сверкнула в двух местах и осветила дорогу до самой дали, весь обоз и всех подводчиков. По дороге текли ручейки и прыгали пузыри. Пантелей шагал около воза, его высокая шляпа и плечи были покрыты небольшой рогожей; фигура не выражала ни страха, ни беспокойства, как будто он оглох от грома и ослеп от молнии.

    — Дед, великаны! — крикнул ему Егорушка, плача.

    Но дед не слышал. Далее шел Емельян. Этот был покрыт большой рогожей с головы до ног и имел теперь форму треугольника. Вася, ничем не покрытый, шагал так же деревянно, как всегда, высоко поднимая ноги и не сгибая колен. При блеске молнии казалось, что обоз не двигался и подводчики застыли, что у Васи онемела поднятая нога…

    Егорушка еще позвал деда. Не добившись ответа, он сел неподвижно и уж не ждал, когда всё кончится. Он был уверен, что сию минуту его убьет гром, что глаза нечаянно откроются и он увидит страшных великанов.

    И он уж не крестился, не звал деда, не думал о матери и только коченел от холода и уверенности, что гроза никогда не кончится.

    Но вдруг послышались голоса.

    — Егоргий, да ты спишь, что ли? — крикнул внизу Пантелей. — Слезай! Оглох, дурачок!..

    — Вот так гроза! — сказал какой-то незнакомый бас и крякнул так, как будто выпил хороший стакан водки.

    Егорушка открыл глаза. Внизу около воза стояли Пантелей, треугольник-Емельян и великаны. Последние были теперь много ниже ростом и, когда вгляделся в них Егорушка, оказались обыкновенными мужиками, державшими на плечах не пики, а железные вилы. В промежутке между Пантелеем и треугольником светилось окно невысокой избы. Значит, обоз стоял в деревне. Егорушка сбросил с себя рогожу, взял узелок и поспешил с воза. Теперь, когда вблизи говорили люди и светилось окно, ему уж не было страшно, хотя гром трещал по-прежнему и молния полосовала всё небо.

    — Гроза хорошая, ничего… — бормотал Пантелей. — Слава богу… Ножки маленько промякли от дождичка, оно и ничего… Слез, Егоргий? Ну, иди в избу… Ничего…

    — Свят, свят, свят… — просипел Емельян. — Беспременно где-нибудь ударило… Вы тутошние? — спросил он великанов.

    — Не, из Глинова… Мы глиновские. У господ Платеров работаем.

    — Молотите, что ли?

    — Разное. Покеда еще пшеницу убираем. А молонья-то, молонья! Давно такой грозы не было…

    Егорушка вошел в избу. Его встретила тощая, горбатая старуха, с острым подбородком. Она держала в руках сальную свечку, щурилась и протяжно вздыхала.

    — Грозу-то какую бог послал! — говорила она. — А наши в степу ночуют, то-то натерпятся сердешные! Раздевайся, батюшка, раздевайся…

    Дрожа от холода и брезгливо пожимаясь, Егорушка стащил с себя промокшее пальто, потом широко расставил руки и ноги и долго не двигался. Каждое малейшее движение вызывало в нем неприятное ощущение мокроты и холода. Рукава и спина на рубахе были мокры, брюки прилипли к ногам, с головы текло…

    — Что ж, хлопчик, раскорякой-то стоять? — сказала старуха. — Иди, садись!

    Расставя широко ноги, Егорушка подошел к столу и сел на скамью около чьей-то головы. Голова задвигалась, пустила носом струю воздуха, пожевала и успокоилась. От головы вдоль скамьи тянулся бугор, покрытый овчинным тулупом. Это спала какая-то баба.

    Старуха, вздыхая, вышла и скоро вернулась с арбузом и дыней.

    — Кушай, батюшка! Больше угощать нечем… — сказала она, зевая, затем порылась в столе и достала оттуда длинный, острый ножик, очень похожий на те ножи, какими на постоялых дворах разбойники режут купцов. — Кушай, батюшка!

    Егорушка, дрожа как в лихорадке, съел ломоть дыни с черным хлебом, потом ломоть арбуза, и от этого ему стало еще холодней.

    — Наши в степу ночуют… — вздыхала старуха, пока он ел. — Страсти господни… Свечечку бы перед образом засветить, да не знаю, куда Степанида девала. Кушай, батюшка, кушай…

    Старуха зевнула и, закинув назад правую руку, почесала ею левое плечо.

    — Должно, часа два теперь, — сказала она. — Скоро и вставать пора. Наши-то в степу ночуют… Небось, вымокли все…

    — Бабушка, — сказал Егорушка, — я спать хочу.

    — Ложись, батюшка, ложись… — вздохнула старуха, зевая. — Господи Иисусе Христе! Сама и сплю, и слышу, как будто кто стучит. Проснулась, гляжу, а это грозу бог послал… Свечечку бы засветить, да не нашла.

    Разговаривая с собой, она сдернула со скамьи какое-то тряпье, вероятно, свою постель, сняла с гвоздя около печи два тулупа и стала постилать для Егорушки.

    — Гроза-то не унимается, — бормотала она. — Как бы, неровен час, чего не спалило. Наши-то в степу ночуют… Ложись, батюшка, спи… Христос с тобой, внучек… Дыню-то я убирать не стану, может, вставши, покушаешь.

    Вздохи и зеванье старухи, мерное дыхание спавшей бабы, сумерки избы и шум дождя за окном располагали ко сну. Егорушке было совестно раздеваться при старухе. Он снял только сапоги, лег и укрылся овчинным тулупом.

    — Парнишка лег? — послышался через минуту шёпот Пантелея.

    — Лег! — ответила шёпотом старуха. — Страсти-то, страсти господни! Гремит, гремит, и конца не слыхать…

    — Сейчас пройдет… — прошипел Пантелей, садясь. — Потише стало… Ребята пошли по избам, а двое при лошадях остались… Ребята-то… Нельзя… Уведут лошадей… Вот посижу маленько и пойду на смену… Нельзя, уведут…

    Пантелей и старуха сидели рядом у ног Егорушки и говорили шипящим шёпотом, прерывая свою речь вздохами и зевками. А Егорушка никак не мог согреться. На нем лежал теплый, тяжелый тулуп, но всё тело тряслось, руки и ноги сводило судорогами, внутренности дрожали… Он разделся под тулупом, но и это не помогло. Озноб становился всё сильней и сильней.

    Пантелей ушел на смену и потом опять вернулся, а Егорушка всё еще не спал и дрожал всем телом. Что-то давило ему голову и грудь, угнетало его, и он не знал, что это: шёпот ли стариков, или тяжелый запах овчины? От съеденных арбуза и дыни во рту был неприятный, металлический вкус. К тому же еще кусались блохи.

    — Дед, мне холодно! — сказал он и не узнал своего голоса.

    — Спи, внучек, спи… — вздохнула старуха.

    Тит на тонких ножках подошел к постели и замахал руками, потом вырос до потолка и обратился в мельницу. О. Христофор, не такой, каким он сидел в бричке, а в полном облачении и с кропилом в руке, прошелся вокруг мельницы, покропил ее святой водой и она перестала махать. Егорушка, зная, что это бред, открыл глаза.

    — Дед! — позвал он. — Дай воды!

    Никто не отозвался. Егорушке стало невыносимо душно и неудобно лежать. Он встал, оделся и вышел из избы. Уже наступило утро. Небо было пасмурно, но дождя уже не было. Дрожа и кутаясь в мокрое пальто, Егорушка прошелся по грязному двору, прислушался к тишине; на глаза ему попался маленький хлевок с камышовой, наполовину открытой дверкой. Он заглянул в этот хлевок, вошел в него и сел в темном углу на кизяк.

    В его тяжелой голове путались мысли, во рту было сухо и противно от металлического вкуса. Он оглядел свою шляпу, поправил на ней павлинье перо и вспомнил, как ходил с мамашей покупать эту шляпу. Сунул он руку в карман и достал оттуда комок бурой, липкой замазки. Как эта замазка попала ему в карман? Он подумал, понюхал: пахнет медом. Ага, это еврейский пряник! Как он, бедный, размок!

    Егорушка оглядел свое пальто. А пальто у него было серенькое, с большими костяными пуговицами, сшитое на манер сюртука. Как новая и дорогая вещь, дома висело оно не в передней, а в спальной, рядом с мамашиными платьями; надевать его позволялось только по праздникам. Поглядев на него, Егорушка почувствовал к нему жалость, вспомнил, что он и пальто — оба брошены на произвол судьбы, что им уж больше не вернуться домой, и зарыдал так, что едва не свалился с кизяка.

    Большая белая собака, смоченная дождем, с клочьями шерсти на морде, похожими на папильотки, вошла в хлев и с любопытством уставилась на Егорушку. Она, по-видимому, думала: залаять или нет? Решив, что лаять не нужно, она осторожно подошла к Егорушке, съела замазку и вышла.

    — Это варламовские! — крикнул кто-то на улице.

    Наплакавшись, Егорушка вышел из хлева и, обходя лужу, поплелся на улицу. Как раз перед воротами на дороге стояли возы. Мокрые подводчики с грязными ногами, вялые и сонные, как осенние мухи, бродили возле или сидели на оглоблях. Егорушка поглядел на них и подумал: «Как скучно и неудобно быть мужиком!» Он подошел к Пантелею и сел с ним рядом на оглоблю.

    — Дед, мне холодно! — сказал он, дрожа и засовывая руки в рукава.

    — Ничего, скоро до места доедем, — зевнул Пантелей. — Оно ничего, согреешься.

    Обоз тронулся с места рано, потому что было не жарко. Егорушка лежал на тюке и дрожал от холода, хотя солнце скоро показалось на небе и высушило его одежду, тюк и землю. Едва он закрыл глаза, как опять увидел Тита и мельницу. Чувствуя тошноту и тяжесть во всем теле, он напрягал силы, чтобы отогнать от себя эти образы, но едва они исчезали, как на Егорушку с ревом бросался озорник Дымов с красными глазами и с поднятыми кулаками или же слышалось, как он тосковал: «Скушно мне!» Проезжал на казачьем жеребчике Варламов, проходил со своей улыбкой и с дрохвой счастливый Константин. И как все эти люди были тяжелы, несносны и надоедливы!

    Раз — это было уже перед вечером — он поднял голову, чтобы попросить пить. Обоз стоял на большом мосту, тянувшемся через широкую реку. Внизу над рекой темнел дым, а сквозь него виден был пароход, тащивший на буксире баржу. Впереди за рекой пестрела громадная гора, усеянная домами и церквами; у подножия горы около товарных вагонов бегал локомотив…

    Раньше Егорушка не видел никогда ни пароходов, ни локомотивов, ни широких рек. Взглянув теперь на них, он не испугался, не удивился; на лице его не выразилось даже ничего похожего на любопытство. Он только почувствовал дурноту и поспешил лечь грудью на край тюка. Его стошнило. Пантелей, видевший это, крякнул и покрутил головой.

    — Захворал наш парнишка! — сказал он. — Должно, живот застудил… парнишка-то… На чужой стороне… Плохо дело!

    VIII

    Обоз остановился недалеко от пристани в большом торговом подворье. Слезая с воза, Егорушка услышал чей-то очень знакомый голос. Кто-то помогал ему слезать и говорил:

    — А мы еще вчера вечером приехали… Целый день нынче вас ждали. Хотели вчерась нагнать вас, да не рука была, другой дорогой поехали. Эка, как ты свою пальтишку измял! Достанется тебе от дяденьки!

    Егорушка вгляделся в мраморное лицо говорившего и вспомнил, что это Дениска.

    — Дяденька и о. Христофор теперь в номере, — продолжал Дениска, — чай пьют. Пойдем!

    И он повел Егорушку к большому двухэтажному корпусу, темному и хмурому, похожему на N—ское богоугодное заведение. Пройдя сени, темную лестницу и длинный, узкий коридор, Егорушка и Дениска вошли в маленький номерок, в котором, действительно, за чайным столом сидели Иван Иваныч и о. Христофор. Увидев мальчика, оба старика изобразили на лицах удивление и радость.

    — А-а, Егор Никола-аич! — пропел о. Христофор. — Господин Ломоносов!

    — А, господа дворяне! — сказал Кузьмичов. — Милости просим.

    Егорушка снял пальто, поцеловал руку дяде и о. Христофору и сел за стол.

    — Ну, как доехал, puer bone ? — засыпал его о. Христофор вопросами, наливая ему чаю и, по обыкновению, лучезарно улыбаясь. — Небось надоело? И не дай бог на обозе или на волах ехать! Едешь, едешь, прости господи, взглянешь вперед, а степь всё такая ж протяженно-сложенная, как и была: конца краю не видать! Не езда, а чистое поношение. Что ж ты чаю не пьешь? Пей! А мы без тебя тут, пока ты с обозом тащился, все дела под орех разделали. Слава богу! Продали шерсть Черепахину и так, как дай бог всякому… Хорошо попользовались.

    При первом взгляде на своих Егорушка почувствовал непреодолимую потребность жаловаться. Он не слушал о. Христофора и придумывал, с чего бы начать и на что особенно пожаловаться. Но голос о. Христофора, казавшийся неприятным и резким, мешал ему сосредоточиться и путал его мысли. Не посидев и пяти минут, он встал из-за стола, пошел к дивану и лег.

    — Вот-те на! — удивился о. Христофор. — А как же чай?

    Придумывая, на что бы такое пожаловаться, Егорушка припал лбом к стене дивана и вдруг зарыдал.

    — Вот-те на! — повторил о. Христофор, поднимаясь и идя к дивану. — Георгий, что с тобой? Что ты плачешь?

    — Я… я болен! — проговорил Егорушка.

    — Болен? — смутился о. Христофор. — Вот это уж и нехорошо, брат… Разве можно в дороге болеть? Ай, ай, какой ты, брат… а?

    Он приложил руку к Егорушкиной голове, потрогал щеку и сказал:

    — Да, голова горячая… Это ты, должно быть, простудился или чего-нибудь покушал… Ты бога призывай.

    — Хинины ему дать… — сказал смущенно Иван Иваныч.

    — Нет, ему бы чего-нибудь горяченького покушать… Георгий, хочешь супчику? А?

    — Не… не хочу… — ответил Егорушка.

    — Тебя знобит, что ли?

    — Прежде знобило, а теперь… теперь жар. У меня всё тело болит…

    Иван Иваныч подошел к дивану, потрогал Егорушку за голову, смущенно крякнул и вернулся к столу.

    — Вот что, ты раздевайся и ложись спать, — сказал о. Христофор, — тебе выспаться надо.

    Он помог Егорушке раздеться, дал ему подушку и укрыл его одеялом, а поверх одеяла пальтом Ивана Иваныча, затем отошел на цыпочках и сел за стол. Егорушка закрыл глаза и ему тотчас же стало казаться, что он не в номере, а на большой дороге около костра; Емельян махнул рукой, а Дымов с красными глазами лежал на животе и насмешливо глядел на Егорушку.

    — Бейте его! Бейте его! — крикнул Егорушка.

    — Бредит… — проговорил вполголоса о. Христофор.

    — Хлопоты! — вздохнул Иван Иваныч.

    — Надо будет его маслом с уксусом смазать. Бог даст, к завтраму выздоровеет.

    Чтобы отвязаться от тяжелых грез, Егорушка открыл глаза и стал смотреть на огонь. О. Христофор и Иван Иваныч уже напились чаю и о чем-то говорили шёпотом. Первый счастливо улыбался и, по-видимому, никак не мог забыть о том, что взял хорошую пользу на шерсти; веселила его не столько сама польза, сколько мысль, что, приехав домой, он соберет всю свою большую семью, лукаво подмигнет и расхохочется; сначала он всех обманет и скажет, что продал шерсть дешевле своей цены, потом же подаст зятю Михайле толстый бумажник и скажет: «На, получай! Вот как надо дела делать!» Кузьмичов же не казался довольным. Лицо его по-прежнему выражало деловую сухость и заботу.

    — Эх, кабы знатье, что Черепахин даст такую цену, — говорил он вполголоса, — то я б дома не продавал Макарову тех трехсот пудов! Такая досада! Но кто ж его знал, что тут цену подняли?

    Человек в белой рубахе убрал самовар и зажег в углу перед образом лампадку. О. Христофор шепнул ему что-то на ухо; тот сделал таинственное лицо, как заговорщик — понимаю, мол, — вышел и, вернувшись немного погодя, поставил под диван посудину. Иван Иваныч постлал себе на полу, несколько раз зевнул, лениво помолился и лег.

    — А завтра я в собор думаю… — сказал о. Христофор. — Там у меня ключарь знакомый. К преосвященному бы надо после обедни, да говорят, болен.

    Он зевнул и потушил лампу. Теперь уж светила одна только лампадка.

    — Говорят, не принимает, — продолжал о. Христофор, разоблачаясь. — Так и уеду, не повидавшись.

    Он снял кафтан, и Егорушка увидел перед собой Робинзона Крузе. Робинзон что-то размешал в блюдечке, подошел к Егорушке и зашептал:

    — Ломоносов, ты спишь? Встань-ка! Я тебя маслом с уксусом смажу. Оно хорошо, ты только бога призывай.

    Егорушка быстро поднялся и сел. О. Христофор снял с него сорочку и, пожимаясь, прерывисто дыша, как будто ему самому было щекотно, стал растирать Егорушке грудь.

    — Во имя отца и сына и святаго духа… — шептал он. — Ложись спиной кверху!.. Вот так. Завтра здоров будешь, только вперед не согрешай… Как огонь, горячий! Небось в грозу в дороге были?

    — В дороге.

    — Еще бы не захворать! Во имя отца и сына и святаго духа… Еще бы не захворать!

    Смазавши Егорушку, о. Христофор надел на него сорочку, укрыл, перекрестил и отошел. Потом Егорушка видел, как он молился богу. Вероятно, старик знал наизусть очень много молитв, потому что долго стоял перед образом и шептал. Помолившись, он перекрестил окна, дверь, Егорушку, Ивана Иваныча, лег без подушки на диванчик и укрылся своим кафтаном. В коридоре часы пробили десять. Егорушка вспомнил, что еще много времени осталось до утра, в тоске припал лбом к спинке дивана и уж не старался отделаться от туманных угнетающих грез. Но утро наступило гораздо раньше, чем он думал.

    Ему казалось, что он недолго лежал, припавши лбом к спинке дивана, но когда он открыл глаза, из обоих окон номерка уже тянулись к полу косые солнечные лучи. О. Христофора и Ивана Иваныча не было. В номерке было прибрано, светло, уютно и пахло о. Христофором, который всегда издавал запах кипариса и сухих васильков (дома он делал из васильков кропила и украшения для киотов, отчего и пропах ими насквозь). Егорушка поглядел на подушку, на косые лучи, на свои сапоги, которые теперь были вычищены и стояли рядышком около дивана, и засмеялся. Ему казалось странным, что он не на тюке, что кругом всё сухо и на потолке нет молний и грома.

    Он прыгнул с дивана и стал одеваться. Самочувствие у него было прекрасное; от вчерашней болезни осталась одна только небольшая слабость в ногах и в шее. Значит, масло и уксус помогли. Он вспомнил пароход, локомотив и широкую реку, которые смутно видел вчера, и теперь спешил поскорее одеться, чтобы побежать на пристань и поглядеть на них. Когда он, умывшись, надевал кумачовую рубаху, вдруг щелкнул в дверях замок и на пороге показался о. Христофор в своем цилиндре, с посохом и в шелковой коричневой рясе поверх парусинкового кафтана. Улыбаясь и сияя (старики, только что вернувшиеся из церкви, всегда испускают сияние), он положил на стол просфору и какой-то сверток, помолился и сказал:

    — Бог милости прислал! Ну, как здоровье?

    — Теперь хорошо, — ответил Егорушка, целуя ему руку.

    — Слава богу… А я из обедни… Ходил с знакомым ключарем повидаться. Звал он меня к себе чай пить, да я не пошел. Не люблю по гостям ходить спозаранку. Бог с ними!

    Он снял рясу, погладил себя по груди и не спеша развернул сверток. Егорушка увидел жестяночку с зернистой икрой, кусочек балыка и французский хлеб.

    — Вот, шел мимо живорыбной лавки и купил, — сказал о. Христофор. — В будень не из чего бы роскошествовать, да, подумал, дома болящий, так оно как будто и простительно. А икра хорошая, осетровая…

    Человек в белой рубахе принес самовар и поднос с посудой.

    — Кушай, — сказал о. Христофор, намазывая икру на ломтик хлеба и подавая Егорушке. — Теперь кушай и гуляй, а настанет время, учиться будешь. Смотри же, учись со вниманием и прилежанием, чтобы толк был. Что наизусть надо, то учи наизусть, а где нужно рассказать своими словами внутренний смысл, не касаясь наружного, там своими словами. И старайся так, чтоб все науки выучить. Иной математику знает отлично, а про Петра Могилу не слыхал, а иной про Петра Могилу знает, а не может про луну объяснить. Нет, ты так учись, чтобы всё понимать! Выучись по-латынски, по-французски, по-немецки… географию, конечно, историю, богословие, философию, математику… А когда всему выучишься, не спеша, да с молитвою, да с усердием, тогда и поступай на службу. Когда всё будешь знать, тебе на всякой стезе легко будет. Ты только учись да благодати набирайся, а уж бог укажет, кем тебе быть. Доктором ли, судьей ли, инженером ли…

    О. Христофор намазал на маленький кусочек хлеба немножко икры, положил его в рот и сказал:

    — Апостол Павел говорит: на учения странна и различна не прилагайтеся. Конечно, если чернокнижие, буесловие, или духов с того света вызывать, как Саул, или такие науки учить, что от них пользы ни себе, ни людям, то лучше не учиться. Надо воспринимать только то, что бог благословил. Ты соображайся… Святые апостолы говорили на всех языках — и ты учи языки; Василий Великий учил математику и философию — и ты учи; святый Нестор писал историю — и ты учи и пиши историю. Со святыми соображайся…

    О. Христофор отхлебнул из блюдечка, вытер усы и покрутил головой.

    — Хорошо! — сказал он. — Я по-старинному обучен, многое уж забыл, да и то живу иначе, чем прочие. И сравнивать даже нельзя. Например, где-нибудь в большом обществе, за обедом ли, или в собрании скажешь что-нибудь по-латынски, или из истории, или философии, а людям и приятно, да и мне самому приятно… Или вот тоже, когда приезжает окружной суд и нужно приводить к присяге; все прочие священники стесняются, а я с судьями, с прокурорами да с адвокатами запанибрата: по-ученому поговорю, чайку с ними попью, посмеюсь, расспрошу, чего не знаю… И им приятно.

    Так-то вот, брат… Ученье свет, а неученье тьма. Учись! Оно, конечно, тяжело: в теперешнее время ученье дорого обходится… Маменька твоя вдовица, пенсией живет, ну да ведь…

    О. Христофор испуганно поглядел на дверь и продолжал шёпотом:

    — Иван Иваныч будет помогать. Он тебя не оставит. Детей у него своих нету, и он тебе поможет. Не беспокойся.

    Он сделал серьезное лицо и зашептал еще тише:

    — Только ты смотри, Георгий, боже тебя сохрани, не забывай матери и Ивана Иваныча. Почитать мать велит заповедь, а Иван Иваныч тебе благодетель и вместо отца. Ежели ты выйдешь в ученые и, не дай бог, станешь тяготиться и пренебрегать людями по той причине, что они глупее тебя, то горе, горе тебе!

    О. Христофор поднял вверх руку и повторил тонким голоском:

    — Горе! Горе!

    О. Христофор разговорился и, что называется, вошел во вкус; он не окончил бы до обеда, но отворилась дверь и вошел Иван Иваныч. Дядя торопливо поздоровался, сел за стол и стал быстро глотать чай.

    — Ну, со всеми делами справился, — сказал он. — Сегодня бы и домой ехать, да вот с Егором еще забота. Надо его пристроить. Сестра говорила, что тут где-то ее подружка живет, Настасья Петровна, так вот, может, она его к себе на квартиру возьмет.

    Он порылся в своем бумажнике, достал оттуда измятое письмо и прочел:

    — "Малая Нижняя улица, Настасье Петровне Тоскуновой, в собственном доме". Надо будет сейчас пойти поискать ее. Хлопоты!

    Вскоре после чаю Иван Иваныч и Егорушка уж выходили из подворья.

    — Хлопоты! — бормотал дядя. — Привязался ты ко мне, как репейник, и ну тебя совсем к богу! Вам ученье да благородство, а мне одна мука с вами…

    Когда они проходили двором, то возов и подводчиков уже не было, все они еще рано утром уехали на пристань. В дальнем углу двора темнела знакомая бричка; возле нее стояли гнедые и ели овес.

    «Прощай, бричка!» — подумал Егорушка.

    Сначала пришлось долго подниматься на гору по бульвару, потом идти через большую базарную площадь; тут Иван Иваныч справился у городового, где Малая Нижняя улица.

    — Эва! — усмехнулся городовой. — Она далече, туда к выгону!

    На пути попадались навстречу извозчичьи пролетки, но такую слабость, как езда на извозчиках, дядя позволял себе только в исключительных случаях и по большим праздникам. Он и Егорушка долго шли по мощеным улицам, потом шли по улицам, где были одни только тротуары, а мостовых не было, и в конце концов попали на такие улицы, где не было ни мостовых, ни тротуаров. Когда ноги и язык довели их до Малой Нижней улицы, оба они были красны и, сняв шляпы, вытирали пот.

    — Скажите, пожалуйста, — обратился Иван Иваныч к одному старичку, сидевшему у ворот на лавочке, — где тут дом Настасьи Петровны Тоскуновой?

    — Никакой тут Тоскуновой нет, — ответил старик, подумав. — Может, Тимошенко?

    — Нет, Тоскунова…

    — Извините, Тоскуновой нету…

    Иван Иваныч пожал плечами и поплелся дальше.

    — Да не ищите! — крикнул ему сзади старик. — Говорю — нету, значит нету!

    — Послушай, тетенька, — обратился Иван Иваныч к старухе, продававшей на углу в лотке подсолнухи и груши, — где тут дом Настасьи Петровны Тоскуновой?

    Старуха поглядела на него с удивлением и засмеялась.

    — Да нешто Настасья Петровна теперь в своем доме живет? — спросила она. — Господи, уж годов восемь, как она дочку выдала и дом свой зятю отказала! Там теперь зять живет.

    А глаза ее говорили: «Как же вы, дураки, такого пустяка не знаете?»

    — А где она теперь живет? — спросил Иван Иваныч.

    — Господи! — удивилась старуха, всплескивая руками. — Она уж давно на квартире живет! Уж годов восемь, как свой дом зятю отказала. Что вы!

    Она, вероятно, ожидала, что Иван Иваныч тоже удивится и воскликнет: «Да не может быть!!», но тот очень покойно спросил:

    — Где ж ее квартира?

    Торговка засучила рукава и, указывая голой рукой, стала кричать пронзительным тонким голосом:

    — Идите всё прямо, прямо, прямо… Вот как пройдете красненький домичек, там на левой руке будет переулочек. Так вы идите в этот переулочек и глядите третьи ворота справа…

    Иван Иваныч и Егорушка дошли до красного домика, повернули налево в переулок и направились к третьим воротам справа. По обе стороны этих серых, очень старых ворот тянулся серый забор с широкими щелями; правая часть забора сильно накренилась вперед и грозила падением, левая покосилась назад во двор, ворота же стояли прямо и, казалось, еще выбирали, куда им удобнее свалиться, вперед или назад. Иван Иваныч отворил калитку и вместе с Егорушкой увидел большой двор, поросший бурьяном и репейником. В ста шагах от ворот стоял небольшой домик с красной крышей и с зелеными ставнями. Какая-то полная женщина, с засученными рукавами и с поднятым фартуком, стояла среди двора, сыпала что-то на землю и кричала так же пронзительно-тонко, как и торговка:

    — Цып!.. цып! цып!

    Сзади нее сидела рыжая собака с острыми ушами. Увидев гостей, она побежала к калитке и залаяла тенором (все рыжие собаки лают тенором).

    — Кого вам? — крикнула женщина, заслоняя рукой глаза от солнца.

    — Здравствуйте! — тоже крикнул ей Иван Иваныч, отмахиваясь палкой от рыжей собаки. — Скажите, пожалуйста, здесь живет Настасья Петровна Тоскунова?

    — Здесь! А на что вам?

    Иван Иваныч и Егорушка подошли к ней. Она подозрительно оглядела их и повторила:

    — На что она вам?

    — Да, может, вы сами Настасья Петровна?

    — Ну, я!

    — Очень приятно… Видите ли, кланялась вам ваша давнишняя подружка, Ольга Ивановна Князева. Вот это ее сынок. А я, может, помните, ее родной брат, Иван

    Иваныч… Вы ведь наша N—ская… Вы у нас и родились, и замуж выходили…

    Наступило молчание. Полная женщина уставилась бессмысленно на Ивана Иваныча, как бы не веря или не понимая, потом вся вспыхнула и всплеснула руками; из фартука ее посыпался овес, из глаз брызнули слезы.

    — Ольга Ивановна! — взвизгнула она, тяжело дыша от волнения. — Голубушка моя родная! Ах, батюшки, так что же я, как дура, стою? Ангельчик ты мой хорошенький…

    Она обняла Егорушку, обмочила слезами его лицо и совсем заплакала.

    — Господи! — сказала она, ломая руки. — Олечкин сыночек! Вот радость-то! Совсем мать! Чистая мать! Да что ж вы на дворе стоите? Пожалуйте в комнаты!

    Плача, задыхаясь и говоря на ходу, она поспешила к дому; гости поплелись за ней.

    — У меня не прибрано! — говорила она, вводя гостей в маленький душный зал, весь уставленный образами и цветочными горшками. — Ах, матерь божия! Василиса, поди хоть ставни отвори! Ангельчик мой! Красота моя неописанная! Я и не знала, что у Олечки такой сыночек!

    Когда она успокоилась и привыкла к гостям, Иван Иваныч пригласил ее поговорить наедине. Егорушка вышел в другую комнатку; тут стояла швейная машина, на окне висела клетка со скворцом и было так же много образов и цветов, как и в зале. Около машины неподвижно стояла какая-то девочка, загорелая, со щеками пухлыми, как у Тита, и в чистеньком ситцевом платьице. Она, не мигая, глядела на Егорушку и, по-видимому, чувствовала себя очень неловко. Егорушка поглядел на нее, помолчал и спросил:

    — Как тебя звать?

    Девочка пошевелила губами, сделала плачущее лицо и тихо ответила:

    — Атька…

    Это значило: Катька.

    — Он у вас будет жить, — шептал в зале Иван Иваныч, — ежели вы будете такие добрые, а мы вам будем по десяти рублей в месяц платить. Он у нас мальчик не балованный, тихий…

    — Уж не знаю, как вам и сказать, Иван Иваныч! — плаксиво вздыхала Настасья Петровна. — Десять рублей деньги хорошие, да ведь чужого-то ребенка брать страшно! Вдруг заболеет, или что…

    Когда Егорушку опять позвали в зал, Иван Иваныч уже стоял со шляпой в руках и прощался.

    — Что ж? Значит, пускай теперь и остается у вас, — говорил он. — Прощайте! Оставайся, Егор! — сказал он, обращаясь к племяннику. — Не балуй тут, слушайся Настасью Петровну… Прощай! Я приду еще завтра.

    И он ушел. Настасья Петровна еще раз обняла Егорушку, обозвала его ангельчиком и, заплаканная, стала собирать на стол. Через три минуты Егорушка уж сидел рядом с ней, отвечал на ее бесконечные расспросы и ел жирные горячие щи.

    А вечером он сидел опять за тем же столом и, положив голову на руку, слушал Настасью Петровну. Она, то смеясь, то плача, рассказывала ему про молодость его матери, про свое замужество, про своих детей… В печке кричал сверчок и едва слышно гудела горелка в лампе. Хозяйка говорила вполголоса и то и дело от волнения роняла наперсток, а Катя, ее внучка, лазала за ним под стол и каждый раз долго сидела под столом, вероятно, рассматривая Егорушкины ноги. А Егорушка слушал, дремал и рассматривал лицо старухи, ее бородавку с волосками, полоски от слез… И ему было грустно, очень грустно! Спать его положили на сундуке и предупредили, что если он ночью захочет покушать, то чтобы сам вышел в коридорчик и взял там на окне цыпленка, накрытого тарелкой.

    На другой день утром приходили прощаться Иван Иваныч и о. Христофор. Настасья Петровна обрадовалась и собралась было ставить самовар, но Иван Иваныч, очень спешивший, махнул рукой и сказал:

    — Некогда нам с чаями да с сахара́ми! Мы сейчас уйдем.

    Перед прощаньем все сели и помолчали минуту. Настасья Петровна глубоко вздохнула и заплаканными глазами поглядела на образа.

    — Ну, — начал Иван Иваныч, поднимаясь, — значит, ты остаешься…

    С лица его вдруг исчезла деловая сухость, он немножко покраснел, грустно улыбнулся и сказал:

    — Смотри же, учись… Не забывай матери и слушайся Настасью Петровну… Если будешь, Егор, хорошо учиться, то я тебя не оставлю.

    Он вынул из кармана кошелек, повернулся к Егорушке спиной, долго рылся в мелкой монете и, найдя гривенник, дал его Егорушке. О. Христофор вздохнул и, не спеша, благословил Егорушку.

    — Во имя отца и сына и святаго духа… Учись, — сказал он. — Трудись, брат… Ежели помру, поминай. Вот прими и от меня гривенничек…

    Егорушка поцеловал ему руку и заплакал. Что-то в душе шепнуло ему, что уж он больше никогда не увидится с этим стариком.

    — Я, Настасья Петровна, уж подал в гимназию прошение, — сказал Иван Иваныч таким голосом, как будто в зале был покойник. — Седьмого августа вы его на экзамен сведете… Ну, прощайте! Оставайтесь с богом. Прощай, Егор!

    — Да вы бы хоть чайку покушали! — простонала Настасья Петровна.

    Сквозь слезы, застилавшие глаза, Егорушка не видел, как вышли дядя и о. Христофор. Он бросился к окну, но во дворе их уже не было, и от ворот с выражением исполненного долга бежала назад только что лаявшая рыжая собака. Егорушка, сам не зная зачем, рванулся с места и полетел из комнат. Когда он выбежал за ворота, Иван Иваныч и о. Христофор, помахивая — первый палкой с крючком, второй посохом, поворачивали уже за угол. Егорушка почувствовал, что с этими людьми для него исчезло навсегда, как дым, всё то, что до сих пор было пережито; он опустился в изнеможении на лавочку и горькими слезами приветствовал новую, неведомую жизнь, которая теперь начиналась для него…

    Какова-то будет эта жизнь?

    Примечания

    ↑

    с начала января 1888 года (или с конца декабря 1887 года) по 2 февраля 1888 года

    ↑

    лат. Puer bone, quam appellaris — Добрый мальчик, как тебя зовут?

    ↑

    лат. Christophorus sum — Христофор

    ↑

    лат. Fini! — Кончил!

    ↑

    лат. puer bone — добрый мальчик?

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/feed/ 0 1375
    Смерть Ивана Ильича https://blog.mabo.cc/%d1%81%d0%bc%d0%b5%d1%80%d1%82%d1%8c-%d0%b8%d0%b2%d0%b0%d0%bd%d0%b0-%d0%b8%d0%bb%d1%8c%d0%b8%d1%87%d0%b0/ https://blog.mabo.cc/%d1%81%d0%bc%d0%b5%d1%80%d1%82%d1%8c-%d0%b8%d0%b2%d0%b0%d0%bd%d0%b0-%d0%b8%d0%bb%d1%8c%d0%b8%d1%87%d0%b0/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:36 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%81%d0%bc%d0%b5%d1%80%d1%82%d1%8c-%d0%b8%d0%b2%d0%b0%d0%bd%d0%b0-%d0%b8%d0%bb%d1%8c%d0%b8%d1%87%d0%b0/

    Смерть Ивана Ильича

    Aproximadamente 18.597 palavras.

    Смерть Ивана Ильича
    https://ru.wikisource.org/wiki/Смерть_Ивана_Ильича_(Толстой)

    I

    В большом здании судебных учреждений во время перерыва заседания по делу Мельвинских члены и прокурор сошлись в кабинете Ивана Егоровича Шебек, и зашел разговор о знаменитом красовском деле. Федор Васильевич разгорячился, доказывая неподсудность, Иван Егорович стоял на своем, Петр же Иванович, не вступив сначала в спор, не принимал в нем участия и просматривал только что поданные «Ведомости».

    — Господа! — сказал он, — Иван Ильич-то умер.

    — Неужели?

    — Вот, читайте, — сказал он Федору Васильевичу, подавая ему свежий, пахучий еще номер.

    В черном ободке было напечатано: «Прасковья Федоровна Головина с душевным прискорбием извещает родных и знакомых о кончине возлюбленного супруга своего, члена Судебной палаты, Ивана Ильича Головина, последовавшей 4-го февраля сего 1882 года. Вынос тела в пятницу, в час пополудни».

    Иван Ильич был сотоварищ собравшихся господ, и все любили его. Он болел уже несколько недель; говорили, что болезнь его неизлечима. Место оставалось за ним, но было соображение о том, что в случае его смерти Алексеев может быть назначен на его место, на место же Алексеева — или Винников, или Штабель. Так что, услыхав о смерти Ивана Ильича, первая мысль каждого из господ, собравшихся в кабинете, была и том, какое значение может иметь эта смерть на перемещения или повышения самих членов или их знакомых.

    «Теперь, наверно, получу место Штабеля или Винникова, — подумал Федор Васильевич. — Мне это и давно обещано, а это повышение составляет для меня восемьсот рублей прибавки, кроме канцелярии».

    «Надо будет попросить теперь о переводе шурина из Калуги, — подумал Петр Иванович. — Жена будет очень рада. Теперь уж нельзя будет говорить, что я никогда ничего не сделал для ее родных».

    — Я так и думал, что ему не подняться, — вслух сказал Петр Иванович. - Жалко.

    — Да что у него, собственно, было?

    — Доктора не могли определить. То есть определяли, но различно. Когда я видел его последний раз, мне казалось, что он поправится.

    — А я так и не был у него с самых праздников. Все собирался.

    — Что, у него было состояние?

    — Кажется, что-то очень небольшое у жены. Но что-то ничтожное.

    — Да, надо будет поехать. Ужасно далеко жили они.

    — То есть от вас далеко. От вас всё далеко.

    — Вот, не может мне простить, что я живу за рекой, — улыбаясь на Шебека, сказал Петр Иванович. И заговорили о дальности городских расстояний, и пошли в заседание.

    Кроме вызванных этой смертью в каждом соображении о перемещениях и возможных изменениях по службе, могущих последовать от этой смерти, самый факт смерти близкого знакомого вызвал во всех, узнавших про нее, как всегда, чувство радости о том, что умер он, а не я.

    «Каково, умер; а я вот нет», — подумал или почувствовал каждый. Близкие же знакомые, так называемые друзья Ивана Ильича, при этом подумали невольно и о том, что теперь им надобно исполнить очень скучные обязанности приличия и поехать на панихиду и к вдове с визитом соболезнования.

    Ближе всех были Федор Васильевич и Петр Иванович.

    Петр Иванович был товарищем по училищу правоведения и считал себя обязанным Иваном Ильичом.

    Передав за обедом жене известие о смерти Ивана Ильича и соображения о возможности перевода шурина в их округ, Петр Иванович, не ложась отдыхать, надел фрак и поехал к Ивану Ильичу.

    У подъезда квартиры Ивана Ильича стояла карета и два извозчика. Внизу, в передней у вешалки прислонена была к стене глазетовая крышка гроба с кисточками и начищенным порошком галуном. Две дамы в черном снимали шубки. Одна, сестра Ивана Ильича, знакомая, другая — незнакомая дама. Товарищ Петра Ивановича, Шварц, сходил сверху и, с верхней ступени увидав, входившего, остановился и подмигнул ему, как бы говоря: «Глупо распорядился Иван Ильич: то ли дело мы с вами».

    Лицо Шварца с английскими бакенбардами и вся худая фигура во фраке имела, как всегда, изящную торжественность, и эта торжественность, всегда противоречащая характеру игривости Шварца, здесь имела особенную соль. Так подумал Петр Иванович.

    Петр Иванович пропустил вперед себя дам и медленно пошел за ними на лестницу. Шварц не стал сходить, а остановился наверху. Петр Иванович понял зачем: он, очевидно хотел сговориться, где повинтить нынче. Дамы прошли на лестницу к вдове, а Шварц, с серьезно сложенными, крепкими губами и игривым взглядом, движением бровей Показал Петру Ивановичу направо, в комнату мертвеца.

    Петр Иванович вошел, как всегда это бывает, с недоумением о том, что ему там надо будет делать. Одно он знал, что креститься в этих случаях никогда не мешает. Насчет того, что нужно ли при этом и кланяться, он не совсем был уверен и потому выбрал среднее: войдя в комнату, он стал креститься и немножко как будто кланяться. Насколько ему позволяли движения рук и головы, он вместе с тем оглядывал комнату. Два молодые человека, один гимназист, кажется, племянники, крестясь, выходили из комнаты. Старушка стояла неподвижно. И дама с странно поднятыми бровями что-то ей говорила шепотом. Дьячок в сюртуке, бодрый, решительный, читал что-то громко с выражением, исключающим всякое противоречие; буфетный мужик Герасим, пройдя перед Петром Ивановичем легкими шагами, что-то посыпал по полу. Увидав это, Петр Иванович тотчас же почувствовал легкий запах разлагающегося трупа. В последнее свое посещение Ивана Ильича Петр Иванович видел этого мужика в кабинете; он исполнял должность сиделки, и Иван Ильич особенно любил его. Петр Иванович все крестился и слегка кланялся по серединному направлению между гробом, дьячком и образами на столе в углу. Потом, когда это движение крещения рукою показалось ему уже слишком продолжительно, он приостановился и стал разглядывать мертвеца.

    Мертвец лежал, как всегда лежат мертвецы, особенно тяжело, по-мертвецки, утонувши окоченевшими членами в подстилке гроба, с навсегда согнувшеюся головой на подушке, и выставлял, как всегда выставляют мертвецы, свой желтый восковой лоб с взлизами на ввалившихся висках и торчащий нос, как бы надавивший на верхнюю губу. Он очень переменился, еще похудел с тех пор, как Петр Иванович не видал его, но, как у всех мертвецов, лицо его было красивее, главное — значительнее, чем оно было у живого. На лице было выражение того, что то, что нужно было сделать, сделано, и сделано правильно. Кроме того, в этом выражении был еще упрек или напоминание живым. Напоминание это показалось Петру Ивановичу неуместным или, по крайней мере, до него не касающимся. Что-то ему стало неприятно, и потому Петр Иванович еще раз поспешно перекрестился и, как ему показалось, слишком поспешно, несообразно с приличиями, повернулся и пошел к двери. Шварц ждал его в проходной комнате, расставив широко ноги и играя обеими руками за спиной своим цилиндром. Один взгляд на игривую, чистоплотную и элегантную фигуру Шварца освежил Петра Ивановича. Петр Иванович понял, что он, Шварц, стоит выше этого и не поддается удручающим впечатлениям. Один вид его говорил: инцидент панихиды Ивана Ильича никак не может служить достаточным поводом для признания порядка заседания нарушенным, то есть что ничто не может помешать нынче же вечером щелкануть, распечатывая ее, колодой карт, в то время как лакей будет расставлять четыре необожженные свечи; вообще нет основания предполагать, чтобы инцидент этот мог помешать нам провести приятно и сегодняшний вечер. Он и сказал это шепотом проходившему Петру Ивановичу, предлагая соединиться на партию у Федора Васильевича. Но, видно, Петру Ивановичу была не судьба винтить нынче вечером. Прасковья Федоровна, невысокая, жирная женщина, несмотря на все старания устроить противное, все-таки расширявшаяся от плеч книзу, вся в черном, с покрытой кружевом головой и с такими же странно поднятыми бровями, как и та дама, стоявшая против гроба, вышла из своих покоев с другими дамами и, проводив их в дверь мертвеца, сказала:

    — Сейчас будет панихида; пройдите.

    Шварц, неопределенно поклонившись, остановился, очевидно, не принимая и не отклоняя этого предложения. Прасковья Федоровна, узнав Петра Ивановича, вздохнула, подошла к нему вплоть, взяла его за руку и сказала:

    — Я знаю, что вы были истинным другом Ивана Ильича… — и посмотрела на него, ожидая от него соответствующие этим словам действия.

    Петр Иванович знал, что как там надо было креститься, так здесь надо было пожать руку, вздохнуть и сказать: «Поверьте!». И он так и сделал. И, сделав это, почувствовал, что результат получился желаемый: что он тронут и она тронута.

    — Пойдемте, пока там не началось; мне надо поговорить с вами, — сказала вдова. — Дайте мне руку.

    Петр Иванович подал руку, и они направились во внутренние комнаты, мимо Шварца, который печально подмигнул Петру Ивановичу: «Вот те и винт! Уж не взыщите, другого партнера возьмем. Нешто впятером, когда отделаетесь», - сказал его игривый взгляд.

    Петр Иванович вздохнул еще глубже и печальнее, и Прасковья Федоровна благодарно пожала ему руку. Войдя в ее обитую розовым кретоном гостиную с пасмурной лампой, они сели у стола: она на диван, а Петр Иванович на расстроившийся пружинами и неправильно подававшийся под его сиденьем низенький пуф. Прасковья Федоровна хотела предупредить его, чтобы он сел на другой стул, но нашла это предупреждение не соответствующим своему положению и раздумала. Садясь на этот пуф, Петр Иванович вспомнил, как Иван Ильич устраивал эту гостиную и советовался с ним об этом самом розовом с зелеными листьями кретоне. Садясь на диван и проходя мимо стола (вообще вся гостиная была полна вещиц и мебели), вдова зацепилась черным кружевом черной мантилий за резьбу стола. Петр Иванович приподнялся, чтобы отцепить, и освобожденный под ним пуф стал волноваться и подталкивать его. Вдова сама стала отцеплять свое кружево, и Петр Иванович опять сел, придавив бунтовавшийся под ним пуф. Но вдова не все отцепила, и Петр Иванович опять поднялся, и опять пуф забунтовал и даже щелкнул. Когда все это кончилось, она вынула чистый батистовый платок и стала плакать. Петра же Ивановича охладил эпизод с кружевом и борьба с пуфом, и он сидел насупившись. Неловкое это положение перервал Соколов, буфетчик Ивана Ильича, с докладом о том, что место на кладбище то, которое назначила Прасковья Федоровна, будет стоить двести рублей. Она перестала плакать и, с видом жертвы взглянув на Петра Ивановича, сказала по-французски, что ей очень тяжело. Петр Иванович сделал молчаливый знак, выражавший несомненную уверенность в том, что это не может быть иначе.

    — Курите, пожалуйста, — сказала она великодушным и вместе убитым голосом и занялась с Соколовым вопросом о цене места. Петр Иванович, закуривая, слышал, что она очень обстоятельно расспросила о разных ценах земли и определила ту, которую следует взять. Кроме того, окончив о месте, она распорядилась и о певчих. Соколов ушел.

    — Я все сама делаю, — сказала она Петру Ивановичу, отодвигая к одной стороне альбомы, лежавшие на столе; и, заметив, что пепел угрожал столу, не мешкая подвинула Петру Ивановичу пепельницу и проговорила: — Я нахожу притворством уверять, что я не могу от горя заниматься практическими делами. Меня, напротив, если может что не утешить… а развлечь, то это — заботы о нем же. — Она опять достала платок, как бы собираясь плакать, и вдруг, как бы пересиливая себя, встряхнулась и стала говорить спокойно:

    — Однако у меня дело есть к вам.

    Петр Иванович поклонился, не давая расходиться пружинам пуфа, тотчас же зашевелившимся под ним.

    — В последние дни он ужасно страдал.

    — Очень страдал? — спросил Петр Иванович.

    — Ах, ужасно! Последние не минуты, а часы он не переставая кричал. Трое суток сряду он, не переводя голосу, кричал. Это было невыносимо. Я не могу понять, как я вынесла это; за тремя дверьми слышно было. Ах! что я вынесла!

    — И неужели он был в памяти? — спросил Петр Иванович.

    — Да, — прошептала она, — до последней минуты. Он простился с Нами за четверть часа до смерти и еще просил увести Володю.

    Мысль о страдании человека, которого он знал так близко, сначала веселым мальчиком, школьником, потом взрослым партнером, несмотря на неприятное сознание притворства своего и этой женщины, вдруг ужаснула Петра Ивановича. Он увидал опять этот лоб, нажимавший на губу нос, и ему стало страшно за себя.

    «Трое суток ужасных страданий и смерть. Ведь это сейчас, всякую минуту может наступить и для меня», — подумал он, и ему стало на мгновение страшно. Но тотчас же, он сам не знал как, ему на помощь пришла обычная мысль, что это случилось с Иваном Ильичом, а не с ним и что с ним этого случиться не должно и не может; что, думая так, он поддается мрачному настроению, чего не следует делать, как это, очевидно было по лицу Шварца. И, сделав это рассуждение, Петр Иванович успокоился и с интересом стал расспрашивать подробности о кончине Ивана Ильича, как будто смерть была такое приключение, которое свойственно только Ивану Ильичу, но совсем не свойственно ему.

    После разных разговоров о подробностях действительно, ужасных физических страданий, перенесенных Иваном Ильичам (подробности эти узнавал Петр Иванович только по тому, как мучения Ивана Ильича действовали на нервы Прасковьи Федоровны), вдова, очевидно, нашла нужным перейти к делу.

    — Ах, Петр Иванович, как тяжело, как ужасно тяжело, как ужасно тяжело, — и она опять заплакала.

    Петр Иванович вздыхал, и ждал, когда она высморкается. Когда она высморкалась, он сказал:

    — Поверьте… — и опять она разговорилась и высказала то, что было, очевидно, ее главным делом к нему; дело это состояло в вопросах о том, как бы по случаю смерти мужа достать денег от казны. Она сделала вид, что спрашивает у Петра Ивановича совета о пенсионе: но он видел, что она уже знает до мельчайших подробностей и то, чего он не знал: все то, что можно вытянуть от казны по случаю этой смерти; но что ей хотелось узнать, нельзя ли как-нибудь вытянуть еще побольше денег. Петр Иванович постарался выдумать такое средство, но, подумав несколько и из приличия побранив наше правительство за его скаредность, сказал, что, кажется, больше нельзя. Тогда она вздохнула и, очевидно, стала придумывать средство избавиться от своего посетителя. Он понял это, затушил папироску, встал, пожал руку и пошел в переднюю.

    В столовой с часами, которым Иван Ильич так рад был, что купил в брикабраке <"1">, Петр Иванович встретил священника и еще несколько знакомых, приехавших на панихиду, и увидал знакомую ему красивую барышню, дочь Ивана Ильича. Она была вся в черном. Талия ее, очень тонкая, казалась еще тоньше. Она имела мрачный, решительный, почти гневный вид. Она поклонилась Петру Ивановичу, как будто он был в чем-то виноват. За дочерью стоял с таким же обиженным видом знакомый Петру Ивановичу богатый молодой человек, судебный следователь, ее жених, как он слышал. Он уныло поклонился им и хотел пройти в комнату мертвеца, когда из-под лестницы показалась фигурка гимназистика-сына, ужасно похожего на Ивана Ильича. Это был маленький Иван Ильич, каким Петр Иванович помнил его в Правоведении. Глаза у него были и заплаканные и такие, какие бывают у нечистых мальчиков в тринадцать — четырнадцать лет. Мальчик, увидав Петра Ивановича, стал сурово и стыдливо морщиться. Петр Иванович кивнул ему головой и вошел в комнату мертвеца. Началась панихида — свечи, стоны, ладан, слезы, всхлипыванья. Петр Иванович стоял нахмурившись, глядя на ноги перед собой. Он не взглянул ни разу на мертвеца и до конца не поддался расслабляющим влияниям и один из первых вышел. В передней никого побыло. Герасим, буфетный мужик, выскочил из комнаты покойника, перешвырял своими сильными руками все шубы, чтобы найти шубу Петра Ивановича, и подал ее.

    — Что, брат Герасим? — сказал Петр Иванович, чтобы сказать что-нибудь. — Жалко?

    — Божья воля. Все там же будем, — сказал Герасим, оскаливая свои белые, сплошные мужицкие зубы, и, как человек в разгаре усиленной работы, живо отворил дверь, кликнул кучера, подсадил Петра Ивановича и прыгнул назад к крыльцу, как будто придумывая, что бы ему еще сделать.

    Петру Ивановичу особенно приятно было дохнуть чистым воздухом после запаха ладана, трупа и карболовой кислоты.

    — Куда прикажете? — спросил кучер.

    — Не поздно. Заеду еще к Федору Васильевичу. И Петр Иванович поехал. И действительно, застал их при конце первого роббера, так что ему удобно было вступить пятым.

    Prim. <1> антикварном магазине (от франц. bric-a-brac).

    II

    Прошедшая история жизни Ивана Ильича была самая простая и обыкновенная и самая ужасная.

    Иван Ильич умер сорока пяти лет, членом Судебной палаты. Он был сын чиновника, сделавшего в Петербурге по разным министерствам и департаментам ту карьеру, которая доводит людей до того положения, в котором хотя и ясно оказывается, что исполнять какую-нибудь существенную должность они не годятся, они все-таки по своей долгой и прошедшей службе и своим чинам не могут быть выгнаны и потому получают выдуманные фиктивные места и нефиктивные тысячи, от шести до десяти, с которыми они и доживают до глубокой старости.

    Таков был тайный советник, ненужный член разных ненужных учреждений, Илья Ефимович Головин.

    У него было три сына, Иван Ильич был второй сын. Старший делал такую же карьеру, как и отец, только по другому министерству, и уж близко подходил к тому служебному возрасту, при котором получается эта инерция жалованья. Третий сын был неудачник. Он в разных местах везде напортил себе и теперь служил по железным дорогам: и его отец, и братья, и особенно их жены не только не любили встречаться с ним, но без крайней необходимости и не вспоминали о его существовании. Сестра была за бароном Грефом, таким же петербургским чиновником, как и его тесть. Иван Ильич был le phenix de la famille <"1">, как говорили. Он был не такой холодный и аккуратный, как старший, и не такой отчаянный, как меньшой. Он был середина между ними - умный, живой, приятный и приличный человек. Воспитывался он вместе с меньшим братом в Правоведении. Меньшой не кончил и был выгнан из пятого класса, Иван же Ильич хорошо кончил курс. В Правоведении уже он был тем, чем он был впоследствии всю свою жизнь: человеком способным, весело добродушным и общительным, но строго исполняющим то, что он считал своим долгом; долгом же он своим считал все то, что считалось таковым наивысше поставленными людьми. Он не был заискивающим ни мальчиком, ни потом взрослым человеком, но у него с самых молодых лет было то, что он, как муха к свету, тянулся к наивысше поставленным в свете людям, усваивал себе их приемы, их взгляды на жизнь и с ними устанавливал дружеские отношения. Все увлечения детства и молодости прошли для него, не оставив больших следов; он отдавался и чувственности и тщеславию, и — под конец, в высших классах — либеральности, но все в известных пределах, которые верно указывало ему его чувство.

    Были в Правоведении совершены им поступки, которые прежде представлялись ему большими гадостями и внушали ему отвращение к самому себе, в то время, как он совершал их; но впоследствии, увидав, что поступки эти были совершаемы и высоко стоящими людьми и не считались ими дурными, он не то что признал их хорошими, но совершенно забыл их и нисколько не огорчался воспоминаниями о них.

    Выйдя из Правоведения десятым классом и получив от отца деньги на обмундировку, Иван Ильич заказал себе платье у Шармера, повесил на брелоки медальку с надписью: «respice finem» <"2">, простился с принцем и воспитателем, пообедал с товарищами у Донона и с новыми модными чемоданом, бельем, платьем, бритвенными и туалетными принадлежностями и пледом, заказанными и купленными в самых лучших магазинах, уехал в провинцию на место чиновника особых поручений губернатора, которое доставил ему отец.

    В провинции Иван Ильич сразу устроил себе такое же легкое и приятное положение, каково было его положение в Правоведении. Он служил, делал карьеру и вместе с тем приятно и прилично веселился; изредка он ездил по поручению начальства в уезды, держал себя с достоинством и с высшими и с низшими и с точностью и неподкупной честностью, которой не мог не гордиться, исполнял возложенные на него поручения, преимущественно по делам раскольников.

    В служебных делах он был, несмотря на свою молодость и склонность к легкому веселью, чрезвычайно сдержан, официален и даже строг; но в общественных он был часто игрив и остроумен и всегда добродушен, приличен и bon enfant <"3">, как говорил про него его начальник и начальница, у которых он был домашним человеком.

    Была в провинции и связь с одной из дам, навязавшейся щеголеватому правоведу; была и модистка; были и попойки с приезжими флигель-адъютантами и поездки в дальнюю улицу после ужина; было и подслуживанье начальнику и даже жене начальника, но все это носило на себе такой высокий тон порядочности, что все это не могло быть называемо дурными словами: все это подходило только под рубрику французского изречения: il faut que jeumesse se passe <"4">. Все происходило с чистыми руками, в чистых рубашках, с французскими словами и, главное, в самом высшем обществе, следовательно, с одобрением высоко стоящих людей.

    Так прослужил Иван Ильич пять лет, и наступила перемена по службе. Явились новые судебные учреждения; нужны были новые люди.

    И Иван Ильич стал этим новым человеком.

    Ивану Ильичу предложено было место судебного следователя, и Иван Ильич принял его, несмотря на то, что место это было в другой губернии и ему надо было бросить установившиеся отношения и устанавливать новые. Ивана Ильича проводили друзья, сделали группу, поднесли ему серебряную папиросочницу, и он уехал на новое место.

    Судебным следователем Иван Ильич был таким же comme il faut"ным, приличным, умеющим отделять служебные обязанности от частной жизни и внушающим общее уважение, каким он был чиновником особых поручений. Сама же служба следователя представляла для Ивана Ильича гораздо более интереса и привлекательности, чем прежняя. В прежней службе приятно было свободной походкой в шармеровском вицмундире пройти мимо трепещущих и ожидающих приема просителей и должностных лиц, завидующих ему, прямо в кабинет начальника и сесть с ним за чай с папиросою; но людей, прямо зависящих от его произвола, было мало. Такие люди были только исправники и раскольники, когда его посылали с поручениями; и он любил учтиво, почти по-товарищески обходиться с такими, зависящими от него, людьми, любил давать чувствовать, что вот он, могущий раздавить, дружески, просто обходится с ними. Таких людей тогда было мало. Теперь же, судебным следователем, Иван Ильич чувствовал, что все, все без исключения, самые важные самодовольные люди — все у него в руках и что ему стоит только написать известные слова на бумаге с заголовком, и этого важного, самодовольного человека приведут к нему в качестве обвиняемого или свидетеля, и он будет, если он не захочет посадить его, стоять перед ним и отвечать на его вопросы. Иван Ильич никогда не злоупотреблял этой своей властью, напротив, старался смягчать выражения ее; но сознание этой власти и возможность смягчать ее составляли для него главный интерес и привлекательность его новой службы. В самой же службе, именно в следствиях, Иван Ильич очень быстро усвоил прием отстранения от себя всех обстоятельств, не касающихся службы, и облечения всякого самого сложного дела в такую форму, при которой бы дело только внешним образом отражалось на бумаге и при котором исключалось совершенно его личное воззрение и, главное, соблюдалась бы вся требуемая формальность. Дело это было новое. И он был один из первых людей, выработавших на практике приложение уставов 1864 года.

    Перейдя в новый город на место судебного следователя, Иван Ильич сделал новые знакомства, связи, по-новому поставил себя и принял несколько иной тон. Он поставил себя, в некотором достойном отдалении от губернских властей, а избрал лучший круг из судейских и богатых дворян, живших в городе, и принял тон легкого недовольства правительством, умеренной либеральности и цивилизованной гражданственности. При этом, нисколько не изменив элегантности своего туалета, Иван Ильич в новой должности перестал пробривать подбородок и дал свободу бороде расти, где она хочет.

    Жизнь Ивана Ильича и в новом городе сложилась очень приятно: фрондирующее против губернатора общество было дружное и хорошее; жалованья было больше, и немалую приятность в жизни прибавил тогда вист, в который стал играть Иван Ильич, имевший способность играть в карты весело, быстро соображая и очень тонко, так что в общем он всегда был в выигрыше.

    После двух лет службы в новом городе Иван Ильич встретился с своей будущей женой. Прасковья Федоровна Михель была самая привлекательная, умная, блестящая девушка того кружка, в котором вращался Иван Ильич. В числе других забав и отдохновений от трудов следователя Иван Ильич установил игривые, легкие отношения с Прасковьей Федоровной.

    Иван Ильич, будучи чиновником особых поручений, вообще танцевал; судебным же следователем он уже танцевал как исключение. Он танцевал уже в том смысле, что хоть и по новым учреждениям и в пятом классе, но если дело коснется танцев, то могу доказать, что в этом роде я могу лучше других. Так, он изредка в конце вечера танцевал с Прасковьей Федоровной и преимущественно во время этих танцев и победил Прасковью Федоровну. Она влюбилась в него. Иван Ильич не имел ясного, определенного намерения жениться, но когда девушка влюбилась в него, он задал себе этот вопрос: «В самом деле, отчего же и не жениться?» — сказал он себе.

    Девица Прасковья Федоровна была хорошего дворянского рода, недурна; было маленькое состояньице. Иван Ильич мог рассчитывать на более блестящую партию, но и эта была партия хорошая. У Ивана Ильича было его жалованье, у ней, он надеялся, будет столько же. Хорошее родство; она — милая, хорошенькая и вполне порядочная женщина. Сказать, что Иван Ильич женился потому, что он полюбил свою невесту и нашел в ней сочувствие своим взглядам на жизнь, было бы так же несправедливо, как и сказать то, что он женился потому, что люди его общества одобряли эту партию. Иван Ильич женился по обоим соображениям: он делал приятное для себя, приобретая такую жену, и вместе с тем делал то, что наивысше поставленные люди считали правильным.

    И Иван Ильич женился.

    Самый процесс женитьбы и первое время брачной жизни, с супружескими ласками, новой мебелью, новой посудой, новым бельем, до беременности жены прошло очень хорошо, так что Иван Ильич начинал уже думать, что женитьба не только не нарушит того характера жизни легкой, приятной, веселой и всегда приличной и одобряемой обществом, который Иван Ильич считал свойственным жизни вообще, но еще усугубит его. Но тут, с первых месяцев беременности жены, явилось что-то такое новое, неожиданное, неприятное, тяжелое и неприличное, чего нельзя было ожидать и от чего никак нельзя было отделаться.

    Жена без всяких поводов, как казалось Ивану Ильичу, de gaite de coeur <"5">, как он говорил себе, начала нарушать приятность и приличие жизни: она без всякой причины ревновала его, требовала от него ухаживанья за собой, придиралась ко всему и делала ему неприятные и грубые сцены.

    Сначала Иван Ильич надеялся освободиться от неприятности этого положения тем самым легким и приличным отношением к жизни, которое выручало его прежде, — он пробовал игнорировать расположение духа жены, продолжал жить по-прежнему легко и приятно: приглашал к себе друзей составлять партию, пробовал сам уезжать в клуб или к приятелям. Но жена один раз с такой энергией начала грубыми словами ругать его и так упорно продолжала ругать его всякий раз, когда он не исполнял ее требований, очевидно, твердо решившись не переставать до тех пор, пока он не покорится, то есть не будет сидеть дома и не будет так же, как и она, тосковать, что Иван Ильич ужаснулся. Он понял, что супружеская жизнь — по крайней мере, с его женою - не содействует всегда приятностям и приличию жизни, а, напротив, часто нарушает их, и что поэтому необходимо оградить себя от этих нарушений. И Иван Ильич стал отыскивать средства для этого. Служба было одно, что импонировало Прасковье Федоровне, и Иван Ильич посредством службы и вытекающих из нее обязанностей стал бороться с женой, выгораживая свой независимый мир.

    С рождением ребенка, попытками кормления и различными неудачами при этом, с болезнями действительными и воображаемыми ребенка и матери, в которых от Ивана Ильича требовалось участие, но в которых он ничего не мог понять, потребность для Ивана Ильича выгородить себе мир вне семьи стала еще более настоятельна.

    По, мере того как жена становилась раздражительнее и требовательнее, и Иван Ильич все более и более переносил центр тяжести своей жизни в службу. Он стал более любить службу и стал более честолюбив, чем он был прежде.

    Очень скоро, не далее как через год после женитьбы, Иван Ильич понял, что супружеская жизнь, представляя некоторые удобства в жизни, в сущности есть очень сложное и тяжелое дело, по отношению которого, для того чтобы исполнять свой долг, то есть вести приличную, одобряемую обществом жизнь, нужно выработать определенное отношение, как и к службе.

    И такое отношение к супружеской жизни выработал себе Иван Ильич Он требовал от семейной жизни только тех удобств домашнего обеда, хозяйки, постели, которые она могла дать ему, и, главное, того приличия внешних форм, которые определялись общественным мнением. В остальном же он искал веселой приятности и, если находил их, был очень благодарен; если же встречал отпор и ворчливость, то тотчас же уходил в свой отдельный, выгороженный им мир службы и в нем находил приятности.

    Ивана Ильича ценили как хорошего служаку, и через три года сделали товарищем прокурора. Новые обязанности, важность их, возможность привлечь к суду и посадить всякого в острог публичность речей; успех, который в этом деле имел Иван Ильич, — все это еще более привлекало его к службе.

    Пошли дети. Жена становилась все ворчливее и сердитее, но выработанные Иваном Ильичом отношения к домашней жизни делали его почти непроницаемым для ее ворчливости.

    После семи лет службы в одном городе Ивана Ильича перевели на место прокурора в другую губернию. Они переехали, денег было мало, и жене не понравилось то место, куда они переехали. Жалованье было хоть и больше прежнего, но жизнь была дороже; кроме того, умерло двое детей, и потому семейная жизнь стала еще неприятнее для Ивана Ильича.

    Прасковья Федоровна во всех случавшихся невзгодах в этом новом месте жительства упрекала мужа. Большинство предметов разговора между мужем и женой, особенно воспитание детей, наводило на вопросы, по которым были воспоминания ссор, и ссоры всякую минуту готовы были разгораться. Оставались только те редкие периоды влюбленности, которые находили на супругов, но продолжались недолго. Это были островки, на которые они приставали на время, но потом опять пускались в море затаенной вражды, выражавшейся в отчуждении друг от друга. Отчуждение это могло бы огорчать Ивана Ильича, если бы он считал, что это не должно так быть, но он теперь уже признавал это положение не только нормальным, но и целью всей деятельности в семье. Цель его состояла в том, чтобы все больше и больше освобождать себя от этих неприятностей и придать им характер безвредности и приличия; и он достигал этого тем, что он все меньше и меньше проводил время с семьею, а когда был вынужден это делать, то старался обеспечивать свое положение присутствием посторонних лиц. Главное же то, что у Ивана Ильича была служба. В служебном мире сосредоточился для него весь интерес жизни. И интерес этот поглощал его. Сознание своей власти, возможности погубить всякого человека, которого он захочет погубить, важность, даже внешняя, при его входе в суд и встречах с подчиненными, успех свой перед высшими и подчиненными и, главное, мастерство свое ведения дел, которое он чувствовал, — все это радовало его и вместе с беседами с товарищами, обедами и вистом наполняло его жизнь. Так что вообще жизнь Ивана Ильича продолжала идти так, как он считал, что она должна была идти: приятно и прилично.

    Так прожил он еще семь лет. Старшей дочери было уже шестнадцать лет, еще один ребенок умер, и оставался мальчик-гимназист, предмет раздора. Иван Ильич хотел отдать его в Правоведение, а Прасковья Федоровна назло ему отдала в гимназию. Дочь училась дома и росла хорошо, мальчик тоже учился недурно.

    Prim.

    1 гордость семьи (франц.)

    2 предвидь конец (лат.)

    3 добрый малый (франц.)

    4 молодость должна перебеситься (франц.)

    5 из каприза (франц.)

    III

    Так шла жизнь Ивана Ильича в продолжение семнадцати лет со времени женитьбы. Он был уже старым прокурором, отказавшимся от некоторых перемещений, ожидая более желательного места, когда неожиданно случилось одно неприятное обстоятельство, совсем было нарушившее его спокойствие жизни. Иван Ильич ждал места председателя в университетском городе, но Гоппе забежал как-то вперед и получил это место. Иван Ильич раздражился, стал делать упреки и поссорился с ним и с ближайшим начальством; к нему стали холодны и в следующем назначении его опять обошли.

    Это было в 1880 году. Этот год был самый тяжелый жизни Ивана Ильича. В этом году оказалось, с одной стороны, что жалованья не хватает на жизнь; с другой — что все его забыли и что то, что казалось для него по отношению к нему величайшей, жесточайшей несправедливостью, другим представлялось совсем обыкновенным делом. Даже отец не считал своей обязанностью помогать ему. Он почувствовал, что все покинули его, считая его положение с 3500 жалованья самым нормальным и даже счастливым. Он один знал, что с сознанием тех несправедливостей, которые были сделаны ему, и с вечным пилением жены, и с долгами, которые он стал делать, живя сверх средств, — он один знал, что его положение далеко не нормально.

    Летом этого года для облегчения средств он взял отпуск и поехал прожить с женой лето в деревне у брата Прасковьи Федоровны.

    В деревне, без службы Иван Ильич в первый раз почувствовал не только скуку, но тоску невыносимую, и решил, что так жить нельзя и необходимо принять какие-нибудь решительные меры.

    Проведя бессонную ночь, которую всю Иван Ильич проходил по террасе, он решил ехать в Петербург хлопотать и, чтобы наказать их, тех, которые не умели оценить его, перейти в другое министерство.

    На другой день, несмотря на все отговоры жены и шурина, он поехал в Петербург.

    Он ехал за одним; выпросить место в пять тысяч жалованья. Он уже не держался никакого министерства, направления или рода деятельности. Ему нужно только было место, место с пятью тысячами, по администрации, по банкам, по железным дорогам, по учреждениям императрицы Марии, даже таможни, но непременно пять тысяч и непременно выйти из министерства, где не умели оценить его.

    И вот эта поездка Ивана Ильича увенчалась удивительным, неожиданным успехом. В Курске подсел в первый класс Ф. С. Ильин, знакомый, и сообщил свежую телеграмму, полученную курским губернатором, что в министерстве произойдет на днях переворот: на место Петра Ивановича назначают Ивана Семеновича.

    Предполагаемый переворот, кроме своего значения для России, имел особенное значение для Ивана Ильича тем, что он, выдвигая новое лицо, Петра Петровича и, очевидно, его друга Захара Ивановича, был в высшей степени благоприятен для Ивана Ильича. Захар Иванович был товарищ и друг Ивану Ильичу.

    В Москве известие подтвердилось. А приехав в Петербург, Иван Ильич нашел Захара Ивановича и получил обещание верного места к своем прежнем министерстве юстиции.

    Через неделю он телеграфировал жене:

    «Захар место Миллера при первом докладе получаю назначение».

    Иван Ильич благодаря этой перемене лиц неожиданно получил в своем прежнем министерстве такое назначение, в котором он стал на две степени выше своих товарищей: пять тысяч жалованья и подъемных три тысячи пятьсот. Вся досада на прежних врагов своих и на все министерство была забыта, и Иван Ильич был совсем счастлив.

    Иван Ильич вернулся в деревню веселый, довольный, каким он давно не был. Прасковья Федоровна тоже повеселела, и между ними заключилось перемирие. Иван Ильич рассказывал о том, как его все чествовали в Петербурге, как все те, которые были его врагами, были посрамлены и подличали теперь перед ним, как ему завидуют за его положение, в особенности о том, как все его сильно любили Петербурге.

    Прасковья Федоровна выслушивала это и делала вид, что она верит этому, и не противоречила ни в чем, а делала только планы нового устройства жизни в том городе, куда они переезжали. И Иван Ильич с радостью видел, что эти планы были его планы, что они сходятся и что опять его запнувшаяся жизнь приобретает настоящий, свойственный ей, характер веселой приятности и приличия.

    Иван Ильич приехал на короткое время. 10 сентября ему надо было принимать должность и, кроме того, нужно было время устроиться на новом месте, перевезти все из провинции, прикупить, призаказать, еще многое; одним словом, устроиться так, как это решено было в его уме, и почти что точно так же, как это решено было и в душе Прасковьи Федоровны.

    И теперь, когда все устроилось так удачно, и когда они сходились с женою в цели и, кроме того, мало жили вместе, они так дружно сошлись, как не сходились с первых лет женатой своей жизни. Иван Ильич было думал увезти семью тотчас же, но настояния сестры и зятя, вдруг сделавшимися особенно любезными и родственными к Ивану Ильичу и его семье, сделали то, что Иван Ильич уехал один.

    Иван Ильич уехал, и веселое расположение духа, произведенное удачей и согласием с женой, одно усиливающее другое, все время не оставляло его. Нашлась квартира прелестная, то самое, о чем мечтали муж с женой. Широкие, высокие, в старом стиле приемные комнаты, удобный грандиозный кабинет, комнаты для жены и дочери, классная для сына — все как нарочно придумано для них. Иван Ильич сам взялся за устройство, выбирал обои, подкупал мебель, особенно из старья, которому он придавал особенный комильфотный стиль, обивку, и все росло, росло и приходило к тому идеалу, который он составил себе. Когда он до половины устроился, его устройство превзошло его ожиданье. Он понял тот комильфотный, изящный и не пошлый характер, который примет все, когда будет готово. Засыпая, он представлял себе залу, какою она будет. Глядя на гостиную, еще не оконченную, он уже видел камин, экран, этажерку и эти стульчики разбросанные, эти блюды и тарелки по стенам и бронзы, когда они все станут по местам. Его радовала мысль, как он поразит Пашу и Лизаньку, которые тоже имеют к этому вкус. Они никак не ожидают этого. В особенности ему удалось найти и купить дешево старые вещи, которые придавали всему особенно благородный характер. Он в письмах своих нарочно представлял все хуже, чем есть, чтобы поразить их. Все это так занимало его, что даже новая служба его, любящего это дело, занимала меньше, чем он ожидал. В заседаниях у него бывали минуты рассеянности: он задумывался о том, какие карнизы на гардины, прямые или подобранные. Он так был занят этим, что сам часто возился, переставлял даже мебель и сам перевешивал гардины. Раз он влез на лесенку, чтобы показать непонимающему обойщику, как он хочет драпировать, оступился и упал, но, как сильный и ловкий человек, удержался, только боком стукнулся об ручку рамы. Ушиб поболел, но скоро прошел — Иван Ильич чувствовал себя все это время особенно веселым и здоровым. Он писал: чувствую, что с меня соскочило лет пятнадцать. Он думал кончить в сентябре, но затянулось до половины октября. Зато было прелестно , — не только он говорил, но ему говорили все, кто видели.

    В сущности же, было то самое, что бывает у всех не совсем богатых людей, но таких, которые хотят быть похожими на богатых и потому только похожи друг на друга: штофы, черное дерево, цветы, ковры и бронзы. Темное и блестящее, — все то, что все известного рода люди делают, чтобы быть похожими на всех людей известного рода. И у него было так похоже, что нельзя было даже обратить внимание; но ему все это казалось чем-то особенным. Когда он встретил своих на станции железной дороги, привез их в свою освещенную готовую квартиру и лакей в белом галстуке отпер дверь в убранную цветами переднюю, а потом они вошли в гостиную, кабинет и ахали от удовольствия, - он был очень счастлив, водил их везде, впивал в себя их похвалы и сиял от удовольствия. В этот же вечер, когда за чаем Прасковья Федоровна спросила его, между прочим, как он упал, он засмеялся и в лицах представил, как он полетел и испугал обойщика.

    — Я недаром гимнаст. Другой бы убился, а я чуть ударился вот тут; когда тронешь — больно, но уже проходит; просто синяк.

    И они начали жить в новом помещении, в котором, как всегда, когда хорошенько обжились, недоставало только одной комнаты, и с новыми средствами, к которым, как всегда, только немножко — каких-нибудь пятьсот рублей — недоставало, и было очень хорошо. Особенно было хорошо первое время, когда еще не все было устроено и надо было еще устраивать: то купить, то заказать, то переставить, то наладить. Хоть и были некоторые несогласия между мужем и женой, но оба так были довольны итак много было дела, что все кончалось без больших ссор. Когда уже нечего было устраивать, стало немножко скучно и чего-то недоставать, но тут уже сделались знакомства, привычки, и жизнь наполнилась.

    Иван Ильич, проведши утро в суде, возвращался к обеду, и первое время расположение его духа было хорошо, хотя и страдало немного именно от помещения. (Всякое пятно на скатерти, на штофе, оборванный снурок гардины раздражали его: он столько труда положил на устройство, что ему больно было всякое разрушение.) Но вообще жизнь Ивана Ильича пошла так, как, по его вере, должна была протекать жизнь: легко, приятно и прилично. Вставал он в девять, пил кофе, читал газету, потом надевал вицмундир и ехал в суд. Там уже был обмят тот хомут, в котором он работал; он сразу попадал в него. Просители, справки в канцелярии, сама канцелярия, заседания — публичные и распорядительные. Во всем этом надо было уметь исключать все то сырое, жизненное, что всегда нарушает правильность течения служебных дел: надо не допускать с людьми никаких отношений, помимо служебных, и повод к отношениям должен быть только служебный и самые отношения только служебные. Например, приходит человек и желает узнать что-нибудь, Иван Ильич как человек недолжностной и не может иметь никаких отношений к такому человеку; но если есть отношение этого человека как к члену, такое, которое может быть выражено на бумаге с заголовком, — в пределах этих отношений Иван Ильич делает все, все решительно, что можно, и при этом соблюдает подобие человеческих дружелюбных отношений, то есть учтивость. Как только кончается отношение служебное, так кончается всякое другое. Этим умением отделять служебную сторону, не смешивая ее с своей настоящей жизнью, Иван Ильич владел в высшей степени и долгой практикой и талантом выработал его до такой степени, что он даже, как виртуоз, иногда позволял себе, как бы шутя, смешивать человеческое и служебное отношения. Он позволял это себе потому, что чувствовал в себе силу всегда, когда ему понадобится, опять выделить одно служебное и откинуть человеческое. Дело это шло у Ивана Ильича не только легко, приятно и прилично, но даже виртуозно. В промежутки он курил, пил чай, беседовал немножко о политике, немножко об общих делах, немножко о картах и больше всего о назначениях. И усталый, но с чувством виртуоза, отчетливо отделавшего свою партию, одну из первых скрипок в оркестре, возвращался домой. Дома дочь с матерью куда-нибудь ездили или у них был кто-нибудь; сын был в гимназии, готовил уроки с репетиторами и учился исправно тому, чему учат в гимназии. Все было хорошо. После обеда, если не было гостей, Иван Ильич читал иногда книгу, про которую много говорят, и вечером садился за дела, то есть читал бумаги, справлялся с законами, - сличал показания и подводил под законы. Ему это было ни скучно, ни весело. Скучно было, когда можно было играть в винт: но если не было винта — то это было все-таки лучше, чем сидеть одному или с женой. Удовольствия же Ивана Ильича были обеды маленькие, на которые он звал важных по светскому положению дам и мужчин, и такое времяпровождение с ними, которое было бы похоже на обыкновенное препровождение времени таких людей, так же как гостиная его была похожа на все гостиные.

    Один раз у них был даже вечер, танцевали. И Ивану Ильичу было весело, и все было хорошо, только вышла большая ссора с женой из-за тортов и конфет: у Прасковьи Федоровны был свой план, а Иван Ильич настоял на том, чтобы взять все у дорогого кондитера, и взял много тортов, и ссора была за то, что торты остались, а счет кондитера был в сорок пять рублей. Ссора была большая и неприятная, так что Прасковья Федоровна сказала ему: «Дурак, кисляй». А он схватил себя за голову и в сердцах что-то упомянул о разводе. Но самый вечер был веселый. Было лучшее общество, и Иван Ильич танцевал с княгинею Труфоновой, сестрою той, которая известна учреждением общества «Унеси ты мое горе». Радости служебные были радости самолюбия; радости общественные были радости тщеславия; но настоящие радости Ивана Ильича были радости игры в винт. Он признавался, что после всего, после каких бы то ни было событий, нерадостных в его жизни, радость, которая, как свеча, горела перед всеми другими, — это сесть с хорошими игроками и некрикунами-партнерами в винт, и непременно вчетвером (впятером уж очень больно выходить, хотя и притворяешься, что я очень люблю), и вести умную, серьезную игру (когда карты идут), потом поужинать и выпить стакан вина. А спать после винта, особенно когда в маленьком выигрыше (большой — неприятно), Иван Ильич ложился в особенно хорошем расположении духа.

    Так они жили. Круг общества составлялся у них самый лучший, ездили и важные люди, и молодые люди.

    Во взгляде на круг своих знакомых муж, жена и дочь были совершенно согласны и, не сговариваясь, одинаково оттирали от себя и освобождались от всяких разных приятелей и родственников, замарашек, которые разлетались к ним с нежностями в гостиную с японскими блюдами по стенам. Скоро эти друзья-замарашки перестали разлетаться, и у Головиных осталось общество одно самое лучшее. Молодые люди ухаживали за Лизанькой, и Петрищев, сын Дмитрия Ивановича Петрищева и единственный наследник его состояния, судебный следователь, стал ухаживать за Лизой, так что Иван Ильич уже поговаривал об этом с Прасковьей Федоровной: не свести ли их кататься на тройках или устроить спектакль. Так они жили. И все шло так, не изменяясь, и все было очень хорошо.

    IV

    Все были здоровы. Нельзя было назвать нездоровьем то, что Иван Ильич говорил иногда, что у него странный вкус во рту и что-то неловко в левой стороне живота.

    Но случилось, что неловкость эта стала увеличиваться и переходить не в боль еще, но в сознание тяжести постоянной в боку и в дурное расположение духа. Дурное расположение духа это, все усиливаясь и усиливаясь, стало портить установившуюся было в семействе Головиных приятность легкой и приличной жизни. Муж с женой стали чаще и чаще ссориться, и скоро отпала легкость и приятность, и с трудом удерживалось одно приличие. Сцены опять стали чаще. Опять остались одни островки, и тех мало, на которых муж с женою могли сходиться без взрыва.

    И Прасковья Федоровна теперь не без основания говорила, что у ее мужа тяжелый характер. С свойственной ей привычкой преувеличивать она говорила, что всегда и был такой ужасный характер, что надобно ее доброту, чтобы переносить это двадцать лет. Правда было то, что ссоры теперь начинались от него. Начинались его придирки всегда перед самым обедом и часто, именно когда он начинал есть, за супом. То он замечал, что что-нибудь из посуды испорчено, то кушанье не такое, то сын положил локоть на стол, то прическа дочери. И во всем он обвинял Прасковью Федоровну. Прасковья Федоровна сначала возражала и говорила ему неприятности, но он раза два во время начала обеда приходил в такое бешенство, что она поняла, что это болезненное состояние, которое вызывается в нем принятием пищи, и смирила себя; уже не возражала, а только торопила обедать. Смирение свое Прасковья Федоровна поставила себе в великую заслугу. Решив, что муж ее имеет ужасный характер и сделал несчастие ее жизни, она стала жалеть себя. И чем больше она жалела себя, тем больше ненавидела мужа. Она стала желать, чтоб он умер, но не могла этого желать, потому что тогда не было бы жалованья. И это еще более раздражало ее против него. Она считала себя страшно несчастной именно тем, что даже смерть его не могла спасти ее, и она раздражалась, скрывала это, и это скрытое раздражение ее усиливало его раздражение.

    После одной сцены, в которой Иван Ильич был особенно несправедлив и после которой он и при объяснении сказал, что он точно раздражителен, но что это от болезни, она сказала ему, что если он болен, то надо лечиться, и потребовала от него, чтобы он поехал к знаменитому врачу.

    Он поехал. Все было, как он ожидал; все было так, как всегда делается. И ожидание, и важность напускная, докторская, ему знакомая, та самая, которую он знал в себе в суде, и постукиванье, и выслушиванье, и вопросы, требующие определенные вперед и, очевидно, ненужные ответы, и значительный вид, который внушал, что вы, мол, только подвергнитесь нам, а мы все устроим, — у нас известно и несомненно, как все устроить, все одним манером для всякого человека, какого хотите. Все было точно так же, как в суде. Как он в суде делал вид над подсудимыми, так точно над ним знаменитый доктор делал тоже вид.

    Доктор говорил: то-то и то-то указывает, что у вас внутри то-то и то-то; но если это не подтвердится по исследованиям того-то и того-то, то у вас надо предположить то-то и то-то. Если же предположить то-то, тогда… и т. д. Для Ивана Ильича был важен только один вопрос: опасно ли его положение или нет? Но доктор игнорировал этот неуместный вопрос. С точки зрения доктора, вопрос этот был праздный и не подлежал обсуждению; существовало только взвешиванье вероятностей — блуждающей почки, хронического катара и болезней слепой кишки. Не было вопроса о жизни Ивана Ильича, а был спор между блуждающей почкой и слепой кишкой. И спор этот на глазах Ивана Ильича доктор блестящим образом разрешил в пользу слепой кишки, сделав оговорку о том, что исследование мочи может дать новые улики и что тогда дело будет пересмотрено. Все это было точь-в-точь то же, что делал тысячу раз сам Иван Ильич над подсудимыми таким блестящим манером. Так же блестяще сделал свое резюме доктор и торжествующе, весело даже, взглянув сверху очков на подсудимого. Из резюме доктора Иван Ильич вывел то заключение, что плохо, а что ему, доктору, да, пожалуй, и всем все равно, а ему плохо. И это заключение болезненно поразило Ивана Ильича, вызвав в нем чувство большой жалости к себе и большой злобы на этого равнодушного к такому важному вопросу доктора.

    Но он ничего не сказал, а встал, положил деньги на стол и, вздохнув, сказал:

    — Мы, больные, вероятно, часто делаем вам неуместные вопросы, — сказал он. — Вообще, это опасная болезнь или нет?..

    Доктор строго взглянул на него одним глазом через очки, как будто говоря: подсудимый, если вы не будете оставаться в пределах ставимых вам вопросов, я буду принужден сделать распоряжение об удалении вас из зала заседания.

    — Я уже сказал вам то, что считал нужным и удобным, — сказал доктор. - Дальнейшее покажет исследование. — И доктор поклонился.

    Иван Ильич вышел медленно, уныло сел в сани и поехал домой. Всю дорогу он не переставая перебирал все, что говорил доктор, стараясь все эти запутанные, неясные научные слова перевести на простой язык и прочесть в них ответ на вопрос: плохо — очень ли плохо мне, или еще ничего? И ему казалось, что смысл всего сказанного доктором был тот, что очень плохо. Все грустно показалось Ивану Ильичу на улицах. Извозчики были грустны, дома грустны, прохожие, лавки грустны. Боль же эта, глухая, ноющая боль, ни на секунду не перестающая, казалось, в связи с неясными речами доктора получала другое, более серьезное значение. Иван Ильич с новым тяжелым чувством теперь прислушивался к ней.

    Он приехал домой и стал рассказывать жене. Жена выслушала, но в середине рассказа его вошла дочь в шляпке: она собиралась с матерью ехать. Она с усилием присела послушать эту скуку, но долго не выдержала, и мать не дослушала.

    — Ну, я очень рада, — сказала жена, — так теперь ты, смотри ж, принимай аккуратно лекарство. Дай рецепт, я пошлю Герасима в аптеку. — И она пошла одеваться.

    Он не переводил дыханья, пока она была в комнате, и тяжело вздохнул, когда она вышла.

    — Ну что ж, — сказал он. — Может быть, и точно ничего еще.

    Он стал принимать лекарства, исполнять предписания доктора, которые изменились по случаю исследования мочи. Но тут как раз так случилось, что в этом исследовании и в том, что должно было последовать за ним, вышла какая-то путаница. До самого доктора нельзя было добраться, а выходило, что делалось не то, что говорил ему доктор. Или он забыл, или соврал, или скрывал от него что-нибудь.

    Но Иван Ильич все-таки точно стал исполнять предписания и в исполнении этом нашел утешение на первое время.

    Главным занятием Ивана Ильича со времени посещения доктора стало точное исполнение предписаний доктора относительно гигиены и принимания лекарств и прислушиванье к своей боли, ко всем своим отправлениям организма. Главными интересами Ивана Ильича стали людские болезни и людское здоровье. Когда при нем говорили о больных, об умерших, о выздоровевших, особенно о такой болезни, которая походила на его, он, стараясь скрыть свое волнение, прислушивался, расспрашивал и делал применение к своей болезни.

    Боль не уменьшалась; но Иван Ильич делал над собой усилия, чтобы заставлять себя думать, что ему лучше. И он мог обманывать себя, пока ничего не волновало его. Но как только случалась неприятность с женой, неудача в службе, дурные карты в винте, так сейчас он чувствовал всю силу своей болезни; бывало, он переносил эти неудачи, ожидая, что вот-вот исправлю плохое, поборю, дождусь успеха, большого шлема. Теперь же всякая неудача подкашивала его и ввергала в отчаяние. Он говорил себе: вот только что я стал поправляться и лекарство начинало уже действовать, и вот это проклятое несчастие или неприятность… И он злился на несчастье или на людей, делавших ему неприятности и убивающих его, и чувствовал, как эта злоба убивает его; но не мог воздержаться от нее. Казалось бы, ему должно бы было быть ясно, что это озлобление его на обстоятельства и людей усиливает его болезнь И что поэтому ему надо не обращать внимания на неприятные случайности; но он делал совершенно обратное рассуждение: он говорил, что ему нужно спокойствие, следил за всем, что нарушало это спокойствие, и при всяком малейшем нарушении приходил в раздражение. Ухудшало его положение то, что он читал медицинские книги и советовался с докторами. Ухудшение шло так равномерно, что он мог себя обманывать, сравнивая один день с другим, - разницы было мало. Но когда он советовался с докторами, тогда ему казалось, что идет к худшему и очень быстро даже. И несмотря на это, он постоянно советовался с докторами.

    В этот месяц он побывал у другой знаменитости: другая знаменитость сказала почти то же, что и первая, но иначе поставила вопросы. И совет с этой знаменитостью только усугубил сомнение и страх Ивана Ильича. Приятель его приятеля — доктор очень хороший — тот еще совсем иначе определил болезнь и, несмотря на то, что обещал выздоровление, своими вопросами и предположениями еще больше спутал Ивана Ильича и усилил его сомнение. Гомеопат — еще иначе определил болезнь и дал лекарство, и Иван Ильич, тайно от всех, принимал его с неделю. Но после недели не почувствовав облегчения и потеряв доверие и к прежним лечениям и к этому, пришел в еще большее уныние. Раз знакомая дама рассказывала про исцеление иконами. Иван Ильич застал себя на том, что он внимательно прислушивался и поверял действительность факта. Этот случай испугал его. «Неужели я так умственно ослабел? — сказал он себе. — Пустяки! Все вздор, не надо поддаваться мнительности, а, избрав одного врача, строго держаться его лечения. Так и буду делать. Теперь кончено. Не буду думать и до лета строго буду исполнять лечение. А там видно будет. Теперь конец этим колебаниям!..» Легко было сказать это, но невозможно исполнить. Боль в боку все томила, все как будто усиливалась, становилась постоянной, вкус во рту становился все страннее, ему казалось, что пахло чем-то отвратительным у него изо рта, и аппетит и силы все слабели. Нельзя было себя обманывать: что-то страшное, новое и такое значительное, чего значительнее никогда в жизни не было с Иваном Ильичом, совершалось в нем. И он один знал про это, все же окружающие не понимали или не хотели понимать и думали, что все на свете идет по-прежнему. Это-то более всего мучило Ивана Ильича. Домашние — главное жена и дочь, которые были в самом разгаре выездов, — он, видел, ничего не понимали, досадовали на то, что он такой невеселый и требовательный, как будто он был виноват в этом. Хотя они и старались скрывать это, он видел, что он им помеха, но что жена выработала себе известное отношение к его болезни и держалась его независимо от того, что он говорил и делал. Отношение это было такое:

    — Вы знаете, — говорила она знакомым, — Иван Ильич не может, как все добрые люди, строго исполнять предписанное лечение. Нынче он примет капли и кушает, что велено, и вовремя ляжет; завтра вдруг, если я просмотрю, забудет принять, скушает осетрины (а ему не велено), да и засидится за винтом до часа.

    — Ну, когда же? — скажет Иван Ильич с досадою. — Один раз у Петра Ивановича.

    — А вчера с Шебеком.

    — Все равно я не мог спать от боли…

    — Да там уже отчего бы то ни было, только так ты никогда не выздоровеешь и мучаешь нас.

    Внешнее, высказываемое другим и ему самому, отношение Прасковьи Федоровны было такое к болезни мужа, что в болезни этой виноват Иван Ильич и вся болезнь эта есть новая неприятность, которую он делает жене. Иван Ильич чувствовал, что это выходило у нее невольно, но от этого ему не легче было.

    В суде Иван Ильич замечал или думал, что замечает, то же странное к себе отношение: то ему казалось, что к нему приглядываются, как к человеку, имеющему скоро опростать место; то вдруг его приятели начинали дружески подшучивать над его мнительностью, как будто то, что-то ужасное и страшное, неслыханное, что завелось в нем и не переставая сосет его и неудержимо влечет куда-то, есть самый приятный предмет для шутки. Особенно Шварц своей игривостью, жизненностью и комильфотностью, напоминавшими Ивану Ильичу его самого за десять лет назад, раздражал его.

    Приходили друзья составить партию, садились. Сдавали, разминались новые карты, складывались бубны к бубнам, их семь. Партнер сказал: без козырей, - и поддержал две бубны. Чего ж еще? Весело, бодро должно бы быть — шлем. И вдруг Иван Ильич чувствует эту сосущую боль, этот вкус во рту, и ему что-то дикое представляется в том, что он при этом может радоваться шлему.

    Он глядит на Михаила Михайловича, партнера, как он бьет по столу сангвинической рукой и учтиво и снисходительно удерживается от захватывания взяток, а подвигает их к Ивану Ильичу, чтобы доставить ему удовольствие собирать их, не утруждая себя, не протягивая далеко руку. «Что ж он думает, что я так слаб, что не могу протянуть далеко руку», — думает Иван Ильич, забывает козырей и козыряет лишний раз по своим и проигрывает шлем без трех, и что ужаснее всего — это то, что он видит, как страдает Михаил Михайлович, а ему все равно. И ужасно думать, отчего ему все равно.

    Все видят, что ему тяжело, и говорят ему: «Мы можем прекратить, если вы устали. Вы отдохните». Отдохнуть? Нет, он нисколько не устал, они доигрывают роббер. Все мрачны и молчаливы. Иван Ильич чувствует, что он напустил на них эту мрачность и не может ее рассеять. Они ужинают и разъезжаются, и Иван Ильич остается один с сознанием того, что его жизнь отравлена для него и отравляет жизнь других и что отрава эта не ослабевает, а все больше и больше проникает все существо его.

    И с сознанием этим, да еще с болью физической, да еще с ужасом надо было ложиться в постель и часто не спать от боли большую часть ночи. А наутро надо было опять вставать, одеваться, ехать в суд, говорить, писать, а если и не ехать, дома быть с теми же двадцатью четырьмя часами в сутках, из которых каждый был мучением. И жить так на краю погибели надо было одному, без одного человека, который бы понял и пожалел его.

    V

    Так шло месяц и два. Перед Новым годом приехал в их город его шурин и остановился у них. Иван Ильич был в суде. Прасковья Федоровна ездила за покупками. Войдя к себе в кабинет, он застал там шурина, здорового сангвиника, самого раскладывающего чемодан. Он поднял голову на шаги Ивана Ильича и поглядел на него секунду молча. Этот взгляд все открыл Ивану Ильичу. Шурин раскрыл рот, чтоб ахнуть, и удержался. Это движение подтвердило все.

    — Что, переменился?

    — Да… есть перемена.

    И сколько Иван Ильич ни наводил после шурина на разговор о его внешнем виде, шурин отмалчивался. Приехала Прасковья Федоровна, шурин пошел к ней. Иван Ильич запер дверь на ключ и стал смотреться в зеркало — прямо, потом сбоку. Взял свой портрет с женою и сличил портрет с тем, что он видел в зеркале. Перемена была огромная. Потом он оголил руки до локтя, посмотрел, опустил рукава, сел на оттоманку и стал чернее ночи.

    «Не надо, не надо», — сказал он себе, вскочил, подошел к столу, открыл дело, стал читать его, но не мог. Он отпер дверь, пошел в залу. Дверь в гостиную была затворена. Он подошел к ней на цыпочках и стал слушать.

    — Нет, ты преувеличиваешь, — говорила Прасковья Федоровна.

    — Как преувеличиваю? Тебе не видно — он мертвый человек, посмотри его глаза. Нет света. Да что у него?

    — Никто не знает. Николаев (это был другой доктор) сказал что-то, но я не знаю. Лещетицкий (это был знаменитый доктор) сказал напротив…

    Иван Ильич отошел, пошел к себе, лег и стал думать: «Почка, блуждающая почка». Он вспомнил все то, что ему говорили доктора, как она оторвалась и как блуждает. И он усилием воображения старался поймать эту почку и остановить, укрепить ее: так мало нужно, казалось ему. «Нет, поеду еще к Петру Ивановичу». (Это был тот приятель, у которого был приятель доктор.) Он позвонил, велел заложить лошадь и собрался ехать.

    — Куда ты, Jean? — спросила жена с особенно грустным и непривычно добрым выражением.

    Это непривычное доброе озлобило его. Он мрачно посмотрел на нее.

    — Мне надо к Петру Ивановичу.

    Он поехал к приятелю, у которого был приятель доктор. И с ним к доктору. Он застал его и долго беседовал с ним.

    Рассматривая анатомически и физиологически подробности о том, что, по мнению доктора, происходило в нем, он все понял.

    Была одна штучка, маленькая штучка в слепой кишке. Все это могло поправиться. Усилить энергию одного органа, ослабить деятельность другого, произойдет всасывание, и все поправится. Он немного опоздал к обеду. Пообедал, весело поговорил, но долго не мог уйти к себе заниматься. Наконец он пошел в кабинет и тотчас же сел за работу. Он читал дела, работал, но сознание того, что у него есть отложенное важное задушевное дело, которым он займется по окончании, не оставляло его. Когда он кончил дела, он вспомнил, что это задушевное дело были мысли о слепой кишке. Но он не предался им, он пошел в гостиную к чаю. Были гости, говорили и играли на фортепиано, пели; был судебный следователь, желанный жених у дочери. Иван Ильич провел вечер, по замечанию Прасковьи Федоровны, веселее других, но он не забывал ни на минуту, что у него есть отложенные важные мысли о слепой кишке. В одиннадцать часов он простился и пошел к себе. Он спал один со времени своей болезни, в маленькой комнатке у кабинета. Он пошел, разделся и взял роман Золя, но не читал его, а думал. И в его воображении происходило то желанное исправление слепой кишки. Всасывалось, выбрасывалось, восстановлялась правильная деятельность. «Да, это все так, — сказал он себе. — Только надо помогать природе». Он вспомнил о лекарствах, приподнялся, принял его, лег на спину, прислушиваясь к тому, как благотворно действует лекарство и как оно уничтожает боль. «Только равномерно принимать и избегать вредных влияний; я уже теперь чувствую несколько лучше, гораздо лучше». Он стал щупать бок, - на ощупь не больно. «Да, я не чувствую, право, уже гораздо лучше». Он потушил свечу и лег на бок… Слепая кишка исправляется, всасывается. Вдруг он почувствовал знакомую старую, глухую, ноющую боль, упорную, тихую, серьезную. Во рту та же знакомая гадость. Засосало сердце, помутилось в голове. «Боже мой, Боже мой! — проговорил он. — Опять, опять, и никогда не перестанет». И вдруг ему дело представилось совсем с другой стороны. «Слепая кишка? Почка, — сказал он себе. — Не в слепой кишке, не в почке дело, а в жизни и… смерти. Да, жизнь была и вот уходит, уходит, и я не могу удержать ее. Да. Зачем обманывать себя? Разве не очевидно всем, кроме меня, что я умираю, и вопрос только в числе недель, дней — сейчас, может быть. То свет был, а теперь мрак. То я здесь был, а теперь туда! Куда?» Его обдало холодом, дыхание остановилось. Он слышал только удары сердца.

    «Меня не будет, так что же будет? Ничего не будет. Так где же я буду, когда меня не будет? Неужели смерть? Нет, не хочу». Он вскочил, хотел зажечь свечку, пошарил дрожащими руками, уронил свечу с подсвечником на пол и опять повалился назад, на подушку. «Зачем? Все равно, — говорил он себе, открытыми глазами глядя в темноту. — Смерть, Да, смерть. И они никто не знают, и не хотят знать, и не жалеют. Они играют. (Он слышал дальние, из-за двери, раскат голоса и ритурнели.) Им все равно, а они также умрут. Дурачье. Мне раньше, а им после; и им то же будет. А они радуются. Скоты!» Злоба душила его. И ему стало мучительно, невыносимо тяжело. Не может же быть, чтоб все всегда были обречены на этот ужасный страх. Он поднялся.

    «Что-нибудь не так; надо успокоиться, надо обдумать все сначала». И вот он начал обдумывать. «Да, начало болезни. Стукнулся боком, и все такой же я был, и нынче и завтра; немного ныло, потом больше, потом доктора, потом унылость, тоска, опять доктора; а я все шел ближе, ближе к пропасти. Сил меньше. Ближе, ближе. И вот я исчах, у меня света в глазах нет. И смерть, а я думаю о кишке. Думаю о том, чтобы починить кишку, а это смерть. Неужели смерть?» Опять на него нашел ужас, он запыхался, нагнулся, стал искать спичек, надавил локтем на тумбочку. Она мешала ему и делала больно, он разозлился на нее, надавил с досадой сильнее и повалил тумбочку. И в отчаянии задыхаясь, он повалился на спину, ожидая сейчас же смерти.

    Гости уезжали в это время. Прасковья Федоровна провожала их. Она услыхала падение и вошла.

    — Что ты?

    — Ничего. Уронил нечаянно.

    Она вышла, принесла свечу. Он лежал, тяжело и быстро-быстро дыша, как человек, который пробежал версту, остановившимися глазами глядя на нее.

    — Что ты, Jean?

    — Ниче…го. У…ро…нил. — «Что же говорить. Она не поймет», — думал он.

    Она точно не поняла. Она подняла, зажгла ему свечу и поспешно ушла: ей надо было проводить гостью.

    Когда она вернулась, он так же лежал навзничь, глядя вверх.

    — Что тебе, или хуже?

    — Да.

    Она покачала головой, посидела. — Знаешь, Jean, я думаю, не пригласить ли Лещетицкого на дом.

    Это значит знаменитого доктора пригласить и не пожалеть денег. Он ядовито улыбнулся и сказал; «Нет». Она посидела, подошла и поцеловала его в лоб.

    Он ненавидел ее всеми силами души в то время, как она целовала его, и делал усилия, чтобы не оттолкнуть ее.

    — Прощай. Бог даст, заснешь.

    — Да.

    VI

    Иван Ильич видел, что он умирает, и был в постоянном отчаянии.

    В глубине души Иван Ильич знал, что он умирает, но он не только не привык к этому, но просто не понимал, никак не мог понять этого.

    Тот пример силлогизма, которому он учился в логике Кизеветера: Кай — человек, люди смертны, потому Кай смертен, казался ему во всю его жизнь правильным только по отношению к Каю, но никак не к нему. То был Кай-человек, вообще человек, и это было совершенно справедливо; но он был не Кай и не вообще человек, а он всегда был совсем, совсем особенное от всех других существо; он был Ваня с мама, папа, с Митей и Володей, с игрушками, кучером, с няней, потом с Катенькой, со всеми радостями, горестями, восторгами детства, юности, молодости. Разве для Кая был тот запах кожаного полосками мячика, который так любил Ваня! Разве Кай целовал так руку матери и разве для Кая так шуршал шелк складок платья матери? Разве он бунтовал за пирожки в Правоведении? Разве Кай так был влюблен? Разве Кай так мог вести заседание?

    И Кай точно смертен, и ему правильно умирать, но мне, Ване, Ивану Ильичу, со всеми моими чувствами, мыслями, — мне это другое дело. И не может быть, чтобы мне следовало умирать. Это было бы слишком ужасно.

    Так чувствовалось ему.

    «Если б и мне умирать, как Каю, то я так бы и знал это, так бы и говорил мне внутренний голос, но ничего подобного не было во мне; и я и все мои друзья — мы понимали, что это совсем не так, как с Каем. А теперь вот что! — говорил он себе. — Не может быть. Не может быть, а есть. Как же это? Как понять это?»

    И он не мог понять и старался отогнать эту мысль, как ложную. неправильную, болезненную, и вытеснить ее другими, правильными, здоровыми мыслями. Но мысль эта, не только мысль, но как будто действительность, приходила опять и становилась перед ним.

    И он призывал по очереди на место этой мысли другие мысли, в надежде найти в них опору. Он пытался возвратиться к прежним ходам мысли, которые заслоняли для него прежде мысль о смерти. Но — странное дело — все то, что прежде заслоняло, скрывало, уничтожало сознание смерти, теперь уже не могло производить этого действия. Последнее время Иван Ильич большей частью проводил в этих попытках восстановить прежние ходы чувства, заслонявшего смерть, То он говорил себе: «Займусь службой, ведь я жил же ею». И он шел в суд, отгоняя от себя всякие сомнения; вступал в разговоры с товарищами и садился, по старой привычке рассеянно, задумчивым взглядом окидывая толпу и обеими исхудавшими руками опираясь на ручки дубового кресла, так же, как обыкновенно, перегибаясь к товарищу, подвигая дело, перешептываясь, и потом, вдруг вскидывая глаза и прямо усаживаясь, произносил известные слова и начинал дело. Но вдруг в середине боль в боку, не обращая никакого внимания на период развития дела, начинала свое сосущее дело. Иван Ильич прислушивался, отгонял мысль о ней, но она продолжала свое, и она приходила и становилась прямо перед ним и смотрела на него, и он столбенел, огонь тух в глазах, и он начинал опять спрашивать себя: «Неужели только она правда?» И товарищи и подчиненные с удивлением и огорчением видели, что он, такой блестящий, тонкий судья, путался, делал ошибки. Он встряхивался, старался опомниться и кое-как доводил до конца заседание и возвращался домой с грустным сознанием, что не может по-старому судейское его дело скрыть от него то, что он хотел скрыть; что судейским делом он не может избавиться от нее, И что было хуже всего — это то, что она отвлекала его к себе не затем, чтобы он делал что-нибудь, а только для того, чтобы он смотрел на нее, прямо ей в глаза, смотрел на нее и, ничего не делая, невыразимо мучился.

    И, спасаясь от этого состояния, Иван Ильич искал утешения, других ширм, и другие ширмы являлись и на короткое время как будто спасали его, но тотчас же опять не столько разрушались, сколько просвечивали, как будто она проникала через все, и ничто не могло заслонить ее.

    Бывало, в это последнее время он войдет в гостиную, убранную им, — в ту гостиную, где он упал, для которой он, — как ему ядовито смешно было думать, — для устройства которой он пожертвовал жизнью, потому что он знал, что болезнь его началась с этого ушиба, — он входил и видел, что на лакированном столе был рубец, прорезанный чем-то. Он искал причину: и находил ее в бронзовом украшении альбома, отогнутом на краю. Он брал альбом, дорогой, им составленный с любовью, подосадовал на неряшливость дочери и ее друзей, — то разорвано, то карточки перевернуты. Он приводил это старательно в порядок, загибал опять украшение.

    Потом ему приходила мысль весь этот etablissement <"7"> с альбомами переместить в другой угол, к цветам. Он звал лакея: или дочь, или жена приходили на помощь; они не соглашались, противоречили, он спорил, сердился; но все было хорошо, потому что он не помнил о ней, ее не видно было.

    Но вот жена сказала, когда он сам передвигал: «Позволь, люди сделают, ты опять себе сделаешь вред», и вдруг она мелькнула через ширмы, он увидал ее. Она мелькнула, он еще надеется, что она скроется, но невольно он прислушался к боку, — там сидит все то же, все так же ноет, и он уже не может забыть, и она явственно глядит на него из-за цветов. К чему все?

    «И правда, что здесь, на этой гардине, я, как на штурме, потерял жизнь. Неужели? Как ужасно и как глупо! Это не может быть! Не может быть, но есть».

    Он шел в кабинет, ложился и оставался опять один с нею, с глазу на глаз с нею, а делать с нею нечего. Только смотреть на нее и холодеть.

    Prim. 7 устройство, сооружение (франц.).

    VII

    Как это сделалось на третьем месяце болезни Ивана Ильича, нельзя было сказать, потому что это делалось шаг за шагом, незаметно, но сделалось то, что и жена, и дочь, и сын его, и прислуга, и знакомые, и доктора, и, главное, он сам — знали, что весь интерес в нем для других состоит только в том, скоро ли, наконец, он опростает место, освободит живых от стеснения, производимого его присутствием, и сам освободится от своих страданий.

    Он спал меньше и меньше; ему давали опиум и начали прыскать морфином. Но эта не облегчало его. Тупая тоска, которую он испытывал в полуусыпленном состоянии, сначала только облегчала его как что-то новое, но потом она стала так же или еще более мучительна, чем откровенная боль.

    Ему готовили особенные кушанья по предписанию врачей; но кушанья эти все были для него безвкуснее и безвкуснее, отвратительнее и отвратительнее.

    Для испражнений его тоже были сделаны особые приспособления, и всякий раз это было мученье. Мученье от нечистоты, неприличия и запаха, от сознания того, что в этом должен участвовать другой человек.

    Но в этом самом неприятном деле и явилось утешение Ивану Ильичу. Приходил всегда выносить за ним буфетный мужик Герасим.

    Герасим был чистый, свежий, раздобревший на городских харчах молодой мужик. Всегда веселый, ясный. Сначала вид этого, всегда чисто, по-русски одетого человека, делавшего это противное дело, смущал Ивана Ильича.

    Один раз он, встав с судна и не в силах поднять панталоны, повалился на мягкое кресло и с ужасом смотрел на свои обнаженные, с резко обозначенными мускулами, бессильные ляжки.

    Вошел в толстых сапогах, распространяя вокруг себя приятный запах дегтя от сапог и свежести зимнего воздуха, легкой сильной поступью Герасим, в посконном чистом фартуке и чистой ситцевой рубахе, с засученными на голых, сильных, молодых руках рукавами, и, не глядя на Ивана Ильича, — очевидно, сдерживая, чтобы не оскорбить больного, радость жизни, сияющую на его лице, — подошел к судну.

    — Герасим, — слабо сказал Иван Ильич.

    Герасим вздрогнул, очевидно, испугавшись, не промахнулся ли он в чем, и быстрым движением повернул к больному свое свежее, доброе, простое, молодое лицо, только что начинавшее обрастать бородой.

    — Что изволите?

    — Тебе, я думаю, неприятно это. Ты извини меня. Я не могу.

    — Помилуйте-с. — И Герасим блеснул глазами и оскалил свои молодые белые зубы. — Отчего же не потрудиться? Ваше дело больное.

    И он ловкими, сильными руками сделал свое привычное дело и вышел, легко ступая. И через пять минут, так же легко ступая, вернулся.

    Иван Ильич все так же сидел в кресле.

    — Герасим, — сказал он, когда тот поставил чистое, обмытое судно, - пожалуйста, помоги мне, поди сюда. — Герасим подошел. — Подними меня. Мне тяжело одному, а Дмитрия я услал.

    Герасим подошел; сильными руками, так же, как он легко ступал, обнял, ловко, мягко поднял и подержал, другой рукой подтянул панталоны и хотел посадить. Но Иван Ильич попросил его свести его на диван. Герасим, без усилия и как будто не нажимая, свел его, почти неся, к дивану и посадил.

    — Спасибо. Как ты ловко, хорошо… все делаешь.

    Герасим опять улыбнулся и хотел уйти. Но Ивану Ильичу так хорошо было с ним, что не хотелось отпускать.

    — Вот что: подвинь мне, пожалуйста, стул этот. Нет, вот этот, под ноги. Мне легче, когда у меня ноги выше.

    Герасим принес стул, поставил не стукнув, враз опустил его ровно до полу и поднял ноги Ивана Ильича на стул; Ивану Ильичу показалось, что ему легче стало в то время, как Герасим высоко поднимал его ноги.

    — Мне лучше, когда ноги у меня выше, — сказал Иван Ильич. — Подложи мне вон ту подушку.

    Герасим сделал это. Опять поднял ноги и положил. Опять Ивану Ильичу стало лучше, пока Герасим держал его ноги. Когда он опустил их, ему показалось хуже.

    — Герасим, — сказал он ему, — ты теперь занят?

    — Никак нет-с, — сказал Герасим, выучившийся у городских людей говорить с господами.

    — Тебе что делать надо еще?

    — Да мне что ж делать? Все переделал, только дров наколоть на завтра.

    — Так подержи мне так ноги повыше, можешь?

    — Отчего же, можно. — Герасим поднял ноги выше, и Ивану Ильичу показалось, что о этом положении он совсем не чувствует боли.

    — А дрова-то как же?

    — Не извольте беспокоиться. Мы успеем.

    Иван Ильич велел Герасиму сесть и держать ноги и поговорил с ним. И - странное дело — ему казалось, что ему лучше, пока Герасим держал его ноги.

    С тех пор Иван Ильич стал иногда звать Герасима и заставлял его держать себе на плечах ноги и любил говорить с ним. Герасим делал это легко, охотно, просто и с добротой, которая умиляла Ивана Ильича. Здоровье, сила, бодрость жизни во всех других людях оскорбляла Ивана Ильича; только сила и бодрость жизни Герасима не огорчала, а успокаивала Ивана Ильича.

    Главное мучение Ивана Ильича была ложь, — та, всеми почему-то признанная ложь, что он только болен, а не умирает, и что ему надо только быть спокойным и лечиться, и тогда что-то выйдет очень хорошее. Он же знал, что, что бы ни делали, ничего не выйдет, кроме еще более мучительных страданий и смерти. И его мучила эта ложь, мучило то, что не хотели признаться в том, что все знали и он знал, а хотели лгать над ним по случаю ужасного его положения и хотели и заставляли его самого принимать участие в этой лжи. Ложь, ложь эта, совершаемая над ним накануне его смерти, ложь, долженствующая низвести этот страшный торжественный акт его смерти до уровня всех их визитов, гардин, осетрины к обеду… была ужасно мучительна для Ивана Ильича. И — странно — он много раз, когда они над ним проделывали свои штуки, был на волоске от того, чтобы закричать им: перестаньте врать, и вы знаете и я знаю, что я умираю, так перестаньте, по крайней мере, врать. Но никогда он не имел духа сделать этого. Страшный, ужасный акт его умирания, он видел, всеми окружающими его был низведен на степень случайной неприятности, отчасти неприличия (вроде того, как обходятся с человеком, который, войдя в гостиную, распространяет от себя дурной запах), тем самым «приличием», которому он служил всю свою жизнь; он видел, что никто не пожалеет его, потому что никто не хочет даже понимать его положения. Один только Герасим понимал это положение и жалел его. И потому Ивану Ильичу хорошо было только с Герасимом. Ему хорошо было, когда Герасим, иногда целые ночи напролет, держал его ноги и не хотел уходить спать, говоря: «Вы не извольте беспокоиться, Иван Ильич, высплюсь еще»; или когда он вдруг, переходя на «ты», прибавлял: «Кабы ты не больной, а то отчего же не послужить?» Один Герасим не лгал, по всему видно было, что он один понимал, в чем дело, и не считал нужным скрывать этого, и просто жалел исчахшего, слабого барина. Он даже раз прямо сказал, когда Иван Ильич отсылал его:

    — Все умирать будем. Отчего же не потрудиться? — сказал он, выражая этим то, что он не тяготится своим трудом именно потому, что несет его для умирающего человека и надеется, что и для него кто-нибудь в его время понесет тот же труд.

    Кроме этой лжи, или вследствие ее, мучительнее всего было для Ивана Ильича то, что никто не жалел его так, как ему хотелось, чтобы его жалели: Ивану Ильичу в иные минуты, после долгих страданий, больше всего хотелось, как ему ни совестно бы было признаться в этом, — хотелось того, чтоб его, как дитя больное, пожалел бы кто-нибудь. Ему хотелось, чтоб его приласкали, поцеловали, поплакали бы над ним, как ласкают и утешают детей. Он знал, что он важный член, что у него седеющая борода и что потому это невозможно; но ему все-таки хотелось этого. И в отношениях с Герасимом было что-то близкое к этому, и потому отношения с Герасимом утешали его. Ивану Ильичу хочется плакать, хочется, чтоб его ласкали и плакали над ним, и вот приходит товарищ, член Шебек, и, вместо того чтобы плакать и ласкаться, Иван Ильич делает серьезное, строгое, глубокомысленное лицо и по инерции говорит свое мнение о значении кассационного решения и упорно настаивает на нем. Эта ложь вокруг него и в нем самом более всего отравляла последние дни жизни Ивана Ильича.

    VIII

    Было утро. Потому только было утро, что Герасим ушел и пришел Петр-лакей, потушил свечи, открыл одну гардину и стал потихоньку убирать. Утро ли, вечер ли был, пятница, воскресенье ли было — все было все равно, все было одно и то же: ноющая, ни на мгновение не утихающая, мучительная боль; сознание безнадежно все уходящей, но все не ушедшей еще жизни; надвигающаяся все та же страшная ненавистная смерть, которая одна была действительность, и все та же ложь. Какие же тут дни, недели и часы дня?

    — Не прикажете ли чаю?

    «Ему нужен порядок, чтоб по утрам господа пили чай», — подумал он и сказал только:

    — Нет.

    — Не угодно ли перейти на диван?

    «Ему нужно привести в порядок горницу, и я мешаю, я — нечистота, беспорядок», — подумал он и сказал только:

    — Нет, оставь меня.

    Лакей повозился еще. Иван Ильич протянул руку. Петр подошел услужливо.

    — Что прикажете?

    — Часы.

    Петр достал часы, лежавшие под рукой, и подал.

    — Половина девятого. Там не встали?

    — Никак нет-с. Василий Иванович (это был сын) ушли в гимназию, а Прасковья Федоровна приказали разбудить их, если вы спросите. Прикажете?

    — Нет, не надо. — «Не попробовать ли чаю?» — подумал он. — Да, чаю… принеси.

    Петр пошел к выходу. Ивану Ильичу страшно стало оставаться одному. «Чем бы задержать его? Да, лекарство». — Петр, подай мне лекарство. — «Отчего же, может быть, еще поможет и лекарство». Он взял ложку, выпил. «Нет, не поможет. Все это вздор, обман, — решил он, как только почувствовал знакомый приторный и безнадежный вкус. — Нет, уж не могу верить. Но боль-то, боль-то зачем, хоть на минуту затихла бы». И он застонал. Петр вернулся. — Нет, иди. Принеси чаю.

    Петр ушел. Иван Ильич, оставшись один, застонал не столько от боли, как она ни была ужасна, сколько от тоски. «Все то же и то же, все эти бесконечные дни и ночи. Хоть бы скорее. Что скорее? Смерть, мрак. Нет, нет. Все лучше смерти!»

    Когда Петр вошел с чаем на подносе, Иван Ильич долго растерянно смотрел на него, не понимая, кто он и что он. Петр смутился от этого взгляда. И когда Петр смутился, Иван Ильич очнулся.

    — Да, — сказал он, — чай… хорошо, поставь. Только помоги мне умыться и рубашку чистую.

    И Иван Ильич стал умываться. Он с отдыхом умыл руки, лицо, вычистил зубы, стал причесываться и посмотрел в зеркало. Ему страшно стало: особенно страшно было то, как волосы плоско прижимались к бледному лбу.

    Когда переменяли ему рубашку, он знал, что ему будет еще страшнее, если он взглянет на свое тело, и не смотрел на себя. Но вот кончилось все. Он надел халат, укрылся пледом и сел в кресло к чаю. Одну минуту он почувствовал себя освеженным, но только что он стал пить чай, опять тот же вкус, та же боль. Он насильно допил и лег, вытянув ноги. Он лег и отпустил Петра.

    Все то же. То капля надежды блеснет, то взбушуется море отчаяния, и все боль, все боль, все тоска и все одно и то же. Одному ужасно тоскливо, хочется позвать кого-нибудь, но он вперед знает, что при других еще хуже. «Хоть бы опять морфин — забыться бы. Я скажу ему, доктору, чтоб он придумал что-нибудь еще. Это невозможно, невозможно так».

    Час, два проходит так. Но вот звонок в передней. Авось доктор. Точно, это доктор, свежий, бодрый, жирный, веселый, с тем выражением — что вот вы там чего-то напугались, а мы сейчас вам все устроим. Доктор знает, что это выражение здесь не годится, но он уже раз навсегда надел его и не может снять, как человек, с утра надевший фрак и едущий с визитами. Доктор бодро, утешающе потирает руки.

    — Я холоден. Мороз здоровый. Дайте обогреюсь, — говорит он с таким выражением, что как будто только надо немножко подождать, пока он обогреется, а когда обогреется, то уж все исправит.

    — Ну что, как?

    Иван Ильич чувствует, что доктору хочется сказать: «Как делишки?», но что и он чувствует, что так нельзя говорить, и говорит: «Как вы провели ночь?»

    Иван Ильич смотрит на доктора с выражением вопроса: «Неужели никогда не станет тебе стыдно врать?»

    Но доктор не хочет понимать вопрос.

    И Иван Ильич говорит:

    — Все так же ужасно. Боль не проходит, не сдается. Хоть бы что-нибудь!

    — Да, вот вы, больные, всегда так. Ну-с, теперь, кажется, я согрелся, даже аккуратнейшая Прасковья Федоровна ничего бы не имела возразить против моей температуры. Ну-с, здравствуйте. — И доктор пожимает руку.

    И, откинув всю прежнюю игривость, доктор начинает с серьезным видом исследовать больного, пульс, температуру, и начинаются постукиванья, прослушиванья.

    Иван Ильич знает твердо и несомненно, что все это вздор и пустой обман, но когда доктор, став на коленки, вытягивается над ним, прислоняя ухо то выше, то ниже, и делает над ним с значительнейшим лицом разные гимнастические эволюции, Иван Ильич поддается этому, как он поддавался, бывало, речам адвокатов, тогда как он уж очень хорошо знал, что они всё врут и зачем врут.

    Доктор, стоя на коленках на диване, еще что-то выстукивал, когда зашумело в дверях шелковое платье Прасковьи Федоровны и послышался ее упрек Петру что ей не доложили о приезде доктора.

    Она входит, целует мужа и тотчас же начинает доказывать, что она давно уж встала и только по недоразумению ее не было тут, когда приехал доктор.

    Иван Ильич смотрит на нее, разглядывает ее всю и в упрек ставит ей и белизну, и пухлость, и чистоту ее рук, шеи, глянец ее волос и блеск ее полных жизни глаз. Он всеми силами души ненавидит ее, и прикосновение ее заставляет его страдать от прилива ненависти к ней.

    Ее отношение к нему и его болезни все то же. Как доктор выработал себе отношение к больным, которое он не мог уже снять, так она выработала одно отношение к нему — то, что он не делает чего-то того, что нужно, и сам виноват, и она любовно укоряет его в этом, — и не могла уже снять этого отношения к нему,

    — Да ведь вот он, не слушается! Не принимает вовремя. А главное - ложится в такое положение, которое, наверное, вредно ему — ноги кверху.

    Она рассказала, как он заставляет Герасима держать себе ноги.

    Доктор улыбнулся презрительно-ласково: «Что ж, мол, делать, эти больные выдумывают иногда такие глупости; но можно простить».

    Когда осмотр кончился, доктор посмотрел на часы, и тогда Прасковья Федоровна объявила Ивану Ильичу, что уж как он хочет, а она нынче пригласила знаменитого доктора, и они вместе с Михаилом Даниловичем (так звали обыкновенного доктора) осмотрят и обсудят.

    — Ты уж не противься, пожалуйста. Это я для себя делаю, — сказала она иронически, давая чувствовать, что она все делает для него и только этим не дает ему права отказать ей. Он молчал и морщился. Он чувствовал, что ложь эта, окружающая его, так путалась, что уж трудно было разобрать что-нибудь.

    Она все над ним делала только для себя и говорила ему, что она делает для себя то, что она точно делала для себя как такую невероятную вещь, что он должен был понимать это обратно.

    Действительно, в половине двенадцатого приехал знаменитый доктор. Опять пошли выслушиванья и значительные разговоры при нем и в другой комнате о почке, о слепой кишке и вопросы и ответы с таким значительным видом, что опять вместо реального, вопроса о жизни и смерти, который уже теперь один стоял перед ним, выступил вопрос о почке и слепой кишке, которые что-то делали не так, как следовало, и на которые за это вот-вот нападут Михаил Данилович и знаменитость и заставят их исправиться.

    Знаменитый доктор простился с серьезным, но не с безнадежным видом. И на робкий вопрос, который с поднятыми к нему блестящими страхом и надеждой глазами Обратил Иван Ильич, есть ли возможность выздоровления, отвечал, что ручаться нельзя, но возможность есть. Взгляд надежды, с которым Иван Ильич проводил доктора, был так жалок, что, увидав его, Прасковья Федоровна даже заплакала, выходя из дверей кабинета, чтобы передать гонорар знаменитому доктору.

    Подъем духа, произведенный обнадеживанием доктора, продолжался недолго. Опять та же комната, те же картины, гардины, обои, склянки и то же свое болящее, страдающее тело. И Иван Ильич начал стонать; ему сделали вспрыскиванье, и он забылся.

    Когда он очнулся, стало смеркаться; ему принесли обедать. Он поел с усилием бульона; и опять то же, и опять наступающая ночь.

    После обеда, в семь часов, в комнату его вошла Прасковья Федоровна, одетая как на вечер, с толстыми, подтянутыми грудями и с следами пудры на лице. Она еще утром напоминала ему о поездке их в театр. Была приезжая Сарра Бернар, и у них была ложа, которую он настоял, чтоб они взяли. Теперь он забыл про это, и ее наряд оскорбил его. Но он скрыл свое оскорбление, когда вспомнил, что он сам настаивал, чтоб они достали ложу и ехали, потому что это для детей воспитательное эстетическое наслаждение.

    Прасковья Федоровна вошла довольная собою, но как будто виноватая. Она присела, спросила о здоровье, как он видел, для того только, чтоб спросить, но не для того, чтобы узнать, зная, что и узнавать нечего, и начала говорить то, что ей нужно было: что она ни за что не поехала бы, но ложа взята, и едут Элен и дочь и Петрищев (судебный следователь, жених дочери), и что невозможно их пустить одних. А что ей так бы приятнее было посидеть с ним. Только бы он делал без нее по предписанию доктора.

    — Да, и Федор Петрович (жених) хотел войти. Можно? И Лиза.

    — Пускай войдут.

    Вошла дочь разодетая, с обнаженным молодым телом, тем телом, которое так заставляло страдать его. А она его выставляла. Сильная, здоровая, очевидно, влюбленная и негодующая на болезнь, страдания и смерть, мешающие ее счастью.

    Вошел и Федор Петрович во фраке, завитой a la Capoul, с длинной жилистой шеей, обложенной плотно белым воротничком, с огромной белой грудью и обтянутыми сильными ляжками в узких черных штанах, с одной натянутой белой перчаткой на руке и с клаком.

    За ним вполз незаметно и гимназистик в новеньком мундирчике, бедняжка, в перчатках и с ужасной синевой под глазами, значение которой знал Иван Ильич.

    Сын всегда жалок был ему. И страшен был его испуганный и соболезнующий взгляд. Кроме Герасима, Ивану Ильичу казалось, что один Вася понимал и жалел.

    Все сели, опять спросили о здоровье. Произошло молчание. Лиза спросила у матери о бинокле. Произошли пререкания между матерью и дочерью, кто куда его дел. Вышло неприятно.

    Федор Петрович спросил у Ивана Ильича, видел ли он Сарру Бернар. Иван Ильич не понял сначала того, что у него спрашивали, а потом сказал:

    — Нет; а вы уж видели?

    — Да, в «Adrienne Lecouvreur».

    Прасковья Федоровна сказала, что она особенно хороша в том-то. Дочь возразила. Начался разговор об изяществе и реальности ее игры, — тот самый разговор, который всегда бывает один и тот же.

    В середине разговора Федор Петрович взглянул на Ивана Ильича и замолк. Другие взглянули и замолкли. Иван Ильич смотрел блестящими глазами пред собою, очевидно, негодуя на них. Надо было поправить это, но поправить никак нельзя было. Надо было как-нибудь прервать это молчание. Никто не решался, и всем становилось страшно, что вдруг нарушится как-нибудь приличная ложь, и ясно будет всем то, что есть. Лиза первая решилась. Она прервала молчанье. Она хотела скрыть то, что все испытывали, но проговорилась.

    — Однако, если ехать, то пора, — сказала она, взглянув на свои часы, подарок отца, и чуть заметно, значительно о чем-то, им одним известном, улыбнулась молодому человеку и встала, зашумев платьем. Все встали, простились и уехали.

    Когда они вышли, Ивану Ильичу показалось, что ему легче: лжи не было, - она ушла с ними, но боль осталась. Все та же боль, все тот же страх делали то, что ничто не тяжело, ничто не легче. Все хуже.

    Опять пошли минута за минутой, час за часом, все то же, и все нет конца, и все страшнее неизбежный конец.

    — Да, пошлите Герасима, — ответил он на вопрос Петра.

    IX

    Поздно ночью вернулась жена. Она вошла на цыпочках, но он услыхал ее: открыл глаза и поспешно закрыл опять. Она хотела услать Герасима и сама сидеть с ним. Он открыл глаза и сказал:

    — Нет. Иди.

    — Ты очень страдаешь?

    — Все равно.

    — Прими опиума.

    Он согласился и выпил. Она ушла.

    Часов до трех он был в мучительном забытьи. Ему казалось, что его с болью суют куда-то в узкий черный мешок и глубокий, и все дальше просовывают, и не могут просунуть. И это ужасное для него дело совершается с страданием. И он и боится, и хочет провалиться туда, и борется, и помогает. И вот вдруг он оборвался и упал, и очнулся. Все тот же Герасим сидит в ногах на постели, дремлет спокойно, терпеливо. А он лежит, подняв ему на плечи исхудалые ноги в чулках; свеча та же с абажуром, и та же непрекращающаяся боль.

    — Уйди, Герасим, — прошептал он.

    — Ничего, посижу-с.

    — Нет. Уйди.

    Он снял ноги, лег боком на руку, и ему стало жалко себя. Он подождал только того, чтоб Герасим вышел в соседнюю комнату, и не стал больше удерживаться и заплакал, как дитя. Он плакал о беспомощности своей, о своем ужасном одиночестве, о жестокости людей, о жестокости Бога, об отсутствии Бога. «Зачем ты все это сделал? Зачем привел меня сюда? За что, за что так ужасно мучаешь меня?..» Он и не ждал ответа и плакал о том, что нет и не может быть ответа. Боль поднялась опять, но он не шевелился, не звал. Он говорил себе: «Ну еще, ну бей! Но за что? Что я сделал тебе, за что?»

    Потом он затих, перестал не только плакать, перестал дышать и весь стал внимание: как будто он прислушивался не к голосу, говорящему звуками, но к голосу души, к ходу мыслей, поднимавшемуся в нем.

    — Чего тебе нужно? — было первое ясное, могущее быть выражено словами понятие, которое, он услышал. — Что тебе нужно? Чего тебе нужно? — повторил он себе. — Чего? — Не страдать. Жить, — ответил он.

    И опять он весь предался вниманию такому напряженному, что даже боль не развлекала его.

    — Жить? Как жить? — спросил голос души.

    — Да, жить, как я жил прежде: хорошо, приятно.

    — Как ты жил прежде, хорошо и приятно? — спросил голос. И он стал перебирать в воображении лучшие минуты своей приятной жизни. Но — странное дело — все эти лучшие минуты приятной жизни казались теперь совсем не тем, чем казались они тогда. Все — кроме первых воспоминаний детства. Там, в детстве, было что-то такое действительно приятное, с чем можно бы было жить, если бы оно вернулось. Но того человека, который испытывал это приятное, уже не было: это было как бы воспоминание о каком-то другом.

    Как только начиналось то, чего результатом был теперешний он, Иван Ильич, так все казавшиеся тогда радости теперь на глазах его таяли и превращались во что-то ничтожное и часто гадкое.

    И чем дальше от детства, чем ближе к настоящему, тем ничтожнее и сомнительнее были радости. Начиналось это с Правоведения. Там было еще кое-что истинно хорошее: там было веселье, там была дружба, там были надежды. Но в высших классах уже были реже эти хорошие минуты. Потом, во время первой службы у губернатора, опять появились хорошие минуты: это были воспоминания о любви к женщине. Потом все это смещалось, и еще меньше стало хорошего. Далее еще меньше хорошего, и что дальше, то меньше.

    Женитьба… так нечаянно, и разочарование, и запах изо рта жены, и чувственность, притворство! И эта мертвая служба, эти заботы о деньгах, итак год, и два, и десять, и двадцать — и все то же. И что дальше, то мертвое. Точно равномерно я шел под гору, воображая, что иду на гору. Так и было. В общественном мнении я шел на гору, и ровно настолько из-под меня уходила жизнь… И вот готово, умирай!

    Так что ж это? Зачем? Не может быть. Не может быть, чтоб так бессмысленна, гадка была жизнь? А если точно она так гадка и бессмысленна была, так зачем же умирать, и умирать страдая? Что-нибудь не так.

    «Может быть, я жил не так, как должно?» — приходило ему вдруг в голову. «Но как же не так, когда я делал все как следует?» — говорил он себе и тотчас же отгонял от себя это единственное разрешение всей загадки жизни и смерти, как что-то совершенно невозможное.

    «Чего ж ты хочешь теперь? Жить? Как жить? Жить, как ты живешь в суде, когда судебный пристав провозглашает: „Суд идет!..“ Суд идет, идет суд, — повторил он себе. — Вот он, суд! Да я же не виноват! — вскрикнул он с злобой. — За что?» И он перестал плакать и, повернувшись лицом к стене, стал думать все об одном и том же: зачем, за что весь этот ужас?

    Но сколько он ни думал, он не нашел ответа. И когда ему приходила, как она приходила ему часто, мысль о том, что все это происходит оттого, что он жил не так, он тотчас вспоминал всю правильность своей жизни и отгонял эту странную мысль.

    X

    Прошло еще две недели. Иван Ильич уже не вставал с дивана. Он не хотел лежать в постели и лежал на диване. И, лежа почти все время лицом к стене, он одиноко страдал все те же неразрешающиеся страдания и одиноко думал все ту же неразрешающуюся думу. Что это? Неужели правда, что смерть? И внутренний голос отвечал: да, правда. Зачем эти муки? И голос отвечал: а так, ни зачем. Дальше и кроме этого ничего не было.

    С самого начала болезни, с того времени, как Иван Ильич в первый раз поехал к доктору, его жизнь разделилась на два противоположные настроения, сменившие одно другое: то было отчаяние и ожидание непонятной и ужасной смерти, то была надежда и исполненное интереса наблюдение за деятельностью своего тела. То перед глазами была одна почка или кишка, которая на время отклонилась от исполнения своих обязанностей, то была одна непонятная ужасная смерть, от которой ничем нельзя избавиться.

    Эти два настроения с самого начала болезни сменяли друг друга; но чем дальше шла болезнь, тем сомнительнее и фантастичнее становились соображения о почке и тем реальнее сознание наступающей смерти .

    Стоило ему вспомнить о том, чем он был три месяца тому назад, и то, что он теперь; вспомнить, как равномерно он шел под гору, — чтобы разрушилась всякая возможность надежды.

    В последнее время того одиночества, в котором он находился, лежа лицом к спинке дивана, того одиночества среди многолюдного города и своих многочисленных знакомых и семьи, — одиночества, полнее которого не могло быть нигде: ни на дне моря, ни в земле, — последнее время этого страшного одиночества Иван Ильич жил только воображением в прошедшем. Одна за другой ему представлялись картины его прошедшего. Начиналось всегда с ближайшего по времени и сводилось к самому отдаленному, к детству, и на нем останавливалось. Вспоминал ли Иван Ильич о вареном черносливе, который ему предлагали есть нынче, он вспоминал о сыром сморщенном французском черносливе в детстве, об особенном вкусе его и обилии слюны, когда дело доходило до косточки, и рядом с этим воспоминанием вкуса возникал целый ряд воспоминаний того времени: няня, брат, игрушки. «Не надо об этом… слишком больно», — говорил себе Иван Ильич и опять переносился в настоящее. Пуговица на спинке дивана и морщины сафьяна. «Сафьян дорог, непрочен; ссора была из-за него. Но сафьян другой был, и другая ссора, когда мы разорвали портфель у отца и нас наказали, а мама принесла пирожки». И опять останавливалось на детстве, и опять Ивану Ильичу было больно, и он старался отогнать и думать о другом.

    И опять тут же, вместе с этим ходом воспоминания, у него в душе шел другой ход воспоминаний — о том, как усиливалась и росла его болезнь. То же, что дальше назад, то больше было жизни. Больше было и добра в жизни, и больше было и самой жизни. И то и другое сливалось вместе. «Как мучения все идут хуже и хуже, так и вся жизнь шла все хуже и хуже», — думал он. Одна точка светлая там, назади, в начале жизни, а потом все чернее и чернее и все быстрее и быстрее. «Обратно пропорционально квадратам расстояний от смерти», — подумал Иван Ильич. И этот образ камня, летящего вниз с увеличивающейся быстротой, запал ему в душу. Жизнь, ряд увеличивающихся страданий, летит быстрее и быстрее к концу, страшнейшему страданию. «Я лечу…» Он вздрагивал, шевелился, хотел противиться; но уже он знал, что противиться нельзя, и опять усталыми от смотрения, но не могущими не смотреть на то, что было перед ним, глазами глядел на спинку дивана и ждал, — ждал этого страшного падения, толчка и разрушения. «Противиться нельзя, — говорил он себе. — Но хоть бы понять, зачем это? И того нельзя. Объяснить бы можно было, если бы сказать, что я жил не так, как надо. Но этого-то уже невозможно признать», — говорил он сам себе, вспоминая всю законность, правильность и приличие своей жизни. «Этого-то допустить уж невозможно, - говорил он себе, усмехаясь губами, как будто кто-нибудь мог видеть эту его улыбку и быть обманутым ею. — Нет объяснения! Мучение, смерть… Зачем?»

    XI

    Так прошло две недели. В эти недели случилось желанное для Ивана Ильича и его жены событие: Петрищев сделал формальное предложение. Это случилось вечером. На другой день Прасковья Федоровна вошла к мужу, обдумывая, как объявить ему о предложении Федора Петровича, но в эту самую ночь с Иваном Ильичом свершилась новая перемена к худшему. Прасковья Федоровна застала его на том же диване, но в новом положении. Он лежал навзничь, стонал и смотрел перед собою остановившимся взглядом.

    Она стала говорить о лекарствах. Он перевел свой взгляд на нее. Она не договорила того, что начала: такая злоба, именно к ней, выражалась в этом взгляде. — Ради Христа, дай мне умереть спокойно, — сказал он.

    Она хотела уходить, но в это время вошла дочь и подошла поздороваться. Он так же посмотрел на дочь, как и на жену и на ее вопросы о здоровье сухо сказал ей, что он скоро освободит их всех от себя. Обе замолчали, посидели и вышли.

    — В чем же мы виноваты? — сказала Лиза матери. — Точно мы это сделали! Мне жалко папа, но за что же нас мучать?

    В обычное время приехал доктор. Иван Ильич отвечал ему: «да, нет», не спуская с, него озлобленного взгляда, и под конец сказал:

    — Ведь вы знаете, что ничего не поможет, так оставьте.

    — Облегчить страдания можем, — сказал доктор.

    — И того не можете; оставьте.

    Доктор вышел в гостиную и сообщил Прасковье Федоровне, что очень плохо и что одно средство — опиум, чтобы облегчить страдания, которые должны быть ужасны.

    Доктор оговорил, что страдания его физические ужасны, и это была правда; но ужаснее его физических страданий были его нравственные страдания, и в этом было главное его мучение.

    Нравственные страдания его состояли в том, что в эту ночь, глядя на сонное, добродушное скуластое лицо Герасима, ему вдруг пришло в голову: а что, как и в самом деле вся моя жизнь, сознательная жизнь, была «не то».

    Ему пришло в голову, что то, что ему представлялось прежде совершенной невозможностью, то, что он прожил свою жизнь не так, как должно было, что это могло быть правда. Ему пришло в голову, что те его чуть заметные поползновения борьбы против того, что наивысше поставленными людьми считалось хорошим, поползновения чуть заметные, которые он тотчас же отгонял от себя, — что они-то и могли быть настоящие, а остальное все могло быть не то. И его служба, и его устройства жизни, и его семья, и эти интересы общества и службы — все это могло быть не то. Он попытался защитить пред собой все это. И вдруг почувствовал всю слабость того, что он защищает. И защищать нечего было.

    «А если это так, — сказал он себе, — и я ухожу из жизни с сознанием того, что погубил все, что мне дано было, и поправить нельзя, тогда что ж?» Он лег навзничь и стал совсем по-новому перебирать всю свою жизнь. Когда он увидал утром лакея, потом жену, потом дочь, потом доктора, — каждое их движение, каждое их слово подтверждало для него ужасную истину, открывшуюся ему ночью. Он в них видел себя, все то, чем он жил, и ясно видел, что все это было не то, все это был ужасный огромный обман, закрывающий и жизнь и смерть. Это сознание увеличило, удесятерило его физические страдания. Он стонал и метался и обдергивал на себе одежду. Ему казалось, что она душила и давила его. И за это он ненавидел их.

    Ему дали большую дозу опиума, он забылся; но в обед началось опять то же. Он гнал всех от себя и метался с места на место.

    Жена пришла к нему и сказала;

    — Jean, голубчик, сделай это для меня (для меня?). Это не может повредить, но часто помогает. Что же, это ничего. И здоровые часто…

    Он открыл широко глаза.

    — Что? Причаститься? Зачем? Не надо! А впрочем…

    Она заплакала.

    — Да, мой друг? Я позову нашего, он такой милый.

    — Прекрасно, очень хорошо, — проговорил он.

    Когда пришел священник и исповедовал его, он смягчился, почувствовал как будто облегчение от своих сомнений и вследствие этого от страданий, и на него нашла минута надежды. Он опять стал думать о слепой кишке и возможности исправления ее. Он причастился со слезами на глазах.

    Когда его уложили после причастия, ему стало на минуту легко, и опять явилась надежда на жизнь. Он стал думать об операции, которую предлагали ему. «Жить, жить хочу», — говорил он себе. Жена пришла поздравить; она сказала обычные слова и прибавила:

    — Не правда ли, тебе лучше?

    Он, не глядя на нее, проговорил: да.

    Ее одежда, ее сложение, выражение ее лица, звук ее голоса — все сказало ему одно: «Не то. Все то, чем ты жил и живешь, — есть ложь, обман, скрывающий от тебя жизнь и смерть». И как только он подумал это, поднялась его ненависть и вместо с ненавистью физические мучительные страдания и с страданиями сознание неизбежной, близкой погибели. Что-то сделалось новое: стало винтить, и стрелять, и сдавливать дыхание.

    Выражение лица его, когда он проговорил «да», было ужасно. Проговорив это «да», глядя ей прямо в лицо, он необычайно для своей слабости быстро повернулся ничком и закричал:

    — Уйдите, уйдите, оставьте меня!

    XII

    С этой минуты начался тот три дня не перестававший крик, который так был ужасен, что нельзя было за двумя дверями без ужаса слышать его. В ту минуту, как он ответил жене, он понял, что он пропал, что возврата нет, что пришел конец, совсем конец, а сомнение так и не разрешено, так и остается сомнением.

    — У! Уу! У! — кричал он на разные интонации. Он начал кричать: «Не хочу!» — и так продолжал кричать на букву «у».

    Все три дня, в продолжение которых для него не было времени, он барахтался в том черном мешке, в который просовывала его невидимая непреодолимая сила. Он бился, как бьется в руках палача приговоренный к смерти, зная, что он не может спастись; и с каждой минутой он чувствовал, что, несмотря на все усилия борьбы, он ближе и ближе становился к тому, что ужасало его. Он чувствовал, что мученье его и в том, что он всовывается в эту черную дыру, и еще больше в том, что он не может пролезть в нее. Пролезть же ему мешает признанье того, что жизнь его была хорошая. Это-то оправдание своей жизни цепляло и не пускало его вперед и больше всего мучало его.

    Вдруг какая-то сила толкнула его в грудь, в бок, еще сильнее сдавила ему дыхание, он провалился в дыру, и там, в конце дыры, засветилось что-то. С ним сделалось то, что бывало с ним в вагоне железной дороги, когда думаешь, что едешь вперед, а едешь назад, и вдруг узнаешь настоящее направление.

    — Да, все было не то, — сказал он себе, — но это ничего. Можно, можно сделать «то». Что ж «то»? — опросил он себя и вдруг затих.

    Это было в конце третьего дня, за час до его смерти. В это самое время гимназистик тихонько прокрался к отцу и подошел к его постели. Умирающий все кричал отчаянно и кидал руками. Рука его попала на голову гимназистика. Гимназистик схватил ее, прижал к губам и заплакал.

    В это самое время Иван Ильич провалился, увидал свет, и ему открылось, что жизнь его была не то, что надо, но что это можно еще поправить. Он спросил себя: что же «то», и затих, прислушиваясь. Тут он почувствовал, что руку его целует кто-то. Он открыл глаза и взглянул на сына. Ему стало жалко его. Жена подошла к нему. Он взглянул на нее. Она с открытым ртом и с неотертыми слезами на носу и щеке, с отчаянным выражением смотрела на него. Ему жалко стало ее.

    «Да, я мучаю их, — подумал он. — Им жалко, но им лучше будет, когда я умру». Он хотел сказать это, но не в силах был выговорить. «Впрочем, зачем же говорить, надо сделать», — подумал он. Он указал жене взглядом на сына и сказал:

    — Уведи… жалко… и тебя… — Он хотел сказать еще «прости», но сказал «пропусти», и, не в силах уже будучи поправиться, махнул рукою, зная, что поймет тот, кому надо.

    И вдруг ему стало ясно, что то, что томило его и не выходило, что вдруг все выходит сразу, и с двух сторон, с десяти сторон, со всех сторон. Жалко их, надо сделать, чтобы им не больно было. Избавить их и самому избавиться от этих страданий. «Как хорошо и как просто, — подумал он. — А боль? - спросил он себя, — Ее куда? Ну-ка, где ты, боль?»

    Он стал прислушиваться.

    «Да, вот она. Ну что ж, пускай боль».

    «А смерть? Где она?»

    Он искал своего прежнего привычного страха смерти и не находил его. Где она? Какая смерть? Страха никакого не было, потому что и смерти не было.

    Вместо смерти был свет.

    — Так вот что! — вдруг вслух проговорил он. — Какая радость!

    Для него все это произошло в одно мгновение, и значение этого мгновения уже не изменялось. Для присутствующих же агония его продолжалась еще два часа. В груди его клокотало что-то; изможденное тело его вздрагивало. Потом реже и реже стало клокотанье и хрипенье.

    — Кончено! — сказал кто-то над ним.

    Он услыхал эти слова и повторил их в своей душе. «Кончена смерть, - сказал он себе. — Ее нет больше».

    Он втянул в себя воздух, остановился на половине вздоха, потянулся и умер.

    1886

    Примечания

    Впервые — «Сочинения гр. Л. Н. Толстого», ч. 12, «Произведения последних годов». М., 1886.

    Определенных свидетельств о начале работы над этой повестью не сохранилось. Весной 1882 года Толстой читал в редакции газеты «Современные известия» первоначальную редакцию повести, которую собирался тогда печатать, но позже значительно переделал ее (Н. Н. Гусев. Л. Н. Толстой. Материалы к биографии с 1821 по 1885 год. М., 1970, с. 136—140). По-видимому, именно об этой повести писала С. А. Толстая 20 декабря 1882 года Т. А. Кузминской: «Левочка… кажется, начал писать в прежнем духе…» (Н. Н. Гусев. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого, т. 1, М., 1958, с. 554).

    4 декабря 1884 года С. А. Толстая написала Т. А. Кузминской: "На днях Левочка прочел нам отрывок из написанного им рассказа, мрачно немножко, но очень хорошо; вот пишет-то, точно пережил что-то важное, когда прочел и такой маленький отрывок. Назвал он это нам: «Смерть Ивана Ильича».

    В письме к Л. Д. Урусову от 20 августа 1885 года Толстой сообщает: «Начал нынче кончать и продолжать смерть Ивана Ильича. Я, кажется, рассказывал вам план: описание простой смерти простого человека, описывая из него. Жены рожденье 22-го, и все наши ей готовят подарки, а она просила кончить эту вещь к ее новому изданию, и вот я хочу сделать ей „сюрприз“ и от себя».

    Работа над повестью продолжалась даже на стадии корректуры (в 1886 году). Некоторые эпизоды были сокращены, но объем повести значительно увеличился. Именно в корректуре была написана, например, X глава.

    Как свидетельствуют современники и сам автор, в повести отразилась жизненная история Ивана Ильича Мечникова, прокурора Тульского окружного суда, умершего 2 июля 1881 гадает тяжелого заболевания. Т. А. Кузминская писала, что Толстой почувствовал в Мечникове, когда он был в Ясной Поляне, незаурядного человека. Его «предсмертные мысли, разговоры о бесплодности проведенной им жизни», со слов вдовы покойного, Кузминская затем пересказала Толстому (Т. А. Кузминская. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. Тула, 1958, с. 445—446).

    Знаменитый ученый Илья Ильич Мечников писал: "Я присутствовал при последних минутах жизни моего старшего брата (имя его было Иван Ильич, его смерть послужила темой для знаменитой повести Толстого «Смерть Ивана Ильича»). Сорокапятилетний брат мой, чувствуя приближение смерти от гнойного заражения, сохранил полную ясность своего большого ума. Пока я сидел у его изголовья, он сообщал мне свои размышления, преисполненные величайшим позитивизмом. Мысль о смерти долго страшила его. «Но так как все мы должны умереть», то он кончил тем, что «примирился, говоря себе, что в сущности между смертью в 45 лет или позднее — лишь одна количественная разница» (И. И. Мечников. Этюды оптимизма. М., 1964, с. 280). В предисловии к пятому изданию своей книги «Этюды о природе человека» в 1915 году Мечников писал о Л. Н. Толстом как о писателе, «давшем наилучшее описание страха смерти» (И. И. Мечников. Этюды о природе человека. М., 1961, с. 7).

    Самые ранние по времени отклики на повесть обнаруживаем в дневниковых записях или личной переписке деятелей искусства. Эти записи, не рассчитанные на прочтение, — свидетельство искренности высказываний. 12 июля 1886 года П. И. Чайковский записал: «Прочел „Смерть Ивана Ильича“. Более чем когда-либо я убежден, что величайший из всех когда-либо и где-либо бывших писателей-художников, есть Л. Н. Толстой. Его одного достаточно, чтобы русский человек не склонял стыдливо голову, когда перед ним высчитывают все великое, что дала человечеству Европа…» («Дневники П. И. Чайковского, 1873—1891», М., 1923, с. 211). И. Н. Крамской, автор известного портрета Толстого (1873), в письме П. М. Ковалевскому (21 сентября 1886 г.) утверждал: «Говорить о „Смерти Ивана Ильича“, а тем паче восхищаться будет по меньшей мере неуместно. Это нечто такое, что перестает уже быть искусством, а является просто творчеством. Рассказ этот прямо библейский, и я чувствую глубокое волнение при мысли, что такое произведение снова появилось в русской литературе… Удивительно в этом рассказе отсутствие полное украшений, без чего, кажется, нет ни одного произведения человеческого» (И. Н. Крамской. Письма в двух томах. М., 1966, т. 11, с. 260).

    25 апреля 1886 года В. В. Стасов писал Толстому: "Ни у одного народа, нигде на свете нет такого гениального создания. Все мало, все мелко, все слабо и бледно в сравнении с этими 70-ю страницами. И я себе сказал: «Вот, наконец, настоящее искусство, правда и жизнь настоящая» (Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка. 1878—1906. Л., 1929, с. 74).

    Первый опубликованный анализ повести — статья Н. С. Лескова «О куфельном мужике и проч.» («Новости и Биржевая газета», 1886, 4 и 14 июня, ѓ 151, 161), в которой он высоко оценивает «Смерть Ивана Ильича». Автор указывает на созвучность идеи повести Толстого с мыслью Достоевского о том, как бы не пришлось барину идти на выучку к «куфельному» (то есть кухонному) мужику. То, чем «пугал» Достоевский, осуществил Толстой, дав своему герою единственное утешение перед смертью — сочувствие мужика Герасима, который «научил барина ценить истинное участие к человеку страждущему, — участие, перед которым так ничтожно и противно все, что приносят друг к другу в подобные минуты люди светские» (Н. С. Лесков. Собр. соч., т. 11, М., 1958, с. 149, 154).

    Журнальная полемика, развернувшаяся вокруг повести, отражала различные отношения к социально-нравственной позиции писателя. В статье «Журнальный поход против гр. Л. Н. Толстого» реакционный критик В. Л. Буренин в противовес «стремлениям к насильственным реформам» всячески приветствовал «поучительное» направление творчества Толстого («…это самый поучительный из всех рассказов, когда-либо написанных, и самый потрясающий»). Таким образом имя Толстого он пытался использовать в борьбе с революционной пропагандой. Буренину же принадлежит оценка «Смерти Ивана Ильича» как «образчика такого глубокого реализма и такой глубокой неприкрашенной правды, какие едва ли отыщутся у величайших художников слова» (В. Л. Буренин. Критические этюды. СПб., 1888, с. 223). Здесь нельзя не увидеть прямой направленности против позиции Н. К. Михайловского, утверждавшего в одной из статей 1886 года, что «Смерть Ивана Ильича», без сомнения, прекрасный рассказ, но «не есть первый номер ни по художественной красоте, ни по силе и ясности мысли, ни наконец по бесстрашному реализму письма» (Н. К. Михайловский. Собр. соч., т. VI. СПб., 1897, с. 378).

    В 1888 году в журнале «Русское богатство» появляется восторженный отклик о повести А. Лисовского: «Рассказ „Смерть Ивана Ильича“… по необыкновенной пластичности изображения, то глубоком своей правдивости, по совершенному отсутствию каких бы то ни было условностей и прикрас — этот рассказ является беспримерным в истории русской литературы и должен быть признан торжеством реализма и правды в поэзии». Он заметил также, что самое «перерождение» героя «является результатом широкой критики современной жизни» (ѓ 1, с. 182, 195).

    В 1890 году в том же «Русском богатстве» Дм. Струнин писал, что Толстой создал «выдающийся литературный тип», который «в своих различных проявлениях охватывает самые разнообразные круги нашего общества» (ѓ 4, с. 118).

    Ромен Роллан назвал повесть «одним из тех произведений русской литературы, которые всего больше взволновали французских читателей» (Ромен Роллан. Собр. соч., т. 2. М., 1954, с.312).

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%81%d0%bc%d0%b5%d1%80%d1%82%d1%8c-%d0%b8%d0%b2%d0%b0%d0%bd%d0%b0-%d0%b8%d0%bb%d1%8c%d0%b8%d1%87%d0%b0/feed/ 0 1373
    " data-greeting="Olá! Posso ajudar você a entender este documento" data-name="JIM - Assistente" hidden>
    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/feed/ 0 1391
    Человек в футляре https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/ https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:42 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/

    Человек в футляре

    Aproximadamente 4.133 palavras.

    Человек в футляре
    https://ru.wikisource.org/wiki/Человек_в_футляре_(Чехов)

    На самом краю села Мироносицкого, в сарае старосты Прокофия расположились на ночлег запоздавшие охотники. Их было только двое: ветеринарный врач Иван Иваныч и учитель гимназии Буркин. У Ивана Иваныча была довольно странная, двойная фамилия — Чимша-Гималайский, которая совсем не шла ему, и его во всей губернии звали просто по имени и отчеству; он жил около города на конском заводе и приехал теперь на охоту, чтобы подышать чистым воздухом. Учитель же гимназии Буркин каждое лето гостил у графов П. и в этой местности давно уже был своим человеком.

    Не спали. Иван Иваныч, высокий, худощавый старик с длинными усами, сидел снаружи у входа и курил трубку; его освещала луна. Буркин лежал внутри на сене, и его не было видно в потёмках.

    Рассказывали разные истории. Между прочим говорили о том, что жена старосты, Мавра, женщина здоровая и не глупая, во всю свою жизнь нигде не была дальше своего родного села, никогда не видела ни города, ни железной дороги, а в последние десять лет всё сидела за печью и только по ночам выходила на улицу.

    — Что же тут удивительного! — сказал Буркин. — Людей, одиноких по натуре, которые, как рак-отшельник или улитка, стараются уйти в свою скорлупу, на этом свете не мало. Быть может, тут явление атавизма, возвращение к тому времени, когда предок человека не был ещё общественным животным и жил одиноко в своей берлоге, а может быть, это просто одна из разновидностей человеческого характера, — кто знает? Я не естественник и не моё дело касаться подобных вопросов; я только хочу сказать, что такие люди, как Мавра, явление не редкое. Да вот, недалеко искать, месяца два назад умер у нас в городе некий Беликов, учитель греческого языка, мой товарищ. Вы о нём слышали, конечно. Он был замечателен тем, что всегда, даже в очень хорошую погоду, выходил в калошах и с зонтиком и непременно в тёплом пальто на вате. И зонтик у него был в чехле, и часы в чехле из серой замши, и когда вынимал перочинный нож, чтобы очинить карандаш, то и нож у него был в чехольчике; и лицо, казалось, тоже было в чехле, так как он всё время прятал его в поднятый воротник. Он носил тёмные очки, фуфайку, уши закладывал ватой, и когда садился на извозчика, то приказывал поднимать верх. Одним словом, у этого человека наблюдалось постоянное и непреодолимое стремление окружить себя оболочкой, создать себе, так сказать, футляр, который уединил бы его, защитил бы от внешних влияний. Действительность раздражала его, пугала, держала в постоянной тревоге, и, быть может, для того, чтобы оправдать эту свою робость, своё отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое и то, чего никогда не было; и древние языки, которые он преподавал, были для него, в сущности, те же калоши и зонтик, куда он прятался от действительной жизни.

    — О, как звучен, как прекрасен греческий язык! — говорил он со сладким выражением; и, как бы в доказательство своих слов, прищурив глаз и подняв палец, произносил: — Антропос!

    И мысль свою Беликов также старался запрятать в футляр. Для него были ясны только циркуляры и газетные статьи, в которых запрещалось что-нибудь. Когда в циркуляре запрещалось ученикам выходить на улицу после девяти часов вечера или в какой-нибудь статье запрещалась плотская любовь, то это было для него ясно, определённо; запрещено — и баста. В разрешении же и позволении скрывался для него всегда элемент сомнительный, что-то недосказанное и смутное. Когда в городе разрешали драматический кружок, или читальню, или чайную, то он покачивал головой и говорил тихо:

    — Оно, конечно, так-то так, всё это прекрасно, да как бы чего не вышло.

    Всякого рода нарушения, уклонения, отступления от правил приводили его в уныние, хотя, казалось бы, какое ему дело? Если кто из товарищей опаздывал на молебен, или доходили слухи о какой-нибудь проказе гимназистов, или видели классную даму поздно вечером с офицером, то он очень волновался и всё говорил, как бы чего не вышло. А на педагогических советах он просто угнетал нас своею осторожностью, мнительностью и своими чисто футлярными соображениями насчёт того, что вот-де в мужской и женской гимназиях молодёжь ведёт себя дурно, очень шумит в классах, — ах, как бы не дошло до начальства, ах, как бы чего не вышло, — и что если б из второго класса исключить Петрова, а из четвёртого — Егорова, то было бы очень хорошо. И что же? Своими вздохами, нытьём, своими тёмными очками на бледном, маленьком лице, — знаете, маленьком лице, как у хорька, — он давил нас всех, и мы уступали, сбавляли Петрову и Егорову балл по поведению, сажали их под арест и в конце концов исключали и Петрова, и Егорова. Было у него странное обыкновение — ходить по нашим квартирам. Придёт к учителю, сядет и молчит и как будто что-то высматривает. Посидит, этак, молча, час-другой и уйдёт. Это называлось у него «поддерживать добрые отношения с товарищами», и, очевидно, ходить к нам и сидеть было для него тяжело, и ходил он к нам только потому, что считал своею товарищескою обязанностью. Мы, учителя, боялись его. И даже директор боялся. Вот подите же, наши учителя народ всё мыслящий, глубоко порядочный, воспитанный на Тургеневе и Щедрине , однако же этот человечек, ходивший всегда в калошах и с зонтиком, держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет! Да что гимназию? Весь город! Наши дамы по субботам домашних спектаклей не устраивали, боялись, как бы он не узнал; и духовенство стеснялось при нём кушать скоромное и играть в карты. Под влиянием таких людей, как Беликов, за последние десять — пятнадцать лет в нашем городе стали бояться всего. Боятся громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги, боятся помогать бедным, учить грамоте…

    Иван Иваныч, желая что-то сказать, кашлянул, но сначала закурил трубку, поглядел на луну и потом уже сказал с расстановкой:

    — Да. Мыслящие, порядочные, читают и Щедрина, и Тургенева, разных там Боклей и прочее, а вот подчинились же, терпели… То-то вот оно и есть.

    — Беликов жил в том же доме, где и я, — продолжал Буркин, — в том же этаже, дверь против двери, мы часто виделись, и я знал его домашнюю жизнь. И дома та же история: халат, колпак, ставни, задвижки, целый ряд всяких запрещений, ограничений, и — ах, как бы чего не вышло! Постное есть вредно, а скоромное нельзя, так как, пожалуй, скажут, что Беликов не исполняет постов, и он ел судака на коровьем масле, — пища не постная, но и нельзя сказать, чтобы скоромная. Женской прислуги он не держал из страха, чтобы о нём не думали дурно, а держал повара Афанасия, старика лет шестидесяти, нетрезвого и полоумного, который когда-то служил в денщиках и умел кое-как стряпать. Этот Афанасий стоял обыкновенно у двери, скрестив руки, и всегда бормотал одно и то же, с глубоким вздохом:

    — Много уж их нынче развелось!

    Спальня у Беликова была маленькая, точно ящик, кровать была с пологом. Ложась спать, он укрывался с головой; было жарко, душно, в закрытые двери стучался ветер, в печке гудело; слышались вздохи из кухни, вздохи зловещие…

    И ему было страшно под одеялом. Он боялся, как бы чего не вышло, как бы его не зарезал Афанасий, как бы не забрались воры, и потом всю ночь видел тревожные сны, а утром, когда мы вместе шли в гимназию, был скучен, бледен, и было видно, что многолюдная гимназия, в которую он шёл, была страшна, противна всему существу его и что идти рядом со мной ему, человеку по натуре одинокому, было тяжко.

    — Очень уж шумят у нас в классах, — говорил он, как бы стараясь отыскать объяснения своему тяжёлому чувству. — Ни на что не похоже.

    И этот учитель греческого языка, этот человек в футляре, можете себе представить, едва не женился.

    Иван Иваныч быстро оглянулся в сарай и сказал:

    — Шутите!

    — Да, едва не женился, как это ни странно. Назначили к нам нового учителя истории и географии, некоего Коваленко, Михаила Саввича, из хохлов. Приехал он не один, а с сестрой Варенькой. Он молодой, высокий, смуглый, с громадными руками, и по лицу видно, что говорит басом, и в самом деле, голос как из бочки: бу-бу-бу… А она уже не молодая, лет тридцати, но тоже высокая, стройная, чернобровая, краснощёкая, — одним словом, не девица, а мармелад, и такая разбитная, шумная, всё поёт малороссийские романсы и хохочет. Чуть что, так и зальётся голосистым смехом: ха-ха-ха! Первое, основательное знакомство с Коваленками у нас, помню, произошло на именинах у директора. Среди суровых, напряжённо скучных педагогов, которые и на именины-то ходят по обязанности, вдруг видим, новая Афродита возродилась из пены: ходит подбоченясь, хохочет, поёт, пляшет… Она спела с чувством «Виют витры», потом ещё романс, и ещё, и всех нас очаровала, — всех, даже Беликова. Он подсел к ней и сказал, сладко улыбаясь:

    — Малороссийский язык своею нежностью и приятною звучностью напоминает древнегреческий.

    Это польстило ей, и она стала рассказывать ему с чувством и убедительно, что в Гадячском уезде у неё есть хутор, а на хуторе живёт мамочка, и там такие груши, такие дыни, такие кабаки! У хохлов тыквы называются кабаками, а кабаки шинками, и варят у них борщ с красненькими и с синенькими «такой вкусный, такой вкусный, что просто — ужас!»

    Слушали мы, слушали, и вдруг всех нас осенила одна и та же мысль.

    — А хорошо бы их поженить, — тихо сказала мне директорша.

    Мы все почему-то вспомнили, что наш Беликов не женат, и нам теперь казалось странным, что мы до сих пор как-то не замечали, совершенно упускали из виду такую важную подробность в его жизни. Как вообще он относится к женщине, как он решает для себя этот насущный вопрос? Раньше это не интересовало нас вовсе; быть может, мы не допускали даже и мысли, что человек, который во всякую погоду ходит в калошах и спит под пологом, может любить.

    — Ему давно уже за сорок, а ей тридцать… — пояснила свою мысль директорша. — Мне кажется, она бы за него пошла.

    Чего только не делается у нас в провинции от скуки, сколько ненужного, вздорного! И это потому, что совсем не делается то, что нужно. Ну вот к чему нам вдруг понадобилось женить этого Беликова, которого даже и вообразить нельзя было женатым? Директорша, инспекторша и все наши гимназические дамы ожили, даже похорошели, точно вдруг увидели цель жизни. Директорша берёт в театре ложу, и смотрим — в её ложе сидит Варенька с этаким веером, сияющая, счастливая, и рядом с ней Беликов, маленький, скрюченный, точно его из дому клещами вытащили. Я даю вечеринку, и дамы требуют, чтобы я непременно пригласил и Беликова и Вареньку. Одним словом, заработала машина. Оказалось, что Варенька не прочь была замуж. Жить ей у брата было не очень-то весело, только и знали, что по целым дням спорили и ругались. Вот вам сцена: идёт Коваленко по улице, высокий, здоровый верзила, в вышитой сорочке, чуб из-под фуражки падает на лоб; в одной руке пачка книг, в другой толстая суковатая палка. За ним идёт сестра, тоже с книгами.

    — Да ты же, Михайлик, этого не читал! — спорит она громко. — Я же тебе говорю, клянусь, ты не читал же этого вовсе!

    — А я тебе говорю, что читал! — кричит Коваленко, гремя палкой по тротуару.

    — Ах же, боже ж мой, Минчик! Чего же ты сердишься, ведь у нас же разговор принципиальный.

    — А я тебе говорю, что я читал! — кричит ещё громче Коваленко.

    А дома, как кто посторонний, так и перепалка. Такая жизнь, вероятно, наскучила, хотелось своего угла, да и возраст принять во внимание; тут уж перебирать некогда, выйдешь за кого угодно, даже за учителя греческого языка. И то сказать, для большинства наших барышень за кого ни выйти, лишь бы выйти. Как бы ни было, Варенька стала оказывать нашему Беликову явную благосклонность.

    А Беликов? Он и к Коваленку ходил так же, как к нам. Придёт к нему, сядет и молчит. Он молчит, а Варенька поёт ему «Виют витры», или глядит на него задумчиво своими тёмными глазами, или вдруг зальётся:

    — Ха-ха-ха!

    В любовных делах, а особенно в женитьбе, внушение играет большую роль. Все — и товарищи, и дамы — стали уверять Беликова, что он должен жениться, что ему ничего больше не остаётся в жизни, как жениться; все мы поздравляли его, говорили с важными лицами разные пошлости, вроде того-де, что брак есть шаг серьёзный; к тому же Варенька была недурна собой, интересна, она была дочь статского советника и имела хутор, а главное, это была первая женщина, которая отнеслась к нему ласково, сердечно, — голова у него закружилась, и он решил, что ему в самом деле нужно жениться.

    — Вот тут бы и отобрать у него калоши и зонтик, — проговорил Иван Иваныч.

    — Представьте, это оказалось невозможным. Он поставил у себя на столе портрет Вареньки и всё ходил ко мне и говорил о Вареньке, о семейной жизни, о том, что брак есть шаг серьёзный, часто бывал у Коваленков, но образа жизни не изменил нисколько. Даже наоборот, решение жениться подействовало на него как-то болезненно, он похудел, побледнел и, казалось, ещё глубже ушёл в свой футляр.

    — Варвара Саввишна мне нравится, — говорил он мне со слабой кривой улыбочкой, — и я знаю, жениться необходимо каждому человеку, но… всё это, знаете ли, произошло как-то вдруг… Надо подумать.

    — Что же тут думать? — говорю ему. — Женитесь, вот и всё.

    — Нет, женитьба — шаг серьёзный, надо сначала взвесить предстоящие обязанности, ответственность… чтобы потом чего не вышло. Это меня так беспокоит, я теперь все ночи не сплю. И, признаться, я боюсь: у неё с братом какой-то странный образ мыслей, рассуждают они как-то, знаете ли, странно, и характер очень бойкий. Женишься, а потом, чего доброго, попадёшь в какую-нибудь историю.

    И он не делал предложения, всё откладывал, к великой досаде директорши и всех наших дам; всё взвешивал предстоящие обязанности и ответственность, и между тем почти каждый день гулял с Варенькой, быть может, думал, что это так нужно в его положении, и приходил ко мне, чтобы поговорить о семейной жизни. И, по всей вероятности, в конце концов он сделал бы предложение и совершился бы один из тех ненужных, глупых браков, каких у нас от скуки и от нечего делать совершаются тысячи, если бы вдруг не произошёл kolossalische Skandal . Нужно сказать, что брат Вареньки, Коваленко, возненавидел Беликова с первого же дня знакомства и терпеть его не мог.

    — Не понимаю, — говорил он нам, пожимая плечами, — не понимаю, как вы перевариваете этого фискала, эту мерзкую рожу. Эх, господа, как вы можете тут жить! Атмосфера у вас удушающая, поганая. Разве вы педагоги, учителя? Вы чинодралы, у вас не храм науки, а управа благочиния, и кислятиной воняет, как в полицейской будке. Нет, братцы, поживу с вами ещё немного и уеду к себе на хутор, и буду там раков ловить и хохлят учить. Уеду, а вы оставайтесь тут со своим Иудой, нехай вин лопне.

    Или он хохотал, хохотал до слёз, то басом, то тонким писклявым голосом, и спрашивал меня, разводя руками:

    — Шо он у меня сидить? Шо ему надо? Сидить и смотрить.

    Он даже название дал Беликову «глитай абож паук». И, понятно, мы избегали говорить с ним о том, что сестра его Варенька собирается за «абож паука». И когда однажды директорша намекнула ему, что хорошо бы пристроить его сестру за такого солидного, всеми уважаемого человека, как Беликов, то он нахмурился и проворчал:

    — Не моё это дело. Пускай она выходит хоть за гадюку, а я не люблю в чужие дела мешаться.

    Теперь слушайте, что дальше. Какой-то проказник нарисовал карикатуру: идёт Беликов в калошах, в подсученных брюках, под зонтом, и с ним под руку Варенька; внизу подпись: «влюблённый антропос». Выражение схвачено, понимаете ли, удивительно. Художник, должно быть, проработал не одну ночь, так как все учителя мужской и женской гимназий, учителя семинарии, чиновники, — все получили по экземпляру. Получил и Беликов. Карикатура произвела на него самое тяжёлое впечатление.

    Выходим мы вместе из дому, — это было как раз первое мая, воскресенье, и мы все, учителя и гимназисты, условились сойтись у гимназии и потом вместе идти пешком за город в рощу, — выходим мы, а он зелёный, мрачнее тучи.

    — Какие есть нехорошие, злые люди! — проговорил он, и губы у него задрожали.

    Мне даже жалко его стало. Идём, и вдруг, можете себе представить, катит на велосипеде Коваленко, а за ним Варенька, тоже на велосипеде, красная, заморённая, но весёлая, радостная.

    — А мы, — кричит она, — вперёд едем! Уже ж такая хорошая погода, такая хорошая, что просто ужас!

    И скрылись оба. Мой Беликов из зелёного стал белым и точно оцепенел. Остановился и смотрит на меня…

    — Позвольте, что же это такое? — спросил он. — Или, быть может, меня обманывает зрение? Разве преподавателям гимназии и женщинам прилично ездить на велосипеде?

    — Что же тут неприличного? — сказал я. — И пусть катаются себе на здоровье.

    — Да как же можно? — крикнул он, изумляясь моему спокойствию. — Что вы говорите?!

    И он был так поражён, что не захотел идти дальше и вернулся домой.

    На другой день он всё время нервно потирал руки и вздрагивал, и было видно по лицу, что ему нехорошо. И с занятий ушёл, что случилось с ним первый раз в жизни. И не обедал. А под вечер оделся потеплее, хотя на дворе стояла совсем летняя погода, и поплёлся к Коваленкам. Вареньки не было дома, застал он только брата.

    — Садитесь, покорнейше прошу, — проговорил Коваленко холодно и нахмурил брови; лицо у него было заспанное, он только что отдыхал после обеда и был сильно не в духе.

    Беликов посидел молча минут десять и начал:

    — Я к вам пришёл, чтоб облегчить душу. Мне очень, очень тяжело. Какой-то пасквилянт нарисовал в смешном виде меня и ещё одну особу, нам обоим близкую. Считаю долгом уверить вас, что я тут ни при чём… Я не подавал никакого повода к такой насмешке, — напротив же, всё время вёл себя как вполне порядочный человек.

    Коваленко сидел, надувшись, и молчал. Беликов подождал немного и продолжал тихо, печальным голосом:

    — И ещё я имею кое-что сказать вам. Я давно служу, вы же только ещё начинаете службу, и я считаю долгом, как старший товарищ, предостеречь вас. Вы катаетесь на велосипеде, а эта забава совершенно неприлична для воспитателя юношества.

    — Почему же? — спросил Коваленко басом.

    — Да разве тут надо ещё объяснять, Михаил Саввич, разве это не понятно? Если учитель едет на велосипеде, то что же остаётся ученикам? Им остаётся только ходить на головах! И раз это не разрешено циркулярно, то и нельзя. Я вчера ужаснулся! Когда я увидел вашу сестрицу, то у меня помутилось в глазах. Женщина или девушка на велосипеде — это ужасно!

    — Что же собственно вам угодно?

    — Мне угодно только одно — предостеречь вас, Михаил Саввич. Вы — человек молодой, у вас впереди будущее, надо вести себя очень, очень осторожно, вы же так манкируете, ох, как манкируете! Вы ходите в вышитой сорочке, постоянно на улице с какими-то книгами, а теперь вот ещё велосипед. О том, что вы и ваша сестрица катаетесь на велосипеде, узнает директор, потом дойдёт до попечителя… Что же хорошего?

    — Что я и сестра катаемся на велосипеде, никому нет до этого дела! — сказал Коваленко и побагровел. — А кто будет вмешиваться в мои домашние и семейные дела, того я пошлю к чертям собачьим.

    Беликов побледнел и встал.

    — Если вы говорите со мной таким тоном, то я не могу продолжать, — сказал он. — И прошу вас никогда так не выражаться в моём присутствии о начальниках. Вы должны с уважением относиться к властям.

    — А разве я говорил что дурное про властей? — спросил Коваленко, глядя на него со злобой. — Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я честный человек и с таким господином, как вы, не желаю разговаривать. Я не люблю фискалов.

    Беликов нервно засуетился и стал одеваться быстро, с выражением ужаса на лице. Ведь это первый раз в жизни он слышал такие грубости.

    — Можете говорить, что вам угодно, — сказал он, выходя из передней на площадку лестницы. — Я должен только предупредить вас: быть может, нас слышал кто-нибудь, и, чтобы не перетолковали нашего разговора и чего-нибудь не вышло, я должен буду доложить господину директору содержание нашего разговора… в главных чертах. Я обязан это сделать.

    — Доложить? Ступай, докладывай!

    Коваленко схватил его сзади за воротник и пихнул, и Беликов покатился вниз по лестнице, гремя своими калошами. Лестница была высокая, крутая, но он докатился донизу благополучно; встал и потрогал себя за нос: целы ли очки? Но как раз в то время, когда он катился по лестнице, вошла Варенька и с нею две дамы; они стояли внизу и глядели — и для Беликова это было ужаснее всего. Лучше бы, кажется, сломать себе шею, обе ноги, чем стать посмешищем; ведь теперь узнает весь город, дойдёт до директора, попечителя, — ах, как бы чего не вышло! — нарисуют новую карикатуру, и кончится всё это тем, что прикажут подать в отставку…

    Когда он поднялся, Варенька узнала его и, глядя на его смешное лицо, помятое пальто, калоши, не понимая, в чём дело, полагая, что это он упал сам нечаянно, не удержалась и захохотала на весь дом:

    — Ха-ха-ха!

    И этим раскатистым, заливчатым «ха-ха-ха» завершилось всё: и сватовство, и земное существование Беликова. Уже он не слышал, что говорила Варенька, и ничего не видел. Вернувшись к себе домой, он прежде всего убрал со стола портрет, а потом лёг и уже больше не вставал.

    Дня через три пришёл ко мне Афанасий и спросил, не надо ли послать за доктором, так как-де с барином что-то делается. Я пошёл к Беликову. Он лежал под пологом, укрытый одеялом, и молчал; спросишь его, а он только да или нет — и больше ни звука. Он лежит, а возле бродит Афанасий, мрачный, нахмуренный, и вздыхает глубоко; а от него водкой, как из кабака.

    Через месяц Беликов умер. Хоронили мы его все, то есть обе гимназии и семинария. Теперь, когда он лежал в гробу, выражение у него было кроткое, приятное, даже весёлое, точно он был рад, что наконец его положили в футляр, из которого он уже никогда не выйдет. Да, он достиг своего идеала! И как бы в честь его во время похорон была пасмурная, дождливая погода, и все мы были в калошах и с зонтами. Варенька тоже была на похоронах и, когда гроб опускали в могилу, всплакнула. Я заметил, что хохлушки только плачут или хохочут, среднего же настроения у них не бывает.

    Признаюсь, хоронить таких людей, как Беликов, это большое удовольствие. Когда мы возвращались с кладбища, то у нас были скромные постные физиономии; никому не хотелось обнаружить этого чувства удовольствия, — чувства, похожего на то, какое мы испытывали давно-давно, ещё в детстве, когда старшие уезжали из дому и мы бегали по саду час-другой, наслаждаясь полною свободой. Ах, свобода, свобода! Даже намёк, даже слабая надежда на её возможность даёт душе крылья, не правда ли?

    Вернулись мы с кладбища в добром расположении. Но прошло не больше недели, и жизнь потекла по-прежнему, такая же суровая, утомительная, бестолковая, жизнь, не запрещённая циркулярно, но и не разрешённая вполне; не стало лучше. И в самом деле, Беликова похоронили, а сколько ещё таких человеков в футляре осталось, сколько их ещё будет!

    — То-то вот оно и есть, — сказал Иван Иваныч и закурил трубку.

    — Сколько их ещё будет! — повторил Буркин.

    Учитель гимназии вышел из сарая. Это был человек небольшого роста, толстый, совершенно лысый, с чёрной бородой чуть не по пояс; и с ним вышли две собаки.

    — Луна-то, луна! — сказал он, глядя вверх.

    Была уже полночь. Направо видно было всё село, длинная улица тянулась далеко, вёрст на пять. Всё было погружено в тихий, глубокий сон; ни движения, ни звука, даже не верится, что в природе может быть так тихо. Когда в лунную ночь видишь широкую сельскую улицу с её избами, стогами, уснувшими ивами, то на душе становится тихо; в этом своём покое, укрывшись в ночных тенях от трудов, забот и горя, она кротка, печальна, прекрасна, и кажется, что и звёзды смотрят на неё ласково и с умилением и что зла уже нет на земле и всё благополучно. Налево с края села начиналось поле; оно было видно далеко, до горизонта, и во всю ширь этого поля, залитого лунным светом, тоже ни движения, ни звука.

    — То-то вот оно и есть, — повторил Иван Иваныч. — А разве то, что мы живём в городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные бумаги, играем в винт — разве это не футляр? А то, что мы проводим всю жизнь среди бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин, говорим и слушаем разный вздор — разве это не футляр? Вот если желаете, то я расскажу вам одну очень поучительную историю.

    — Нет, уж пора спать, — сказал Буркин. — До завтра!

    Оба пошли в сарай и легли на сене. И уже оба укрылись и задремали, как вдруг послышались лёгкие шаги: туп, туп… Кто-то ходил недалеко от сарая; пройдёт немного и остановится, а через минуту опять: туп, туп… Собаки заворчали.

    — Это Мавра ходит, — сказал Буркин.

    Шаги затихли.

    — Видеть и слышать, как лгут, — проговорил Иван Иваныч, поворачиваясь на другой бок, — и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и всё это из-за куска хлеба, из-за тёплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена, — нет, больше жить так невозможно!

    — Ну, уж это вы из другой оперы, Иван Иваныч, — сказал учитель. — Давайте спать.

    И минут через десять Буркин уже спал. А Иван Иваныч всё ворочался с боку на бок и вздыхал, а потом встал, опять вышел наружу и, севши у дверей, закурил трубочку.

    Примечания

    ↑

    Напечатно по: Полное собрание сочинений Ант. П. Чехова. Приложение к журналу «Нива» на 1903 г. — 2-е изд. — СПб.: Издательство А. Ф. Маркса , 1903. — Т. XII. — С. 130—143.

    ↑

    греч. άνθρωπος — человек

    ↑

    Генри Томас Бокль (1821—1862) — английский историк и социолог-позитивист. ( Примечание ред. Викитеки )

    ↑

    « Глитай абож паук » — от украинского названия драмы М. Л. Кропивницкого

    «Мироед, или Паук» (укр. «Глитай, або ж Павук» , 1882). ( Примечание ред. Викитеки )

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/feed/ 0 1389
    Чайка https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/ https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:41 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/

    Чайка

    Aproximadamente 13.851 palavras.

    Чайка
    https://ru.wikisource.org/wiki/Чайка_(Чехов)

    ЧАЙКА КОМЕДИЯ В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

    Источник: Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения в восемнадцати томах. Том тринадцатый. Пьесы (1895—1904). — М.: Наука, 1986.

    ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

    Ирина Николаевна Аркадина, по мужу Треплева, актриса.

    Константин Гаврилович Треплев, ее сын, молодой человек.

    Петр Николаевич Сорин, ее брат.

    Нина Михайловна Заречная, молодая девушка, дочь богатого помещика.

    Илья Афанасьевич Шамраев, поручик в отставке, управляющий у Сорина.

    Полина Андреевна, его жена.

    Маша, его дочь.

    Борис Алексеевич Тригорин, беллетрист.

    Евгений Сергеевич Дорн, врач.

    Семен Семенович Медведенко, учитель.

    Яков, работник.

    Повар.

    Горничная.

    Действие происходит в усадьбе Сорина. — Между третьим и четвертым действием проходит два года.

    ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

    Часть парка в имении Сорина. Широкая аллея, ведущая по направлению от зрителей в глубину парка к озеру, загорожена эстрадой, наскоро сколоченной для домашнего спектакля, так что озера совсем не видно. Налево и направо у эстрады кустарник. Несколько стульев, столик. Только что зашло солнце. На эстраде за опущенным занавесом Яков и другие работники; слышатся кашель и стук. Маша и Медведенко идут слева, возвращаясь с прогулки.

    Медведенко. Отчего вы всегда ходите в черном?

    Маша. Это траур по моей жизни. Я несчастна.

    Медведенко. Отчего? (В раздумье.) Не понимаю… Вы здоровы, отец у вас хотя и небогатый, но с достатком. Мне живется гораздо тяжелее, чем вам. Я получаю всего 23 рубля в месяц, да еще вычитают с меня в эмеритуру, а все же я не ношу траура. (Садятся.)

    Маша. Дело не в деньгах. И бедняк может быть счастлив.

    Медведенко. Это в теории, а на практике выходит так: я, да мать, да две сестры и братишка, а жалованья всего 23 рубля. Ведь есть и пить надо? Чаю и сахару надо? Табаку надо? Вот тут и вертись.

    Маша (оглядываясь на эстраду). Скоро начнется спектакль.

    Медведенко. Да. Играть будет Заречная, а пьеса сочинения Константина Гавриловича. Они влюблены друг в друга, и сегодня их души сольются в стремлении дать один и тот же художественный образ. А у моей души и у вашей нет общих точек соприкосновения. Я люблю вас, не могу от тоски сидеть дома, каждый день хожу пешком шесть верст сюда да шесть обратно и встречаю один лишь индифферентизм с вашей стороны. Это понятно. Я без средств, семья у меня большая… Какая охота идти за человека, которому самому есть нечего?

    Маша. Пустяки. (Нюхает табак.) Ваша любовь трогает меня, но я не могу отвечать взаимностью, вот и все. (Протягивает ему табакерку.) Одолжайтесь.

    Медведенко. Не хочется.

    Пауза.

    Маша. Душно, должно быть, ночью будет гроза. Вы всё философствуете или говорите о деньгах. По-вашему, нет большего несчастья, как бедность, а по-моему, в тысячу раз легче ходить в лохмотьях и побираться, Чем… Впрочем, вам не понять этого…

    Входят справа Сорин и Треплев.

    Сорин (опираясь на трость). Мне, брат, в деревне как-то не того, и, понятная вещь, никогда я тут не привыкну. Вчера лег в десять и сегодня утром проснулся в девять с таким чувством, как будто от долгого спанья у меня мозг прилип к черепу и все такое. (Смеется.) А после обеда нечаянно опять уснул, и теперь я весь разбит, испытываю кошмар, в конце концов…

    Треплев. Правда, тебе нужно жить в городе. (Увидев Машу и Медведенка.) Господа, когда начнется, вас позовут, а теперь нельзя здесь. Уходите, пожалуйста.

    Сорин (Маше). Марья Ильинична, будьте так добры, попросите вашего папашу, чтобы он распорядился отвязать собаку, а то она воет. Сестра опять всю ночь не спала.

    Маша. Говорите с моим отцом сами, а я не стану. Увольте, пожалуйста. (Медведенку.) Пойдемте!

    Медведенко (Треплеву). Так вы перед началом пришлите сказать. (Оба уходят.)

    Сорин. Значит, опять всю ночь будет выть собака. Вот история, никогда в деревне я не жил, как хотел. Бывало, возьмешь отпуск на 28 дней и приедешь сюда, чтобы отдохнуть и все, но тут тебя так доймут всяким вздором; что уж с первого дня хочется вон. (Смеется.) Всегда я уезжал отсюда с удовольствием… Ну, а теперь я в отставке, деваться некуда, в конце концов. Хочешь — не хочешь, живи…

    Яков (Треплеву). Мы, Константин Гаврилыч, купаться пойдем.

    Треплев. Хорошо, только через десять минут будьте на местах. (Смотрит на часы.) Скоро начнется.

    Яков. Слушаю. (Уходит.)

    Треплев (окидывая взглядом эстраду). Вот тебе и театр. Занавес, потом первая кулиса, потом вторая и дальше пустое пространство. Декораций никаких. Открывается вид прямо на озеро и на горизонт. Поднимем занавес ровно в половине девятого, когда взойдет луна.

    Сорин. Великолепно.

    Треплев. Если Заречная опоздает, то, конечно, пропадет весь эффект. Пора бы уж ей быть. Отец и мачеха стерегут ее, и вырваться ей из дому так же трудно, как из тюрьмы. (Поправляет дяде галстук.) Голова и борода у тебя взлохмачены. Надо бы постричься, что ли…

    Сорин (расчесывая бороду). Трагедия моей жизни. У меня и в молодости была такая наружность, будто я запоем пил и все. Меня никогда не любили женщины. (Садясь.) Отчего сестра не в духе?

    Треплев. Отчего? Скучает. (Садясь рядом.) Ревнует. Она уже и против меня, и против спектакля, и против моей пьесы, потому что ее беллетристу может понравиться Заречная. Она не знает моей пьесы, но уже ненавидит ее.

    Сорин (смеется). Выдумаешь, право…

    Треплев. Ей уже досадно, что вот на этой маленькой сцене будет иметь успех Заречная, а не она. (Посмотрев на часы.) Психологический курьез — моя мать. Бесспорно талантлива, умна, способна рыдать над книжкой, отхватит тебе всего Некрасова наизусть, за больными ухаживает, как ангел; но попробуй похвалить при ней Дузе! Ого-го! Нужно хвалить только ее одну, нужно писать о ней, кричать, восторгаться ее необыкновенною игрой в «La dame aux camelias» или в «Чад жизни», но так как здесь, в деревне, нет этого дурмана, то вот она скучает и злится, и все мы — ее враги, все мы виноваты. Затем, она суеверна, боится трех свечей, тринадцатого числа. Она скупа. У нее в Одессе в банке семьдесят тысяч — это я знаю наверное. А попроси у нее взаймы, она станет плакать.

    Сорин. Ты вообразил, что твоя пьеса не нравится матери, и уже волнуешься и все. Успокойся, мать тебя обожает.

    Треплев (обрывая у цветка лепестки). Любит — не любит, любит — не любит, любит — не любит. (Смеется.) Видишь, моя мать меня не любит. Еще бы! Ей хочется жить, любить, носить светлые кофточки, а мне уже двадцать пять лет, и я постоянно напоминаю ей, что она уже не молода. Когда меня нет, ей только тридцать два года, при мне же сорок три, и за это она меня ненавидит. Она знает также, что я не признаю театра. Она любит театр, ей кажется, что она служит человечеству, святому искусству, а по-моему, современный театр — это рутина, предрассудок. Когда поднимается занавес и при вечернем освещении, в комнате с тремя стенами, эти великие таланты, жрецы святого искусства изображают, как люди едят, пьют, любят, ходят, носят свои пиджаки; когда из пошлых картин и фраз стараются выудить мораль, — мораль маленькую, удобопонятную, полезную в домашнем обиходе; когда в тысяче вариаций мне подносят всё одно и то же, одно и то же, одно и то же, — то я бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила ему мозг своею пошлостью.

    Сорин. Без театра нельзя.

    Треплев. Нужны новые формы. Новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нужно. (Смотрит на часы.) Я люблю мать, сильно люблю; но она курит, пьет, открыто живет с этим беллетристом, имя ее постоянно треплют в газетах — и это меня утомляет. Иногда же просто во мне говорит эгоизм обыкновенного смертного; бывает жаль, что у меня мать известная актриса, и, кажется, будь это обыкновенная женщина, то я был бы счастливее. Дядя, что может быть отчаяннее и глупее положения: бывало, у нее сидят в гостях сплошь всё знаменитости, артисты и писатели, и между ними только один я — ничто, и меня терпят только потому, что я ее сын. Кто я? Что я? Вышел из третьего курса университета по обстоятельствам, как говорится, от редакции не зависящим, никаких талантов, денег ни гроша, а по паспорту я — киевский мещанин. Мой отец ведь киевский мещанин, хотя тоже был известным актером. Так вот, когда, бывало, в ее гостиной все эти артисты и писатели обращали на меня свое милостивое внимание, то мне казалось, что своими взглядами они измеряли мое ничтожество, — я угадывал их мысли и страдал от унижения…

    Сорин. Кстати, скажи, пожалуйста, что за человек ее беллетрист? Не поймешь его. Всё молчит.

    Треплев. Человек умный, простой, немножко, знаешь, меланхоличный. Очень порядочный. Сорок лет будет ему еще не скоро, но он уже знаменит и сыт, сыт по горло… Теперь он пьет одно только пиво и может любить только немолодых. Что касается его писаний, то… как тебе сказать? Мило, талантливо… но… после Толстого или Зола не захочешь читать Тригорина.

    Сорин. А я, брат, люблю литераторов. Когда-то я страстно хотел двух вещей: хотел жениться и хотел стать литератором, но не удалось ни то, ни другое. Да. И маленьким литератором приятно быть, в конце концов.

    Треплев (прислушивается). Я слышу шаги… (Обнимает дядю.) Я без нее жить не могу… Даже звук ее шагов прекрасен… Я счастлив безумно. (Быстро идет навстречу Нине Заречной, которая входит.) Волшебница, мечта моя…

    Нина (взволнованно). Я не опоздала… Конечно, я не опоздала…

    Треплев (целуя ее руки). Нет, нет, нет…

    Нина. Весь день я беспокоилась, мне было так страшно! Я боялась, что отец не пустит меня… Но он сейчас уехал с мачехой. Красное небо, уже начинает восходить луна, и я гнала лошадь, гнала. (Смеется.) Но я рада. (Крепко жмет руку Сорина.)

    Сорин (смеется). Глазки, кажется, заплаканы… Ге-ге! Нехорошо!

    Нина. Это так… Видите, как мне тяжело дышать. Через полчаса я уеду, надо спешить. Нельзя, нельзя, бога ради не удерживайте. Отец не знает, что я здесь.

    Треплев. В самом деле, уже пора начинать. Надо идти звать всех.

    Сорин. Я схожу и всё. Сию минуту. (Идет вправо и поет.) «Во Францию два гренадера…» (Оглядывается.) Раз так же вот я запел, а один товарищ прокурора и говорит мне: «А у вас, ваше превосходительство, голос сильный»… Потом подумал и прибавил: «Но… Противный». (Смеется и уходит.)

    Нина. Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема… боятся, как бы я не пошла в актрисы… А меня тянет сюда к озеру, как чайку… Мое сердце полно вами. (Оглядывается.)

    Треплев. Мы одни.

    Нина. Кажется, кто-то там…

    Треплев. Никого.

    Поцелуй.

    Нина. Это какое дерево?

    Треплев. Вяз.

    Нина. Отчего оно такое темное?

    Треплев. Уже вечер, темнеют все предметы. Не уезжайте рано, умоляю вас.

    Нина. Нельзя.

    Треплев. А если я поеду к вам, Нина? Я всю ночь буду стоять в саду и смотреть на ваше окно.

    Нина. Нельзя, вас заметит сторож. Трезор еще не привык к вам и будет лаять.

    Треплев. Я люблю вас.

    Нина. Тсс…

    Треплев (услышав шаги). Кто там? Вы, Яков?

    Яков (за эстрадой). Точно так.

    Треплев. Становитесь по местам. Пора. Луна восходит?

    Яков. Точно так.

    Треплев. Спирт есть? Сера есть? Когда покажутся красные глаза, нужно, чтобы пахло серой. (Нине.) Идите, там все приготовлено. Вы волнуетесь?..

    Нина. Да, очень. Ваша мама — ничего, ее я не боюсь, но у вас Тригорин… Играть при нем мне страшно и стыдно… Известный писатель… Он молод?

    Треплев. Да.

    Нина. Какие у него чудесные рассказы!

    Треплев (холодно). Не знаю, не читал.

    Нина. В вашей пьесе трудно играть. В ней нет живых лиц.

    Треплев. Живые лица! Надо изображать жизнь не такою, как она есть, и не такою, как должна быть, а такою, как она представляется в мечтах.

    Нина. В вашей пьесе мало действия, одна только читка. И в пьесе, по-моему, непременно должна быть любовь…

    Оба уходят за эстраду.

    Входят Полина Андреевна и Дорн.

    Полина Андреевна. Становится сыро. Вернитесь, наденьте калоши.

    Дорн. Мне жарко.

    Полина Андреевна. Вы не бережете себя. Это упрямство. Вы — доктор и отлично знаете, что вам вреден сырой воздух, но вам хочется, чтобы я страдала; вы нарочно просидели вчера весь вечер на террасе…

    Дорн (напевает). «Не говори, что молодость сгубила».

    Полина Андреевна. Вы были так увлечены разговором с Ириной Николаевной… вы не замечали холода. Признайтесь, она вам нравится…

    Дорн. Мне 55 лет.

    Полина Андреевна. Пустяки, для мужчины это не старость. Вы прекрасно сохранились и еще нравитесь женщинам.

    Дорн. Так что же вам угодно?

    Полина Андреевна. Перед актрисой вы все готовы падать ниц. Все!

    Дорн (напевает). «Я вновь пред тобою…» если в обществе любят артистов и относятся к ним иначе, чем, например, к купцам, то это в порядке вещей. Это — идеализм.

    Полина Андреевна. Женщины всегда влюблялись в вас и вешались на шею. Это тоже идеализм?

    Дорн (пожав плечами). Что ж? В отношениях женщин ко мне было много хорошего. Во мне любили главным образом превосходного врача. Лет 10 — 15 назад, вы помните, во всей губернии я был единственным порядочным акушером. Затем всегда я был честным человеком.

    Полина Андреевна (хватает его за руку). Дорогой мой!

    Дорн. Тише. Идут.

    Входят Аркадина под руку с Сориным, Тригорин, Шамраев, Медведенко и Маша.

    Шамраев. В 1873 году в Полтаве на ярмарке она играла изумительно. Один восторг! Чудно играла! Не изволите ли также знать, где теперь комик Чадин, Павел Семеныч? В Расплюеве был неподражаем, лучше Садовского, клянусь вам, многоуважаемая. Где он теперь?

    Аркадина. Вы всё спрашиваете про каких-то допотопных. Откуда я знаю! (Садится.)

    Шамраев (вздохнув). Пашка Чадин! Таких уж нет теперь. Пала сцена, Ирина Николаевна! Прежде были могучие дубы, а теперь мы видим одни только пни.

    Дорн. Блестящих дарований теперь мало, это правда, но средний актер стал гораздо выше.

    Шамраев. Не могу с вами согласиться. Впрочем, это дело вкуса. De gustibus aut bene, aut nihil .

    Треплев выходит из-за эстрады.

    Аркадина (сыну). Мой милый сын, когда же начало?

    Треплев. Через минуту. Прошу терпения.

    Аркадина (читает из «Гамлета»). «Мой сын! Ты очи обратил мне внутрь души, и я увидела ее в таких кровавых, в таких смертельных язвах — нет спасенья!»

    Треплев (из «Гамлета»). «И для чего ж ты поддалась пороку, любви искала в бездне преступленья?»

    За эстрадой играют в рожок.

    Господа, начало! Прошу внимания!

    Пауза.

    Я начинаю. (Стучит палочкой и говорит громко.) О вы, почтенные старые тени, которые носитесь в ночную пору над этим озером, усыпите нас, и пусть нам приснится то, что будет через двести тысяч лет!

    Сорин. Через двести тысяч лет ничего не будет.

    Треплев. Так вот пусть изобразят нам это ничего.

    Аркадина. Пусть. Мы спим.

    Поднимается занавес; открывается вид на озеро; луна над горизонтом, отражение ее в воде; на большом камне сидит Нина Заречная, вся в белом.

    Нина. Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли… Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах. Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно.

    Пауза.

    Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни, в воду, в облака, а души их всех слились в одну. Общая мировая душа — это я… я… Во мне душа и Александра Великого, и Цезаря, и Шекспира, и Наполеона, и последней пиявки. Во мне сознания людей слились с инстинктами животных, и я помню все, все, все, и каждую жизнь в себе самой я переживаю вновь.

    Показываются болотные огни.

    Аркадина (тихо). Это что-то декадентское.

    Треплев (умоляюще и с упреком). Мама!

    Нина. Я одинока. Раз в сто лет я открываю уста, чтобы говорить, и мой голос звучит в этой пустоте уныло, и никто не слышит… И вы, бледные огни, не слышите меня… Под утро вас рождает гнилое болото, и вы блуждаете до зари, но без мысли, без воли, без трепетания жизни. Боясь, чтобы в вас не возникла жизнь, отец вечной материи, дьявол, каждое мгновение в вас, как в камнях и в воде, производит обмен атомов, и вы меняетесь непрерывно. Во вселенной остается постоянным и неизменным один лишь дух.

    Пауза.

    Как пленник, брошенный в пустой глубокий колодец, я не знаю, где я и что меня ждет. От меня не скрыто лишь, что в упорной, жестокой борьбе с дьяволом, началом материальных сил, мне суждено победить, и после того материя и дух сольются в гармонии прекрасной и наступит царство мировой воли. Но это будет лишь, когда мало-помалу, через длинный, длинный ряд тысячелетий, и луна, и светлый Сириус, и земля обратятся в пыль… А до тех пор ужас, ужас…

    Пауза; на фоне озера показываются две красных точки.

    Вот приближается мой могучий противник, дьявол. Я вижу его страшные багровые глаза…

    Аркадина. Серой пахнет. Это так нужно?

    Треплев. Да.

    Аркадина (смеется). Да, это эффект.

    Треплев. Мама!

    Нина. Он скучает без человека…

    Полина Андреевна (Дорну). Вы сняли шляпу. Наденьте, а то простудитесь.

    Аркадина. Это доктор снял шляпу перед дьяволом, отцом вечной материи.

    Треплев (вспылив, громко). Пьеса кончена! Довольно! Занавес!

    Аркадина. Что же ты сердишься?

    Треплев. Довольно! Занавес! Подавай занавес! (Топнув ногой.) Занавес!

    Занавес опускается.

    Виноват! Я выпустил из вида, что писать пьесы и играть на сцене могут только немногие избранные. Я нарушил монополию! Мне… Я… (Хочет еще что-то сказать, но машет рукой и уходит влево.)

    Аркадина. Что с ним?

    Сорин. Ирина, нельзя так, матушка, обращаться с молодым самолюбием.

    Аркадина. Что же я ему сказала?

    Сорин. Ты его обидела.

    Аркадина. Он сам предупреждал, что это шутка, и я относилась к его пьесе, как к шутке.

    Сорин. Все-таки…

    Аркадина. Теперь оказывается, что он написал великое произведение! Скажите, пожалуйста! Стало быть, устроил он этот спектакль и надушил серой не для шутки, а для демонстрации… Ему хотелось поучить нас, как надо писать и что нужно играть. Наконец, это становится скучно. Эти постоянные вылазки против меня и шпильки, воля ваша, надоедят хоть кому! Капризный, самолюбивый мальчик.

    Сорин. Он хотел доставить тебе удовольствие.

    Аркадина. Да? Однако же вот он не выбрал какой-нибудь обыкновенной пьесы, а заставил нас прослушать этот декадентский бред. Ради шутки я готова слушать и бред, но ведь тут претензии на новые формы, на новую эру в искусстве. А, по-моему, никаких тут новых форм нет, а просто дурной характер.

    Тригорин. Каждый пишет так, как хочет и как может.

    Аркадина. Пусть он пишет как хочет и как может, только пусть оставит меня в покое.

    Дорн. Юпитер, ты сердишься…

    Аркадина. Я не Юпитер, а женщина. (Закуривает.) Я не сержусь, мне только досадно, что молодой человек так скучно проводит время. Я не хотела его обидеть.

    Медведенко. Никто не имеет основания отделять дух от материи, так как, быть может, самый дух есть совокупность материальных атомов. (Живо, Тригорину.) А вот, знаете ли, описать бы в пьесе и потом сыграть на сцене, как живет наш брат — учитель. Трудно, трудно живется!

    Аркадина. Это справедливо, но не будем говорить ни о пьесах, ни об атомах. Вечер такой славный! Слышите, господа, поют? (Прислушивается.) Как хорошо!

    Полина Андреевна. Это на том берегу.

    Пауза.

    Аркадина (Тригорину). Сядьте возле меня. Лет 10-15 назад, здесь, на озере, музыка и пение слышались непрерывно почти каждую ночь. Тут на берегу шесть помещичьих усадеб. Помню, смех, шум, стрельба, и всё романы, романы… Jeune premier’ом и кумиром всех этих шести усадеб был тогда вот, рекомендую (кивает на Дорна), доктор Евгений Сергеич. И теперь он очарователен, но тогда был неотразим. Однако меня начинает мучить совесть. За что я обидела моего бедного мальчика? Я непокойна. (Громко.) Костя! Сын! Костя!

    Маша. Я пойду поищу его.

    Аркадина. Пожалуйста, милая.

    Маша (идет влево). Ау! Константин Гаврилович!.. Ау! (Уходит.)

    Нина (выходя из-за эстрады.) Очевидно, продолжения не будет, мне можно выйти. Здравствуйте! (Целуется с Аркадиной и Полиной Андреевной.)

    Сорин. Браво! браво!

    Аркадина. Браво! браво! Мы любовались. С такою наружностью, с таким чудным голосом нельзя, грешно сидеть в деревне. У вас должен быть талант. Слышите? Вы обязаны поступить на сцену!

    Нина. О, это моя мечта! (Вздохнув.) Но она никогда не осуществится.

    Аркадина. Кто знает? Вот позвольте вам представить: Тригорин, Борис Алексеевич.

    Нина. Ах, я так рада… (Сконфузившись.) Я всегда вас читаю…

    Аркадина (усаживая ее возле). Не конфузьтесь, милая. Он знаменитость, но у него простая душа. Видите, он сам сконфузился.

    Дорн. Полагаю, теперь можно поднять занавес, а то жутко.

    Шамраев (громко). Яков, подними-ка, братец, занавес!

    Занавес поднимается.

    Нина (Тригорину). Не правда ли, странная пьеса?

    Тригорин. Я ничего не понял. Впрочем, смотрел я с удовольствием. Вы так искренно играли. И декорация была прекрасная.

    Пауза.

    Должно быть, в этом озере много рыбы.

    Нина. Да.

    Тригорин. Я люблю удить рыбу. Для меня нет больше наслаждения, как сидеть под вечер на берегу и смотреть на поплавок.

    Нина. Но, я думаю, кто испытал наслаждение творчества, для того уже все другие наслаждения не существуют.

    Аркадина (смеясь). Не говорите так. Когда ему говорят хорошие слова, то он проваливается.

    Шамраев. Помню, в Москве в оперном театре однажды знаменитый Сильва взял нижнее до. А в это время, как нарочно, сидел на галерее бас из наших синодальных певчих, и вдруг, можете себе представить наше крайнее изумление, мы слышим с галереи: «Браво, Сильва!» — целою октавой ниже… Вот этак (низким баском): браво, Сильва… Театр так и замер.

    Пауза.

    Дорн. Тихий ангел пролетел.

    Нина. А мне пора. Прощайте.

    Аркадина. Куда? Куда так рано? Мы вас не пустим.

    Нина. Меня ждет папа.

    Аркадина. Какой он, право… (Целуются.) Ну, что делать. Жаль, жаль вас отпускать.

    Нина. Если бы вы знали, как мне тяжело уезжать!

    Аркадина. Вас бы проводил кто-нибудь, моя крошка.

    Нина (испуганно). О, нет, нет!

    Сорин (ей, умоляюще). Останьтесь!

    Нина. Не могу, Петр Николаевич.

    Сорин. Останьтесь на один час и всё. Ну что, право…

    Нина (подумав, сквозь слезы). Нельзя! (Пожимает руку и быстро уходит.)

    Аркадина. Несчастная девушка в сущности. Говорят, ее покойная мать завещала мужу всё свое громадное состояние, всё до копейки, и теперь эта девочка осталась ни с чем, так как отец ее уже завещал всё своей второй жене. Это возмутительно.

    Дорн. Да, ее папенька порядочная-таки скотина, надо отдать ему полную справедливость.

    Сорин (потирая озябшие руки). Пойдемте-ка, господа, и мы, а то становится сыро. У меня ноги болят.

    Аркадина. Они у тебя как деревянные, едва ходят. Ну, пойдем, старик злосчастный. (Берет его под руку.)

    Шамраев (подавая руку жене). Мадам?

    Сорин. Я слышу, опять воет собака. (Шамраеву.) Будьте добры, Илья Афанасьевич, прикажите отвязать ее.

    Шамраев. Нельзя, Петр Николаевич, боюсь, как бы воры в амбар не забрались. Там у меня просо. (Идущему рядом Медведенку.) Да, на целую октаву ниже: «Браво, Сильва!» А ведь не певец, простой синодальный певчий.

    Медведенко. А сколько жалованья получает синодальный певчий?

    Все уходят, кроме Дорна.

    Дорн (один). Не знаю, быть может, я ничего не понимаю или сошел с ума, но пьеса мне понравилась. В ней что-то есть. Когда эта девочка говорила об одиночестве и потом, когда показались красные глаза дьявола, у меня от волнения дрожали руки. Свежо, наивно… Вот, кажется, он идет. Мне хочется наговорить ему побольше приятного.

    Треплев (входит). Уже нет никого.

    Дорн. Я здесь.

    Треплев. Меня по всему парку ищет Машенька. Несносное создание.

    Дорн. Константин Гаврилович, мне ваша пьеса чрезвычайно понравилась. Странная она какая-то, и конца я не слышал, и все-таки впечатление сильное. Вы талантливый человек, вам надо продолжать.

    Треплев крепко жмет ему руку и обнимает порывисто.

    Фуй, какой нервный. Слезы на глазах… Я что хочу сказать? Вы взяли сюжет из области отвлеченных идей. Так и следовало, потому что художественное произведение непременно должно выражать какую-нибудь большую мысль. Только то прекрасно, что серьезно. Как вы бледны!

    Треплев. Так вы говорите — продолжать?

    Дорн. Да… Но изображайте только важное и вечное. Вы знаете, я прожил свою жизнь разнообразно и со вкусом, я доволен, но если бы мне пришлось испытать подъем духа, какой бывает у художников во время творчества, то, мне кажется, я презирал бы свою материальную оболочку и все, что этой оболочке свойственно, и уносился бы от земли подальше в высоту.

    Треплев. Виноват, где Заречная?

    Дорн. И вот еще что. В произведении должна быть ясная, определенная мысль. Вы должны знать, для чего пишете, иначе, если пойдете по этой живописной дороге без определенной цели, то вы заблудитесь и ваш талант погубит вас.

    Треплев (нетерпеливо). Где Заречная?

    Дорн. Она уехала домой.

    Треплев (в отчаянии). Что же мне делать? Я хочу ее видеть… Мне необходимо ее видеть… Я поеду…

    Маша входит.

    Дорн (Треплеву). Успокойтесь, мой друг.

    Треплев. Но все-таки я поеду. Я должен поехать.

    Маша. Идите, Константин Гаврилович, в дом. Вас ждет ваша мама. Она непокойна.

    Треплев. Скажите ей, что я уехал. И прошу вас всех, оставьте меня в покое! Оставьте! Не ходите за мной!

    Дорн. Но, но, но, милый… нельзя так… Нехорошо.

    Треплев (сквозь слезы). Прощайте, доктор. Благодарю… (Уходит.)

    Дорн (вздохнув). Молодость, молодость!

    Маша. Когда нечего больше сказать, то говорят: молодость, молодость… (Нюхает табак.)

    Дорн (берет у нее табакерку и швыряет в кусты). Это гадко!

    Пауза.

    В доме, кажется, играют. Надо идти.

    Маша. Погодите.

    Дорн. Что?

    Маша. Я еще раз хочу вам сказать. Мне хочется поговорить… (Волнуясь.) Я не люблю своего отца… но к вам лежит мое сердце. Почему-то я всею душой чувствую, что вы мне близки… Помогите же мне. Помогите, а то я сделаю глупость, я насмеюсь над своею жизнью, испорчу ее… Не могу дольше…

    Дорн. Что? В чем помочь?

    Маша. Я страдаю. Никто, никто не знает моих страданий! (Кладет ему голову на грудь, тихо.) Я люблю Константина.

    Дорн. Как все нервны! Как все нервны! И сколько любви… О, колдовское озеро! (Нежно.) Но что же я могу сделать, дитя мое? Что? Что?

    Занавес

    ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

    Площадка для крокета. В глубине направо дом с большою террасой, налево видно озеро, в котором, отражаясь, сверкает солнце. Цветники. Полдень. Жарко. Сбоку площадки, в тени старой липы, сидят на скамье Аркадина, Дорн и Маша. У Дорна на коленях раскрытая книга.

    Аркадина (Маше). Вот встанемте.

    Обе встают.

    Станем рядом. Вам двадцать два года, а мне почти вдвое. Евгений Сергеич, кто из нас моложавее?

    Дорн. Вы, конечно.

    Аркадина. Вот-с… А почему? Потому что я работаю, я чувствую, я постоянно в суете, а вы сидите всё на одном месте, не живете… И у меня правило: не заглядывать в будущее. Я никогда не думаю ни о старости, ни о смерти. Чему быть, того не миновать.

    Маша. А у меня такое чувство, как будто я родилась уже давно-давно; жизнь свою я тащу волоком, как бесконечный шлейф… И часто не бывает никакой охоты жить. (Садится.) Конечно, это все пустяки. Надо встряхнуться, сбросить с себя все это.

    Дорн (напевает тихо). «Расскажите вы ей, цветы мои…»

    Аркадина. Затем, я корректна, как англичанин. Я, милая, держу себя в струне, как говорится, и всегда одета и причесана comme il faut . Чтобы я позволила себе выйти из дому, хотя бы вот в сад, в блузе или непричесанной? Никогда. Оттого я и сохранилась, что никогда не была фефёлой, не распускала себя, как некоторые… (Подбоченясь, прохаживается по площадке.) Вот вам — как цыпочка. Хоть пятнадцатилетнюю девочку играть.

    Дорн. Ну-с. Тем не менее все-таки я продолжаю. (Берет книгу.) Мы остановились на лабазнике и крысах…

    Аркадина. И крысах. Читайте. (Садится.) Впрочем, дайте мне, я буду читать. Моя очередь. (Берет книгу и ищет в ней глазами.) И крысах… Вот оно… (Читает.) «И, разумеется, для светских людей баловать романистов и привлекать их к себе так же опасно, как лабазнику воспитывать крыс в своих амбарах. А между тем их любят. Итак, когда женщина избрала писателя, которого она желает заполонить, она осаждает его посредством комплиментов, любезностей и угождений…» Ну, это у французов, может быть, но у нас ничего подобного, никаких программ. У нас женщина обыкновенно, прежде чем заполонить писателя, сама уже влюблена по уши, сделайте милость. Недалеко ходить, взять хоть меня и Тригорина…

    Идет Сорин, опираясь на трость, и рядом с ним Нина; Медведенко катит за ними пустое кресло.

    Сорин (тоном, каким ласкают детей). Да? У нас радость? Мы сегодня веселы, в конце концов? (Сестре.) У нас радость! Отец и мачеха уехали в Тверь, и мы теперь свободны на целых три дня.

    Нина (садится рядом с Аркадиной и обнимает ее). Я счастлива! Я теперь принадлежу вам.

    Сорин (садится в свое кресло). Она сегодня красивенькая.

    Аркадина. Нарядная, интересная… За это вы умница. (Целует Нину.) Но не нужно очень хвалить, а то сглазим. Где Борис Алексеевич?

    Нина. Он в купальне рыбу удит.

    Аркадина. Как ему не надоест! (Хочет продолжать читать.)

    Нина. Это вы что?

    Аркадина. Мопассан «На воде», милочка. (Читает несколько строк про себя.) Ну, дальше неинтересно и неверно. (Закрывает книгу.) Непокойна у меня душа. Скажите, что с моим сыном? Отчего он так скучен и суров? Он целые дни проводит на озере, и я его почти совсем не вижу.

    Маша. У него нехорошо на душе. (Нине, робко.) Прошу вас, прочтите из его пьесы!

    Нина (пожав плечами). Вы хотите? Это так неинтересно!

    Маша (сдерживая восторг). Когда он сам читает что-нибудь, то глаза у него горят и лицо становится бледным. У него прекрасный, печальный голос; а манеры, как у поэта.

    Слышно, как храпит Сорин.

    Дорн. Спокойной ночи!

    Аркадина. Петруша!

    Сорин. А?

    Аркадина. Ты спишь?

    Сорин. Нисколько.

    Пауза.

    Аркадина. Ты не лечишься, а это нехорошо, брат.

    Сорин. Я рад бы лечиться, да вот доктор не хочет.

    Дорн. Лечиться в шестьдесят лет!

    Сорин. И в шестьдесят лет жить хочется.

    Дорн (досадливо). Э! Ну, принимайте валериановые капли.

    Аркадина. Мне кажется, ему хорошо бы поехать куда-нибудь на воды.

    Дорн. Что ж? Можно поехать. Можно и не поехать.

    Аркадина. Вот и пойми.

    Дорн. И понимать нечего. Все ясно.

    Пауза.

    Медведенко. Петру Николаевичу следовало бы бросить курить.

    Сорин. Пустяки.

    Дорн. Нет, не пустяки. Вино и табак обезличивают. После сигары или рюмки водки вы уже не Петр Николаевич, а Петр Николаевич плюс еще кто-то, у вас расплывается ваше я, и вы уже относитесь к самому себе, как к третьему лицу — он.

    Сорин (смеется). Вам хорошо рассуждать. Вы пожили на своем веку, а я? Я прослужил по судебному ведомству 28 лет, но еще не жил, ничего не испытал, в конце концов, и, понятная вещь, жить мне очень хочется. Вы сыты и равнодушны и потому имеете наклонность к философии, я же хочу жить и потому пью за обедом херес и курю сигары и все. Вот и все.

    Дорн. Надо относиться к жизни серьезно, а лечиться в шестьдесят лет, жалеть, что в молодости мало наслаждался, это, извините, легкомыслие.

    Маша (встает). Завтракать пора, должно быть. (Идет ленивою, вялою походкой.) Ногу отсидела… (Уходит.)

    Дорн. Пойдет и перед завтраком две рюмочки пропустит.

    Сорин. Личного счастья нет у бедняжки.

    Дорн. Пустое, ваше превосходительство.

    Сорин. Вы рассуждаете, как сытый человек.

    Аркадина. Ах, что может быть скучнее этой вот милой деревенской скуки! Жарко, тихо, никто ничего не делает, все философствуют… Хорошо с вами, друзья, приятно вас слушать, но… сидеть у себя в номере и учить роль — куда лучше!

    Нина (восторженно). Хорошо! Я понимаю вас.

    Сорин. Конечно, в городе лучше. Сидишь в своем кабинете, лакей никого не впускает без доклада, телефон… на улице извозчики и все…

    Дорн (напевает). «Расскажите вы ей, цветы мои…»

    Входит Шамраев, за ним Полина Андреевна.

    Шамраев. Вот и наши. Добрый день! (Целует руку у Аркадиной, потом у Нины.) Весьма рад видеть вас в добром здоровье. (Аркадиной.) Жена говорит, что вы собираетесь сегодня ехать с нею вместе в город. Это правда?

    Аркадина. Да, мы собираемся.

    Шамраев. Гм… Это великолепно, но на чем же вы поедете, многоуважаемая? Сегодня у нас возят рожь, все работники заняты. А на каких лошадях, позвольте вас спросить?

    Аркадина. На каких? Почем я знаю — на каких!

    Сорин. У нас же выездные есть.

    Шамраев (волнуясь). Выездные? А где я возьму хомуты? Где я возьму хомуты? Это удивительно! Это непостижимо! Высокоуважаемая! Извините, я благоговею перед вашим талантом, готов отдать за вас десять лет жизни, но лошадей я вам не могу дать!

    Аркадина. Но если я должна ехать? Странное дело!

    Шамраев. Многоуважаемая! Вы не знаете, что значит хозяйство!

    Аркадина (вспылив). Это старая история! В таком случае я сегодня же уезжаю в Москву. Прикажите нанять для меня лошадей в деревне, а то я уйду на станцию пешком!

    Шамраев (вспылив). В таком случае я отказываюсь от места! Ищите себе другого управляющего! (Уходит.)

    Аркадина. Каждое лето так, каждое лето меня здесь оскорбляют! Нога моя здесь больше не будет!

    Уходит влево, где предполагается купальня; через минуту видно, как она проходит в дом; за нею идет Григорий с удочками и с ведром.

    Сорин (вспылив). Это нахальство! Это черт знает что такое! Мне это надоело, в конце концов. Сейчас же подать сюда всех лошадей!

    Нина (Полине Андреевне). Отказать Ирине Николаевне, знаменитой артистке! Разве всякое желание ее, даже каприз, не важнее вашего хозяйства? Просто невероятно!

    Полина Андреевна (в отчаянии). Что я могу? Войдите в мое положение: что я могу?

    Сорин (Нине). Пойдемте к сестре… Мы все будем умолять ее, чтобы она не уезжала. Не правда ли? (Глядя по направлению, куда ушел Шамраев.) Невыносимый человек! Деспот!

    Нина (мешая ему встать). Сидите, сидите… Мы вас довезем…

    Она и Медведенко катят кресло.

    О, как это ужасно!..

    Сорин. Да, да, это ужасно… Но он не уйдет, я сейчас поговорю с ним.

    Уходят; остаются только Дорн и Полина Андреевна.

    Дорн. Люди скучны. В сущности следовало бы вашего мужа отсюда просто в шею, а ведь все кончится тем, что эта старая баба Петр Николаевич и его сестра попросят у него извинения. Вот увидите!

    Полина Андреевна. Он и выездных лошадей послал в поле. И каждый день такие недоразумения. Если бы вы знали, как это волнует меня! Я заболеваю; видите, я дрожу… Я не выношу его грубости. (Умоляюще.) Евгений, дорогой, ненаглядный, возьмите меня к себе… Время наше уходит, мы уже не молоды, и хоть бы в конце жизни нам не прятаться, не лгать…

    Пауза.

    Дорн. Мне пятьдесят пять лет, уже поздно менять свою жизнь.

    Полина Андреевна. Я знаю, вы отказываете мне, потому что, кроме меня, есть женщины, которые вам близки. Взять всех к себе невозможно. Я понимаю. Простите, я надоела вам.

    Нина показывается около дома; она рвет цветы.

    Дорн. Нет, ничего.

    Полина Андреевна. Я страдаю от ревности. Конечно, вы доктор, вам нельзя избегать женщин. Я понимаю…

    Дорн (Нине, которая подходит). Как там?

    Нина. Ирина Николаевна плачет, а у Петра Николаевича астма.

    Дорн (встает). Пойти дать обоим валериановых капель…

    Нина (подает ему цветы). Извольте!

    Дорн. Merci bien. (Идет к дому.)

    Полина Андреевна (идя с ним). Какие миленькие цветы! (Около дома, глухим голосом.) Дайте мне эти цветы! Дайте мне эти цветы! (Получив цветы, рвет их и бросает в сторону.)

    Оба идут в дом.

    Нина (одна). Как странно видеть, что известная артистка плачет, да еще по такому пустому поводу! И не странно ли, знаменитый писатель, любимец публики, о нем пишут во всех газетах, портреты его продаются, его переводят на иностранные языки, а он целый день ловит рыбу и радуется, что поймал двух головлей. Я думала, что известные люди горды, неприступны, что они презирают толпу и своею славой, блеском своего имени как бы мстят ей за то, что она выше всего ставит знатность происхождения и богатство. Но они вот плачут, удят рыбу, играют в карты, смеются и сердятся, как все…

    Треплев (входит без шляпы, с ружьем и с убитою чайкой). Вы одни здесь?

    Нина. Одна.

    Треплев кладет у ее ног чайку.

    Что это значит?

    Треплев. Я имел подлость убить сегодня эту чайку. Кладу у ваших ног.

    Нина. Что с вами? (Поднимает чайку и глядит на нее.)

    Треплев (после паузы). Скоро таким же образом я убью самого себя.

    Нина. Я вас не узнаю.

    Треплев. Да, после того, как я перестал узнавать вас. Вы изменились ко мне, ваш взгляд холоден, мое присутствие стесняет вас.

    Нина. В последнее время вы стали раздражительны, выражаетесь все непонятно, какими-то символами. И вот эта чайка тоже, по-видимому, символ, но, простите, я не понимаю… (Кладет чайку на скамью.) Я слишком проста, чтобы понимать вас.

    Треплев. Это началось с того вечера, когда так глупо провалилась моя пьеса. Женщины не прощают неуспеха. Я все сжег, все до последнего клочка. Если бы вы знали, как я несчастлив! Ваше охлаждение страшно, невероятно, точно я проснулся и вижу вот, будто это озеро вдруг высохло или утекло в землю. Вы только что сказали, что вы слишком просты, чтобы понимать меня. О, что тут понимать?! Пьеса не понравилась, вы презираете мое вдохновение, уже считаете меня заурядным, ничтожным, каких много… (Топнув ногой.) Как это я хорошо понимаю, как понимаю! У меня в мозгу точно гвоздь, будь он проклят вместе с моим самолюбием, которое сосет мою кровь, сосет, как змея… (Увидев Тригорина, который идет, читая книжку.) Вот идет истинный талант; ступает, как Гамлет, и тоже с книжкой. (Дразнит.) «Слова, слова, слова…» Это солнце еще не подошло к вам, а вы уже улыбаетесь, взгляд ваш растаял в его лучах. Не стану мешать вам. (Уходит быстро.)

    Тригорин (записывая в книжку). Нюхает табак и пьет водку… Всегда в черном. Ее любит учитель…

    Нина. Здравствуйте, Борис Алексеевич!

    Тригорин. Здравствуйте. Обстоятельства неожиданно сложились так, что, кажется, мы сегодня уезжаем. Мы с вами едва ли еще увидимся когда-нибудь. А жаль. Мне приходится не часто встречать молодых девушек, молодых и интересных, я уже забыл и не могу себе ясно представить, как чувствуют себя в 18 — 19 лет, и потому у меня в повестях и рассказах молодые девушки обыкновенно фальшивы. Я бы вот хотел хоть один час побыть на вашем месте, чтобы узнать, как вы думаете и вообще что вы за штучка.

    Нина. А я хотела бы побывать на вашем месте.

    Тригорин. Зачем?

    Нина. Чтобы узнать, как чувствует себя известный талантливый писатель. Как чувствуется известность? Как вы ощущаете то, что вы известны?

    Тригорин. Как? Должно быть, никак. Об этом я никогда не думал. (Подумав.) Что-нибудь из двух: или вы преувеличиваете мою известность, или же вообще она никак не ощущается.

    Нина. А если читаете про себя в газетах?

    Тригорин. Когда хвалят, приятно, а когда бранят, то потом два дня чувствуешь себя не в духе.

    Нина. Чудный мир! Как я завидую вам, если бы вы знали! Жребий людей различен. Одни едва влачат свое скучное, незаметное существование, все похожие друг на друга, все несчастные; другим же, как, например, вам, — вы один из миллиона, — выпала на долю жизнь интересная, светлая, полная значения… Вы счастливы…

    Тригорин. Я? (Пожимая плечами.) Гм… Вы вот говорите об известности, о счастье, о какой-то светлой, интересной жизни, а для меня все эти хорошие слова, простите, все равно что мармелад, которого я никогда не ем. Вы очень молоды и очень добры.

    Нина. Ваша жизнь прекрасна!

    Тригорин. Что же в ней особенно хорошего? (Смотрит на часы.) Я должен сейчас идти и писать. Извините, мне некогда… (Смеется.) Вы, как говорится, наступили на мою самую любимую мозоль, и вот я начинаю волноваться и немного сердиться. Впрочем, давайте говорить. Будем говорить о моей прекрасной, светлой жизни… Ну-с, с чего начнем? (Подумав немного.) Бывают насильственные представления, когда человек день и ночь думает, например, все о луне, и у меня есть своя такая луна. День и ночь одолевает меня одна неотвязчивая мысль: я должен писать, я должен писать, я должен… Едва кончил повесть, как уже почему-то должен писать другую, потом третью, после третьей четвертую… Пишу непрерывно, как на перекладных, и иначе не могу. Что же тут прекрасного и светлого, я вас спрашиваю? О, что за дикая жизнь! Вот я с вами, я волнуюсь, а между тем каждое мгновение помню, что меня ждет неоконченная повесть. Вижу вот облако, похожее на рояль. Думаю: надо будет упомянуть где-нибудь в рассказе, что плыло облако, похожее на рояль. Пахнет гелиотропом. Скорее мотаю на ус: приторный запах, вдовий цвет, упомянуть при описании летнего вечера. Ловлю себя и вас на каждой фразе, на каждом слове и спешу скорее запереть все эти фразы и слова в свою литературную кладовую: авось пригодится! Когда кончаю работу, бегу в театр или удить рыбу; тут бы и отдохнуть, забыться, ан — нет, в голове уже ворочается тяжелое чугунное ядро — новый сюжет, и уже тянет к столу, и надо спешить опять писать и писать. И так всегда, всегда, и нет мне покоя от самого себя, и я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для меда, который я отдаю кому-то в пространство, я обираю пыль с лучших своих цветов, рву самые цветы и топчу их корни. Разве я не сумасшедший? Разве мои близкие и знакомые держат себя со мною, как со здоровым? «Что пописываете? Чем нас подарите?» Одно и то же, одно и то же, и мне кажется, что это внимание знакомых, похвалы, восхищение, — все это обман, меня обманывают, как больного, и я иногда боюсь, что вот-вот подкрадутся ко мне сзади, схватят и повезут, как Поприщина, в сумасшедший дом. А в те годы, в молодые, лучшие годы, когда я начинал, мое писательство было одним сплошным мучением. Маленький писатель, особенно когда ему не везет, кажется себе неуклюжим, неловким, лишним, нервы у него напряжены, издерганы; неудержимо бродит он около людей, причастных к литературе и к искусству, непризнанный, никем не замечаемый, боясь прямо и смело глядеть в глаза, точно страстный игрок, у которого нет денег. Я не видел своего читателя, но почему-то в моем воображении он представлялся мне недружелюбным, недоверчивым. Я боялся публики, она была страшна мне, и когда мне приходилось ставить свою новую пьесу, то мне казалось всякий раз, что брюнеты враждебно настроены, а блондины холодно равнодушны. О, как это ужасно! Какое это было мучение!

    Нина. Позвольте, но разве вдохновение и самый процесс творчества не дают вам высоких, счастливых минут?

    Тригорин. Да. Когда пишу, приятно. И корректуру читать приятно, но… едва вышло из печати, как я не выношу, и вижу уже, что оно не то, ошибка, что его не следовало бы писать вовсе, и мне досадно, на душе дрянно… (Смеясь.) А публика читает: «Да, мило, талантливо… Мило, но далеко до Толстого», или: «Прекрасная вещь, но „Отцы и дети“ Тургенева лучше». И так до гробовой доски все будет только мило и талантливо, мило и талантливо — больше ничего, а как умру, знакомые, проходя мимо могилы, будут говорить: «Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель, но он писал хуже Тургенева».

    Нина. Простите, я отказываюсь понимать вас. Вы просто избалованы успехом.

    Тригорин. Каким успехом? Я никогда не нравился себе. Я не люблю себя как писателя. Хуже всего, что я в каком-то чаду и часто не понимаю, что я пишу… Я люблю вот эту воду, деревья, небо, я чувствую природу, она возбуждает во мне страсть, непреодолимое желание писать. Но ведь я не пейзажист только, я ведь еще гражданин, я люблю родину, народ, я чувствую, что если я писатель, то я обязан говорить о народе, об его страданиях, об его будущем, говорить о науке, о правах человека и прочее и прочее, и я говорю обо всем, тороплюсь, меня со всех сторон подгоняют, сердятся, я мечусь из стороны в сторону, как лисица, затравленная псами, вижу, что жизнь и наука все уходят вперед и вперед, а я все отстаю и отстаю, как мужик, опоздавший на поезд, и, в конце концов, чувствую, что я умею писать только пейзаж, а во всем остальном я фальшив и фальшив до мозга костей.

    Нина. Вы заработались, и у вас нет времени и охоты сознать свое значение. Пусть вы недовольны собою, но для других вы велики и прекрасны! Если бы я была таким писателем, как вы, то я отдала бы толпе всю свою жизнь, но сознавала бы, что счастье ее только в том, чтобы возвышаться до меня, и она возила бы меня на колеснице.

    Тригорин. Ну, на колеснице… Агамемнон я, что ли?

    Оба улыбнулись.

    Нина. За такое счастье, как быть писательницей или артисткой, я перенесла бы нелюбовь близких, нужду, разочарование, я жила бы под крышей и ела бы только ржаной хлеб, страдала бы от недовольства собою, от сознания своих несовершенств, но зато бы уж я потребовала славы… настоящей, шумной славы… (Закрывает лицо руками.) Голова кружится… Уф!..

    Голос Аркадиной (из дому): «Борис Алексеевич!»

    Тригорин. Меня зовут… Должно быть, укладываться. А не хочется уезжать. (Оглядывается на озеро.) Ишь ведь какая благодать!.. Хорошо!

    Нина. Видите на том берегу дом и сад?

    Тригорин. Да.

    Нина. Это усадьба моей покойной матери. Я там родилась. Я всю жизнь провела около этого озера и знаю на нем каждый островок.

    Тригорин. Хорошо у вас тут! (Увидев чайку.) А это что?

    Нина. Чайка. Константин Гаврилыч убил.

    Тригорин. Красивая птица. Право, не хочется уезжать. Вот уговорите-ка Ирину Николаевну, чтобы она осталась. (Записывает в книжку.)

    Нина. Что это вы пишете?

    Тригорин. Так, записываю… Сюжет мелькнул… (Пряча книжку.) Сюжет для небольшого рассказа: на берегу озера с детства живет молодая девушка, такая, как вы; любит озеро, как чайка, и счастлива, и свободна, как чайка. Но случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил ее, как вот эту чайку.

    Пауза.

    В окне показывается Аркадина.

    Аркадина. Борис Алексеевич, где вы?

    Тригорин. Сейчас! (Идет и оглядывается на Нину; у окна, Аркадиной.) Что?

    Аркадина. Мы остаемся.

    Тригорин уходит в дом.

    Нина (подходит к рампе; после некоторого раздумья). Сон!

    Занавес

    ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

    Столовая в доме Сорина. Направо и налево двери. Буфет. Шкап с лекарствами. Посреди комнаты стол. Чемодан и картонки; заметны приготовления к отъезду. Тригорин завтракает, Маша стоит у стола.

    Маша. Все это я рассказываю вам, как писателю. Можете воспользоваться. Я вам по совести: если бы он ранил себя серьезно, то я не стала бы жить ни одной минуты. А все же я храбрая. Вот взяла и решила: вырву эту любовь из своего сердца, с корнем вырву.

    Тригорин. Каким же образом?

    Маша. Замуж выхожу. За Медведенка.

    Тригорин. Это за учителя?

    Маша. Да.

    Тригорин. Не понимаю, какая надобность.

    Маша. Любить безнадежно, целые годы все ждать чего-то… А как выйду замуж, будет уже не до любви, новые заботы заглушат все старое. И все-таки, знаете ли, перемена. Не повторить ли нам?

    Тригорин. А не много ли будет?

    Маша. Ну, вот! (Наливает по рюмке.) Вы не смотрите на меня так. Женщины пьют чаще, чем вы думаете. Меньшинство пьет открыто, как я, а большинство тайно. Да. И всё водку или коньяк. (Чокается.) Желаю вам! Вы человек простой, жалко с вами расставаться.

    Пьют.

    Тригорин. Мне самому не хочется уезжать. Маша. А вы попросите, чтобы она осталась. Тригорин. Нет, теперь не останется. Сын ведет себя крайне бестактно. То стрелялся, а теперь, говорят, собирается меня на дуэль вызвать. А чего ради? Дуется, фыркает, проповедует новые формы… Но ведь всем хватит места, и новым и старым, — зачем толкаться? Маша. Ну, и ревность. Впрочем, это не мое дело.

    Пауза.

    Яков проходит слева направо с чемоданом; входит Нина и останавливается у окна.

    Мой учитель не очень-то умен, но добрый человек и бедняк, и меня сильно любит. Его жалко. И его мать старушку жалко. Ну-с, позвольте пожелать вам всего хорошего. Не поминайте лихом. (Крепко пожимает руку.) Очень вам благодарна за ваше доброе расположение. Пришлите же мне ваши книжки, непременно с автографом. Только не пишите «многоуважаемой», а просто так: «Марье, родства не помнящей, неизвестно для чего живущей на этом свете». Прощайте! (Уходит.)

    Нина (протягивая в сторону Тригорина руку, сжатую в кулак). Чёт или нечет?

    Тригорин. Чёт.

    Нина (вздохнув). Нет. У меня в руке только одна горошина. Я загадала: идти мне в актрисы или нет? Хоть бы посоветовал кто.

    Тригорин. Тут советовать нельзя.

    Пауза.

    Нина. Мы расстаемся и… пожалуй, более уже не увидимся. Я прошу вас принять от меня на память вот этот маленький медальон. Я приказала вырезать ваши инициалы… а с этой стороны название вашей книжки: «Дни и ночи».

    Тригорин. Как Грациозно! (Целует медальон.) Прелестный подарок!

    Нина. Иногда вспоминайте обо мне.

    Тригорин. Я буду вспоминать. Я буду вспоминать вас, какою вы были в тот ясный день — помните? — неделю назад, когда вы были в светлом платье… мы разговаривали… еще тогда на скамье лежала белая чайка.

    Нина (задумчиво). Да, чайка…

    Пауза.

    Больше нам говорить нельзя, сюда идут… Перед отъездом дайте мне две минуты, умоляю вас… (Уходит влево.)

    Одновременно входят справа Аркадина, Сорин во фраке со звездой, потом Яков, озабоченный укладкой.

    Аркадина. Оставайся-ка, старик, дома. Тебе ли с твоим ревматизмом разъезжать по гостям? (Тригорину.) Это кто сейчас вышел? Нина?

    Тригорин. Да.

    Аркадина. Pardon, мы помешали… (Садится.) Кажется, все уложила. Замучилась.

    Тригорин (читает на медальоне). «Дни и ночи», страница 121, строки 11 и 12.

    Яков (убирая со стола). Удочки тоже прикажете уложить?

    Тригорин. Да, они мне еще понадобятся. А книги отдай кому-нибудь.

    Яков. Слушаю.

    Тригорин (про себя). Страница 121, строки 11 и 12. Что же в этих строках? (Аркадиной.) Тут в доме есть мои книжки?

    Аркадина. У брата в кабинете, в угловом шкапу.

    Тригорин. Страница 121… (Уходит.)

    Аркадина. Право, Петруша, остался бы дома…

    Сорин. Вы уезжаете, без вас мне будет тяжело дома.

    Аркадина. А в городе что же?

    Сорин. Особенного ничего, но все же. (Смеется.) Будет закладка земского дома и все такое… Хочется хоть на час-другой воспрянуть от этой пискариной жизни, а то очень уж я залежался, точно старый мундштук. Я приказал подавать лошадей к часу, в одно время и выедем.

    Аркадина (после паузы). Ну, живи тут, не скучай, не простуживайся. Наблюдай за сыном. Береги его. Наставляй.

    Пауза.

    Вот уеду, так и не буду знать, отчего стрелялся Константин. Мне кажется, главной причиной была ревность, и чем скорее я увезу отсюда Тригорина, тем лучше.

    Сорин. Как тебе сказать? Были и другие причины. Понятная вещь, человек молодой, умный, живет в деревне, в глуши, без денег, без положения, без будущего. Никаких занятий. Стыдится и боится своей праздности. Я его чрезвычайно люблю, и он ко мне привязан, но все же, в конце концов, ему кажется, что он лишний в доме, что он тут нахлебник, приживал. Понятная вещь, самолюбие…

    Аркадина. Горе мне с ним! (В раздумье.) Поступить бы ему на службу, что ли…

    Сорин (насвистывает, потом нерешительно). Мне кажется, было бы самое лучшее, если бы ты… дала ему немного денег. Прежде всего ему нужно одеться по-человечески и все. Посмотри, один и тот же сюртучишко он таскает три года, ходит без пальто… (Смеется.) Да и погулять малому не мешало бы… Поехать за границу, что ли… Это ведь не дорого стоит.

    Аркадина. Все-таки… Пожалуй, на костюм я еще могу, но чтоб за границу… Нет, в настоящее время и на костюм не могу. (Решительно.) Нет у меня денег!

    Сорин смеется.

    Нет!

    Сорин (насвистывает). Так-с. Прости, милая, не сердись. Я тебе верю… Ты великодушная, благородная женщина.

    Аркадина (сквозь слезы). Нет у меня денег!

    Сорин. Будь у меня деньги, понятная вещь, я бы сам дал ему, но у меня ничего нет, ни пятачка. (Смеется.) Всю мою пенсию у меня забирает управляющий и тратит на земледелие, скотоводство, пчеловодство, и деньги мои пропадают даром. Пчелы дохнут, коровы дохнут, лошадей мне никогда не дают…

    Аркадина. Да, у меня есть деньги, но ведь я артистка; одни туалеты разорили совсем.

    Сорин. Ты добрая, милая… Я тебя уважаю… Да… Но опять со мною что-то того… (Пошатывается.) Голова кружится. (Держится за стол.) Мне дурно и все.

    Аркадина (испуганно). Петруша! (Стараясь поддержать его.) Петруша, дорогой мой… (Кричит.) Помогите мне! Помогите!..

    Входят Треплев с повязкой на голове, Медведенко.

    Ему дурно!

    Сорин. Ничего, ничего… (Улыбается и пьет воду.) Уже прошло… и все…

    Треплев (матери). Не пугайся, мама, это не опасно. С дядей теперь это часто бывает. (Дяде.) Тебе, дядя, надо полежать.

    Сорин. Немножко, да… А все-таки в город я поеду… Полежу и поеду… понятная вещь… (Идет, опираясь на трость.)

    Медведенко (ведет его под руку). Есть загадка: утром на четырех, в полдень на двух, вечером на трех…

    Сорин (смеется). Именно. А ночью на спине. Благодарю вас, я сам могу идти…

    Медведенко. Ну вот, церемонии!..

    Он и Сорин уходят.

    Аркадина. Как он меня напугал!

    Треплев. Ему нездорово жить в деревне. Тоскует. Вот если бы ты, мама, вдруг расщедрилась и дала ему взаймы тысячи полторы-две, то он мог бы прожить в городе целый год.

    Аркадина. У меня нет денег. Я актриса, а не банкирша.

    Пауза.

    Треплев. Мама, перемени мне повязку. Ты это хорошо делаешь.

    Аркадина (достает из аптечного шкапа иодоформ и ящик с перевязочным материалом). А доктор опоздал.

    Треплев. Обещал быть к десяти, а уже полдень.

    Аркадина. Садись. (Снимает у него с головы повязку.) Ты как в чалме. Вчера один приезжий спрашивал на кухне, какой ты национальности. А у тебя почти совсем зажило. Остались самые пустяки. (Целует его в голову.) А ты без меня опять не сделаешь чик-чик?

    Треплев. Нет, мама. То была минута безумного отчаяния, когда я не мог владеть собою. Больше это не повторится. (Целует ей руку.) У тебя золотые руки. Помню, очень давно, когда ты еще служила на казенной сцене, — я тогда был маленьким, — у нас во дворе была драка, сильно побили жилицу-прачку. Помнишь? Ее подняли без чувств… ты все ходила к ней, носила лекарства, мыла в корыте ее детей. Неужели не помнишь?

    Аркадина. Нет. (Накладывает новую повязку.)

    Треплев. Две балерины жили тогда в том же доме, где мы… Ходили к тебе кофе пить…

    Аркадина. Это помню.

    Треплев. Богомольные они такие были.

    Пауза.

    В последнее время, вот в эти дни, я люблю тебя так же нежно и беззаветно, как в детстве. Кроме тебя, теперь у меня никого не осталось. Только зачем, зачем между мной и тобой стал этот человек.

    Аркадина. Ты не понимаешь его, Константин. Это благороднейшая личность…

    Треплев. Однако, когда ему доложили, что я собираюсь вызвать его на дуэль, благородство не помешало ему сыграть труса. Уезжает. Позорное бегство!

    Аркадина. Какой вздор! Я сама увожу его отсюда. Наша близость, конечно, не может тебе нравиться, но ты умен и интеллигентен, я имею право требовать от тебя, чтобы ты уважал мою свободу.

    Треплев. Я уважаю твою свободу, но и ты позволь мне быть свободным и относиться к этому человеку как я хочу. Благороднейшая личность! Вот мы с тобою почти ссоримся из-за него, а он теперь где-нибудь в гостиной или в саду смеется надо мной и над тобой, развивает Нину, старается окончательно убедить ее, что он гений.

    Аркадина. Для тебя наслаждение говорить мне неприятности. Я уважаю этого человека и прошу при мне не выражаться о нем дурно.

    Треплев. А я не уважаю. Ты хочешь, чтобы я тоже считал его гением, но, прости, я лгать не умею, от его произведений мне претит.

    Аркадина. Это зависть. Людям не талантливым, но с претензиями, ничего больше не остается, как порицать настоящие таланты. Нечего сказать, утешение!

    Треплев (иронически). Настоящие таланты! (Гневно.) Я талантливее вас всех, коли на то пошло! (Срывает с головы повязку.) Вы, рутинеры, захватили первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что делаете вы сами, а остальное вы гнетете и душите! Не признаю я вас! Не признаю ни тебя, ни его!

    Аркадина. Декадент!..

    Треплев. Отправляйся в свой милый театр и играй там в жалких, бездарных пьесах!

    Аркадина. Никогда я не играла в таких пьесах. Оставь меня! Ты и жалкого водевиля написать не в состоянии. Киевский мещанин! Приживал!

    Треплев. Скряга!

    Аркадина. Оборвыш!

    Треплев садится и тихо плачет

    Ничтожество! (Пройдясь в волнении.) Не плачь. Не нужно плакать… (Плачет.) Не надо… (Целует его в лоб, в щеки, в голову.) Милое мое дитя, прости… Прости свою грешную мать. Прости меня несчастную.

    Треплев (обнимает ее.) Если бы ты знала! Я все потерял. Она меня не любит, я уже не могу писать… пропали все надежды…

    Аркадина. Не отчаивайся… Все обойдется. Я сейчас увезу его, она опять тебя полюбит. (Утирает ему слезы.) Будет. Мы уже помирились.

    Треплев (целует ей руки). Да, мама.

    Аркадина (нежно). Помирись и с ним. Не надо дуэли… Ведь не надо?

    Треплев. Хорошо… Только, мама, позволь мне не встречаться с ним. Мне это тяжело… выше сил… (Входит Тригорин.) Вот… Я выйду… (Быстро убирает в шкап лекарства.) А повязку уже доктор сделает…

    Тригорин (ищет в книжке). Страница 121… строки 11 и 12… Вот… (Читает.) «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее».

    Треплев подбирает с полу повязку и уходит.

    Аркадина (поглядев на часы). Скоро лошадей подадут.

    Тригорин (про себя). Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее.

    Аркадина. У тебя, надеюсь, все уже уложено?

    Тригорин (нетерпеливо). Да, да… (В раздумье.) Отчего в этом призыве чистой души послышалась мне печаль и мое сердце так болезненно сжалось?.. Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее. (Аркадиной.) Останемся еще на один день!

    Аркадина отрицательно качает головой.

    Останемся!

    Аркадина. Милый, я знаю, что удерживает тебя здесь. Но имей над собою власть. Ты немного опьянел, отрезвись.

    Тригорин. Будь ты тоже трезва, будь умна, рассудительна, умоляю тебя, взгляни на все это, как истинный друг… (Жмет ей руку.) Ты способна на жертвы… Будь моим другом, отпусти меня…

    Аркадина (в сильном волнении). Ты так увлечен?

    Тригорин. Меня манит к ней! Быть может, это именно то, что мне нужно.

    Аркадина. Любовь провинциальной девочки? О, как ты мало себя знаешь!

    Тригорин. Иногда люди спят на ходу, так вот я говорю с тобою, а сам будто сплю и вижу ее во сне… Мною овладели сладкие, дивные мечты… Отпусти…

    Аркадина (дрожа). Нет, нет… Я обыкновенная женщина, со мною нельзя говорить так… Не мучай меня, Борис… Мне страшно…

    Тригорин. Если захочешь, ты можешь быть необыкновенною. Любовь юная, прелестная, поэтическая, уносящая в мир грёз, — на земле только она одна может дать счастье! Такой любви я не испытал еще… В молодости было некогда, я обивал пороги редакций, боролся с нуждой… Теперь вот она, эта любовь, пришла наконец, манит… Какой же смысл бежать от нее?

    Аркадина (с гневом). Ты сошел с ума!

    Тригорин. И пускай.

    Аркадина. Вы все сговорились сегодня мучить меня! (Плачет.)

    Тригорин (берет себя за голову). Не понимает! Не хочет понять!

    Аркадина. Неужели я уже так стара и безобразна, что со мною можно, не стесняясь, говорить о других женщинах? (Обнимает его и целует.) О, ты обезумел! Мой прекрасный, дивный… Ты, последняя страница моей жизни! (Становится на колени.) Моя радость, моя гордость, мое блаженство… (Обнимает его колени.) Если ты покинешь меня, хотя на один час, то я не переживу, сойду с ума, мой изумительный, великолепный, мой повелитель…

    Тригорин. Сюда могут войти. (Помогает ей встать.)

    Аркадина. Пусть, я не стыжусь моей любви к тебе. (Целует ему руки.) Сокровище мое, отчаянная голова, ты хочешь безумствовать, но я не хочу, не пущу… (Смеется.) Ты мой… ты мой… И этот лоб мой, и глаза мои, я эти прекрасные шелковистые волосы тоже мои… Ты весь мой. Ты такой талантливый, умный, лучший из всех теперешних писателей, ты единственная надежда России… У тебя столько искренности, простоты, свежести, здорового юмора… Ты можешь одним штрихом передать главнее, что характерно для лица или пейзажа, люди у тебя, как живые. О, тебя нельзя читать без восторга! Ты думаешь, это фимиам? Я льщу? Ну, посмотри мне в глаза… посмотри… Похожа я на лгунью? Вот и видишь, я одна умею ценить тебя; одна говорю тебе правду, мой милый, чудный… Поедешь? Да? Ты меня не покинешь?..

    Тригорин. У меня нет своей воли… У меня никогда не было своей воли… Вялый, рыхлый, всегда покорный — неужели это может нравиться женщине? Бери меня, увози, но только не отпускай от себя ни на шаг…

    Аркадина (про себя). Теперь он мой. (Развязно, как ни в чем не бывало.) Впрочем, если хочешь, можешь остаться. Я уеду сама, а ты приедешь потом, через неделю. В самом деле, куда тебе спешить?

    Тригорин. Нет, уж поедем вместе.

    Аркадина. Как хочешь. Вместе, так вместе…

    Пауза.

    Тригорин записывает в книжку.

    Что ты?

    Тригорин. Утром слышал хорошее выражение: «Девичий бор»… Пригодится. (Потягивается.) Значит, ехать? Опять вагоны, станции, буфеты, отбивные котлеты, разговоры…

    Шамраев (входит). Имею честь с прискорбием заявить, что лошади поданы. Пора уже, многоуважаемая, ехать на станцию; поезд приходит в два и пять минут. Так вы же, Ирина Николаевна, сделайте милость, не забудьте навести справочку: где теперь актер Суздальцев? Жив ли? Здоров ли? Вместе пивали когда-то… В «Ограбленной почте» играл неподражаемо… С ним тогда, помню, в Елисаветграде служил трагик Измайлов, тоже личность замечательная… Не торопитесь, многоуважаемая, пять минут еще можно. Раз в одной мелодраме они играли заговорщиков, и когда их вдруг накрыли, то надо было сказать: «Мы попали в западню», а Измайлов — «Мы попали в запендю»… (Хохочет.) Запендю!..

    Пока он говорит, Яков хлопочет около чемоданов, горничная приносит Аркадиной шляпу, манто, зонтик, перчатки; все помогают Аркадиной одеться. Из левой двери выглядывает повар, который немного погодя входит нерешительно. Входит Полина Андреевна, потом Сорин и Медведенко.

    Полина Андреевна (с корзиночкой). Вот вам слив на дорогу… Очень сладкие. Может, захотите полакомиться…

    Аркадина. Вы очень добры, Полина Андреевна.

    Полина Андреевна. Прощайте, моя дорогая! Если что было не так, то простите. (Плачет.)

    Аркадина (обнимает ее). Все было хорошо, все было хорошо. Только вот плакать не нужно.

    Полина Андреевна. Время наше уходит!

    Аркадина. Что же делать!

    Сорин (в пальто с пелериной, в шляпе, с палкой, выходит из левой двери; проходя через комнату). Сестра, пора, как бы не опоздать, в конце концов. Я иду садиться. (Уходит.)

    Медведенко. А я пойду пешком на станцию… провожать. Я живо… (Уходит.)

    Аркадина. До свиданья, мои дорогие… Если будем живы и здоровы, летом опять увидимся…

    Горничная, Яков и повар целуют у нее руку.

    Не забывайте меня. (Подает повару рубль.) Вот вам рубль на троих.

    Повар. Покорнейше благодарим, барыня. Счастливой вам дороги! Много вами довольны!

    Яков. Дай бог час добрый!

    Шамраев. Письмецом бы осчастливили! Прощайте, Борис Алексеевич!

    Аркадина. Где Константин? Скажите ему, что я уезжаю. Надо проститься. Ну, не поминайте лихом. (Якову.) Я дала рубль повару. Это на троих.

    Все уходят вправо. Сцена пуста. За сценой шум, какой бывает, когда провожают. Горничная возвращается, чтобы взять со стола корзину со сливами, и опять уходит.

    Тригорин (возвращаясь). Я забыл свою трость. Она, кажется, там на террасе.

    Идет и у левой двери встречается с Ниной, которая входит.

    Это вы? Мы уезжаем…

    Нина. Я чувствовала, что мы еще увидимся. (Возбужденно.) Борис Алексеевич, я решила бесповоротно, жребий брошен, я поступаю на сцену. Завтра меня уже не будет здесь, я ухожу от отца, покидаю все, начинаю новую жизнь… Я уезжаю, как и вы… в Москву. Мы увидимся там.

    Тригорин (оглянувшись). Остановитесь в «Славянском Базаре»… Дайте мне тотчас же знать… Молчановка, дом Грохольского… Я тороплюсь…

    Пауза.

    Нина. Еще одну минуту…

    Тригорин (вполголоса). Вы так прекрасны… О, какое счастье думать, что мы скоро увидимся!

    Она склоняется к нему на грудь.

    Я опять увижу эти чудные глаза, невыразимо прекрасную, нежную улыбку… эти кроткие черты, выражение ангельской чистоты… Дорогая моя…

    Продолжительный поцелуй.

    Занавес

    Между третьим и четвертым действием проходит два года.

    ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

    Одна из гостиных в доме Сорина, обращенная Константином Треплевым в рабочий кабинет. Направо и налево двери, ведущие во внутренние покои. Прямо стеклянная дверь на террасу. Кроме обычной гостиной мебели, в правом углу письменный стол, возле левой двери турецкий диван, шкап с книгами, книги на окнах, на стульях. — Вечер. Горит одна лампа под колпаком. Полумрак. Слышно, как шумят деревья и воет ветер в трубах. Стучит сторож. Медведенко и Маша входят.

    Маша (окликает). Константин Гаврилыч! Константин Гаврилыч! (Осматриваясь.) Нет никого. Старик каждую минуту все спрашивает, где Костя, где Костя… Жить без него не может…

    Медведенко. Боится одиночества. (Прислушиваясь.) Какая ужасная погода! Это уже вторые сутки.

    Маша (припускает огня в лампе). На озере волны. Громадные.

    Медведенко. В саду темно. Надо бы сказать, чтобы сломали в саду тот театр. Стоит голый, безобразный, как скелет, и занавеска от ветра хлопает. Когда я вчера вечером проходил мимо, то мне показалось, будто кто в нем плакал.

    Маша. Ну, вот…

    Пауза.

    Медведенко. Поедем, Маша, домой!

    Маша (качает отрицательно головой). Я здесь останусь ночевать.

    Медведенко (умоляюще). Маша, поедем! Наш ребеночек, небось, голоден.

    Маша. Пустяки. Его Матрена покормит.

    Пауза.

    Медведенко. Жалко. Уже третью ночь без матери.

    Маша. Скучный ты стал. Прежде, бывало, хоть пофилософствуешь, а теперь все ребенок, домой, ребенок, домой, — и больше от тебя ничего не услышишь.

    Медведенко. Поедем, Маша!

    Маша. Поезжай сам.

    Медведенко. Твой отец не даст мне лошади.

    Маша. Даст. Ты попроси, он и даст.

    Медведенко. Пожалуй, попрошу. Значит, ты завтра приедешь?

    Маша (нюхает табак). Ну, завтра. Пристал…

    Входят Треплев и Полина Андреевна; Треплев принес подушки и одеяло, а Полина Андреевна постельное белье; кладут на турецкий диван, затем Треплев идет к своему столу и садится.

    Зачем это, мама?

    Полина Андреевна. Петр Николаевич просил постлать ему у Кости.

    Маша. Давайте я… (Постилает постель.) Полина Андреевна (вздохнув). Старый что малый… (Подходит к письменному столу и, облокотившись, смотрит в рукопись.)

    Пауза.

    Медведенко. Так я пойду. Прощай, Маша. (Целует у жены руку.) Прощайте, мамаша. (Хочет поцеловать руку у тещи.)

    Полина Андреевна (досадливо). Ну! Иди с богом.

    Медведенко. Прощайте, Константин Гаврилыч.

    Треплев молча подает руку; Медведенко уходит.

    Полина Андреевна (глядя в рукопись). Никто не думал и не гадал, что из вас, Костя, выйдет настоящий писатель. А вот, слава богу, и деньги стали вам присылать из журналов. (Проводит рукой по его волосам.) И красивый стал… Милый Костя, хороший, будьте поласковее с моей Машенькой!..

    Маша (постилая). Оставьте его, мама.

    Полина Андреевна (Треплеву). Она славненькая.

    Пауза.

    Женщине, Костя, ничего не нужно, только взгляни на нее ласково. По себе знаю.

    Треплев встает из-за стола и молча уходит.

    Маша. Вот и рассердили. Надо было приставать!

    Полина Андреевна. Жалко мне тебя, Машенька.

    Маша. Очень нужно!

    Полина Андреевна. Сердце мое за тебя переболело. Я ведь все вижу, все понимаю.

    Маша. Все глупости. Безнадежная любовь — это только в романах. Пустяки. Не нужно только распускать себя и все чего-то ждать, ждать у моря погоды… Раз в сердце завелась любовь, надо ее вон. Вот обещали перевести мужа в другой уезд. Как переедем туда — все забуду… с корнем из сердца вырву.

    Через две комнаты играют меланхолический вальс.

    Полина Андреевна. Костя играет. Значит, тоскует.

    Маша (делает бесшумно два-три тура вальса). Главное, мама, перед глазами не видеть. Только бы дали моему Семену перевод, а там, поверьте, в один месяц забуду. Пустяки все это.

    Открывается левая дверь, Дорн и Медведенко катят в кресле Сорина.

    Медведенко. У меня теперь в доме шестеро. А мука семь гривен пуд.

    Дорн. Вот тут и вертись.

    Медведенко. Вам хорошо смеяться. Денег у вас куры не клюют.

    Дорн. Денег? За тридцать лет практики, мой друг, беспокойной практики, когда я не принадлежал себе ни днем, ни ночью, мне удалось скопить только две тысячи, да и те я прожил недавно за границей. У меня ничего нет.

    Маша (мужу). Ты не уехал?

    Медведенко (виновато). Что ж? Когда не дают лошади!

    Маша (с горькою досадой, вполголоса). Глаза бы мои тебя не видели!

    Кресло останавливается в левой половине комнаты; Полина Андреевна, Маша и Дорн садятся возле; Медведенко, опечаленный, отходит в сторону.

    Дорн. Сколько у вас перемен, однако! Из гостиной сделали кабинет.

    Маша. Здесь Константину Гаврилычу удобнее работать. Он может когда угодно выходить в сад и там думать.

    Стучит сторож.

    Сорин. Где сестра?

    Дорн. Поехала на станцию встречать Тригорина. Сейчас вернется.

    Сорин. Если вы нашли нужным выписать сюда сестру, значит, я опасно болен. (Помолчав.) Вот история, я опасно болен, а между тем мне не дают никаких лекарств.

    Дорн. А чего вы хотите? Валериановых капель? Соды? Хины?

    Сорин. Ну, начинается философия. О, что за наказание! (Кивнув головой на диван.) Это для меня постлано?

    Полина Андреевна. Для вас, Петр Николаевич.

    Сорин. Благодарю вас.

    Дорн (напевает). «Месяц плывет по ночным небесам…»

    Сорин. Вот хочу дать Косте сюжет для повести. Она должна называться так: «Человек, который хотел». «L’homme qui a voulu». В молодости когда-то хотел я сделаться литератором — и не сделался; хотел красиво говорить — и говорил отвратительно (дразнит себя): «и всё и всё такое, того, не того»… и, бывало, резюме везешь, везешь, даже в пот ударит; хотел жениться — и не женился; хотел всегда жить в городе — и вот кончаю свою жизнь в деревне, и все.

    Дорн. Хотел стать действительным статским советником — и стал.

    Сорин (смеется). К этому я не стремился. Это вышло само собою.

    Дорн. Выражать недовольство жизнью в шестьдесят два года, согласитесь, — это не великодушно.

    Сорин. Какой упрямец. Поймите, жить хочется!

    Дорн. Это легкомыслие. По законам природы всякая жизнь должна иметь конец.

    Сорин. Вы рассуждаете, как сытый человек. Вы сыты и потому равнодушны к жизни, вам все равно. Но умирать и вам будет страшно.

    Дорн. Страх смерти — животный страх… Надо подавлять его. Сознательно боятся смерти только верующие в вечную жизнь, которым страшно бывает своих грехов. А вы, во-первых, неверующий, во-вторых — какие у вас грехи? Вы двадцать пять лет прослужили по судебному ведомству — только всего.

    Сорин (смеется). Двадцать восемь…

    Входит Треплев и садится на скамеечке у ног Сорина. Маша все время не отрывает от него глаз.

    Дорн. Мы мешаем Константину Гавриловичу работать.

    Треплев. Нет, ничего.

    Пауза.

    Медведенко. Позвольте вас спросить, доктор, какой город за границей вам больше понравился?

    Дорн. Генуя.

    Треплев. Почему Генуя?

    Дорн. Там превосходная уличная толпа. Когда вечером выходишь из отеля, то вся улица бывает запружена народом. Движешься потом в толпе без всякой цели, туда-сюда, по ломаной линии, живешь с нею вместе, сливаешься с нею психически и начинаешь верить, что в самом деле возможна одна мировая душа, вроде той, которую когда-то в вашей пьесе играла Нина Заречная. Кстати, где теперь Заречная? Где она и как?

    Треплев. Должно быть, здорова.

    Дорн. Мне говорили, будто она повела какую-то особенную жизнь. В чем дело?

    Треплев. Это, доктор, длинная история.

    Дорн. А вы покороче.

    Пауза.

    Треплев. Она убежала из дому и сошлась с Тригориным. Это вам известно?

    Дорн. Знаю.

    Треплев. Был у нее ребенок. Ребенок умер. Тригорин разлюбил ее и вернулся к своим прежним привязанностям, как и следовало ожидать. Впрочем, он никогда не покидал прежних, а по бесхарактерности как-то ухитрился и тут и там. Насколько я мог понять из того, что мне известно, личная жизнь Нины не удалась совершение.

    Дорн. А сцена?

    Треплев. Кажется, еще хуже. Дебютировала она под Москвой в дачном театре, потом уехала в провинцию. Тогда я не упускал ее из виду и некоторое время куда она, туда и я. Бралась она все за большие роли, но играла грубо, безвкусно, с завываниями, с резкими жестами. Бывали моменты, когда она талантливо вскрикивала, талантливо умирала, но это были только моменты.

    Дорн. Значит, все-таки есть талант?

    Треплев. Понять было трудно. Должно быть, есть. Я ее видел, но она не хотела меня видеть, и прислуга не пускала меня к ней в номер. Я понимал ее настроение и не настаивал на свидании.

    Пауза.

    Что же вам еще сказать? Потом я, когда уже вернулся домой, получал от нее письма. Письма умные, теплые, интересные; она не жаловалась, но я чувствовал, что она глубоко несчастна; что ни строчка, то больной, натянутый нерв. И воображение немного расстроено. Она подписывалась Чайкой. В «Русалке» мельник говорит, что он ворон, так она в письмах все повторяла, что она чайка. Теперь она здесь.

    Дорн. То есть как, здесь?

    Треплев. В городе, на постоялом дворе. Уже дней пять как живет там в номере. Я было поехал к ней, и вот Марья Ильинишна ездила, но она никого не принимает. Семен Семенович уверяет, будто вчера после обеда видел ее в поле, в двух верстах отсюда.

    Медведенко. Да, я видел. Шла в ту сторону, к городу. Я поклонился, спросил, отчего не идет к нам в гости. Она сказала, что придет.

    Треплев. Не придет она.

    Пауза.

    Отец и мачеха не хотят ее знать. Везде расставили сторожей, чтобы даже близко не допускать ее к усадьбе. (Отходит с доктором к письменному столу.) Как легко, доктор, быть философом на бумаге и как это трудно на деле!

    Сорин. Прелестная была девушка.

    Дорн. Что-с?

    Сорин. Прелестная, говорю, была девушка. Действительный статский советник Сорин был даже в нее влюблен некоторое время.

    Дорн. Старый ловелас.

    Слышен смех Шамраева.

    Полина Андреевна. Кажется, наши приехали со станции…

    Треплев. Да, я слышу маму.

    Входят Аркадина, Тригорин, за ними Шамраев.

    Шамраев (входя). Мы все стареем, выветриваемся под влиянием стихий, а вы, многоуважаемая, все еще молоды… Светлая кофточка, живость… грация…

    Аркадина. Вы опять хотите сглазить меня, скучный человек!

    Тригорин (Сорину). Здравствуйте, Петр Николаевич! Что это вы все хвораете? Нехорошо! (Увидев Машу, радостно.) Марья Ильинична!

    Маша. Узнали? (Жмет ему руку.)

    Тригорин. Замужем?

    Маша. Давно.

    Тригорин. Счастливы? (Раскланивается с Дорном и с Медведенком, потом нерешительно подходит к Треплеву.) Ирина Николаевна говорила, что вы уже забыли старое и перестали гневаться.

    Треплев протягивает ему руку.

    Аркадина (сыну). Вот Борис Алексеевич привез журнал с твоим новым рассказом.

    Треплев (принимая книгу, Тригорину). Благодарю вас. Вы очень любезны.

    Садятся.

    Тригорин. Вам шлют поклон ваши почитатели… В Петербурге и в Москве вообще заинтересованы вами, и меня всё спрашивают про вас. Спрашивают: какой он, сколько лет, брюнет или блондин. Думают все почему-то, что вы уже не молоды. И никто не знает вашей настоящей фамилии, так как вы печатаетесь под псевдонимом. Вы таинственны, как Железная маска.

    Треплев. Надолго к нам?

    Тригорин. Нет, завтра же думаю в Москву. Надо. Тороплюсь кончить повесть и затем еще обещал дать что-нибудь в сборник. Одним словом — старая история.

    Пока они разговаривают, Аркадина и Полина Андреевна ставят среди комнаты ломберный стол и раскрывают его; Шамраев зажигает свечи, ставит стулья. Достают из шкапа лото.

    Погода встретила меня неласково. Ветер жестокий. Завтра утром, если утихнет, отправлюсь на озеро удить рыбу. Кстати, надо осмотреть сад и то место, где — помните? — играли вашу пьесу. У меня созрел мотив, надо только возобновить в памяти место действия.

    Маша (отцу). Папа, позволь мужу взять лошадь! Ему нужно домой.

    Шамраев (дразнит). Лошадь… домой… (Строго.) Сама видела: сейчас посылали на станцию. Не гонять же опять.

    Маша. Но ведь есть другие лошади… (Видя, что отец молчит, машет рукой.) С вами связываться…

    Медведенко. Я, Маша, пешком пойду. Право…

    Полина Андреевна (вздохнув). Пешком, в такую погоду… (Садится за ломберный стол.) Пожалуйте, господа.

    Медведенко. Ведь всего только шесть верст… Прощай… (Целует жене руку.) Прощайте, мамаша.

    Теща нехотя протягивает ему для поцелуя руку.

    Я бы никого не беспокоил, но ребеночек… (Кланяется всем.) Прощайте… (Уходит; походка виноватая.)

    Шамраев. Небось дойдет. Не генерал.

    Полина Андреевна (стучит по столу). Пожалуйте, господа. Не будем терять времени, а то скоро ужинать позовут.

    Шамраев, Маша и Дорн садятся за стол.

    Аркадина (Тригорину). Когда наступают длинные осенние вечера, здесь играют в лото. Вот взгляните: старинное лото, в которое еще играла с нами покойная мать, когда мы были детьми. Не хотите ли до ужина сыграть с нами партию? (Садится с Тригориным за стол.) Игра скучная, но если привыкнуть к ней, то ничего. (Сдает всем по три карты.)

    Тригорин (перелистывая журнал). Свою новость прочел, а моей даже не разрезал. (Кладет журнал на письменный стол, потом направляется к левой двери; проходя мимо матери, целует ее в голову.)

    Аркадина. А ты, Костя?

    Треплев. Прости, что-то не хочется… Я пройдусь. (Уходит.)

    Аркадина. Ставка — гривенник. Поставьте за меня, доктор.

    Дорн. Слушаю-с.

    Маша. Все поставили? Я начинаю… Двадцать два!

    Аркадина. Есть.

    Маша. Три!..

    Дорн, Так-с.

    Маша. Поставили три? Восемь! Восемьдесят один! Десять!

    Шамраев. Не спеши.

    Аркадина. Как меня в Харькове принимали, батюшки мои, до сих пор голова кружится!

    Маша. Тридцать четыре!

    За сценой играют меланхолический вальс.

    Аркадина. Студенты овацию устроили… Три корзины, два венка и вот… (Снимает с груди брошь и бросает на стол.)

    Шамраев. Да, это вещь…

    Маша. Пятьдесят!..

    Дорн. Ровно пятьдесят?

    Аркадина. На мне был удивительный туалет… Что-что, а уж одеться я не дура.

    Полина Андреевна. Костя играет. Тоскует, бедный.

    Шамраев. В газетах бранят его очень.

    Маша. Семьдесят семь!

    Аркадина. Охота обращать внимание.

    Тригорин. Ему не везет. Все никак не может попасть в свой настоящий тон. Что-то странное, неопределенное, порой даже похожее на бред. Ни одного живого лица.

    Маша. Одиннадцать!

    Аркадина (оглянувшись на Сорина). Петруша, тебе скучно?

    Пауза.

    Спит.

    Дорн. Спит действительный статский советник.

    Маша. Семь! Девяносто!

    Тригорин. Если бы я жил в такой усадьбе, у озера, то разве я стал бы писать? Я поборол бы в себе эту страсть и только и делал бы, что удил рыбу.

    Маша. Двадцать восемь!

    Тригорин. Поймать ерша или окуня — это такое блаженство!

    Дорн. А я верю в Константина Гаврилыча. Что-то есть! Что-то есть! Он мыслит образами, рассказы его красочны, ярки, и я их сильно чувствую. Жаль только, что он не имеет определенных задач. Производит впечатление, и больше ничего, а ведь на одном впечатлении далеко не уедешь. Ирина Николаевна, вы рады, что у вас сын писатель?

    Аркадина. Представьте, я еще не читала. Все некогда.

    Маша. Двадцать шесть!

    Треплев тихо входит и идет к своему столу.

    Шамраев (Тригорину). А у нас, Борис Алексеевич, осталась ваша вещь.

    Тригорин. Какая?

    Шамраев. Как-то Константин Гаврилыч застрелил чайку, и вы поручили мне заказать из нее чучело.

    Тригорин. Не помню. (Раздумывая.) Не помню!

    Маша. Шестьдесят шесть! Один!

    Треплев (распахивает окно, прислушивается). Как темно! Не понимаю, отчего я испытываю такое беспокойство.

    Аркадина. Костя, закрой окно, а то дует.

    Треплев закрывает окно.

    Маша. Восемьдесят восемь!

    Тригорин. У меня партия, господа.

    Аркадина (весело). Браво! браво!

    Шамраев. Браво!

    Аркадина. Этому человеку всегда и везде везет. (Встает.) А теперь пойдемте закусить чего-нибудь. Наша знаменитость не обедала сегодня. После ужина будем продолжать. (Сыну.) Костя, оставь свои рукописи, пойдем есть.

    Треплев. Не хочу, мама, я сыт.

    Аркадина. Как знаешь. (Будит Сорина.) Петруша, ужинать! (Берет Шамраева под руку.) Я расскажу вам, как меня принимали в Харькове…

    Полина Андреевна тушит на столе свечи, потом она и Дорн катят кресло. Все уходят в левую дверь; на сцене остается один Треплев за письменным столом.

    Треплев (собирается писать; пробегает то, что уже написало). Я так много говорил о новых формах, а теперь чувствую, что сам мало-помалу сползаю к рутине. (Читает.) «Афиша на заборе гласила… Бледное лицо, обрамленное темными волосами…» Гласила, обрамленное… Это бездарно. (Зачеркивает.) Начну с того, как героя разбудил шум дождя, а остальное все вон. Описание лунного вечера длинно и изысканно. Тригорин выработал себе приемы, ему легко… У него на плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса — вот и лунная ночь готова, а у меня я трепещущий свет, и тихое мерцание звезд, и далекие звуки рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе… Это мучительно.

    Пауза.

    Да, я все больше и больше прихожу к убеждению, что дело не в старых и не в новых формах, а в том, что человек пишет, не думая ни о каких формах, пишет, потому что это свободно льется из его души.

    Кто-то стучит в окно, ближайшее к столу.

    Что такое? (Глядит в окно.) Ничего не видно… (Отворяет стеклянную дверь и смотрит в сад.) Кто-то пробежал вниз по ступеням. (Окликает.) Кто здесь?

    Уходит; слышно, как он быстро идет по террасе; через полминуты возвращается с Ниной Заречной.

    Нина! Нина!

    Нина кладет ему голову на грудь и сдержанно рыдает.

    (Растроганный.) Нина! Нина! Это вы… вы… Я точно предчувствовал, весь день душа моя томилась ужасно. (Снимает с нее шляпу и тальму.) О, моя добрая, моя ненаглядная, она пришла! Не будем плакать, не будем.

    Нина. Здесь есть кто-то.

    Треплев. Никого.

    Нина. Заприте двери, а то войдут.

    Треплев. Никто не войдет.

    Нина. Я знаю, Ирина Николаевна здесь. Заприте двери…

    Треплев (запирает правую дверь на ключ, подходит к левой). Тут нет замка. Я заставлю креслом. (Ставит у двери кресло.) Не бойтесь, никто не войдет.

    Нина (пристально глядит ему в лицо). Дайте я посмотрю на вас. (Оглядываясь.) Тепло, хорошо… Здесь тогда была гостиная. Я сильно изменилась?

    Треплев. Да… Вы похудели, и у вас глаза стали больше. Нина, как-то странно, что я вижу вас. Отчего вы не пускали меня к себе? Отчего вы до сих пор не приходили? Я знаю, вы здесь живете уже почти неделю… Я каждый день ходил к вам по нескольку раз, стоял у вас под окном, как нищий.

    Нина. Я боялась, что вы меня ненавидите. Мне каждую ночь все снится, что вы смотрите на меня и не узнаете. Если бы вы знали! С самого приезда я все ходила тут… около озера. Около вашего дома была много раз и не решалась войти. Давайте сядем.

    Садятся.

    Сядем и будем говорить, говорить. Хорошо здесь, тепло, уютно… Слышите — ветер? У Тургенева есть место: «Хорошо тому, кто в такие ночи сидит под кровом дома, у кого есть теплый угол». Я — чайка… Нет, не то. (Трет себе лоб.) О чем я? Да… Тургенев… «И да поможет господь всем бесприютным скитальцам»… Ничего. (Рыдает.)

    Треплев. Нина, вы опять… Нина!

    Нина. Ничего, мне легче от этого… Я уже два года не плакала. Вчера поздно вечером я пошла посмотреть в саду, цел ли наш театр. А он до сих пор стоит. Я заплакала в первый раз после двух лет, и у меня отлегло, стало яснее на душе. Видите, я уже не плачу. (Берет его за руку.) Итак, вы стали уже писателем… Вы писатель, я — актриса… Попали и мы с вами в круговорот… Жила я радостно, по-детски — проснешься утром и запоешь; любила вас, мечтала о славе, а теперь? Завтра рано утром ехать в Елец в третьем классе… с мужиками, а в Ельце образованные купцы будут приставать с любезностями. Груба жизнь!

    Треплев. Зачем в Елец?

    Нина. Взяла ангажемент на всю зиму. Пора ехать.

    Треплев. Нина, я проклинал вас, ненавидел, рвал ваши письма и фотографии, но каждую минуту я сознавал, что душа моя привязана к вам навеки. Разлюбить вас я не в силах, Нина. С тех пор, как я потерял вас и как начал печататься, жизнь для меня невыносима, — я страдаю… Молодость мою вдруг как оторвало, и мне кажется, что я уже прожил на свете девяносто лет. Я зову вас, целую землю, по которой вы ходили; куда бы я ни смотрел, всюду мне представляется ваше лицо, эта ласковая улыбка, которая светила мне в лучшие годы моей жизни…

    Нина (растерянно). Зачем он так говорит, зачем он так говорит?

    Треплев. Я одинок, не согрет ничьей привязанностью, мне холодно, как в подземелье, и, что бы я ни писал, все это сухо, черство, мрачно. Останьтесь здесь, Нина, умоляю вас, или позвольте мне уехать с вами!

    Нина быстро надевает шляпу и тальму.

    Нина, зачем? Бога ради, Нина… (Смотрит, как она одевается.)

    Пауза.

    Нина. Лошади мои стоят у калитки. Не провожайте, я сама дойду… (Сквозь слезы.) Дайте воды…

    Треплев (дает ей напиться). Вы куда теперь?

    Нина. В город.

    Пауза.

    Ирина Николаевна здесь?

    Треплев. Да… В четверг дяде было нехорошо, мы ей телеграфировали, чтобы она приехала.

    Нина. Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить. (Склоняется к столу.) Я так утомилась! Отдохнуть бы… отдохнуть! (Поднимает голову.) Я — чайка… Не то. Я — актриса. Ну, да! (Услышав смех Аркадиной и Тригорина, прислушивается, потом бежит к левой двери и смотрит в замочную скважину.) И он здесь… (Возвращаясь к Треплеву.) Ну, да… Ничего… Да… Он не верил в театр, все смеялся над моими мечтами, и мало-помалу я тоже перестала верить и пала духом… А тут заботы любви, ревность, постоянный страх за маленького… Я стала мелочною, ничтожною, играла бессмысленно… Я не знала, что делать с руками, не умела стоять на сцене, не владела голосом. Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно. Я — чайка. Нет, не то… Помните, вы подстрелили чайку? Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил… Сюжет для небольшого рассказа… Это не те… (Трет себе лоб.) О чем я?.. Я говорю о сцене. Теперь уж я не так… Я уже настоящая актриса, я играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной. А теперь, пока живу здесь, я все хожу пешком, все хожу и думаю, думаю и чувствую, как с каждым днем растут мои душевные силы… Я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле — все равно, играем мы на сцене или пишем — главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни.

    Треплев (печально). Вы нашли свою дорогу, вы знаете, куда идете, а я все еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно. Я не верую и не знаю, в чем мое призвание.

    Нина (прислушиваясь). Тсс… Я пойду. Прощайте. Когда я стану большою актрисой, приезжайте взглянуть на меня. Обещаете? А теперь… (Жмет ему руку.) Уже поздно. Я еле на ногах стою… я истощена, мне хочется есть…

    Треплев. Останьтесь, я дам вам поужинать…

    Нина. Нет, нет… Не провожайте, я сама дойду… Лошади мои близко… Значит, она привезла его с собою? Что ж, все равно. Когда увидите Тригорина, то не говорите ему ничего… Я люблю его. Я люблю его даже сильнее, чем прежде… Сюжет для небольшого рассказа… Люблю, люблю страстно, до отчаяния люблю. Хорошо было прежде, Костя! Помните? Какая ясная, теплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства, — чувства, похожие на нежные, изящные цветы… Помните? (Читает.) «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли. Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах…» (Обнимает порывисто Треплева и убегает в стеклянную дверь.)

    Треплев (после паузы). Нехорошо, если кто-нибудь встретит ее в саду и потом скажет маме. Это может огорчить маму…

    В продолжение двух минут молча рвет все свои рукописи и бросает под стол, потом отпирает правую дверь и уходит.

    Дорн (стараясь отворить левую дверь). Странно. Дверь как будто заперта… (Входит и ставит на место кресло.) Скачка с препятствиями.

    Входят Аркадина, Полина Андреевна, за ними Яков с бутылками и Маша, потом Шамраев и Тригорин.

    Аркадина. Красное вино и пиво для Бориса Алексеевича ставьте сюда, на стол. Мы будем играть и пить. Давайте садиться, господа.

    Полина Андреевна (Якову). Сейчас же подавай и чай. (Зажигает свечи, садится за ломберный стол.)

    Шамраев (подводит Тригорина к шкапу). Вот вещь, о которой я давеча говорил… (Достает из шкапа чучело чайки.) Ваш заказ.

    Тригорин (глядя на чайку). Не помню! (Подумав.) Не помню!

    Направо за сценой выстрел; все вздрагивают.

    Аркадина (испуганно). Что такое?

    Дорн. Ничего. Это, должно быть, в моей походной аптеке что-нибудь лопнуло. Не беспокойтесь. (Уходит в правую дверь, через полминуты возвращается.) Так и есть. Лопнула склянка с эфиром. (Напевает.) «Я вновь пред тобою стою очарован…»

    Аркадина (садясь за стол). Фуй, я испугалась. Это мне напомнило, как… (Закрывает лицо руками.) Даже в глазах потемнело…

    Дорн (перелистывая журнал, Тригорину). Тут месяца два назад была напечатана одна статья… письмо из Америки, и я хотел вас спросить, между прочим… (берет Тригорина за талию и отводит к рампе)… так как я очень интересуюсь этим вопросом… (Тоном ниже, вполголоса.) Уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился…

    Занавес

    ↑

    О вкусах — или хорошо или ничего (лат.).

    ↑

    как следует (франц.).

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/feed/ 0 1387
    Холстомер https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/ https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:41 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/

    Холстомер

    Aproximadamente 11.520 palavras.

    Холстомер
    https://ru.wikisource.org/wiki/Холстомер_(Толстой)

    Холстомер

    I · II · III · IV · V · VI · VII · VIII · IX · X · XI · XII

    Посвящается памяти М. А. Стаховича

    ГЛАВА I

    Всё выше и выше поднималось небо, шире расплывалась заря, белее становилось матовое серебро росы, безжизненнее становился серп месяца, звучнее — лес, люди начинали подниматься, и на барском конном дворе чаще и чаще слышалось фырканье, возня по соломе и даже сердитое визгливое ржанье столпившихся и повздоривших за что-то лошадей.

    — Но-о! успеешь! проголодались! — сказал старый табунщик, отворяя скрипящие ворота. — Куда? — крикнул он, замахиваясь на кобылку, которая сунулась было в ворота.

    Табунщик Нестер был одет в казакин, подпоясанный ремнем с набором, кнут у него был захлестнут через плечо, и хлеб в полотенце был за поясом. В руках он нес седло и уздечку.

    Лошади нисколько не испугались и не оскорбились насмешливым тоном табунщика, они сделали вид, что им все равно, и неторопливо отошли от ворот, только одна старая караковая гривастая кобыла приложила ухо и быстро повернулась задом. При этом случае молодая кобылка, стоявшая сзади и до которой это вовсе не касалось, взвизгнула и поддала задом первой попавшейся лошади.

    — Но-о! — еще громче и грознее закричал табунщик в направился в угол двора.

    Из всех лошадей, находившихся на варке (их было около сотни), меньше всех нетерпения показывал пегий мерин, стоявший одиноко в углу под навесом и, прищурив глаза, лизавший дубовую соху сарая. Неизвестно, какой вкус находил в этом пегий мерин, но выражение его было серьезно и задумчиво, когда он это делал.

    — Балуй! — опять тем же тоном обратился к нему табунщик, подходя к нему и кладя на навоз подле него седло и залоснившийся потник.

    Пегий мерин перестал лизать и, не шевелясь, долго смотрел на Нестера. Он не засмеялся, не рассердился, не нахмурился, а понес только всем животом и тяжело, тяжело вздохнул и отвернулся. Табунщик обнял его шею и надел уздечку.

    — Что вздыхаешь? — сказал Нестер.

    Мерин взмахнул хвостом, как будто говоря: «Так, ничего, Нестер». Нестер положил на него потник и седло, причем мерин приложил уши, выражая, должно быть, свое неудовольствие, но его только выбранили за это дрянью и стали стягивать подпруги. При этом мерин надулся, но ему всунули палец в рот и ударили коленом в живот, так что он должен был выпустить дух. Несмотря на то, когда зубом подтягивали трок, он еще раз приложил уши и даже оглянулся. Хотя он знал, что это не поможет, он все-таки считал нужным выразить, что ему это неприятно и всегда будет показывать это. Когда он был оседлан, он отставил оплывшую правую ногу и стал жевать удила, тоже по каким-то особенным соображениям, потому что пора ему было знать, что в удилах не может быть никакого вкуса.

    Нестер по короткому стремени влез на мерина, размотал кнут, выпростал из-под колена казакин, уселся на седле особенной, кучерской, охотничьей, табунщичьей посадкой и дернул за поводья. Мерин поднял голову, изъявляя готовность идти, куда прикажут, но не тронулся с места. Он знал, что, прежде чем ехать, многое еще будут кричать, сидя на нем, приказывать другому табунщику Ваське и лошадям. Действительно, Нестер стал кричать: «Васька! а Васька! Маток выпустил, что ль? Куда ты, лешой! Но! Аль спишь. Отворяй, пущай наперед матки пройдут» — и т. д.

    Ворота заскрипели, Васька, сердитый и заспанный, держа лошадь в поводу, стоял у вереи и пропускал лошадей. Лошади одна за одной, осторожно ступая по соломе и обнюхивая ее, стали проходить: молодые кобылки, стригуны, сосунчики и тяжелые матки, осторожно, по одной, в воротах пронося свои утробы. Молодые кобылки теснились иногда по двое, по трое, кладя друг другу головы через спины, и торопились ногами в воротах, за что всякий раз получали бранные слова от табунщиков. Сосунчики бросались к ногам иногда чужих маток и звонко ржали, отзываясь на короткое гоготанье маток.

    Молодая кобылка-шалунья, как только выбралась за ворота, загнула вниз и набок голову, взнесла задом и взвизгнула; но все-таки не посмела забежать вперед серой старой, осыпанной гречкой Жулдыбы, которая тихим, тяжелым шагом, с боку на бок переваливая брюхо, степенно шла, как всегда, впереди всех лошадей.

    За несколько минут столь оживленный полный варок печально опустел; грустно торчали столбы под пустыми навесами, и виднелась одна измятая, унавоженная солома. Как ни привычна была эта картина опустения пегому мерину, она, должно быть, грустно подействовала на него. Он медленно, как бы кланяясь, опустил и поднял голову, вздохнул, насколько ему позволял стянутый трок, и, ковыляя своими погнутыми нерасходившимися ногами, побрел за табуном, унося на своей костлявой спине старого Нестера.

    «Знаю: теперь, как выедем на дорогу, он станет высекать огонь и закурит свою деревянную трубочку в медной оправе и с цепочкой,— думал мерин. — Я рад этому, потому что рано поутру, с росой, мне приятен этот запах и напоминает много приятного; досадно только, что с трубочкой в зубах старик всегда раскуражится, что-то вообразит о себе и сядет боком, непременно боком; а мне больно с этой стороны. Впрочем, бог с ним, мне не в новости страдать для удовольствия других. Я даже стал уже находить какое-то лошадиное удовольствие в этом. Пускай его хорохорится, бедняк. Ведь только и храбриться ему одному, пока его никто не видит, пускай сидит боком»,— рассуждал мерин и, осторожно ступая покоробленными ногами, шел посередине дороги.

    ГЛАВА II

    Пригнав табун к реке, около которой должны были пастись лошади, Нестер слез и расседлал. Табун между тем уже медленно стал разбираться по не сбитому еще лугу, покрытому росой и паром, поднимавшимся одинаково от луга и от реки, огибавшей его.

    Сняв уздечку с пегого мерина, Нестер почесал его под шеей, в ответ на что мерин, в знак благодарности и удовольствия, закрыл глаза. «Любит, старый пес!» — проговорил Нестер. Мерин же нисколько не любил этого чесанья и только из деликатности притворялся, что оно ему приятно, он помотал головой в знак согласия. Но вдруг, совершенно неожиданно и без всякой причины, Нестер, предполагая, может быть, что слишком большая фамильярность может дать ложные о своем значении мысли пегому мерину, Нестер без всякого приготовления оттолкнул от себя голову мерина и, замахнувшись уздой, очень больно ударил пряжкой узды мерина по сухой ноге и, ничего не говоря, пошел на бугорок к пню, около которого он сиживал обыкновенно.

    Поступок этот хотя и огорчил пегого мерина, он не показал никакого вида и, медленно помахивая вылезшим хвостом и принюхиваясь к чему-то и только для рассеянья пощипывая траву, пошел к реке. Не обращая никакого вниманья на то, что выделывали вокруг него обрадованные утром молодые кобылки, стригунки и сосунчики, и зная, что здоровее всего, особенно в его лета, прежде напиться хорошенько натощак, а потом уже есть, он выбрал где поотложее и просторнее берег и, моча копыты и щетку ног, всунул храп в воду и стал сосать воду сквозь свои прорванные губы, поводить наполнявшимися боками и от удовольствия помахивать своим жидким пегим хвостом с оголенной репицею.

    Бурая кобылка, забияка, всегда дразнившая старика и делавшая ему всякие неприятности, и тут по воде подошла к нему, как будто по своей надобности, но только с тем, чтобы намутить ему воду перед носом. Но пегий уж напился и, как будто не замечая умысла бурой кобылки, спокойно вытащил одну за другой свои увязшие ноги, отряхнул голову и, отойдя в сторонку от молодежи, принялся есть. На различные манеры отставляя ноги и не топча лишней травы, он, почти не разгибаясь, ел ровно три часа. Наевшись так, что брюхо у него повисло, как мешок на худых крутых ребрах, он установился ровно на всех четырех больных ногах так, чтобы было как можно менее больно, особенно правой передней ноге, которая была слабее всех, и заснул.

    Бывает старость величественная, бывает гадкая, бывает жалкая старость. Бывает и гадкая и величественная вместе. Старость пегого мерина была именно такого рода.

    Мерин был роста большого — не менее двух аршин трех вершков. Мастью он было вороно-пегий. Таким он был, но теперь вороные пятна стали грязно-бурого цвета. Пежина его составлялась из трех пятен: одно на голове с кривой, сбоку носа, лысиной и до половины шеи. Длинная и засоренная репьями грива была где белая, где буроватая. Другое пятно шло вдоль правого бока и до половины живота; третье пятно на крупе, захватывая верхнюю часть хвоста и до половины ляжек. Остаток хвоста был белесоватый, пестрый. Большая костлявая голова с глубокими впадинами над глазами и отвисшей, разорванной когда-то черной губой тяжело и низко висела на выгнутой от худобы, как будто деревянной шее. Из-за отвисшей губы виден был прикушенный на сторону черноватый язык и желтые остатки съеденных нижних зубов. Уши, из которых одно было разрезано, опускались низко по бокам и изредка только лениво поводились, чтобы спугивать липших мух. Один клок еще длинный от челки висел сзади за ухом, открытый лоб был углублен и шершав, на просторных салазках мешками висела кожа. На шее и голове жилы связались узлами, вздрагивавшими и дрожавшими при каждом прикосновении мухи. Выражение лица было строго-терпеливое, глубокомысленное и страдальческое. Передние ноги его были дугой согнуты в коленях, на обоих копытах были наплывы, и на одной, на которой пежина доходила до половины ноги, около колена была в кулак большая шишка. Задние ноги были свежее; но стерты на ляжках, видимо, давно, и шерсть уже не зарастала на этих местах. Все ноги казались несоразмерно длинны по худобе стана. Ребра, хотя и крутые, были так открыты и обтянуты, что шкура, казалось, присохла к лощинкам между ними. Холка и спина были испещрены старыми побоями, и сзади была еще свежая опухшая и гноящаяся болячка; черная репица хвоста с обозначавшимися на ней позвонками торчала длинная и почти голая. На буром крупе, около хвоста, была заросшая белыми волосами в ладонь рана, вроде укуса, другая рана-рубец видна была в передней лопатке. Задние коленки и хвост были нечисты от постоянного расстройства желудка. Шерсть по всему телу, хотя и короткая, стояла торчком. Но, несмотря на отвратительную старость этой лошади, невольно задумывался, взглянув на нее, а знаток сразу бы сказал, что это была в свое время замечательно хорошая лошадь.

    Знаток сказал бы даже, что была только одна порода в России, которая могла дать такую широкую кость, такие громадные мослаки, такие копыты, такую тонкость кости ноги, такой постанов шеи, главное, такую кость головы, глаз — большой, черный и светлый, и такие породистые комки жил около головы и шеи, тонкую шкуру и волос. Действительно, было что-то величественное в фигуре этой лошади и в страшном соединении в ней отталкивающих признаков дряхлости, усиленной пестротой шерсти, и приемов и выражения самоуверенности и спокойствия сознательной красоты и силы.

    Как живая развалина, он стоял одиноко посереди росистого луга, а недалеко от него слышались топот, фырканье, молодое ржанье, взвизгиванье рассыпавшегося табуна.

    ГЛАВА III

    Солнце уже выбралось выше леса и ярко блестело на траве и извивах реки. Роса обсыхала и собиралась каплями, кое-где, около болотца и над лесом, как дымок, расходился последний утренний пар. Тучки кудрявились, но ветру еще не было. За рекой щетинкой стояла зеленая, свертывавшаяся в трубку рожь, и пахло свежей зеленью и цветом. Кукушка куковала с прихрипываньем из леса, и Нестер, развалившись на спину, считал, сколько лет ему еще жить. Жаворонки поднимались над рожью и лугом. Запоздалый заяц попался между табуна и, выскочив на простор, сел у куста и прислушивался. Васька задремал, уткнув голову в траву, кобылки еще просторнее, обойдя его, рассыпались понизу. Старые, пофыркивая, прокладывали по росе светлый следок и все выбирали такое место, где бы никто не мешал им, но уж не ели, а только закусывали вкусными травками. Весь табун незаметно подвигался в одном направлении. И опять старая Жулдыба, степенно выступая впереди других, показывала возможность идти дальше. Молодая, в первый раз ожеребившаяся, вороная Мушка беспрестанно гоготала и, подняв хвост, фыркала на своего лиловенького сосунчика, который, дрожа коленами, ковылял около ней. Караковая холостая Ласточка, как атласная, гладкая и блестящая шерстью, опустив голову так, что черная шелковистая челка закрывала ей лоб и глаза, играла с травою,— щипнет и бросит и стукнет мокрой от росы ногой с пушистой щеткой. Один из старших сосунчиков, должно быть воображая себе какую-нибудь игру, уже двадцать шесть раз подняв панашем коротенький кудрявый хвостик, обскакал кругом своей матки, которая спокойно щипала траву, успев уже привыкнуть к характеру своего сына, и только изредка косилась на него большим черным глазом. Один из самых маленьких сосунов, черный, головастый, с удивленно торчащей между ушами челкой и хвостиком, свернутым еще на ту сторону, на которую он был загнут в брюхе матери, уставив уши и тупые глаза, не двигаясь с места, пристально смотрел на сосуна, который скакал и пятился, неизвестно, завидуя или осуждая, зачем он это делает. Которые сосут, подталкивая носом, которые, неизвестно почему, несмотря на зовы матерей, бегут маленькой, неловкой рысцой прямо в противуположную сторону, как будто отыскивая что-то, и потом, неизвестно для чего, останавливаются и ржут отчаянно-пронзительным голосом; которые лежат боком вповалку, которые учатся есть траву, которые чешутся задней ногой за ухом. Две еще жеребые кобылы ходят отдельно и, медленно передвигая ноги, все еще едят. Видно, что их положение уважаемо другими, и никто из молодежи не решается подходить и мешать. Ежели и вздумает какая-нибудь шалунья подойти близко к ним, то одного движенья уха и хвоста достаточно, чтобы показать им всю неприличность их поведенья.

    Стригунки, годовалые кобылки притворяются уж большими и степенными и редко подпрыгивают и сходятся с веселыми компаниями. Они чинно едят траву, выгибая свои лебединые стриженые шейки, и, как будто у них тоже есть хвосты, помахивают своими веничками. Так же, как большие, некоторые ложатся, катаются или чешут друг друга. Самая веселая компания составляется из двухлеток-трехлеток и холостых кобыл. Они ходят почти все вместе и отдельно веселой девичьей гурьбой. Между ними слышится топот, взвизгиванье, ржанье, брыканье. Они сходятся, кладут головы друг другу через плечи, обнюхиваются, прыгают и иногда, всхрапнув и подняв трубой хвост, полурысью, полутропотой гордо и кокетливо пробегают перед товарками. Первой красавицей и затейщицей между всей этой молодежью была шалунья бурая кобылка. Что она затевала, то делали и другие; куда она шла, туда за ней шла и вся гурьба красавиц. Шалунья была в особенно игривом расположенье в это утро. Веселый стих нашел на нее так, как он находит и на людей. Еще на водопое, подшутив над стариком, она побежала вдоль по воде, притворилась, что испугалась чего-то, храпнула и во все ноги понеслась в поле, так что Васька должен был скакать за ней и за другими, увязавшимися за ней. Потом, поев немного, она начала валяться, потом дразнить старух тем, что заходила вперед их, потом отбила одного сосунка и начала бегать за ним, как будто желая укусить его. Мать испугалась и бросила есть, сосунчик кричал жалким голосом, но шалунья ничем даже не тронула его, а только попугала его и доставила зрелище товаркам, которые с сочувствием смотрели на ее проделки. Потом она затеяла вскружить голову чалой лошадке, на которой далеко за рекой по ржам проезжал мужичок с сохою. Она остановилась, гордо, несколько набок, подняла голову, встряхнулась и заржала сладким, нежным и протяжным голосом. И шалость, и чувство, и некоторая грусть выражались в этом ржанье. В нем было и желанье, и обещанье любви, и грусть по ней.

    Вон дергач, в густом тростнике, перебегая с места на место, страстно зовет к себе свою подругу, вон и кукушка и перепел поют любовь, и цветы по ветру пересылают свою душистую пыль друг другу.

    «И я и молода, и хороша, и сильна,— говорило ржанье шалуньи,— а мне не дано было до сей поры испытать сладость этого чувства, не только не дано испытать, но ни один любовник, ни один еще не видал меня».

    И многозначащее ржанье грустно и молодо отозвалось низом и полем и издалека донеслось до чалой лошадки. Она подняла уши и остановилась. Мужик ударил ее лаптем, но чалая лошадка была очарована серебряным звуком далекого ржанья и заржала тоже. Мужик рассердился, дернул ее вожжами и ударил так лаптем по брюху, что она не успела докончить своего ржанья и пошла дальше. Но чалой лошадке стало сладко и грустно, и из далеких ржей долго еще долетали до табуна звуки начатого страстного ржанья и сердитого голоса мужика.

    Ежели от одного звука этого голоса чалая лошадка могла ошалеть так, что забыла свою должность, что бы было с ней, ежели бы она видела всю красавицу шалунью, как она, насторожив уши, растопырив ноздри, втягивая в себя воздух и куда-то порываясь и дрожа всем своим молодым и красивым телом, звала ее.

    Но шалунья долго не задумывалась над своими впечатленьями. Когда голос чалого замолк, она насмешливо поржала еще и, опустив голову, стала копать ногой землю, а потом пошла будить и дразнить пегого мерина. Пегий мерин был всегдашним мучеником и шутом этой счастливой молодежи. Он страдал от этой молодежи больше, чем от людей. Ни тем, ни другим он не делал зла. Людям он был нужен, но за что же мучали его молодые лошади?

    ГЛАВА IV

    Он был стар, они были молоды; он был худ, они были сыты; он был скучен, они были веселы. Стало быть, он был совсем чужой, посторонний, совсем другое существо, и нельзя было жалеть его. Лошади жалеют только самих себя и изредка только тех, в шкуре кого они себя легко могут представить. Но ведь не виноват же был пегий мерин в том, что он был стар и тощ и уродлив?.. Казалось бы, что нет. Но по-лошадиному он был виноват, и правы были всегда только те, которые были сильны, молоды и счастливы, те, у которых было все впереди, те, у которых от ненужного напряженья дрожал каждый мускул и колом поднимался хвост кверху. Может быть, что и сам пегий мерин понимал это и в спокойные минуты соглашался, что он виноват тем, что прожил уже жизнь, что ему надо платить за эту жизнь; но он все-таки был лошадь и не мог удерживаться часто от чувств оскорбленья, грусти и негодованья, глядя на всю эту молодежь, казнившую его за то самое, чему все они будут подлежать в конце жизни. Причиной безжалостности лошадей было тоже и аристократическое чувство. Каждая из них вела свою родословную по отцу или по матери от знаменитого Сметанки, пегий же был неизвестно какого рода; пегий был пришлец, купленный три года тому назад за восемьдесят рублей ассигнациями на ярманке.

    Бурая кобылка, как будто прогуливаясь, подошла к самому носу пегого мерина и толкнула его. Он уж знал, что это такое, и, не открывая глаз, приложил уши и оскалился. Кобылка повернулась задом и сделала вид, что хочет ударить его. Он открыл глаза и отошел в другую сторону. Спать ему уже не хотелось, и он начал есть. Снова шалунья, сопутствуемая своими подругами, подошла к мерину. Двухлетняя лысая кобылка, очень глупая, всегда подражавшая и во всем следовавшая за бурой, подошла с ней вместе и, как всегда поступают подражатели, начала пересаливать то самое, что делала зачинщица. Бурая кобылка обыкновенно подходила как будто по своему делу и проходила мимо самого носа мерина, не глядя на него, так что он решительно не знал, сердиться или нет, и это было действительно смешно. Она сделала это и теперь, но лысая, шедшая за ней и особенно развеселившаяся, уже прямо грудью ударила мерина. Он снова оскалил зубы, взвизгнул и с прытью, которую нельзя бы было ожидать от него, бросился за ней и укусил ее в ляжку. Лысенькая ударила всем задом и тяжело ударила старика по худым голым ребрам. Старик захрипел даже, хотел броситься еще, но потом раздумал и, тяжело вздохнув, отошел в сторону. Должно быть, вся молодежь табуна приняла за личное оскорбление дерзость, которую позволил себе пегий мерин в отношении лысой кобылки, и весь остальной день ему решительно не давали кормиться и ни на минуту не давали покоя, так что табунщик несколько раз унимал их и не мог понять, что с ними сделалось. Мерин так был обижен, что сам подошел к Нестеру, когда старик собрался гнать назад табун, и почувствовал себя счастливее и покойнее, когда его оседлали и сели на него.

    Бог знает, о чем думал старик мерин, унося на своей спине старика Нестера. С горечью ли думал он о неотвязчивой и жестокой молодежи, или, с свойственной старикам презрительной и молчаливой гордостью, прощал своих обидчиков, только он ничем не проявил своих размышлений до самого дома. В этот вечер к Нестеру приехали кумовья, и, прогоняя табун мимо дворовых изб, он заметил телегу с лошадью, привязанную к его крыльцу. Загнав табун, он так поторопился, что, не сняв седла, пустил на двор мерина и, крикнув Ваське, чтоб он расседлал табунного, запер ворота и пошел к кумовьям. Вследствие ли оскорбления, нанесенного лысой кобылке, Сметанкиной правнучке, «коростовой дрянью», купленной на конной и не знающей отца и матери, и оскорбленного поэтому аристократического чувства всего варка, или вследствие того, что мерин в высоком седле без седока представлял странно фантастическое для лошадей зрелище, только на варке произошло в эту ночь что-то необыкновенное. Все лошади, молодые и старые, с оскаленными зубами бегали за мерином, гоняя его по двору, раздавались звуки копыт об его худые бока и тяжелое кряхтение. Мерин не мог более переносить этого, не мог более избегать ударов. Он остановился посередине двора, на лице его выразилось отвратительное слабое озлобление бессильной старости, потом отчаяние; он приложил уши, и вдруг что-то такое сделал, отчего все лошади вдруг затихли. Подошла самая старая кобыла Вязопуриха, понюхала мерина и вздохнула. Вздохнул и мерин.

    ГЛАВА V

    Посередине освещенного луной двора стояла высокая худая фигура мерина с высоким седлом, с торчащей шишкой луки. Лошади неподвижно и в глубоком молчании стояли вокруг него, как будто они что-то новое, необыкновенное узнали от него. И точно, новое и неожиданное они узнали от него.

    Вот что они узнали от него.

    НОЧЬ 1-я

    — Да, я сын Любезного первого и Бабы. Имя мое по родословной Мужик первый. Я Мужик первый по родословной, я Холстомер по-уличному, прозванный так толпою за длинный и размашистый ход, равного которому не было в России. По происхождению нет в мире лошади выше меня по крови. Я никогда бы не сказал вам этого. К чему? Вы бы никогда не узнали меня. Как не узнавала меня Вязопуриха, бывшая со мной вместе в Хреновом и теперь только признавшая меня. Вы бы и теперь не поверили мне, ежели бы не было свидетельства этой Вязопурихи. Я бы никогда не сказал вам этого. Мне не нужно лошадиное сожаление. Но вы хотели этого. Да, я тот Холстомер, которого отыскивают и не находят охотники, тот Холстомер, которого знал сам граф и сбыл с завода за то, что я обежал его любимца Лебедя.

    Когда я родился, я не знал, что такое значит пегий , Я думал, что я лошадь. Первое замечание о моей шерсти, помню, глубоко поразило меня и мою мать. Я родился, должно быть, ночью, к утру я, уже облизанный матерью, стоял на ногах. Помню, что мне все чего-то хотелось и все мне казалось чрезвычайно удивительно и вместе чрезвычайно просто. Денники у нас были в длинном теплом коридоре, с решетчатыми дверьми, сквозь которые все видно было. Мать подставляла мне соски, а я был так еще невинен, что тыкал носом то ей под передние ноги, то под комягу. Вдруг мать оглянулась на решетчатую дверь и, перенесши через меня ногу, посторонилась. Дневальный конюх смотрел к нам в денник через решетку.

    — Ишь ты, Баба-то ожеребилась,— сказал он и стал отворять задвижку; он взошел по свежей постилке и обнял меня руками. — Глянь-ка, Тарас,— крикнул он,— пегой какой, ровно сорока.

    Я рванулся от него и спотыкнулся на колени.

    — Вишь, чертенок,— проговорил он.

    Мать обеспокоилась, но не стала защищать меня и, только тяжело-тяжело вздохнув, отошла немного в сторону. Пришли конюха и стали смотреть меня. Один побежал объявить конюшему. Все смеялись, глядя на мои пежины, и давали мне разные странные названия. Не только я, но и мать не понимала значения этих слов. До сих пор между нами и всеми моими родными не было ни одного пегого. Мы не думали, чтоб в этом было что-нибудь дурное. Сложение же и силу мою и тогда все хвалили.

    — Вишь, какой шустрый,— говорил конюх,— не удержишь.

    Через несколько времени пришел конюший и стал удивляться на мой цвет, он даже казался огорченным.

    — И в кого такая уродина,— сказал он,— генерал его теперь не оставит в заводе. Эх, Баба, посадила ты меня,— обратился он к моей матери. — Хоть бы лысого ожеребила, а то вовсе пегого!

    Мать моя ничего не отвечала и, как всегда в подобных случаях, опять вздохнула.

    — И в какого черта он уродился, точно мужик,— продолжал он,— в заводе нельзя оставить, срам, а хорош, очень хорош,— говорил и он, говорили и все, глядя на меня. Через несколько дней пришел и сам генерал посмотреть на меня, и опять все чему-то ужасались и бранили меня и мою мать за цвет моей шерсти. «А хорош, очень хорош»,— повторял всякий, кто только меня видел.

    До весны мы жили в маточной все порознь, каждый при своей матери, только изредка, когда снег на крышах варков стал уже таять от солнца, нас с матерями стали выпускать на широкий двор, устланный свежей соломой. Тут в первый раз я узнал всех своих родных, близких и дальних. Тут из разных дверей я видел, как выходили с своими сосунками все знаменитые кобылы того времени. Тут была старая Голанка, Мушка — Сметанкина дочь, Краснуха, верховая Доброхотиха, все знаменитости того времени, все собирались тут с своими сосунками, похаживали по солнышку, катались по свежей соломе и обнюхивали друг друга, как и простые лошади. Вид этого варка, наполненного красавицами того времени, я не могу забыть до сих пор. Вам странно думать и верить, что и я был молод и резов, но это так было. Тут была эта самая Вязопуриха, тогда еще годовалым стригунчиком — милой, веселой и резвой лошадкой; но, не в обиду будь ей сказано, несмотря на то, что она редкостью по крови теперь считается между вами, тогда она была из худших лошадей того приплода. Она сама вам подтвердит это.

    Пестрота моя, так не нравившаяся людям, чрезвычайно понравилась всем лошадям; все окружили меня, любовались и заигрывали со мною. Я начал уже забывать слова людей о моей пестроте и чувствовал себя счастливым. Но скоро я узнал первое горе в моей жизни, и причиной его была мать. Когда уже начало таять, воробьи чирикали под навесом и в воздухе сильнее начала чувствоваться весна, мать моя стала переменяться в обращении со мною. Весь нрав ее изменился; то она вдруг без всякой причины начинала играть, бегая по двору, что совершенно не шло к ее почтенному возрасту; то задумывалась и начинала ржать; то кусала и брыкала в своих сестер-кобыл; то начинала обнюхивать меня и недовольно фыркать; то, выходя на солнце, клала свою голову чрез плечо своей двоюродной сестре Купчихе и долго задумчиво чесала ей спину и отталкивала меня от сосков. Один раз пришел конюший, велел надеть на нее недоуздок,— и ее повели из денника. Она заржала, я откликнулся ей и бросился за нею; но она и не оглянулась на меня. Конюх Тарас схватил меня в охапку, в то время как затворяли дверь за выведенной матерью. Я рванулся, сбил конюха в солому,— но дверь была заперта, и я только слышал все удалявшееся ржание матери. И в ржании этом я уже не слышал призыва, а слышал другое выражение. На ее голос далеко отозвался могущественный голос, как я после узнал, Доброго первого, который с двумя конюхами по сторонам шел на свидание с моею матерью. Я не помню, как вышел Тарас из моего денника: мне было слишком грустно. Я чувствовал, что навсегда потерял любовь своей матери. И все оттого, что я пегий, думал я, вспоминая слова людей о своей шерсти, и такое зло меня взяло, что я стал биться об стены денника головой и коленами — и бился до тех пор, пока не вспотел и не остановился в изнеможении.

    Через несколько времени мать вернулась ко мне. Я слышал, как она рысцой и непривычным ходом подбегала к нашему деннику, по коридору. Ей отворили дверь, я не узнал ее, как она помолодела и похорошела. Она обнюхала меня, фыркнула и начала гоготать. По всему выражению ее я видел, что она меня не любила. Она рассказывала мне про красоту Доброго и про свою любовь к нему. Свидания эти продолжались, и между мною и матерью отношения становились холоднее и холоднее.

    Скоро нас выпустили на траву. С этой поры я узнал новые радости, которые мне заменили потерю любви моей матери. У меня были подруги и товарищи, мы вместе учились есть траву, ржать так же, как и большие, и, подняв хвосты, скакать кругами вокруг своих матерей. Это было счастливое время. Мне все прощалось, все меня любили, любовались мною и снисходительно смотрели на все, что бы я ни сделал. Это продолжалось недолго. Тут скоро случилось со мной ужасное. — Мерин вздохнул тяжело-тяжело и пошел прочь от лошадей.

    Заря уже давно занялась. Заскрипели ворота, вошел Нестер. Лошади разошлись. Табунщик оправил седло на мерине и выгнал табун.

    ГЛАВА VI

    НОЧЬ 2-Я

    Как только лошади были загнаны, они опять столпились вокруг пегого.

    — В августе месяце нас разлучили с матерью,— продолжал пегий, — и я не чувствовал особенного горя. Я видел, что мать моя носила уже меньшого моего брата, знаменитого Усана, и я уже не был тем, чем был прежде. Я не ревновал, но я чувствовал, что становился холодней к ней. Кроме того, я знал, что, оставив мать, я поступлю в общее отделение жеребят, где мы стояли по двое и по трое,— и каждый день всей гурьбой молодежи выходили на воздух. Я стоял в одном деннике с Милым. Милый был верховый, и впоследствии на нем ездил император, и его изображали на картинках и в статуях. Тогда он еще был простой сосунок, с глянцевитой нежной шерстью, лебединой шейкой и, как струнки, ровными и тонкими ногами. Он был всегда весел, добродушен и любезен; всегда был готов играть, лизаться и подшутить над лошадью или человеком. Мы с ним невольно подружились, живя вместе, и дружба эта продолжалась во все время нашей молодости. Он был весел и легкомыслен. Он тогда уже начинал любить, заигрывал с кобылками и смеялся над моей невинностью. И, на мое несчастье, я из самолюбия стал подражать ему; и очень скоро увлекся любовью. И эта ранняя склонность моя была причиной величайшей перемены моей судьбы. Случилось так, что я увлекся.

    Вязопуриха была старше меня одним годом, мы с нею были особенно дружны; но под конец осени я заметил, что она начала дичиться меня... ...Но я не стану рассказывать всей этой несчастной истории моей первой любви, она сама помнит мое безумное увлечение, окончившееся для меня самой важной переменой в моей жизни. Табунщики бросились гонять ее и бить меня. Вечером меня загнали в особый денник; я ржал целую ночь, как будто предчувствуя события завтрашнего дня.

    Наутро пришли в коридор моего денника генерал, конюший, конюха и табунщики, и начался страшный крик. Генерал кричал на конюшего, конюший оправдывался, что он не велел меня пускать, а что это самовольно сделали конюха. Генерал сказал, что он всех перепорет, а жеребчиков нельзя держать. Конюший обещался, что все исполнит. Они затихли и ушли. Я ничего не понимал, но я видел, что что-то такое замышлялось обо мне.

    На другой день после этого я уже навеки перестал ржать, я стал тем, что я теперь. Весь свет изменился в моих глазах. Ничто мне не стало мило, я углубился в себя и стал размышлять. Сначала мне все было постыло. Я перестал даже пить, есть и ходить, а уж об игре и думать нечего. Иногда мне приходило в голову взбрыкнуть, поскакать, поржать; но сейчас же представлялся страшный вопрос: зачем? к чему? И последние силы пропадали.

    Один раз меня проваживали вечером, в то время как табун гнали с поля. Я издалека еще увидал облако пыли с неясными знакомыми очертаниями всех наших маток. Я услыхал веселое гоготанье и топот. Я остановился, несмотря на то, что веревка недоуздка, за который меня тянул конюх, резала мне затылок, и стал смотреть на приближающийся табун, как смотрят на всегда потерянное и невозвратимое счастие. Они приближались, и я различал по одной — все мне знакомые, красивые, величавые, здоровые и сытые фигуры. Кое-кто из них тоже оглянулся на меня. Я не чувствовал боль от дерганья недоуздка конюха. Я забылся и невольно, по старой памяти, заржал и побежал рысью; но ржание мое отозвалось грустно, смешно и нелепо. В табуне не засмеялись,— но я заметил, как многие из них из приличия отвернулись от меня. Им, видимо, и гадко, и жалко, и совестно, а главное — смешно было на меня. Им смешно было на мою тонкую невыразительную шею, большую голову (я похудел в это время), на мои длинные, неуклюжие ноги и на глупый аллюр рысцой, который я, по старой привычке, предпринял вокруг конюха. Никто не отозвался на мое ржание, все отвернулись от меня. Я вдруг все понял, понял, насколько я навсегда стал далек от всех их, и не помню, как пришел домой за конюхом.

    Я уже и прежде показывал склонность к серьезности и глубокомыслию, теперь же во мне сделался решительный переворот. Моя пежина, возбуждавшая такое странное презрение в людях, мое странное неожиданное несчастье и еще какое-то особенное положение мое на заводе, которое я чувствовал, но никак еще не мог объяснить себе, заставили меня углубиться в себя. Я задумывался над несправедливостью людей, осуждавших меня за то, что я пегий, я задумывался о непостоянстве материнской и вообще женской любви и зависимости ее от физических условий, и главное, я задумывался над свойствами той странной породы животных, с которыми мы так тесно связаны и которых мы называем людьми,— теми свойствами, из которых вытекала особенность моего положения на заводе, которую я чувствовал, но не мог понять. Значение этой особенности и свойств людских, на которых она была основана, открылось мне по следующему случаю.

    Это было зимою во время праздников. Целый день мне не давали корму и не поили меня. Как я после узнал, это происходило потому, что конюх был пьян. В этот же день конюший взошел ко мне, посмотрел, что нет корму, и начал ругать самыми дурными словами конюха, которого здесь не было, потом ушел. На другой день конюх с другим товарищем взошел в наш денник задавать нам сена, я заметил, что он особенно был бледен и печален; в особенности в выражении длинной спины его было что-то значительное и вызывающее сострадание. Он сердито бросил сено за решетку; я сунулся было головой чрез его плечо; но он кулаком так больно ударил меня по храпу, что я отскочил. Он еще ударил меня сапогом по животу.

    — Кабы не этот коростовый,— сказал он,— ничего бы не было.

    — А что? — спросил другой конюх.

    — Небось графских не ходит проведывать, а своего жеребенка по два раза в день наведывает.

    — Разве отдали ему пегого-то? —спросил другой.

    — Продали, подарили ли, пес их ведает. Графских хоть всех голодом помори — ничего, а вот как смел его жеребенку корму не дать. Ложись,— говорит,— и ну бузовать. Христианства нет. Скотину жалчей человека, креста, видно, на нем нет, сам считал, варвар. Генерал так не парывал, всю спину исполосовал, видно, христианской души нет.

    То, что они говорили о сечении и о христианстве, я хорошо понял,— но для меня совершенно было темно тогда, что такое значили слова: своего, его жеребенка, из которых я видел, что люди предполагали какую-то связь между мною и конюшим. В чем состояла эта связь, я никак не мог понять тогда. Только гораздо уже после, когда меня отделили от других лошадей, я понял, что это значило. Тогда же я никак не мог понять, что такое значило то, что меня называли собственностью человека. Слова: моя лошадь, относимые ко мне, живой лошади, казались мне так же странны, как слова: моя земля, мой воздух, моя вода.

    Но слова эти имели на меня огромное влияние. Я не переставая думал об этом и только долго после самых разнообразных отношении с людьми понял, наконец, значение, которое приписывается людьми этим странным словам. Значение их такое: люди руководятся в жизни не делами, а словами. Они любят не столько возможность делать или не делать что-нибудь, сколько возможность говорить о разных предметах условленные между ними слова. Таковые слова, считающиеся очень важными между ними, суть слова: мой, моя, мое, которые они говорят про различные вещи, существа и предметы, даже про землю, про людей и про лошадей. Про одну и ту же вещь они условливаются, чтобы только один говорил — мое . И тот, кто про наибольшее число вещей по этой условленной между ними игре говорит мое , тот считается у них счастливейшим. Для чего это так, я не знаю; но это так. Я долго прежде старался объяснить себе это какою-нибудь прямою выгодою; но это оказалось несправедливым.

    Многие из тех людей, которые меня, например, называли своей лошадью, не ездили на мне, но ездили на мне совершенно другие. Кормили меня тоже не они, а совершенно другие. Делали мне добро опять-таки не они — те, которые называли меня своей лошадью, а кучера, коновалы и вообще сторонние люди. Впоследствии, расширив круг своих наблюдений, я убедился, что не только относительно нас, лошадей, понятие мое не имеет никакого другого основания, как низкий и животный людской инстинкт, называемый ими чувством или правом собственности. Человек говорит: «дом мой», и никогда не живет в нем, а только заботится о постройке и поддержании дома. Купец говорит: «моя лавка». «Моя лавка сукон», например,— и не имеет одежды из лучшего сукна, которое есть у него в лавке. Есть люди, которые землю называют своею, а никогда не видали этой земли и никогда по ней не проходили. Есть люди, которые других людей называют своими, а никогда не видали этих людей; и все отношение их к этим людям состоит в том, что они делают им зло. Есть люди, которые женщин называют своими женщинами или женами, а женщины эти живут с другими мужчинами. И люди стремятся в жизни не к тому, чтобы делать то, что они считают хорошим, а к тому, чтобы называть как можно больше вещей своими . Я убежден теперь, что в этом-то и состоит существенное различие людей от нас. И потому, не говоря уже о других наших преимуществах перед людьми, мы уже по одному этому смело можем сказать, что стоим в лестнице живых существ выше, чем люди: деятельность людей — по крайней мере, тех, с которыми я был в сношениях, руководима словами, наша же — делом. И вот это право говорить обо мне моя лошадь получил конюший и от этого высек конюха. Это открытие сильно поразило меня и вместе с теми мыслями и суждениями, которые вызывала в людях моя пегая масть, и с задумчивостью, вызванною во мне изменою моей матери, заставило меня сделаться тем серьезным и глубокомысленным мерином, которым я есмь.

    Я был трижды несчастлив: я был пегий, я был мерин, и люди вообразили себе обо мне, что я принадлежал не богу и себе, как это свойственно всему живому, а что я принадлежал конюшему.

    Последствий того, что они вообразили себе это обо мне, было много. Первое из них уж было то, что меня держали отдельно, кормили лучше, чаще гоняли на корде и раньше запрягли. Меня запрягли в первый раз по третьему году. Я помню, как в первый раз сам конюший, который воображал, что я ему принадлежу, с толпою конюхов стали запрягать меня, ожидая от меня буйства или противодействия. Они скрянчили мне губу. Они обвили меня веревками, заводя в оглобли; они надели мне на спину широкий ременный крест и привязали его к оглоблям, чтоб я не бил задом; а я ожидал только случая показать свою охоту и любовь к труду.

    Они удивлялись, что я пошел, как старая лошадь. Меня стали проезжать, и я стал упражняться в беганье рысью. С каждым днем я делал большие и большие успехи, так что чрез три месяца сам генерал и многие другие хвалили мой ход. Но странное дело,— именно потому, что они воображали себе, что я не свой, а конюшего, ход мой получал для них совсем другое значение.

    Жеребцов, моих братьев, проезжали на бегу, вымеряли их пронос, выходили смотреть на них, ездили в золоченых дрожках, накидывали на них дорогие попоны. Я ездил в простых дрожках конюшего по его делам в Чесменку и другие хутора. Все это происходило оттого, что я был пегий, а главное потому, что я был, по их мнению, не графский, а собственность конюшего.

    Завтра, если будем живы, я расскажу вам, какое главное последствие имело для меня это право собственности, которое воображал себе конюший.

    Весь этот день лошади почтительно обращались с Холстомером. Но обращение Нестера было так же грубо. Чалый жеребеночек мужика, уже подходя к табуну, заржал, и бурая кобылка опять кокетничала.

    ГЛАВА VII

    НОЧЬ 3-я

    Народился месяц, и узенький серп его освещал фигуру Холстомера, стоявшего посередине двора. Лошади толпились около него.

    — Главное удивительное последствие для меня того, что я был не графский, не божий, а конюшего,— продолжал пегий,— было то, что то, что составляет главную заслугу нашу,— резвый ход, сделалось причиной моего изгнания. Проезжали на кругу Лебедя, а конюший из Чесменки подъехал на мне и стал у круга. Лебедь прошел мимо нас. Он хорошо ехал, но он все-таки щеголял, не было в нем той спорости, которую я выработал в себе, того, чтобы мгновенно при прикосновении одной ноги отделялась другая и не тратилось бы ни малейшего усилия праздно, а всякое усилие двигало бы вперед. Лебедь прошел мимо нас. Я потянулся в круг, конюший не задержал меня. «А что, померять моего Пегаша?» — крикнул он, и когда Лебедь поравнялся другой раз, он пустил меня. У того уж была набрана скорость, и потому я отстал на первом заезде, но во второй я стал набирать на него, стал близиться к дрожкам, стал равняться, обходить и обошел. Попытали другой раз — то же самое. Я был резвее. И это привело всех в ужас. Решили, чтобы скорее продать меня подальше, чтобы и слуху не было. «А то узнает граф — и беда!» Так говорили они. И меня продали барышнику в Коренной. У барышника я пробыл недолго. Меня купил гусар, приезжавший за ремонтом. Все это было так несправедливо, так жестоко, что я был рад, когда меня вывели из Хреновой и навсегда разлучили со всем, что мне было родно и мило. Мне было слишком тяжело между ними. Им предстояли любовь, почести, свобода, мне — труд, унижения, унижения, труд, и до конца моей жизни! За что? За то, что я был пегий и что от этого я должен был сделаться чьею-то лошадью.

    Дальше в этот вечер Холстомер не мог рассказывать. На варке случилось событие, переполошившее всех лошадей. Купчиха, жеребая запоздавшая кобыла, слушавшая сначала рассказ, вдруг повернулась и медленно отошла под сарай и там начала кряхтеть так громко, что все лошади обратили на нее внимание, потом она легла, потом опять встала, опять легла. Старые матки поняли, что с ней, но молодежь пришла в волненье и, оставив мерина, окружила больную. К утру был новый жеребенок, качавшийся на ножках. Нестер кликнул конюшего, и кобылу с жеребенком отвели в денник, а лошадей погнали без нее.

    ГЛАВА VIII

    НОЧЬ 4-я

    Вечером, когда ворота затворили и все затихло, пегий продолжал так:

    — Много наблюдений над людьми и лошадьми успел я сделать во время всех моих переходов из рук в руки. Дольше всего я был у двух хозяев: у князя, гусарского офицера, потом у старушки, жившей у Николы Явленного.

    У гусарского офицера я провел лучшее время моей жизни.

    Хотя он был причиной моей погибели, хотя он ничего и никого никогда не любил, я любил его и люблю его именно за это. Мне нравилось в нем именно то, что он был красив, счастлив, богат и потому никого не любил. Вы понимаете это наше высокое лошадиное чувство. Его холодность, его жестокость, моя зависимость от него придавали особенную силу моей любви к нему. Убей, загони меня, думал я, бывало, в наши хорошие времена, я тем буду счастливее.

    Он купил меня у барышника, которому за восемьсот рублей продал меня конюший. Он купил меня за то, что ни у кого не было пегих лошадей. Это было мое лучшее время. У него была любовница. Я знал это потому, что каждый день возил его к ней и ее, и иногда возил их вместе. Любовница его была красавица, и он был красавец, и кучер у него был красавец. И я всех их любил за это. И мне было хорошо жить. Жизнь моя проходила так: с утра приходил конюх чистить меня, не сам кучер, а конюх. Конюх был молодой молодчик, взятый из мужиков. Он отворял дверь, выпускал пар лошадиный, выкидывал навоз, снимал попоны и начинал ерзать щеткой по телу и скребницей класть беловатые ряды плоти на избитый шипами накатник пола. Я шутливо покусывал его за рукав, я постукивал ногой. Потом подводили одного за другим к чану холодной воды, и малый любовался на гладкие своего труда пежины, на ногу, прямую, как стрела, с широким копытом, и на лоснящийся круп и спину, хоть спать ложись. За высокие решетки закладывали сено, всыпали овес в дубовые ясли. Приходил Феофан, старший кучер.

    Хозяин и кучер были похожи. И тот и другой ничего не боялись и никого не любили, кроме себя, и за это все любили их. Феофан ходил в красной рубахе и плисовых штанах и поддевке. Я любил, когда он, бывало, в праздник, напомаженный, в поддевке, зайдет в конюшню и крикнет: «Ну, животина, забыла!»— и толканет рукояткой вилок меня по ляжке, но никогда не больно, а только для шутки. Я тотчас же понимал шутку и, прикладывая ухо, щелкал зубами.

    Был у нас вороной жеребец из пары. Меня по ночам запрягали и с ним. Полкан этот не понимал шуток, а был просто зол, как черт. И с ним рядом стоял, через стойло, и, бывало, серьезно грызся. Феофан не боялся его. Бывало, подойдет прямо, крикнет, кажется, убьет,— нет, мимо, и Феофан наденет оброть. Раз мы с ним в паре понесли вниз по Кузнецкому. Ни хозяин, ни кучер не испугались, оба смеялись, кричали на народ и сдерживали и поворачивали, так никого и не задавили.

    В их службе я потерял лучшие свои качества и половину жизни. Тут меня и опоили и разбили на ноги. Но несмотря на то, это было лучшее время моей жизни. В двенадцать приходили, впрягали, мазали копыты, смачивали челку и гриву и вводили в оглобли.

    Сани были камышовые плетеные, бархатные, сбруя с маленькими серебряными пряжечками, вожжи шелковые и одно время — филе. Запряжка была такая, что, когда все поводки, ремешки были прилажены и застегнуты, нельзя было разобрать, где кончается запряжка и начинается лошадь. Запрягут в сарае на развязке. Выйдет Феофан с задом шире плеч, в красном кушаке под мышки, оглядит запряжку, сядет, заправит кафтан, выставит ногу в стремя, пошутит что-нибудь всегда, привесит кнут, которым почти никогда не стегнет меня, только для порядка, и скажет: «Пущай!» И, играя каждым шагом, я трогаю из ворот, и кухарка, вышедшая выплеснуть помои, останавливается на пороге, и мужики, привезшие на двор дрова, таращат глаза. Выедет, проедет и станет. Выйдут лакеи, подъедут кучера, и пойдут разговоры. Всё ждут, часа три иногда стоим у подъезда, изредка проезжаем, заворачиваем и опять становимся.

    Наконец зашумят в дверях, выбежит во фраке седой Тихон с брюшком: «Подавай!» Тогда не было этой глупой манеры говорить: «вперед», как будто я не знаю, что ездят не назад, а вперед. Чмокнет Феофан. Подъедет, и выходит торопливо-небрежно, как будто ничего удивительного нет ни в этих санях, ни в лошади, ни в Феофане, который изогнет спину и вытянет руки так, как их, кажется, держать долго нельзя, выйдет князь в кивере и шинели с бобровым седым воротником, закрывающим румяное, чернобровое красивое лицо, которое бы никогда закрывать не надо, выйдет, побрякивая саблей, шпорами и медными задниками калош, ступая по ковру, как будто торопясь и не обращая внимания на меня и на Феофана, то, на что смотрят и чем любуются все, кроме его. Чмокнет Феофан, я влягу в поводья, и честно, шагом подъедем, станем; я покошусь на князя, взмахну кровной головой и тонкой челкой. Князь в духе, иногда пошутит с Феофаном, Феофан ответит, чуть оборачивая красивую голову, и, не спуская рук, делает чуть заметное, понятное для меня движение вожжами, и раз-раз-раз, все шире и шире, содрогаясь каждым мускулом и кидая снег с грязью под передок, я еду. Тогда тоже не было нынешней глупой манеры кричать: «О!» — как будто у кучера болит что-нибудь, а непонятное: «Пади берегись!» — «Пади берегись!»— покрикивает Феофан, и народ сторонится, и останавливается, и шею кривит, оглядываясь на красавца мерина, красавца кучера и красавца барина.

    Любил я перегнать рысака. Когда, бывало, мы издалека завидим с Феофаном упряжь, достойную нашего усилия, и мы, летя, как вихрь, медленно начинаем наплывать ближе и ближе, уж я кидаю грязь в спинку саней, равняюсь с седоком и над головой фыркаю ему, равняюсь с седелкой, с дугой, уж не вижу его и слышу только-сзади себя все удаляющиеся его звуки. А князь, и Феофан, и я — мы все молчим и делаем вид, что мы просто едем по своему делу, что мы и не замечаем тех, которые попадаются нам на пути на плохих лошадях. Любил я перегнать, но любил я также встретиться с хорошим рысаком; один миг, звук, взгляд, и мы уж разъехались и опять одиноко летим, каждый в свою сторону.

    Заскрипели ворота, и послышались голоса Нестера и Васьки.

    НОЧЬ 5-я

    Погода начала изменяться. Было пасмурно, с утра и росы не было, но тепло, и комары липли. Как только табун загнали, лошади собрались вокруг пегого, и он так кончил свою историю:

    — Счастливая жизнь моя кончилась скоро. Я прожил так только два года. В конце второй зимы случилось самое радостное для меня событие и вслед за ним самое большое мое несчастие. Это было на масленице, я повез князя на бег. На бегу ехали Атласный и Бычок. Не знаю, что он делал там в беседке, но знаю, что он вышел и велел Феофану въехать в круг. Помню, меня ввели в круг, поставили, и поставили Атласного. Атласный ехал с поддужным, я, как был, в городских санках. В завороте я его кинул; и хохот и рев восторга приветствовали меня.

    Когда меня проваживали, за мной ходила толпа. И человек пять предлагали князю тысячи. Он только смеялся, показывая свои белые зубы.

    — Нет,— говорил он,— то не лошадь, а друг, горы золота не возьму. До свиданья, господа,— расстегнул полость, сел.

    — На Стожинку! — Это была квартира его любовницы. И мы полетели. Это был наш последний счастливый день.

    Мы приехали к ней. Он называл ее своею. А она полюбила другого и уехала с ним. Он узнал это у нее на квартире. Было пять часов, и он, не отпрягая меня, поехал за ней. Чего никогда не было: меня стегали кнутом и пускали скакать. В первый раз я сделал сбой, и мне совестно стало, и я хотел поправиться; но вдруг я услыхал, князь кричал не своим голосом: «Валяй!» И свистнул кнут и резнул меня, и я поскакал, ударяя ногой в железо передка. Мы догнали ее за двадцать пять верст. Я довез его, но дрожал всю ночь и не мог ничего есть. Наутро мне дали воды. Я выпил и навек перестал быть той лошадью, какою я был. Я болел, меня мучали и калечили — лечили, как это называют люди. Сошли копыты, сделались наливы, и ноги согнулись, груди не стало и появилась вялость и слабость во всем. Меня продали барышнику. Он меня кормил морковью и еще чем-то и сделал из меня что-то совсем непохожее на меня, но такое, что могло обмануть незнающего. Ни силы, ни езды во мне уже не было. Кроме того, барышник мучал меня тем, что, как только приходили покупатели, он входил в мой денник и начинал больным кнутом стегать и пугать меня, так что доводил до бешенства. Потом затирал рубцы от кнута и выводил. У барышника купила меня старушка. Ездила она все к Николе Явленному и секла кучера. Кучер плакал в моем стойле. И тут я узнал, что слезы имеют приятный соленый вкус. Потом старушка умерла. Приказчик ее взял меня в деревню и продал краснорядцу, потом я объелся пшеницы и еще хуже заболел. Меня продали мужику. Там я пахал, почти ничего не ел, и мне подрезали ногу сошниками. Я опять болел. Цыган выменял меня. Он мучал меня ужасно и, наконец, продал здешнему приказчику. И вот я здесь.

    Все молчали. Стал накрапывать дождь.

    ГЛАВА IX

    Возвращаясь домой в следующий вечер, табун наткнулся на хозяина с гостем. Жулдыба, подходя к дому, покосилась на две мужские фигуры: один был молодой хозяин в соломенной шляпе, другой высокий, толстый, обрюзгший военный. Старуха покосилась на людей и, прижав, прошла подле него; остальные — молодежь — переполошились, замялись, особенно когда хозяин с гостем нарочно вошли в середину лошадей, что-то показывая друг другу и разговаривая.

    — Вот эту я у Воейкова купил — серую в яблоках,— говорил хозяин.

    — А эта молодая вороная белоножка чья? — хороша,— говорил гость. Они перебрали много лошадей, забегая и останавливая. Заметили и бурую кобылку.

    — Это от верховых хреновских осталась у меня порода,— сказал хозяин.

    Они не могли рассмотреть всех лошадей на ходу. Хозяин закричал Нестера, и старик, торопливо постукивая каблуками бока пегого, рысцой выбежал вперед. Пегий ковылял, припадая на одну ногу, но бежал так, что видно было, он ни в каком случае не стал бы роптать, даже ежели бы ему велели бежать так, насколько хватит силы, на край света. Он даже готов был бежать навскачь и даже покушался на это с правой ноги.

    — Вот лучше этой кобылы — я смело могу сказать — нет лошади в России,— сказал хозяин, указывая на одну из кобыл. Гость похвалил. Хозяин взволнованно заходил, забегал, показывал и рассказывал историю и породу каждой лошади. Гостю, очевидно, было скучно слушать хозяина, и он придумывал вопросы, чтобы было похоже, что и он интересуется этим.

    — Да, да,— говорил он рассеянно.

    — Ты взгляни,— говорил хозяин, не отвечая,— ноги взгляни... Дорого досталась, да уж у меня третьяк от нее и едет.

    — Хорошо едет? — сказал гость.

    Так перебрали почти всех лошадей, и показывать больше нечего было. И они замолчали.

    — Ну что ж, пойдем?

    — Пойдем. — Они пошли в ворота. Гость рад был, что кончилось показыванье и что пойдут домой, где можно поесть, попить, покурить, и видимо повеселел. Проходя мимо Нестера, который, сидя на пегом, ожидал еще приказаний, гость хлопнул большой жирной рукой по крупу пегого.

    — Вот расписной-то! — сказал он. — Такой-то у меня был пегий, помнишь, я тебе рассказывал.

    Хозяин услыхал, что говорят не об его лошадях, и не слушал, а, оглядываясь, продолжал смотреть на табун.

    Вдруг над самым ухом его послышалось глупое, слабое, старческое ржание. Это заржал пегий, не кончил и, как будто сконфузился, оборвал. Ни гость, ни хозяин не обратили внимания на это ржанье и прошли домой. Холстомер узнал в обрюзгшем старике своего любимого хозяина, бывшего блестящего богача-красавца Серпуховского.

    ГЛАВА X

    Дождь продолжал моросить. На варке было пасмурно, а в барском доме было совсем другое. У хозяина был накрыт роскошный вечерний чай в роскошной гостиной. За чаем сидели хозяин, хозяйка и приезжий гость.

    Хозяйка беременная, что очень заметно было по ее поднявшемуся животу, прямой, выгнутой позе, по полноте и в особенности по глазам, внутрь кротко и важно смотревшим большим глазам, сидела за самоваром.

    Хозяин держал в руках ящик особенных десятилетних сигар, каких ни у кого не было, по его словам, и сбирался похвастать ими перед гостем. Хозяин был красавец лет двадцати пяти, свежий, холеный, расчесанный. Он дома был одет в свежую широкую, толстую пару, сделанную в Лондоне. На цепочке у него были крупные дорогие брелоки. Запонки рубашки были большие, тоже массивные, золотые, с бирюзой. Борода была à la Наполеон III, и мышиные хвостики были напомажены и торчали так, как только могли это произвести в Париже. На хозяйке было платье шелковой кисеи с большими пестрыми букетами, на голове большие золотые, какие-то особенные шпильки в густых русых, хоть и не вполне своих, но прекрасных волосах. На руках было много браслетов и колец, и всё дорогие. Самовар был серебряный, сервиз тоненький. Лакей, великолепный в своем фраке и белом жилете и галстуке, как статуя, стоял у двери, ожидая приказаний. Мебель была гнутая, изогнутая и яркая; обои темные, большими цветами. Около стола звенела серебряным ошейником левретка, необычайно тонкая, которую звали необычайно трудным аглицким именем, плохо выговариваемым обоими, не знавшими по-аглицки. В углу, в цветах, стояло фортепьяно incrusté

    . От всего веяло новизной, роскошью и редкостностью. Все было очень хорошо, но на всем был особенный отпечаток излишка, богатства и отсутствия умственных интересов.

    Хозяин был рысистый охотник, крепыш-сангвиник, один из тех, которые никогда не переводятся, ездят в собольих шубах, бросают дорогие букеты актрисам, пьют вино самое дорогое, с самой новой маркой, в самой дорогой гостинице, дают призы своего имени и содержат самую дорогую.

    Приезжий, Никита Серпуховской, был человек лет за сорок, высокий, толстый, плешивый, с большими усами и бакенбардами. Он должен был быть очень красив. Теперь он опустился, видимо, физически, и морально, и денежно.

    На нем было столько долгов, что он должен был служить, чтобы его не посадили в яму. Он теперь ехал в губернский город начальником коннозаводства. Ему выхлопотали это его важные родные. Он был одет в военный китель и синие штаны. Китель и штаны были такие, каких бы никто себе не сделал, кроме богача, белье тоже, часы были тоже английские. Сапоги были на каких-то чудных, в палец толщины, подошвах.

    Никита Серпуховской промотал в жизни состояние в два мильона и остался еще должен сто двадцать тысяч. От такого куска всегда остается размах жизни, дающий кредит и возможность почти роскошно прожить еще лет десять. Лет десять уж проходили, и размах кончался, и Никите становилось грустно жить. Он начинал уже попивать, то есть хмелеть от вина, чего прежде с ним не бывало. Пить же, собственно, он никогда не начинал и не кончал. Более же всего заметно было его падение в беспокойстве взглядов (глаза его начинали бегать) и нетвердости интонаций и движений. Это беспокойство поражало тем, что оно, очевидно, недавно пришло к нему, потому что видно было, что он долго привык всю жизнь никого и ничего не бояться и что теперь, недавно только, он дошел тяжелыми страданиями до этого страха, столь несвойственного его натуре. Хозяин и хозяйка замечали это, переглядывались так, что, видимо, понимая друг друга, откладывали только до постели подробное обсуждение этого предмета и переносили бедного Никиту и даже ухаживали за ним. Вид счастья молодого хозяина унижал Никиту и заставлял его, вспоминая свое безвозвратное прошедшее, болезненно завидовать.

    — Что, вам ничего сигары, Мари? — сказал он, обращаясь к даме тем особенным, неуловимым и приобретаемым только опытностью тоном — вежливым, приятельским, но не вполне уважительным, которым говорят люди, знающие свет, с содержанками, в отличие от жен. Не то чтобы он хотел оскорбить ее, напротив, теперь он, скорее, хотел подделаться к ней и ее хозяину, хотя ни за что сам себе не признался бы в этом. Но он уж привык говорить так с такими женщинами. Он знал, что она сама бы удивилась, даже оскорбилась бы, ежели бы он с ней обходился, как с дамой. Притом надо было удержать за собой известный оттенок почтительного тона для настоящей жены своего равного. Он обращался с такими дамами всегда уважительно, но не потому, чтобы он разделял так называемые убеждения, которые проповедуются в журналах (он никогда не читал этой дряни) о уважении к личности каждого человека, о ничтожности брака и т. д., а потому, что так поступают все порядочные люди, а он был порядочный человек, хотя и упавший.

    Он взял сигару. Но хозяин неловко взял горсть сигар и предложил гостю.

    — Нет, ты увидишь, как хороши. Возьми.

    Никита отклонил рукой сигары, и в глазах его мелькнуло чуть заметно оскорбление и стыд.

    — Спасибо. — Он достал сигарочницу. — Попробуй моих.

    Хозяйка была чуткая. Она заметила это и поспешила заговорить с ним:

    — Я очень люблю сигары. Я бы сама курила, если бы не все курили вокруг меня.

    И она улыбнулась своей красивой, доброй улыбкой. Он улыбнулся в ответ ей нетвердо. Двух зубов у него не было.

    — Нет, ты возьми эту,— продолжал нечуткий хозяин.— Другие, те послабее. Фриц, bringen Sie noch eine Kasten ,— сказал он,— dedort zwei

    .

    Немец-лакей принес другой ящик.

    — Ты какие больше любишь? Крепкие? Эти очень хороши. Ты возьми все,— продолжал он совать. Он, видимо, был рад, что было перед кем похвастаться своими редкостями, и ничего не замечал. Серпуховской закурил и поспешил продолжать начатый разговор.

    — Так во сколько тебе пришелся Атласный? — сказал он.

    — Дорог пришелся, не меньше пяти тысяч, но, по крайней мере, уж я обеспечен. Какие дети, я тебе скажу!

    — Едут? — спросил Серпуховской.

    — Хорошо едут. Нынче сын его взял три приза: в Туле, Москве и в Петербурге бежал с воейковским Вороным. Каналья наездник сбил четыре сбоя, а то бы за флагом оставил.

    — Сыр он немного. Голандщины много, вот что я тебе скажу,— сказал Серпуховской.

    — Ну а матки-то на что? Я тебе покажу завтра. Добрыню я дал три тысячи. Ласковую — две тысячи.

    И опять хозяин начал перечислять свое богатство. Хозяйка видела, что Серпуховскому это тяжело и что он притворно слушает.

    — Будете еще чай пить? — спросила она.

    — Не буду,— сказал хозяин и продолжал рассказывать. Она встала, хозяин остановил ее, обнял и поцеловал.

    Серпуховской начал было улыбаться, глядя на них и для них, ненатуральной улыбкой, но когда хозяин встал и, обняв ее, вышел с ней до портьеры — лицо Никиты вдруг изменилось, он тяжело вздохнул, и на обрюзгшем лице его вдруг выразилось отчаяние. Даже злоба была видна на нем.

    ГЛАВА XI

    Хозяин вернулся и, улыбаясь, сел против Никиты. Они помолчали.

    — Да, ты говорил, у Воейкова купил,— сказал. Серпуховской, как будто небрежно.

    — Да — Атласного, ведь я говорил. Мне все хотелось кобыл у Дубовицкого купить. Да дрянь осталась.

    — Он прогорел,— сказал Серпуховской и вдруг остановился и оглянулся кругом. Он вспомнил, что должен этому самому прогоревшему двадцать тысяч. И что если говорить про кого «прогорел», то уж, верно, про него говорят это. Он замолчал.

    Оба опять долго молчали. Хозяин в голове перебирал, чем бы похвастаться перед гостем. Серпуховской придумывал, чем бы показать, что он не считает себя прогоревшим. Но у обоих мысли ходили туго, несмотря на то, что они старались подбодрять себя сигарами. «Что ж, когда выпить?»— думал Серпуховской. «Непременно надо выпить, а то с ним с тоски умрешь»,— думал хозяин.

    — Так как же ты долго здесь пробудешь? — сказал Серпуховской.

    — Да еще с месяц. Что ж, поужинаем, что ль? Фриц, готово?

    Они вышли в столовую. В столовой под лампой стоял стол, уставленный свечами и самыми необыкновенными вещами: сифоны, куколки на пробках, вино необыкновенное в графинах, необыкновенные закуски, водки. Они выпили, съели, еще выпили, еще съели, и разговор завязался. Серпуховской раскраснелся и стал говорить, не робея.

    Они говорили про женщин. У кого какая: цыганка, танцовщица, француженка.

    — Ну что ж, ты оставил Матье? — спросил хозяин. Это была содержанка, которая разорила Серпуховского.

    — Не я, а она. Ах, брат, как вспомнишь, что просадил в своей жизни! Теперь я рад, как заведутся тысяча рублев, рад, право, как уеду от всех. В Москве не могу. Ах, что говорить.

    Хозяину было скучно слушать Серпуховского. Ему хотелось говорить про себя — хвастаться. А Серпуховскому хотелось говорить про себя — про свое блестящее прошедшее. Хозяин налил ему вина и ждал, когда он кончит, чтобы рассказать ему про себя, как у него теперь устроен завод так, как ни у кого не был прежде. И что его Мари не только из-за денег, но сердцем любит его.

    — Я тебе хотел сказать, что в моем заводе... — начал было он. Но Серпуховской перебил его.

    — Было время, могу сказать,— начал он,— что я любил и умел пожить. Ты вот говоришь про езду, ну скажи, какая у тебя самая резвая лошадь?

    Хозяин обрадовался случаю рассказать еще про завод, и он начал было; но Серпуховской опять перебил его.

    — Да, да,— сказал он. — Ведь это у вас, у заводчиков, только для тщеславия, а не для удовольствий и для жизни. А у меня не так было. Вот я тебе говорил нынче, что у меня была ездовая лошадь, пегая, такие же пежины, как под твоим табунщиком. Ох, лошадь же была! Ты не мог знать; это было в сорок втором году, я только приехал в Москву; поехал к барышнику и вижу — пегий мерин. Ладов хороших. Мне понравился. Цена? Тысяча рублей. Мне понравился, я взял и стал ездить. Не было у меня, да и у тебя нет и не будет такой лошади. Лучше я не знал лошади ни ездой, ни силой, ни красотой. Ты мальчишка был тогда, ты не мог знать, но ты слышал, я думаю. Вся Москва знала его.

    — Да, я слышал,— неохотно сказал хозяин,— но я хотел тебе сказать про своих...

    — Так ты слышал. Я купил его так, без породы, без аттестата; потом уж я узнал. Мы с Воейковым добирались. Это был сын Любезного первого, Холстомер. Холсты меряет. Его за пежину отдали с Хреновского завода конюшему, а тот выхолостил и продал барышнику. Таких уж лошадей нет, дружок! Ах, время было. Ах ты, молодость! — пропел он из цыганской песни. Он начинал хмелеть. — Эх, хорошее было время. Мне было двадцать пять лет, у меня было восемьдесят тысяч серебром дохода тогда, ни одного седого волоса, все зубы как жемчуг. За что ни возьмусь, все удается; и все кончилось.

    — Ну, тогда не было той резвости,— сказал хозяин, пользуясь перерывом. — Я тебе скажу, что мои первые лошади стали ходить без...

    — Твои лошади! Да тогда резвее были.

    — Как резвее?

    — Резвее. Я как теперь помню, выехал я раз в Москве на бег на нем. Моих лошадей не было. Я не любил рысистых, у меня были кровные, Генерал, Шоле, Магомет. На пегом я ездил. Кучер у меня был славный малый, я любил его. Тоже спился. Так приехал я. — Серпуховской, когда,— говорят,— ты заведешь рысистых? — Мужиков-то ваших, черт их возьми, у меня извозчичий пегий всех ваших обежит. — Да вот не обегает. — Пари тысяча рублей. — Ударились. Пустили. На пять секунд обошел, тысячу рублей выиграл пари. Да это что. Я на кровных, на тройке, сто верст в три часа сделал. Вся Москва знает.

    И Серпуховской начал врать так складно и так непрерывно, что хозяин не мог вставить ни одного слова и с унылым лицом сидел против него, только для развлечения подливая себе и ему вино в стаканы.

    Стало уж светать. А они все сидели. Хозяину было мучительно скучно. Он встал.

    — Спать — так спать,— сказал Серпуховской, вставая и шатаясь, и, отдуваясь, пошел в отведенную комнату.

    Хозяин лежал с любовницей.

    — Нет, он невозможен. Напился и врет не переставая.

    — И за мной ухаживает.

    — Я боюсь, будет просить денег.

    Серпуховской лежал нераздетый на постели и отдувался.

    «Кажется, я много врал,— подумал он.— Ну все равно. Вино хорошо, но свинья он большая. Купеческое что-то. И я свинья большая,— сказал он сам себе и захохотал. — То я содержал, то меня содержат. Да, Винклерша содержит — я у ней деньги беру. Так ему и надо, так ему и надо! Однако раздеться, сапоги не снимешь».

    — Эй! Эй! — крикнул он, но человек, приставленный к нему, ушел давно спать.

    Он сел, снял китель, жилет и штаны стоптал с себя кое-как, но сапог долго не мог стащить, брюхо мягкое мешало. Кое-как стащил один, другой — бился, бился, запыхался и устал. И так, с ногой в голенище, повалился и захрапел, наполняя всю комнату запахом табаку, вина и грязной старости.

    ГЛАВА XII

    Ежели Холстомер что еще вспоминал в эту ночь, то его развлек Васька. Кинул на него попону и поскакал, до утра он держал его у двери кабака с мужицкой лошадью. Они лизались. Утром он пошел в табун и все чесался.

    «Что-то больно чешется»,— думал он.

    Прошло пять дней. Позвали коновала. Он с радостью сказал:

    — Короста. Позвольте цыганам продать.

    — Зачем? Зарежьте, только чтобы нынче его не было.

    Утро тихое, ясное. Табун пошел в поле. Холстомер остался. Пришел странный человек, худой, черный, грязный, в забрызганном чем-то черном кафтане. Это был драч. Он взял, не поглядев на него, повод оброти, надетой на Холстомера, и повел. Холстомер пошел спокойно, не оглядываясь, как всегда волоча ноги и цепляя задними по соломе. Выйдя за ворота, он потянулся к колодцу, но драч дернул и сказал: «Не к чему».

    Драч и Васька, шедший сзади, пришли в лощинку за кирпичным сараем и, как будто что-то особенное было на этом самом обыкновенном месте, остановились, и драч, передав Ваське повод, снял кафтан, засучил рукава, достал из голенища нож и брусок, стал точить о брусок. Мерин потянулся к поводу, хотел от скуки пожевать его, но далеко было, он вздохнул и закрыл глаза. Губа его повисла, открылись съеденные желтые зубы, и он стал задремывать под звуки точения ножа. Только подрагивала его больная с наплывом отставленная нога. Вдруг он почувствовал, что его взяли под салазки и поднимают кверху голову. Он открыл глаза. Две собаки были перед ним. Одна нюхала по направлению к драчу, другая сидела, глядя на мерина, как будто ожидая чего-то именно от него. Мерин взглянул на них и стал тереть скулою о руку, которая держала его.

    «Лечить, верно, хотят,— подумал он. — Пускай!»

    И точно, он почувствовал, что что-то сделали с его горлом. Ему стало больно, он вздрогнул, ботнул ногой, но удержался и стал ждать, что будет дальше. Дальше сделалось то, что что-то жидкое полилось большой струей ему на шею и грудь. Он вздохнул во все бока. И ему стало легче гораздо. Облегчилась вся тяжесть его жизни. Он закрыл глаза и стал склонять голову — никто не держал ее. Потом стала склоняться шея, потом ноги задрожали, зашаталось все тело. Он не столько испугался, сколько удивился. Все так ново стало. Он удивился, рванулся вперед, вверх. Но вместо этого ноги, сдвинувшись с места, заплелись, он стал валиться на бок и, желая переступить, завалился вперед и на левый бок. Драч подождал, пока прекратились судороги, отогнал собак, подвинувшихся ближе, и потом, взяв за ногу и отворотив мерина на спину и велев Ваське держать за ногу, начал свежевать.

    — Тоже лошадь была,— сказал Васька.

    — Кабы посытее, хороша бы кожа была,— сказал драч.

    Табун проходил вечером горой, и тем, которые шли с левого края, видно было что-то красное внизу, около чего возились хлопотливо собаки и перелетали воронья и коршуны. Одна собака, упершись лапами в стерву, мотая головой, отрывала с треском то, что зацепила. Бурая кобылка остановилась, вытянула голову и шею и долго втягивала в себя воздух. Насилу могли отогнать ее.

    На заре в овраге старого леса, в заросшем низу на полянке, радостно выли головастые волченята. Их было пять: четыре почти равные, а один маленький, с головой больше туловища. Худая линявшая волчица, волоча полное брюхо с отвисшими сосками по земле, вышла из кустов и села против волченят. Волченята полукругом стали против нее. Она подошла к самому маленькому и, опустив полено и перегнув морду книзу, сделала несколько судорожных движений и, открыв зубастый зев, натужилась и выхаркнула большой кусок конины. Волченята побольше сунулись к ней, но она угрожающе двинулась к ним и предоставила все маленькому. Маленький, как бы гневаясь, рыча ухватил конину под себя и стал жрать. Так же выхаркнула волчица другому, и третьему, и всем пятерым и тогда легла против них, отдыхая.

    Через неделю валялись у кирпичного сарая только большой череп и два мослака, остальное все было растаскано. На лето мужик, собиравший кости, унес и эти мослаки и череп и пустил их в дело.

    Ходившее по свету, евшее и пившее мертвое тело Серпуховского убрали в землю гораздо после. Ни кожа, ни мясо, ни кости его никуда не пригодились. А как уже двадцать лет всем в великую тягость было его ходившее по свету мертвое тело, так и уборка этого тела в землю было только лишним затруднением для людей. Никому уж он давно был не нужен, всем уж давно он был в тягость, но все-таки мертвые, хоронящие мертвых, нашли нужным одеть это, тотчас же загнившее, пухлое тело в хороший мундир, в хорошие сапоги, уложить в новый хороший гроб, с новыми кисточками на четырех углах, потом положить этот новый гроб в другой, свинцовый, и свезти его в Москву и там раскопать давнишние людские кости и именно туда спрятать это гниющее, кишащее червями тело в новом мундире и вычищенных сапогах и засыпать все землею.

    ↑

    Сюжет этот был задуман М. А. Стаховичем, автором «Ночного» и «Наездники», и передан автору А. А. Стаховичем. (Прим. Л. Н. Толстого.)

    ↑

    фр. incrusté — с инкрустацией.

    ↑

    нем. bringen Sie noch eine Kasten, dedort zwei — принесите еще один ящик, там два.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/feed/ 0 1385
    Хамелеон https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/ https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:40 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/

    Хамелеон

    Aproximadamente 1.208 palavras.

    Хамелеон
    https://ru.wikisource.org/wiki/Хамелеон_(Чехов)

    Хамелеон

    Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах

    Сочинения в восемнадцати томах

    М., «Наука», 1983

    Scan: Ershov V. G., 28.03.2006

    Read&Check: sad369 (06.05.2006)

    Через базарную площадь идет полицейский надзиратель Очумелов в новой шинели и с узелком в руке. За ним шагает рыжий городовой с решетом, доверху наполненным конфискованным крыжовником. Кругом тишина… На площади ни души… Открытые двери лавок и кабаков глядят на свет божий уныло, как голодные пасти; около них нет даже нищих.

    — Так ты кусаться, окаянная? — слышит вдруг Очумелов. — Ребята, не пущай ее! Нынче не велено кусаться! Держи! А… а!

    Слышен собачий визг. Очумелов глядит в сторону и видит: из дровяного склада купца Пичугина, прыгая на трех ногах и оглядываясь, бежит собака. За ней гонится человек в ситцевой крахмальной рубахе и расстегнутой жилетке. Он бежит за ней и, подавшись туловищем вперед, падает на землю и хватает собаку за задние лапы. Слышен вторично собачий визг и крик: «Не пущай!» Из лавок высовываются сонные физиономии, и скоро около дровяного склада, словно из земли выросши, собирается толпа.

    — Никак беспорядок, ваше благородие!.. — говорит городовой.

    Очумелов делает полуоборот налево и шагает к сборищу. Около самых ворот склада, видит он, стоит вышеписанный человек в расстегнутой жилетке и, подняв вверх правую руку, показывает толпе окровавленный палец. На полупьяном лице его как бы написано: «Ужо я сорву с тебя, шельма!» да и самый палец имеет вид знамения победы. В этом человеке Очумелов узнает золотых дел мастера Хрюкина. В центре толпы, растопырив передние ноги и дрожа всем телом, сидит на земле сам виновник скандала — белый борзой щенок с острой мордой и желтым пятном на спине. В слезящихся глазах его выражение тоски и ужаса.

    — По какому это случаю тут? — спрашивает Очумелов, врезываясь в толпу. — Почему тут? Это ты зачем палец?.. Кто кричал?

    — Иду я, ваше благородие, никого не трогаю… — начинает Хрюкин, кашляя в кулак. — Насчет дров с Митрий Митричем, — и вдруг эта подлая ни с того, ни с сего за палец… Вы меня извините, я человек, который работающий… Работа у меня мелкая. Пущай мне заплатят, потому — я этим пальцем, может, неделю не пошевельну… Этого, ваше благородие, и в законе нет, чтоб от твари терпеть… Ежели каждый будет кусаться, то лучше и не жить на свете…

    — Гм!.. Хорошо… — говорит Очумелов строго, кашляя и шевеля бровями. — Хорошо… Чья собака? Я этого так не оставлю. Я покажу вам, как собак распускать! Пора обратить внимание на подобных господ, не желающих подчиняться постановлениям! Как оштрафуют его, мерзавца, так он узнает у меня, что значит собака и прочий бродячий скот! Я ему покажу Кузькину мать!.. Елдырин, — обращается надзиратель к городовому, — узнай, чья это собака, и составляй протокол! А собаку истребить надо. Немедля! Она наверное бешеная… Чья это собака, спрашиваю?

    — Это, кажись, генерала Жигалова! — говорит кто-то из толпы.

    — Генерала Жигалова? Гм!.. Сними-ка, Елдырин, с меня пальто… Ужас как жарко! Должно полагать, перед дождем… Одного только я не понимаю: как она могла тебя укусить? — обращается Очумелов к Хрюкину. — Нешто она достанет до пальца? Она маленькая, а ты ведь вон какой здоровила! Ты, должно быть, расковырял палец гвоздиком, а потом и пришла в твою голову идея, чтоб сорвать. Ты ведь… известный народ! Знаю вас, чертей!

    — Он, ваше благородие, цыгаркой ей в харю для смеха, а она — не будь дура и тяпни… Вздорный человек, ваше благородие!

    — Врешь, кривой! Не видал, так, стало быть, зачем врать? Их благородие умный господин и понимают, ежели кто врет, а кто по совести, как перед богом… А ежели я вру, так пущай мировой рассудит. У него в законе сказано… Нынче все равны… У меня у самого брат в жандармах… ежели хотите знать…

    — Не рассуждать!

    — Нет, это не генеральская… — глубокомысленно замечает городовой. — У генерала таких нет. У него все больше легавые…

    — Ты это верно знаешь?

    — Верно, ваше благородие…

    — Я и сам знаю. У генерала собаки дорогие, породистые, а эта — черт знает что! Ни шерсти, ни вида… подлость одна только… И этакую собаку держать?!.. Где же у вас ум? Попадись этакая собака в Петербурге или Москве, то знаете, что было бы? Там не посмотрели бы в закон, а моментально — не дыши! Ты, Хрюкин, пострадал и дела этого так не оставляй… Нужно проучить! Пора…

    — А может быть, и генеральская… — думает вслух городовой. — На морде у ней не написано… Намедни во дворе у него такую видел.

    — Вестимо, генеральская! — говорит голос из толпы.

    — Гм!.. Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто… Что-то ветром подуло… Знобит… Ты отведешь ее к генералу и спросишь там. Скажешь, что я нашел и прислал… И скажи, чтобы ее не выпускали на улицу… Она, может быть, дорогая, а ежели каждый свинья будет ей в нос сигаркой тыкать, то долго ли испортить. Собака — нежная тварь… А ты, болван, опусти руку! Нечего свой дурацкий палец выставлять! Сам виноват!..

    — Повар генеральский идет, его спросим… Эй, Прохор! Поди-ка, милый, сюда! Погляди на собаку… Ваша?

    — Выдумал! Этаких у нас отродясь не бывало!

    — И спрашивать тут долго нечего, — говорит Очумелов. — Она бродячая! Нечего тут долго разговаривать… Ежели сказал, что бродячая, стало быть и бродячая… Истребить, вот и все.

    — Это не наша, — продолжает Прохор. — Это генералова брата, что намеднись приехал. Наш не охотник до борзых. Брат ихний охоч…

    — Да разве братец ихний приехали? Владимир Иваныч? — спрашивает Очумелов, и все лицо его заливается улыбкой умиления. — Ишь ты, господи! А я и не знал! Погостить приехали?

    — В гости…

    — Ишь ты, господи… Соскучились по братце… А я ведь и не знал! Так это ихняя собачка? Очень рад… Возьми ее… Собачонка ничего себе… Шустрая такая… Цап этого за палец! Ха-ха-ха… Ну, чего дрожишь? Ррр… Рр… Сердится, шельма… цуцык этакий…

    Прохор зовет собаку и идет с ней от дровяного склада… Толпа хохочет над Хрюкиным.

    — Я еще доберусь до тебя! — грозит ему Очумелов и, запахиваясь в шинель, продолжает свой путь по базарной площади.

    ПРИМЕЧАНИЯ

    Впервые — «Осколки», 1884, № 36, 8 сентября (ценз. разр. 7 сентября), стр. 4, с подзаголовком: Сценка. Подпись: А. Чехонте.

    Включено без подзаголовка, с мелкими поправками, в сборник «Пестрые рассказы», СПб., 1886, и во все последующие издания сборника.

    Вошло в издание А. Ф. Маркса.

    Печатается по тексту: Чехов , т. II, стр. 96-100, со следующим исправлением:

    Стр. 54, строка 9. И этакую собаку держать?! — вместо : И этакую собаку держат?! (по тексту «Осколков» и сборника «Пестрые рассказы», изд. 1-9) .

    А. С. Лазарев (Грузинский) в письме Н. М. Ежову от 15 сентября 1884 г. привел рассказ «Хамелеон» как пример удачного сочетания обличительной тенденции («вопияние») с задачами юмористического журнала: «Кто говорит, можно и вопиять, но главным образом вопиять, смешивая его с невопиянием и стараясь смешить . Что делать, такая доля! Да и нам с тобой ведь смешное нравится? Точно так же нравится оно и другим. Возьмем пример с Чехонте. В рассказе „Хирургия“ нет вопияния, и все-таки он хорош уже разнообразием . В рассказе „Хамелеон“ есть вопияние, но если и не смешное, то крайне остроумное и оригинальное. Так нужно стараться и нам. Это труднее. Одни резкие слова ставить куда легче» ( ЦГАЛИ , ф. 189, оп. 1, ед. хр. 7).

    М. Горький писал Чехову во второй половине июля 1902 г.: «Вот что: сапожник из села Борисполя, Полтавской губернии, просит Вас прислать ему книжку Вашу, в которой напечатан рассказ „Хамелеон“. Он, сидя в вагоне, слышал, как публика, читавшая этот рассказ и другие, — хвалила Ваши произведения, и вот, не зная Вашего адреса, написал мне, чтобы я попросил Вас послать ему книжку и Ваш портрет. Бедный он, большая семья. Пошлите ему, а?» (М. Горький. Собр. соч. в 30 томах, т. 28. М., 1954, стр. 266).

    При жизни Чехова рассказ был переведен на болгарский, венгерский, немецкий, польский, сербскохорватский, финский и чешский языки.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/feed/ 0 1383
    " data-greeting="Olá! Posso ajudar você a entender este documento" data-name="JIM - Assistente" hidden>
  • 說苑, Volume 13-16

    說苑, Volume 13-16

    Aproximadamente 4.100 palavras.

    Produced by Nicole Lai

    卷十三 權謀

    圣王之舉事,必先諦之于謀慮,而后考之于蓍龜。白屋之士,皆關其
    謀;芻蕘之役,咸盡其心。故万舉而無遺籌失策。傳曰:“眾人之智,可
    以測天,兼听獨斷,惟在一人。”此大謀之術也。謀有二端:上謀知命,
    其次知事。知命者預見存亡禍福之原,早知盛衰廢興之始,防事之未萌,
    避難于無形,若此人者,居亂世則不害于其身,在乎太平之世則必得天下
    之權;彼知事者亦尚矣,見事而知得失成敗之分,而究其所終极,故無敗
    業廢功。孔子曰:“可与适道,未可与權也。”夫非知命知事者,孰能得
    權謀之術。夫權謀有正有邪;君子之權謀正,小人之權謀邪。夫正者,其
    權謀公,故其為百姓盡心也誠;彼邪者,好私尚利,故其為百姓也詐。夫
    詐則亂,誠則平,是故堯之九臣誠而興于朝,其四臣詐而誅于野。誠者隆
    至后世;詐者當身而滅。知命知事而能于權謀者,必察誠詐之原而以處身
    焉,則是亦權謀之術也。夫知者舉事也,滿則慮溢,平則慮險,安則慮危
    ,曲則慮直。由重其豫,惟恐不及,是以百舉而不陷也。
    楊子曰:“事之可以之貧,可以之富者,其傷行者也;事之可以之生
    ,可以之死者,其傷勇者也。”仆子曰:“楊子智而不知命,故其知多疑
    ,語曰:‘知命者不惑。’晏嬰是也。”
    趙簡子曰:“晉有澤鳴、犢,魯有孔丘,吾殺此三人,則天下可圖也
    。”于是乃召澤鳴、犢,任之以政而殺之。使人聘孔子于魯。孔子至河,
    臨水而觀曰:“美哉水!洋洋乎!丘之不濟于此,命也夫!”子路趨進曰
    :“敢問奚謂也?”孔子曰:“夫澤鳴、犢,晉國之賢大夫也。趙簡子之
    未得志也,与之同聞見,及其得志也,殺之而后從政,故丘聞之:刳胎焚
    夭,則麒麟不至;干澤而漁,蛟龍不游;覆巢毀卵,則鳳凰不翔。丘聞之
    :君子重傷其類者也。”
    孔子与齊景公坐,左右白曰:“周使來言廟燔。”齊景公出問曰:“
    何廟也?”孔子曰:“是厘王廟也。”景公曰:“何以知之?”孔子曰:
    “詩云:‘皇皇上帝,其命不忒。’天之与人,必報有德,禍亦如之。夫
    厘王變文武之制而作玄黃宮室,輿馬奢侈,不可振也。故天殃其廟,是以
    知之。”景公曰:“天何不殃其身而殃其廟乎?”子曰:“天以文王之故
    也。若殃其身,文王之祀,無乃絕乎?故殃其廟以章其過也。”左右入報
    曰:“周厘王廟也。”景公大惊,起拜曰:“善哉!圣人之智,豈不大乎
    !”
    齊桓公与管仲謀伐莒,謀未發而聞于國。桓公怪之,以問管仲。管仲
    曰:“國必有圣人也。”桓公嘆曰:“日之役者,有執柘杵而上視者,意
    其是邪!”乃令复役,無得相代。少焉,東郭垂至。管仲曰:“此必是也
    。”乃令儐者延而進之,分級而立。管仲曰:“子言伐莒者也?”對曰:
    “然。”管仲曰:“我不言伐莒,子何故言伐莒?”對曰:“臣聞君子善
    謀,小人善意,臣竊意之也。”管仲曰:“我不言伐莒,子何以意之?”
    對曰:“臣聞君子有三色:优然喜樂者,鐘鼓之色;愀然清淨者,之色;
    勃然充滿者,此兵革之色也。日者,臣望君之在台上也,勃然充滿,此兵
    革之色也,君吁而不吟,所言者莒也,君舉臂而指所當者莒也。臣竊慮小
    諸侯之未服者,其惟莒乎?臣故言之。”君子曰:“凡耳之聞,以聲也。
    今不聞其聲而以其容与臂,是東郭垂不以耳听而聞也。桓公、管仲雖善謀
    ,不能隱圣人之听于無聲,視于無形,東郭垂有之矣。故桓公乃尊祿而禮
    之。”
    晉太史屠余見晉國之亂,見晉平公之驕而無德義也,以其國法歸周。
    周威公見而問焉,曰:“天下之國,其孰先亡。”對曰:“晉先亡。”威
    公問其說。對曰:“臣不敢直言,示晉公以天妖,日月星辰之行多不當,
    曰:‘是何能然?’示以人事多義,百姓多怨,曰:‘是何傷?’示以鄰
    國不服,賢良不与,曰:‘是何害?’是不知所以存,所以亡。故臣曰:
    ‘晉先亡。’居三年,晉果亡。威公又見屠余而問焉。曰:“孰次之。”
    對曰:“中山次之。”威公問其故。對曰:“天生民,令有辨,有辨,人
    之義也。所以异于禽獸麋鹿也,君臣上下所以立也。中山之俗,以晝為夜
    ,以夜繼日,男女切菘,固無休息,淫昏康樂,歌謳好悲,其主弗知惡,
    此亡國之風也。臣故曰:‘中山次之。’居二年,中山果亡。威公又見屠
    余而問曰:“孰次之。”屠余不對。威公固請。屠余曰:“君次之。”威
    公懼,求國之長者,得疇、田邑而禮之,又得史理、趙巽以為諫臣,去苛
    令三十九物,以告屠余。屠余曰:“其尚終君之身。臣聞國之興也,天遺
    之賢人,与之极諫之;國之亡也,天与之亂人与善諛者。”威公薨,九月
    不得葬。周乃分而為二,故有道者言,不可不重也。
    齊侯問于晏子曰:“當今之時,諸侯孰危?”對曰:“莒其亡乎?”
    公曰:“奚故?”對曰:“地侵于齊,貨竭于晉,是以亡也。”
    智伯從韓、魏之兵以攻趙,圍晉陽之城而溉之,城不沒者三板。疵謂
    智伯曰:“韓、魏之君必反矣。”智伯曰:“何以知之?”對曰:“夫胜
    趙而三分其地,今城未沒者三板,臼灶生,人馬相食,城降有日矣。而韓
    、魏之君無喜志而有憂色,是非反何也?”明日,智伯謂韓、魏之君曰:
    “疵言君之反也。”韓、魏之君曰:“必胜趙而三分其地,今城將胜矣。
    夫二家雖愚,不棄美利而嘉澳巡豢沙芍詞攏財涫瓶杉病譴帽匚罷運稻睬沂
    咕疑二主之心,而解于攻趙也。今君听讒臣之言而离二主之交,為君惜之
    。”智伯出,欲殺疵,疵逃。韓、魏之君果反。
    魯公索氏將祭而亡其牲。孔子聞之,曰:“公索氏比及三年必亡矣。
    ”后一年而亡。弟子問曰:“昔公索氏亡牲,夫子曰:‘比及三年必亡矣
    。’今期年而亡。夫子何以知其將亡也。”孔子曰:“祭之為言索也,索
    也者盡也,乃孝子所以自盡于親也。至祭而亡其牲,則余所亡者多矣。吾
    以此知其將亡矣。”
    蔡侯、宋公、鄭伯朝于晉。蔡侯謂叔向曰:“子亦奚以語我?”對曰
    :“蔡言地計眾,不若宋鄭。其車馬衣裘侈于二國,諸侯其有圖蔡者乎?
    ”處期年,荊伐蔡而殘之。
    白圭之中山,中山王欲留之,固辭而去。又之齊,齊王亦欲留之,又
    辭而去,人問其辭。白圭曰:“二國將亡矣。所學者國有五盡,故莫之必
    忠,則言盡矣;莫之必譽,則名盡矣;莫之必愛,則親盡矣;行者無糧,
    居者無食,則財盡矣;不能用人又不能自用,則功盡矣;國有此五者,毋
    幸,必亡。中山与齊皆當此。若使中山之与齊也,聞五盡而更之,則必不
    亡也,其患在不聞也,雖聞又不信也。然則人主之務,在善听而已矣。”
    下蔡威公閉門而哭,三日三夜,泣盡而繼以血,旁鄰窺牆而問之。曰
    :“子何故而哭,悲若此乎?”對曰:“吾國且亡。”曰:“何以知也?
    ”應之曰:“吾聞病之將死也,不可為良醫;國之將亡也,不可為計謀;
    吾數諫吾君,吾君不用,是以知國之將亡也。”于是窺牆者聞其言,則舉
    宗而去之楚。居數年,楚王果舉兵伐蔡。窺牆者為司馬,將兵而往來,虜
    甚眾。問曰:“得無有昆弟故人乎?”見威公縛在虜中,問曰:“若何以
    至于此?”應曰:“吾何以不至于此?且吾聞之也,言之者行之役也,行
    之者言之主也。汝能行我言,汝為主,我為役,吾亦何以不至于此哉?”
    窺牆者乃言之于楚王,遂解其縛,与俱之楚。故曰:“能言者未必能行,
    能行者未必能言。”
    管仲有疾,桓公往問之,曰:“仲父若棄寡人,豎刁可使從政乎?”
    對曰:“不可。豎刁自刑以求入君,其身之忍,將何有于君。”公曰:“
    然則易牙可乎?”對曰:“易牙解其子以食君,其子之忍,將何有于君,
    若用之必為諸侯笑。”及桓公歿,豎刁易牙乃作難。桓公死六十日,虫出
    于戶而不收。
    石乞侍坐于屈建。屈建曰:“白公其為亂乎?”石乞曰:“是何言也
    ?白公至于室無營所,下士者三人与己相若,臣者五人,所与同衣者千人
    。白公之行若此,何故為亂?”屈建曰:“此建之所謂亂也。以君子行,
    則可于國家行。過禮則國家疑之,且苟不難下其臣,必不難高其君矣。建
    是以知夫子將為亂也。”處十月,白公果為亂。
    韓昭侯造作高門。屈宜咎曰:“昭侯不出此門。”曰:“何也?”曰
    :“不時。吾所謂不時者,非時日也。人固有利不利,昭侯嘗利矣,不作
    高門。往年秦拔宜陽,明年大旱民飢,不以此時恤民之急也,而顧反益奢
    ,此所謂福不重至,禍必重來者也!”高門成,昭侯卒。竟不出此門。
    田子顏自大術至乎平陵城下,見人子問其父,見人父問其子。田子方
    曰:“其以平陵反乎?吾聞行于內,然后施于外。外顏欲使其眾甚矣。”
    后果以平陵叛。
    晉人已胜智氏,歸而繕甲砥兵。楚王恐,召梁公弘曰:“晉人已胜智
    氏矣。歸而繕甲兵,其以我為事乎?”梁公曰:“不患,害其在吳乎?夫
    吳君恤民而同其勞,使其民重上之令,而人輕其死以從上,使如虜之戰,
    臣登山以望之,見其用百姓之信,必也勿已乎?其備之若何?”不听,明
    年,闔廬襲郢。
    楚庄王欲伐陳,使人視之。使者曰:“陳不可伐也。”庄王曰:“何
    故?”對曰:“其城郭高,溝壑深,蓄積多,其國宁也。”王曰:“陳可
    伐也。夫陳,小國也,而蓄積多,蓄積多則賦斂重,賦斂重則民怨上矣。
    城郭高,溝壑深,則民力罷矣。”興兵伐之,遂取陳。
    石益謂孫伯曰:“吳將亡矣!吾子亦知之乎?”孫伯曰:“晚矣,子
    之知之也。吾何為不知?”石益曰:“然則子何不以諫?”孫伯曰:“昔
    桀罪諫者,紂焚圣人,剖王子比干之心。袁氏之婦,絡而失其紀,其妾告
    之,怒棄之。夫亡者,豈斯人知其過哉?”
    孝宣皇帝之時,霍氏奢靡,茂陵徐先生曰:“霍氏必亡。夫在人之右
    而奢,亡之道也。孔子曰:‘奢則不遜。’夫不遜者必侮上,侮上者,逆
    之道也。出人之右,人必害之。今氏秉權,天下之人疾害之者多矣。夫天
    下害之而又以逆道行之,不亡何待?”乃上書言霍氏奢靡,陛下即愛之,
    宜以時抑制,無使至于亡。書三上,輒報:“聞。”其后霍氏果滅。董忠
    等以其功封。人有為徐先生上書者,曰:“臣聞客有過主人者,見灶直,
    傍有積薪。客謂主人曰:‘曲其,遠其積薪,不者將有火患。’主人默然
    不應,居無几何,家果失火。鄉聚里中人哀而救之,火幸息。于是殺牛置
    酒,燔發灼爛者在上行,余各用功次坐,而反不錄言曲者。向使主人听客
    之言,不費牛酒,終無火患。今茂陵徐福數上書言霍氏且有變,宜防絕之
    。向使福說得行,則無裂地出爵之費,而國安平自如。今往事既已,而福
    獨不得与其功,惟陛下察客徙薪曲之策,而使居燔發灼爛之右。”書奏,
    上使人賜徐福帛十匹,拜為郎。
    齊桓公將伐山戎、孤竹,使人請助于魯。魯君進群臣而謀,皆曰:“
    師行數十里,入蠻夷之地,必不反矣。”于是魯許助之而不行。齊已伐山
    戎、孤竹,而欲移兵于魯。管仲曰:“不可。諸侯未親,今又伐遠而還誅
    近鄰,鄰國不親,非霸王之道,君之所得山戎之寶器者,中國之所鮮也,
    不可不進周公之廟乎?”桓公乃分山戎之寶,獻之周公之廟。明年起兵伐
    莒。魯下令丁男悉發,五尺童子皆至。孔子曰:“圣人轉禍為福,報怨以
    德。”此之謂也。
    中行文子出亡至邊,從者曰:“為此嗇夫者君人也,胡不休焉,且待
    后車者。”文子曰:“异日吾好音,此子遺吾琴,吾好佩,又遺吾玉,是
    不非吾過者也,自容于我者也。吾恐其以我求容也,遂不入。”后車入門
    ,文子問嗇夫之所在,執而殺之。仲尼聞之,曰:“中行文子背道失義以
    亡其國,然后得之,猶活其身,道不可遺也,若此。”
    衛靈公涀被以与婦人游,子貢見公。公曰:“衛其亡乎?”對曰:“
    昔者夏桀,殷紂不任其過故亡;成湯、文武知任其過故興,衛奚其亡也?
    ”
    智伯請地于魏宣子,宣子不与。任增曰:“何為不与?”宣子曰:“
    彼無故而請地,吾是以不与。”任增曰:“彼無故而請地者,無故而与之
    ,是重欲無厭也。彼喜,必又請地于諸侯,諸侯不与,必怒而伐之。”宣
    子曰:“善。”遂与地。智伯喜,又請地于趙,趙不与,智伯怒,圍晉陽
    。韓、魏合趙而反智氏,智氏遂滅。
    楚庄王与晉戰,胜之,懼諸侯之畏己也,乃筑為五仞之台,台成而觴
    諸侯,諸侯請約。庄王曰:“我薄德之人也。”諸侯請為觴。乃仰而曰:
    “將將之台,其謀,我言而不當,諸侯伐之。”于是遠者來朝,近者入賓
    。
    吳王夫差破越,又將伐陳。楚大夫皆懼,曰:“昔闔廬能用其眾,故
    破我于柏舉。今聞夫差又甚焉。”子西曰:“二三子,恤不相睦也,無患
    吳矣,昔闔廬食不貳味,處不重席,擇不取費。在國,天有災,親戚乏困
    而供之;在軍,食熟者半而后食。其所嘗者,卒乘必与焉。是以民不罷勞
    ,死知不曠。今夫差,次有台榭陂池焉;宿有妃嬙嬪御焉。一日之行,所
    欲必成,玩好必從,珍异是聚,夫差先自敗己,焉能敗我?”
    越破吳,請師于楚以伐晉。楚王与大夫皆懼,將許之。左史倚相曰:
    “此恐吾攻己,故示我不病。請為長轂千乘,卒三万,与分吳地也。”庄
    王听之,遂取東國。
    陽虎為難于魯,走之齊,請師于魯,齊侯許之。鮑文子曰:“不可也
    。陽虎欲齊師破,齊師破,大臣必多死,于是欲奮其詐謀。夫虎有寵于季
    氏而將殺季孫,以不利魯國而容其求焉。今君富于季氏而大于魯國,茲陽
    虎所欲傾覆也。魯免其疾,而君又收之,毋乃害乎?”齊君乃執之,免而
    奔晉。
    湯欲伐桀。伊尹曰:“請阻乏貢職以觀其動。”桀怒,起九夷之師以
    伐之。伊尹曰:“未可。彼尚猶能起九夷之師,是罪在我也。”湯乃謝罪
    請服,复入貢職。明年,又不供貢職。桀怒,起九夷之師,九夷之師不起
    。伊尹曰:“可矣。”湯乃興師,伐而殘之。遷桀南巢氏焉。
    武王伐紂,過隧斬岸,過水折舟,過谷發梁,過山焚萊,示民無返志
    也。至于有戎之隧,大風折。散宜生諫曰:“此其妖歟?”武王曰:“非
    也。天落兵也。”風霽而乘以大雨,水平地而嗇。散宜生又諫曰:“此其
    妖歟?”武王曰:“非也,天洒兵也。”卜而龜窖蛂松眾稍唬骸按似溲俊
    蔽渫踉唬骸安煥緣混簦怖曰髦冢彩嬤匆選!憊飾王順天地,犯三妖而禽紂
    于牧野,其所獨見者精也。
    晉文公与荊人戰于城濮,君問于咎犯。咎犯對曰:“服義之君,不足
    于信;服戰之君,不足于詐,詐之而已矣。”君問于雍季,雍季對曰:“
    焚林而田,得獸雖多,而明年無复也;干澤而漁,得魚雖多,而明年無复
    也。詐猶可以偷利,而后無報。”遂与荊軍戰,大敗之。及賞,先雍季而
    后咎犯。侍者曰:“城濮之戰,咎犯之謀也!”君曰:“雍季之言,百世
    之謀也;咎犯之言,一時之權也,寡人既行之矣。”
    城濮之戰,文公謂咎犯曰:“吾卜戰而龜妗N身撚窶銣m乘輟縲羌脖
    瞬倨潯參操其標。吾又夢与荊王搏,彼在上,我在下,吾欲無戰,子以為
    何如?”咎犯對曰:“十戰龜絞薔艘病矣乘輳脖吮乘輳脖巳掖又匆病縲羌
    簡靺倨潯參也倨潯輳慘隕彼利,以擊則我利。君夢与荊王搏,彼在上,
    君在下,則君見天而荊王伏其罪也。且吾以宋衛為主,齊秦輔我,我合天
    道,獨以人事固將胜之矣。”文公從之,荊人大敗。
    越飢,句踐懼。四水進諫曰:“夫飢,越之福也,而吳之禍也。夫吳
    國甚富而財有余,其君好名而不思后患。若我卑辭重幣以請糴于吳,吳必
    与我,与我則吳可取也。”越王從之。吳將与之,子胥諫曰:“不可。夫
    吳越接地鄰境,道易通,仇讎敵戰之國也。非吳有越,越必有吳矣,夫齊
    晉不能越三江五湖以亡吳越,不如因而攻之,是吾先王闔廬之所以霸也。
    且夫飢何哉?亦猶淵也,敗伐之事,誰國無有?君若不攻而輸之糴,則利
    去而凶至,財匱而民怨,悔無及也。”吳王曰:“吾聞義兵不服仁人,不
    以餓飢而攻之,雖得十越,吾不為也。”遂与糴,三年,吳亦飢,請糴于
    越,越王不与而攻之,遂破吳。
    趙簡子使成何、涉他与衛靈公盟于澤。靈公未喋盟。成何、涉他停說
    矗靈公怒,欲反趙。王孫商曰:“君欲反趙,不如与百姓同惡之。”公曰
    :“若何?”對曰:“請命臣令于國曰:‘有姑姊妹女者家一人,質于趙
    。’百姓必怨,君因反之矣。”君曰:“善。”乃令之三日,遂征之五日
    ,而令畢國人巷哭。君乃召國大夫而謀曰:“趙為無道,反之可乎?”大
    夫皆曰:“可。”乃出西門,閉東門,越王聞之,縛涉他而斬之,以謝于
    衛,成何走燕。子貢曰:“王孫商可謂善謀矣。憎人而能害之;有患而能
    處之;欲用民而能附之;一舉而三物俱至,可謂善謀矣。”
    楚成王贊諸屬諸侯,使魯君為仆,魯君致大夫而謀曰:“我雖小,亦
    周之建國也。今成王以我為仆,可乎?”大夫皆曰:“不可。”公儀休曰
    :“不可不听楚王,身死國亡,君之臣乃君之有也;為民,君也!”魯君
    遂為仆。
    齊景公以其子妻闔廬,送諸郊。泣曰:壯死不汝見矣。”高夢子曰:
    “齊負海而縣山,縱不能全收天下,誰干我君?愛則勿行!”公曰:“余
    有齊國之固,不能以令諸侯,又不能听,是生亂也。寡人聞之,不能令則
    莫若從,且夫吳若蜂蠆然,不棄毒于人則不靜,余恐棄毒于我也。”遂之
    。
    齊欲妻鄭太子忽,太子忽辭,人問其故,太子曰:“人各有偶,齊大
    ,非吾偶也。詩云:‘自求多福。’在我而已矣。”后戎伐齊,齊請師于
    鄭。鄭太子忽率師而救齊,大敗戎師,齊又欲妻之。太子固辭,人問其故
    。對曰:“無事于齊,吾猶不敢。今以君命救齊之急,受室以歸,人其以
    我為師婚乎?”終辭之。
    孔子問漆雕馬人曰:“子事臧文仲、武仲、孺子容,三大夫者,孰為
    賢?”漆雕馬人對曰:“臧氏家有龜焉,名曰蔡;文仲立三年為一兆焉;
    武仲立三年為二兆焉;孺子容立三年為三兆焉,馬人立之矣。若夫三大夫
    之賢不賢,馬人不識也。”孔子曰:“君子哉!漆雕氏之子,其言人之美
    也,隱而顯;其言人之過也,微而著。故智不能及,明不能見,得無數卜
    乎?”
    安陵纏以顏色美壯,得幸于楚共王。江乙往見安陵纏,曰:“子之先
    人豈有矢石之功于王乎?”曰:“無有。”江乙曰:“子之身豈亦有乎?
    ”曰:“無有。”江乙曰:“子之貴何以至于此乎?”曰:“仆不知所以
    。”江乙曰:“吾聞之,以財事人者,財盡而交疏;以色事人者,華落而
    愛衰。今子之華,有時而落,子何以長幸無解于王乎?”安陵纏曰:“臣
    年少愚陋,愿委智于先生。”江乙曰:“獨從為殉可耳。”安陵纏曰:“
    敬聞命矣!”江乙去。居年,逢安陵纏,謂曰:“前日所諭子者,通于王
    乎?”曰:“未可也。”居年。江乙复見安陵纏曰:“子豈諭王乎?”安
    陵纏曰:“臣未得王之間也。”江乙曰:“子出与王同車,入与王同坐。
    居三年,言未得王之間,子以吾之說未可耳。”不悅而去。其年,共王獵
    江渚之野,野火之起若云垗,虎狼之嗥若雷霆。有狂兕從南方來,正触王
    左驂,王舉旌旄,而使善射者射之,一發,兕死車下,王大喜,拊手而笑
    ,顧謂安陵纏曰:“吾万歲之后,子將誰与斯樂乎?”安陵纏乃逡巡而卻
    ,泣下沾衿,抱王曰:“万歲之后,臣將從為殉,安知樂此者誰?”于是
    共王乃封安陵纏于車下三百戶。故曰:“江乙善謀,安陵纏知時。”太子
    商臣怨令尹子上也。楚攻陳,晉救之。夾水而軍。陽處父知商臣之怨子上
    也,因謂子上曰:“少卻,吾涉而從子。”子上卻。因令晉軍曰:“楚遁
    矣。”使人告商臣曰:“子上受晉賂而去之。”商臣訴之成王,成王遂殺
    之。
    智伯欲襲衛,故遺之乘馬,先之一璧,衛君大悅,酌酒,諸大夫皆喜
    。南文子獨不喜,有憂色。衛君曰:“大國禮寡人,寡人故酌諸大夫酒,
    諸大夫皆喜,而子獨不喜,有憂色者,何也?”南文子曰:“無方之禮,
    無功之賞,禍之先也。我未有往,彼有以來,是以憂也。”于是衛君乃修
    梁津而擬邊城。智伯聞衛兵在境上,乃還。
    智伯欲襲衛,乃佯亡其太子顏,使奔衛。南文子曰:“太子顏之為其
    君子也,甚愛。非有大罪也,而亡之?必有故!然人亡而不受不祥。”使
    吏逆之,曰:“車過五乘,慎勿內也。”智伯聞之,乃止。
    叔向之殺萇弘也,數見萇弘于周。因佯遺書曰:“萇弘謂叔向曰:‘
    子起晉國之兵以攻周,吾廢劉氏而立單氏。’”劉氏請之。君曰:“此萇
    弘也。”乃殺之。
    楚公子午使于秦,秦囚之,其弟獻三百金于叔向,叔向謂平公曰:“
    何不城壺丘?秦楚患壺丘之城。若秦恐而歸公子午,以止吾城也,君乃止
    ,難亦未构,楚必德君。”平公曰:“善。”乃城之。秦恐,遂歸公子午
    使之晉,晉人輟城,楚獻晉賦三百車。
    趙簡子使人以明白之乘六,先以一璧,為遺于衛。衛叔文子曰:“見
    不意,可以生,故此小之所以事大也。今我未以往,而簡子先以來,必有
    故。”于是斬林除圍,聚斂蓄積,而后遣使者。簡子曰:“吾舉也,為不
    可知也。今既已知之矣,乃輟圍衛也。”
    鄭桓公將欲襲鄶,先問鄶之辨智果敢之士,書其名姓,擇鄶之良臣而
    与之,為官爵之名而書之,因為設壇于門外而埋之。舋之以油,若盟狀。
    鄶君以為內難也,盡殺其良臣。桓公因襲之,遂取鄶。
    鄭桓公東會封于鄭,暮舍于宋東之逆旅,逆旅之叟從外來,曰:“客
    將焉之?”曰:“會封于鄭。”逆旅之叟曰:“吾聞之:時難得而易失也
    。今客之寢安,殆非封也。”鄭桓公聞之,援轡自駕,其仆接淅而載之,
    行十日夜而至。厘何与之爭封。故以鄭桓公之賢,微逆旅之叟,几不會封
    也。
    晉文公伐衛,入郭,坐士令食,曰:“今日必得大垣。”公子慮a而
    笑之。文公曰:“奚笑?”對曰:“臣之妻歸,臣送之,反見桑者而助之
    。顧臣之妻則亦有送之者矣。”文公懼,還師而歸,至國,而貉人攻其地
    。

    卷十四 至公

    書曰:“不偏不党,王道蕩蕩。”言至公也。古有行大公者,帝堯是
    也。貴為天子,富有天下,得舜而傳之,不私于其子孫也。去天下若遺于
    天下猶然,況其細于天下乎?非帝堯孰能行之?孔子曰:“巍巍乎!惟天
    為大,惟堯則之。”易曰:“無首,吉。”此蓋人君之至公也。夫以公与
    天下,其德大矣。推之于此,刑之于彼,万姓之所戴,后世之所則也。彼
    人臣之公,治官事則不營私家,在公門則不言貨利,當公法則不阿親戚,
    奉公舉賢則不避仇讎,忠于事君,仁于利下,推之以恕道,行之以不党,
    伊呂是也。故顯名存于今,是之謂公。詩云:“周道如砥,其直如矢,君
    子所履,小人所視。”此之謂也。夫公生明,偏生暗,端愨生達,詐偽生
    塞,誠信生神,夸誕生惑,此六者,君子之所慎也,而禹桀之所以分也。
    詩云:“疾威上帝,其命多僻。”言不公也。
    吳王壽夢有四子,長曰謁,次曰余祭,次曰夷昧,次曰季札,號曰:
    延陵季子。最賢,三兄皆知之。于是王壽夢薨,謁以位讓季子,季子終不
    肯當,謁乃為約曰:“季子賢,使國及季子,則吳可以興。”乃兄弟相繼
    ,飲食必祝曰:“使吾早死,令國及季子。”謁死,余祭立;余祭死,夷
    昧立;夷昧死,次及季子。季子時使行不在。庶兄僚曰:“我亦兄也。”
    乃自立為吳王。季子使還,复事如故。謁子光曰:“以吾父之意,則國當
    歸季子,以繼嗣之法,則我适也,當代之君,僚何為也?”乃使專諸刺僚
    殺之,以位讓季子,季子曰:“爾殺吾君,吾受爾國,則吾与爾為共篡也
    。爾殺吾兄,吾又殺汝,則是昆弟父子相殺無已時也。”卒去之延陵,終
    身不入吳。君子以其不殺為仁,以其不取國為義。夫不以國私身,捐千乘
    而不恨,棄尊位而無忿,可以庶几矣。
    諸侯之義死社稷,大王委國而去,何也?夫圣人不欲強暴侵陵百姓,
    故使諸侯死國守其民。大王有至仁之恩,不忍戰百姓,故事勛育戎氏以犬
    馬珍幣,而伐不止。問其所欲者,土地也。于是屬其群臣耆老,而告之曰
    :“土地者,所以養人也,不以所以養而害其慈也,吾將去之。”遂居岐
    山之下。人負幼扶老從之,如歸父母。三遷而民五倍其初者,皆興仁義趣
    上之事。君子守國安民,非特斗兵罷殺士眾而已。不私其身惟民,足用保
    民,蓋所以去國之義也,是謂至公耳。
    辛櫟見魯穆公曰:“周公不如太公之賢也。”穆公曰:“子何以言之
    ?”辛櫟對曰:“周公擇地而封曲阜;太公擇地而封營丘,爵士等,其地
    不若營丘之美,人民不如營丘之眾。不徒若是,營丘又有天固。”穆公心
    慚,不能應也。辛櫟趨而出。南宮邊子入,穆公具以辛櫟之言語南宮邊子
    。南宮邊子曰:“昔周成王坐居成周也。其命龜曰:‘予一人兼有天下,
    辟就百姓,敢無中土乎?使予有罪,則四方伐之,無難得也。’周公卜居
    曲阜,其命龜曰:‘作邑乎山之陽,賢則茂昌,不賢則速亡。’季孫行父
    之戒其子也,曰:‘吾欲室之俠于兩社之間也。使吾后世有不能事上者,
    使其替之益速。’如是則曰:‘賢則茂昌,不賢則速亡。’安在擇地而封
    哉?或示有天固也。辛櫟之言小人也,子無复道也。”
    秦始皇帝既吞天下,乃召群臣而議曰:“古者五帝禪賢,三王世繼,
    孰是?將為之。”博士七十人未對。鮑白令之對曰:“天下官,則讓賢是
    也;天下家,則世繼是也。故五帝以天下為官,三王以天下為家。”秦始
    皇帝仰天而嘆曰:“吾德出于五帝,吾將官天下,誰可使代我后者。”鮑
    白令之對曰:“陛下行桀紂之道,欲為五帝之禪,非陛下所能行也。”秦
    始皇帝大怒曰:“令之前,若何以言我行桀紂之道也。趣說之,不解則死
    。”令之對曰:“臣請說之,陛下筑台干云,宮殿五里,建千石之鐘,万
    石之,婦女連百,倡优累千,興作驪山宮室至雍,相繼不絕,所以自奉者
    ,殫天下,竭民力,偏駁自私,不能以及人,陛下所謂自營僅存之主也。
    何暇比德五帝,欲官天下哉?”始皇然無以應之,面有慚色。久之,曰:
    “令之之言,乃令眾丑我。”遂罷謀,無禪意也。
    齊景公嘗賞賜及后宮,文繡被台榭,菽粟食鳧鷫。出而見,謂晏子曰
    :“此何為而死?”晏子對曰:“此礑而死。”公曰:“嘻!寡人之無德
    也,何甚矣!”晏子對曰:“君之德著而彰,何為無德也?”景公曰:“
    何謂也?”對曰:“君之德及后宮与台榭,君之玩物,衣以文繡,君之鳧
    鷫,食以菽粟,君之營內自樂,延及后宮之族,何為其無德也?顧臣愿有
    請于君,由君之意,自樂之心,推而与百姓同之,則何之有?君不推此而
    苟營內好私,使財貨偏有所聚,菽粟幣帛腐于矗不槐榧佑儺眨補斃牟恢芎
    豕蒼蜩鈰此亡也。夫士民之所以叛,由偏之也。君如察臣嬰之言,推君之
    盛德,公布之于天下,則湯武可為也,一何足恤哉?”
    楚共王出獵而遺其弓,左右請求之,共王曰:“止,楚人遺弓,楚人
    得之,又何求焉?”仲尼聞之,曰:“惜乎其不大,亦曰:‘人遺弓,人
    得之而已,何必楚也!’”仲尼所謂大公也。
    万章問曰:“孔子于衛主雍睢,于齊主寺人脊環,有諸?”孟子曰:
    “否!不然。好事者為之也。于衛主顏讎由,彌子之妻与子路之妻,兄弟
    也。彌子謂子路曰:‘孔子主我,衛卿可得也。’子路以告。孔子曰:‘
    有命。’孔子進之以禮,退之以義,得之不得曰有命,而主雍睢与寺人脊
    環,是無命也。孔子不說于魯衛,將适宋,遭桓司馬,將要而殺之,微服
    過宋,是孔子嘗甋,主司城貞子,為陳侯周臣。吾聞之,觀近臣以其所為
    之主,觀遠臣以其所主,如孔子主雍睢与寺人脊環,何以為孔子乎?”
    夫子行說七十諸侯無定處,意欲使天下之民各得其所,而道不行。退
    而修春秋,采毫毛之善,貶纖介之惡,人事浹,王道備,精和圣制,上通
    于天而麟至,此天之知夫子也。于是喟然而嘆曰:“天以至明為不可蔽乎
    ?日何為而食也?地以至安為不可危乎?地何為而動?”天地尚有動蔽,
    是故賢圣說于世而不得行其道,故災异并作也。夫子曰:“不怨天,不尤
    人,下學而上達,知琲怢鉹悒!”
    孔子生于亂世,莫之能容也。故言行于君,澤加于民,然后仕。言不
    行于君,澤不加于民則處。孔子怀天覆之心,挾仁圣之德,憫時俗之污泥
    ,傷紀綱之廢坏,服重歷遠,周流應聘,乃俟幸施道以子百姓,而當世諸
    侯莫能任用,是以德積而不肆,大道屈而不伸,海內不蒙其化,群生不被
    其恩,故喟然而嘆曰:“而有用我者,則吾其為東周乎!”故孔子行說,
    非欲私身,運德于一城,將欲舒之于天下,而建之于群生者耳。
    秦晉戰交敵,秦使人謂晉將軍曰:“三軍之士皆未息,明日請复戰。
    ”臾駢曰:“使者目動而言肆,懼我,將遁矣,迫之河,必敗之。”趙盾
    曰:“死傷未收而棄之,不惠也。不待期而迫人于險,無勇也,請待。”
    秦人夜遁。
    子胥將之吳,辭其友申包胥曰:“后三年,楚不亡,吾不見子矣!”
    申包胥曰:“子其勉之!吾未可以助子,助子是伐宗廟也;止子是無以為
    友。雖然,子亡之,我存之,于是乎觀楚一存一亡也。”后三年,吳師伐
    楚,昭王出走,申包胥不受命西見秦伯曰:“吳無道,兵強人眾,將征天
    下,始于楚,寡君出走,居云夢,使下臣告急。”哀公曰:“諾,吾固將
    圖之。”申包胥不罷朝,立于秦庭,晝夜哭,七日七夜不絕聲。哀公曰:
    “有臣如此,可不救乎?”興師救楚,吳人聞之,引兵而還,昭王反,复
    欲封申包胥,申包胥辭曰:“救亡非為名也,功成受賜,是賣勇也。”辭
    不受,遂退隱,終身不見。詩云:“凡民有喪,匍匐救之。”
    楚令尹虞丘子复于庄王曰:“臣聞奉公行法,可以得榮,能淺行薄,
    無望上位,不名仁智,無求顯榮,才之所不著,無當其處。臣為令尹十年
    矣,國不加治,獄訟不息,處士不升,淫禍不討,久踐高位,妨群賢路,
    尸祿素餐,貪欲無,臣之罪當稽于理,臣竊選國俊下里之士孫叔敖,秀羸
    多能,其性無欲,君舉而授之政,則國可使治而士民可使附。”庄王曰:
    “子輔寡人,寡人得以長于中國,令行于絕域,遂霸諸侯,非子如何?”
    虞丘子曰:“久固祿位者,貪也;不進賢達能者,誣也;不讓以位者,不
    廉也;不能三者,不忠也。為人臣不忠,君王又何以為忠?臣愿固辭。”
    庄王從之,賜虞子采地三百,號曰“國老”,以孫叔敖為令尹。少焉,虞
    丘子家干法,孫叔敖執而戮之。虞丘子喜,入見于王曰:“臣言孫叔敖果
    可使持國政,奉國法而不党,施刑戮而不鄿,可謂公平。”庄王曰:“夫
    子之賜也已!”
    趙宣子言韓獻子于晉侯曰:“其為人不党,治眾不亂,臨死不恐。”
    晉侯以為中軍尉。河曲之役,趙宣子之車干行,韓獻子戮其仆,人皆曰:
    “韓獻子必死矣,其主朝升之,而暮戮其仆,誰能待之!”役罷,趙宣子
    觴大夫,爵三行曰:“二三子可以賀我。”二三子曰:“不知所賀。”宣
    子曰:“我言韓厥于君,言之而不當,必受其刑。今吾車失次而戮之仆,
    可謂不党矣。是吾言當也。”二三子再拜稽首曰:“不惟晉國适享之,乃
    唐叔是賴之,敢不再拜稽首乎?”
    晉文公問于咎犯曰:“誰可使為西河守者?”咎犯對曰:“虞子羔可
    也。”公曰:“非汝之讎也?”對曰:“君問可為守者,非問臣之讎也。
    ”羔見咎犯而謝之曰:“幸赦臣之過,荐之于君,得為西河守。”咎犯曰
    :“荐子者公也,怨子者私也,吾不以私事害公事,子其去矣,顧吾射子
    也!”
    楚文王伐鄧,使王子革王子靈共捃菜,二子出采,見老丈人載畚,乞
    焉,不与,搏而奪之。王聞之,令皆拘二子,將殺之。大夫辭曰:“取畚
    信有罪,然殺之非其罪也,君若何殺之?”言卒,丈人造軍而言曰:“鄧
    為無道,故伐之,今君公之子搏而奪吾畚,無道甚于鄧。”呼天而號,君
    聞之,群臣恐,君見之曰:“討有罪而橫奪,非所以禁暴也;恃力虐老,
    非所以教幼也;愛子棄法,非所以保國也;私二子、滅三行,非以從政也
    ,丈人舍之矣。”謝之軍門之外耳。
    楚令尹子文之族有干法者,廷理拘之,聞其令尹之族也而釋之。子文
    召廷理而責之曰:“凡立廷理者將以司犯王令而察触國法也。夫直士持法
    ,柔而不撓;剛而不折。今棄法而背令而釋犯法者,是為理不端,怀心不
    公也。豈吾營私之意也,何廷理之駁于法也!吾在上位以率士民,士民或
    怨,而吾不能免之于法。今吾族犯法甚明,而使廷理因緣吾心而釋之,是
    吾不公之心,明著于國也。執一國之柄而以私聞,与吾生不以義,不若吾
    死也。遂致其族人于廷理曰:“不是刑也,吾將死!”廷理懼,遂刑其族
    人。成王聞之,不及履而至于子文之室曰:“寡人幼少,置理失其人,以
    違夫子之意。”于是黜廷理而尊子文,使及內政。國人聞之,曰:“若令
    尹之公也,吾党何憂乎?”乃相与作歌曰:“子文之族,犯國法程,廷理
    釋之,子文不听,恤顧怨萌,方正公平。”
    楚庄王有茅門者法曰:“群臣大夫諸公子入朝,馬蹄蹂溜者斬其溤而
    戮其御。”太子入朝,馬蹄蹂溜。廷理斬其溤而戮其御。太子大怒,入為
    王泣曰:“為我誅廷理。”王曰:“法者所以敬宗廟,尊社稷,故能立法
    從令尊敬社稷者,社稷之臣也,安可以加誅?夫犯法廢令,不尊敬社稷,
    是臣棄君,下陵上也。臣棄君則主失威,下陵上則上位危,社稷不守,吾
    何以遺子?”太子乃還走避舍,再拜請死。
    楚庄王之時,太子車立于茅門之內,少師慶逐之,太子怒,入謁王曰
    :“少師慶逐臣之車。王曰:“舍之,老君在前而不菖,少君在后而不豫
    ,是國之寶臣也。”
    吳王闔廬為伍子胥興師复讎于楚。子胥諫曰:“諸侯不為匹夫興師,
    且事君猶事父也,虧君之義,复父之讎,臣不為也。”于是止。其后因事
    而后复其父讎也,如子胥可謂不以公事趨私矣。
    孔子為魯司寇,听獄必師斷,敦敦然皆立,然后君子進曰:“某子以
    為何若,某子以為云云。”又曰:“某子以為何若,某子曰云云。”辯矣
    。然后君子几當從某子云云乎,以君子之知,豈必待某子之云云,然后知
    所以斷獄哉?君子之敬讓也,文辭有可与人共之者,君子不獨有也。
    子羔為衛政,刖人之足。衛之君臣亂,子羔走郭門,郭門閉,刖者守
    門,曰:“于彼有缺!”子羔曰:“君子不菖。”曰:“于彼有竇。”子
    羔曰:“君子不遂。”曰:“于此有室。”子羔入,追者罷。子羔將去,
    謂刖者曰:“吾不能虧損主之法令而親刖子之足,吾在難中,此乃子之報
    怨時也,何故逃我?”刖者曰:“斷足固我罪也,無可奈何。君之治臣也
    ,傾側法令,先后臣以法,欲臣之免于法也,臣知之。獄決罪定,臨當論
    刑,君愀然不樂,見于顏色,臣又知之。君豈私臣哉?天生仁人之心,其
    固然也。此臣之所以脫君也。”孔子聞之,曰:“善為吏者樹德,不善為
    吏者樹怨。公行之也,其子羔之謂歟?”

    卷十五 指武

    司馬法曰:“國雖大,好戰必亡;天下雖安,忘戰必危。”易曰:“
    君子以除戎器,戒不虞。”夫兵不可玩,玩則無威;兵不可廢,廢則召寇
    。昔吳王夫差好戰而亡,徐偃王無武亦滅。故明王之制國也,上不玩兵,
    下不廢武。易曰:“存不忘亡,是以身安而國家可保也。”
    秦昭王中朝而嘆曰:“夫楚劍利、倡优拙。夫劍利則士多悍,倡优拙
    則思慮遠也,吾恐楚之謀秦也。”此謂當吉念凶,而存不忘亡也,卒以成
    霸焉。
    王孫厲謂楚文王曰:“徐偃王好行仁義之道,漢東諸侯三十二國盡服
    矣!王若不伐,楚必事徐。”王曰:“若信有道,不可伐也。”對曰:“
    大之伐小,強之伐弱,猶大魚之吞小魚也,若虎之食豚也,惡有其不得理
    ?”文王興師伐徐,殘之。徐偃王將死,曰:“吾賴于文德而不明武備,
    好行仁義之道而不知詐人之心,以至于此。”夫古之王者其有備乎?
    吳起為苑守,行縣适息,問屈宜臼曰:“王不知起不肖,以為苑守,
    先生將何以教之?”屈公不對。居一年,王以為令尹,行縣适息。問屈宜
    臼曰:“起問先生,先生不教。今王不知起不肖,以為令尹,先生試觀起
    為之也!”屈公曰:“子將奈何?”吳起曰:“將均楚國之爵而平其祿,
    損其有余而繼其不足,厲甲兵以時爭于天下。”屈公曰:“吾聞昔善治國
    家者不變故,不易常。今子將均楚國之爵而平其祿,損其有余而繼其不足
    ,是變其故而易其常也。且吾聞兵者凶器也,爭者逆德也。今子陰謀逆德
    ,好用凶器,殆人所棄,逆之至也,淫之事也,行者不利。且子用魯兵不
    宜得志于齊而得志焉;子用魏兵不宜得志于秦而得志焉。吾聞之曰:‘非
    禍人不能成禍。’吾固怪吾主之數逆天道,至今無禍。嘻!且待夫子也。
    ”吳起惕然曰:“尚可更乎?”屈公曰:“不可。”吳起曰:“起之為人
    謀。”屈公曰:“成刑之徒不可更已!子不如敦處而篤行之,楚國無貴于
    舉賢。”
    春秋記國家存亡,以察來世,雖有廣土眾民,堅甲利兵,威猛之將,
    士卒不親附,不可以戰胜取功。晉侯獲于韓;楚子玉得臣敗于城濮;蔡不
    待敵而眾潰。故語曰:“文王不能使不附之民;先軫不能戰不教之卒;造
    父王良不能以弊車不作之馬,趨疾而遠;羿逄蒙不能以枉矢弱弓,射遠中
    微;故強弱成敗之要,在乎附士卒,教習之而已。”
    內治未得,不可以正外,本惠未襲,不可以制末,是以春秋先京師而
    后諸夏,先諸華而后夷狄。及周惠王,以遭亂世,繼先王之体,而強楚稱
    王,諸侯背叛,欲申先王之命,一統天下。不先廣養京師,以及諸夏,諸
    夏以及夷狄,內治未得,忿則不料力,權得失,興兵而征強楚,師大敗,
    撙辱不行,大為天下笑。幸逢齊桓公以得安尊,故內治未得不可以正外,
    本惠未襲,不可以制末。
    將帥受命者,將帥入,軍吏畢入,皆北面再拜稽首受命。天子南面而
    授之鉞,東行,西面而揖之,示弗御也。故受命而出忘其國,即戎忘其家
    ,聞鬧瓷參植皇瀋恚補必死。必死不如樂死,樂死不如甘死,甘死不如義
    死,義死不如視死如歸,此之謂也。故一人必死,十人弗能待也;十人必
    死,百人弗能待也;百人必死,千人不能待也;千人必死,万人弗能待也
    ;万人必死,橫行乎天下,令行禁止,王者之師也。
    田單為齊上將軍,興師十万,將以攻翟,往見魯仲連子。仲連子曰:
    “將軍之攻翟,必不能下矣!”田將軍曰:“單以五里之城,十里之郭,
    复齊之國,何為攻翟不能下?”去上車不与言。決攻翟,三月而不能下,
    齊嬰儿謠之曰:“大冠如箕,長劍拄頤,攻翟不能下,壘于梧丘。”于是
    田將軍恐駭,往見仲連子曰:“先生何以知單之攻翟不能下也?”仲連子
    曰:“夫將軍在即墨之時,坐則織蕢,立則杖鶯為士卒倡曰:‘宗廟亡矣
    ,魂魄喪矣,歸何党矣。’故將有死之心,士卒無生之气。今將軍東有掖
    邑之封,西有淄上之寶,金銀黃帶,馳騁乎淄澠之間,是以樂生而惡死也
    。”田將軍明日結發,徑立矢石之所,乃引鬧矗翟人下之。故將軍者,士
    之心也,士者將之枝体也,心猶与則枝体不用,田將軍之謂乎!
    晉智伯伐鄭,齊田痡洃均A有登蓋必身立焉,車徒有不進者必令助之
    。壘合而后敢處,井灶成而后敢食。智伯曰:“吾聞田皕s得國而愛其民
    ,內同其財,外同其勤勞,治軍若此,其得眾也,不可待也。”乃去之耳
    。
    太公兵法曰:“致慈愛之心,立武威之戰,以畢其眾;練其精銳,砥
    礪其節,以高其气。分為五選,异其旗章,勿使冒亂;堅其行陣,連其什
    伍,以禁淫非。”壘陳之次,車騎之處,勒兵之勢,軍之法令,賞罰之數
    。使士赴火蹈刃,陷陣取將,死不旋踵者,多异于今之將也。
    孝昭皇帝時,北軍監御史為奸,穿北門垣以為賈區。胡建守北軍尉,
    貧無車馬,常步,与走卒起居,所以慰愛走卒甚厚。建欲誅監御史,乃約
    其走卒曰:“我欲与公有所誅,吾言取之則取之;斬之則斬之。”于是當
    選士馬日,護軍諸校列坐堂皇上,監御史亦坐。建從走卒趨至堂下拜謁,
    因上堂,走卒皆上,建跪指監御史曰:“取彼。”走卒前拽下堂。建曰:
    “斬之。”遂斬監御史,護軍及諸校皆愕惊,不知所以。建亦已有成奏在
    其怀。遂上奏以聞,曰:“臣聞軍法立武以威眾,誅惡以禁邪。今北軍監
    御史公穿軍垣以求賈利,買賣以与士市,不立剛武之心,勇猛之意,以率
    先士大夫,尤失理不公。臣聞黃帝理法曰:‘壘壁已具,行不由路,謂之
    奸人,奸人者殺。’臣謹以斬之,昧死以聞。”制曰:“司馬法曰:‘國
    容不入軍,軍容不入國也。’建有何疑焉?”建由是名興,后至渭城令,
    死。至今渭城有其祠也。
    魯石公劍,迫則能應,感則能動,穆無窮,變無形像,复柔委從,如
    影与響,如坋守戶,如輪之逐馬,響之應聲,影之像形也,閶不及,呼不
    及吸,足舉不及集。相离若蟬翼,尚在肱北眉睫之微,曾不可以大息小,
    以小況大。用兵之道,其猶然乎?此善當敵者也。未及夫折衝于未形之前
    者,揖讓乎廟堂之上而施惠乎百万之民,故居則無變動,戰則不血,其湯
    武之兵与!
    孔子北游,東上農山,子路、子貢、顏淵從焉。孔子喟然嘆曰:“登
    高望下,使人心悲,二三子者,各言爾志。丘將听之。”子路曰:“愿得
    白羽若月,赤羽若日,鐘鼓之音上聞乎天,旌旗翩翻,下蟠于地。由且舉
    兵而擊之,必也攘地千里,獨由能耳。使夫二子為從焉!”孔子曰:“勇
    哉士乎!憤憤者乎季”子貢曰:“賜也,愿齊楚合戰于莽洋之野,兩壘相
    當,旌旗相望,塵埃相接,接戰构兵,賜愿著縞衣白冠,陳說白刃之間,
    解兩國之患,獨賜能耳。使夫二子者為我從焉!”孔子曰:“辯哉士乎!
    MM者乎!”顏淵獨不言。孔子曰:“回!來!若獨何不愿乎?”顏淵曰
    :“文武之事,二子已言之,回何敢与焉!”孔子曰:“若鄙,心不与焉
    ,第言之!”顏淵曰:“回聞鮑魚蘭芷不同篋而藏,堯舜桀紂不同國而治
    ,二子之言与回言异。回愿得明王圣主而相之,使城郭不修,溝池不越,
    鍛劍戟以為農器,使天下千歲無戰斗之患,如此則由何憤憤而擊,賜又何
    而使乎?”孔子曰:“美哉,德乎!姚姚者乎!”子路舉手問曰:“愿聞
    夫子之意。”孔子曰:“吾所愿者,顏氏之計,吾愿負衣冠而從顏氏子也
    。”
    魯哀公問于仲尼曰:“吾欲小則守,大則攻,其道若何?”仲尼曰:
    “若朝廷有禮,上下有親,民之眾皆君之畜也,君將誰攻?若朝廷無禮,
    上下無親,民眾皆君之讎也,君將誰与守?”于是廢澤梁之禁,弛關市之
    征,以為民惠也。”
    文王曰:“吾欲用兵,誰可伐?密須氏疑于我,可先往伐。”管叔曰
    :“不可。其君天下之明君也,伐之不義。”太公望曰:“臣聞之先王伐
    枉不伐順;伐險不伐易;伐過不伐不及。”文王曰:“善。”遂伐密須氏
    ,滅之也。
    武王將伐紂。召太公望而問之曰:“吾欲不戰而知胜,不卜而知吉,
    使非其人,為之有道乎?”太公對曰:“有道。王得眾人之心,以圖不道
    ,則不戰而知胜矣;以賢伐不肖,則不卜而知吉矣。彼害之,我利之。雖
    非吾民,可得而使也。”武王曰:“善。”乃召周公而問焉,曰:“天下
    之圖事者,皆以殷為天子,以周為諸侯,以諸侯攻天子,胜之有道乎?”
    周公對曰:“殷信天子,周信諸侯,則無胜之道矣,何可攻乎?”武王忿
    然曰:“汝言有說乎?”周公對曰:“臣聞之,攻禮者為賊,攻義者為殘
    ,失其民制為匹夫,王攻其失民者也,何攻天子乎?”武王曰:“善。”
    乃起眾舉師,与殷戰于牧之野,大敗殷人。上堂見玉,曰:“誰之玉也?
    ”曰:“諸侯之玉。”即取而歸之于諸侯。天下聞之,曰:“武王廉于財
    矣。”入室見女,曰:“誰之女也?”曰:“諸侯之女也。”即取而歸之
    于諸侯。天下聞之,曰:“武王廉于色也。”于是發巨橋之粟,散鹿台之
    財金錢以与士民,黜其戰車而不乘,弛其甲兵而弗用,縱馬華山,放牛桃
    林,示不复用。天下聞者,咸謂武王行義于天下,豈不大哉?
    文王欲伐崇,先宣言曰:“予聞崇侯虎,蔑侮父兄,不敬長老,听獄
    不中,分財不均,百姓力盡,不得衣食,予將來征之,唯為民乃伐崇,令
    毋殺人,毋坏室,毋填井,毋伐樹木,毋動六畜,有不如令者死無赦。”
    崇人聞之,因請降。
    楚庄王伐陳,吳救之,雨十日十夜晴。左史倚相曰:“吳必夜至,甲
    列壘坏,彼必薄我,何不行列鼓出待之。”吳師至楚,見成陳而還。左史
    倚相曰:“追之。”吳行六十里而無功,王罷卒寢。果擊之,大敗吳師。
    齊桓公之時,霖雨十旬。桓公欲伐R陵,其城之值雨也,未合。管仲
    隰朋以卒徒造于門,桓公曰:“徒眾何以為?”管仲對曰:“臣聞之,雨
    則有事。夫陵不能雨,臣請攻之。”公曰:“善!”遂興師伐之。既至,
    大卒間外士在內矣,桓公曰:“其有圣人乎?”乃還旗而去之。
    宋圍曹,不拔。司馬子魚謂君曰:“文王伐崇,崇軍其城,三旬不降
    ,退而修教,复伐之,因壘而降。今君德無乃有所闕乎?胡不退修德,無
    闕而后動。”
    吳王闔廬与荊人戰于柏舉,大胜之,至于郢郊,五敗荊人。闔廬之臣
    五人進諫曰:“夫深入遠報,非王之利也,王其返乎?”五將鍥頭,闔廬
    未之應,五人之頭墜于馬前,闔廬懼,召伍子胥而問焉。子胥曰:“五臣
    者懼也。夫五敗之人者,其懼甚矣,王姑少進。”遂入郢,南至江,北至
    方城,方三千里,皆服于楚矣。
    田成子常与宰我爭,宰我夜伏卒,將以攻田成子,令于卒中曰:“不
    見旌節毋起。”鴟夷子皮聞之,告田成子。田成子因為旌節以起宰我之卒
    以攻之,遂殘之也。
    齊桓公北伐山戎氏,請兵于魯,魯不与,桓公怒,將攻之,管仲曰:
    “不可,我已刑北方諸侯矣。今又攻魯,無乃不可乎?魯必事楚,是我一
    舉而失兩也。”桓公曰:“善!”乃輟攻魯矣。
    圣人之治天下也,先文德而后武力。凡武之興為不服也。文化不改,
    然后加誅。夫下愚不移,純德之所不能化而后武力加焉。
    昔堯誅四凶以懲惡,周公殺管蔡以弭亂,子產殺鄧析以威侈,孔子斬
    少正卯以變眾,佞賊之人而不誅,亂之道也。易曰:“不威小,不懲大,
    此小人之福也。”
    五帝三王教以仁義而天下變也,孔子亦教以仁義而天下不從者,何也
    ?昔明王有紱冕以尊賢,有斧鉞以誅惡,故其賞至重,而刑至深,而天下
    變。孔子賢顏淵,無以賞之,賤孺悲,無以罰之;故天下不從。是故道非
    權不立,非勢不行,是道尊然后行。
    孔子為魯司寇,七日而誅少正卯于東觀之下,門人聞之,趨而進,至
    者不言,其意皆一也。子貢后至,趨而進,曰:“夫少正卯者,魯國之聞
    人矣!夫子始為政,何以先誅之?”孔子曰:“賜也,非爾所及也。夫王
    者之誅有五,而盜竊不与焉。一曰心辨而險;二曰言偽而辯;三曰行辟而
    堅;四曰志愚而博;五曰順非而澤。此五者皆有辨知聰達之名,而非其真
    也。苟行以偽,則其知足以移眾,強足以獨立,此奸人之雄也,不可不誅
    。夫有五者之一,則不免于誅。今少正卯兼之,是以先誅之也。昔者湯誅
    沐,太公誅潘址,管仲誅史附里,子產誅鄧析,此五子未有不誅也。所謂
    誅之者,非為其晝則功盜,暮則穿窬也,皆傾覆之徒也!此固君子之所疑
    ,愚者之所惑也。詩云:‘憂心悄悄,慍于群小。’此之謂矣。”
    齊人王滿生見周公,周公出見之,曰:“先生遠辱,何以教之?”王
    滿生曰:“言內事者于內,言外事者于外,今言內事乎?言外事乎?”周
    公導入。王滿生曰:“敬從。”布席,周公不導坐。王滿生曰:“言大事
    者坐,言小事者倚。今言大事乎?言小事乎?”周公導坐。王滿生坐。周
    公曰:“先生何以教之?”王滿生曰:“臣聞圣人不言而知,非圣人者雖
    言不知。今欲言乎?無言乎?”周公a念,有頃,不對。王滿生借筆牘書
    之曰:“社稷且危,傅之于膺。”周公仰視見書曰:“唯!唯!謹聞命矣
    。”明日誅管蔡。

    卷十六 談叢

    王者知所以臨下而治眾,則群臣畏服矣;知所以听言受事,則不蔽欺
    矣;知所以安利万民,則海內必定矣;知所以忠孝事上,則臣子之行備矣
    。凡所以劫殺者,不知道術以御其臣下也。凡吏胜其職則事治,事治則利
    生;不胜其職則事亂,事亂則害成也。
    百方之事,万變鋒出:或欲持虛,或欲持實,或好浮游,或好誠必,
    或行安舒,或為飄疾。從此觀之,天下不可一,圣王臨天下而能一之。
    意不并銳,事不兩隆;盛于彼者必衰于此,長于左者必短于右。喜夜
    臥者不能蚤起也。
    鸞設于鑣,和設于軾;馬動而鸞鳴,鸞鳴而和應,行之節也。
    不富無以為大,不予無以合親;親疏則害,失眾則敗;不教而誅謂之
    虐,不戒責成謂之暴也。
    夫水出于山而入于海,稼生于田而藏于廩,圣人見所生則知所歸矣。
    天道布順,人事取予;多藏不用,是謂怨府,故物不可聚也。
    一圍之木持千鈞之屋,五寸之鍵而制開闔,豈材足任哉?蓋所居要也
    。
    夫小快害義,小慧害道,小辨害治,苟心傷德,大政不險。蛟龍雖神
    ,不能以白日去其倫;飄風雖疾,不能以陰雨揚其塵。邑名胜母,曾子不
    入;水名盜泉,孔子不飲,丑其聲也。婦人之口可以出走,婦人之喙可以
    死敗。
    不修其身,求之于人,是謂失倫;不治其內,而修其外,是謂大廢。
    重載而危之,操策而隨之,非所以為全也。
    士橫道而偃,四支不掩,非士之過,有土之羞也。邦君將昌,天遺其
    道;大夫將昌,天遺其士;庶人將昌,必有良子。
    賢師良友在其側,詩書禮樂陳于前,棄而為不善者,鮮矣。義士不欺
    心,仁人不害生;謀泄則無功,計不設則事不成;賢士不事所非,不非所
    事;愚者行間而益固,鄙人飾詐而益野;聲無細而不聞,行無隱而不明;
    至神無不化也,至賢無不移也。上不信,下不忠,上下不和,雖安必危。
    求以其道則無不得,為以其時則無不成。
    時不至,不可強生也;事不究,不可強求也。貞良而亡,先人余殃;
    猖獗而活,先人余烈;權取重,澤取長。才賢而任輕,則有名,不肖任大
    ,身死名廢。
    士不以利移,不為患改,孝敬忠信之事立,雖死而不悔。智而用私,
    不如愚而用公,故曰巧偽不如拙誠。學問不倦,所以治己也;教誨不厭,
    所以治人也,所以貴虛無者,得以應變而合時也。冠雖故,必加于首;履
    雖新,必關于足,上下有分,不可相倍。一心可以事百君,百心不可以事
    一君,故曰正而心,又少而言。
    万物得其本者生,百事得其道者成;道之所在,天下歸之;德之所在
    ,天下貴之;仁之所在,天下愛之;義之所在,天下畏之。屋漏者民去之
    ,水淺者魚逃之,樹高者鳥宿之,德厚者士趨之,有禮者民畏之,忠信者
    士死之。衣雖弊,行必修;頭雖亂,言必治。時在應之,為在因之;所伐
    而當其福五之;所伐不當其禍十之。
    必貴以賤為本,必高以下為基。天將与之,必先苦之;天將毀之,必
    先累之。孝于父母,信于交友,十步之澤,必有香草;十室之邑,必有忠
    士。草木秋死,松柏獨在;水浮万物,玉石留止。飢渴得食,誰能不喜?
    賑窮救急,何患無有?視其所以,觀其所使,斯可知已。乘輿馬不勞致千
    里,乘船楫不游絕江海;智莫大于闕疑,行莫大于無悔也。制宅名子,足
    以觀士。利不兼,賞不倍;忽忽之謀,不可為也,惕惕之心,不可長也。
    天与不取,反受其咎;時至不迎,反受其殃;天地無親,常与善人。
    天道有常,不為堯存,不為桀亡;積善之家,必有余慶;積惡之家,必有
    余殃。一噎之故,絕谷不食;一蹶之故,卻足不行。心如天地者明,行如
    繩墨者章。位高道大者從,事大道小者凶;言疑者無犯,行疑者無從;蠹
    姲仆柱梁,蚊虻走牛羊。
    謁問析辭勿應,怪言虛說勿稱;謀先事則昌,事先謀則亡。
    無以淫u棄業,無以貧賤自輕,無以所好害身,無以嗜欲妨生,無以
    奢侈為名,無以貴富驕盈。喜怒不當,是謂不明,暴虐不得,反受其賊,
    怨生不報,禍生于福。一言而非,四馬不能追;一言不急,四馬不能及。
    順風而飛,以助气力;銜葭而翔,以備蛇弋。
    鏡以精明,美惡自服;衡平無私,輕重自得;蓬生?中,不扶自直;
    白砂入泥,与之皆黑。
    時乎,時乎!間不及謀;至時之极,間不容息;勞而不体,亦將自息
    ;有而不施,亦將自得。
    無不為者,無不能成也;無不欲者,無不能得也。眾正之積,福無不
    及也;眾邪之積,禍無不逮也。力胜貧,謹胜禍,慎胜害,戒胜災。為善
    者天報以德,為不善者天報以禍。君子得時如水,小人得時如火。謗道己
    者,心之罪也;尊賢己者,心之力也。心之得,万物不足為也;心之失,
    獨心不能守也。子不孝,非吾子也;交不信,非吾友也。食其口而百節肥
    ,灌其本而枝葉茂;本傷者枝槁,根深者末厚。為善者得道,為惡者失道
    。惡語不出口,苟言不留耳;務偽不長,喜虛不久。義士不欺心,廉士不
    妄取;以財為草,以身為寶。慈仁少小,恭敬耆老。犬吠不惊,命曰金城
    ;常避危殆,命曰不悔。富必念貧,壯必念老,年雖幼少,慮之必早。夫
    有禮者相為死,無禮者亦相為死;貴不与驕期,驕自來;驕不与亡期,亡
    自至。萒人日夜愿一起,盲人不忘視。知者始于悟,終于諧;愚者始于樂
    ,終于哀。高山仰止,景行行止,力雖不能,心必務為。慎終如始,常以
    為戒;戰戰栗栗,日慎其事。圣人之正,莫如安靜;賢者之治,故与眾异
    。
    好稱人惡,人亦道其惡;好憎人者,亦為人所憎。衣食足,知榮辱;
    倉廩實,知禮節。江河之溢,不過三日;飄風暴雨,須臾而畢。
    福生于微,禍生于忽;日夜恐懼,唯恐不卒。
    已雕已琢,還反于朴,物之相反,复歸于本。循流而下,易以至;倍
    風而馳,易以遠。兵不豫定,無以待敵;計不先慮,無以應卒。中不方,
    名不章,外不圜,禍之門。直而不能枉,不可与大任;方而不能圜,不可
    与長存。慎之于身,無曰云云,狂夫之言,圣人擇焉。能忍恥者安,能忍
    辱者存,唇亡而齒寒,河水崩,其怀在山。毒智者莫甚于酒,留事者莫甚
    于樂,毀廉者莫甚于色,摧剛者反己于弱。富在知足,貴在求退,先憂事
    者后樂,先傲事者后憂。福在受諫,存之所由也。恭敬遜讓,精廉無謗,
    慈仁愛人,必受其賞,諫之不听,后無与爭,舉事不當,為百姓謗,悔在
    于妄,患在于先唱。
    蒲且修繳,鳧鷫悲鳴;逄蒙撫弓,虎豹晨嗥。河以委蛇故能遠,山以
    凌遲故能高,道以优游故能化,德以純厚故能豪。言人之善,澤于膏沐;
    言人之惡,痛于矛戟。為善不直,必終其曲;為丑不釋,必終其惡。
    一死一生,乃知交情;一貧一富,乃知交態;一貴一賤,交情乃見;
    一浮一沒,交情乃出。德義在前,用兵在后。初沐者必拭冠,新浴者必振
    衣。敗軍之將,不可言勇;亡國之臣,不可言智。
    坎井無黿鼉者,隘也;園中無修林者,小也。小忠,大忠之賊也;小
    利,大利之殘也。自清絕易,清人絕難;水激則悍,矢激則遠;人激于名
    ,不毀為聲。下士得官以死,上士得官以生。禍福非從地中出,非從天上
    來,己自生之。
    窮鄉多曲學:小辯害大智,巧言使信廢,小惠妨大義。不困在于早慮
    ,不窮在于早豫。欲人勿知,莫若勿為;欲人勿聞,莫若勿言。
    非所言勿言,以避其患;非所為勿為,以避其危;非所取勿取,以避
    其詭;非所爭勿爭,以避其聲。明者視于冥冥,謀于未形;聰者听于無聲
    ,慮者戒于未成。世之溷濁而我獨清,眾人皆醉而我獨醒。
    乖离之咎,無不生也;毀敗之端,從此興也。江河大潰從蟻穴,山以
    小璔而大崩,淫亂之漸,其變為興,水火金木轉相胜。卑而正者可增,高
    而倚者且崩;直如矢者死,直如繩者稱。
    禍生于欲得,福生于自禁;圣人以心導耳目,小人以耳目導心。
    為人上者,患在不明;為人下者,患在不忠。人知糞田,莫知糞心,
    端身正心,全以至今,見亡知存,見霜知冰。廣大在好利,恭敬在事親,
    因時易以為仁,因道易以達人。營于利者多患,輕諾者寡信。
    欲賢者莫如下人,貪財者莫如全身;財不如義高,勢不如德尊。父不
    能愛無益之子,君不能愛不軌之民;君不能賞無功之臣,臣不能死無德之
    君。問善御者莫如馬,問善治者莫如民。以卑為尊,以屈為伸,圣人所因
    ,上法于天。
    君子行德以全其身,小人行貪以亡其身,相勸以禮,相強以仁,得道
    于身,得譽于人。
    知命者不怨天,知己者不怨人;人而不愛則不能仁,佞而不巧則不能
    信;言善毋及身,言惡毋及人;上清而無欲,則下正而民朴。來事可追也
    ,往事不可及。無思慮之心則不達,無談說之辭則不樂。
    善不可以偽來,惡不可以辭去。近市無賈,在田無野。善不逆旅,非
    仁義剛武無以定天下。
    水倍源則川竭,人倍信則名不達,義胜患則吉,患胜義則滅。五圣之
    謀,不如逢時;辯智明慧,不如遇世。有鄙心者,不可授便勢;有愚質者
    ,不可予利器。多易多敗,多言多失。
    冠履不同藏,賢不肖不同位。官尊者憂深,祿多者責大。積德無細,
    積怨無大,多少必報,固其勢也。
    梟逢鳩。鳩曰:“子將安之?”梟曰:“我將東徙。”鳩曰:“何故
    ?”梟曰:“鄉人皆惡我鳴,以故東徙。”鳩曰:“子能更鳴可矣,不能
    更鳴,東徙猶惡子之聲。”
    圣人之衣也便体以安身,其食也安于腹;适衣節食不听口目。
    曾子曰:“鷹鷲以山為卑,而增巢其上;黿鼉魚鱉以淵為淺,而穿穴
    其中。卒其所以得者,餌也。君子苟不求利祿,則不害其身。”
    曾子曰:“狎甚則相簡也,庄甚則不親;是故君子之狎足以交歡,庄
    足以成禮而已。”
    曾子曰:“入是國也,言信乎群臣,則留可也;忠行乎群臣,則仕可
    也;澤施乎百姓,則安可也。”
    口者,關也;舌者,机也。出言不當,四馬不能追也。口者,關也;
    舌者,兵也;出言不當,反自傷也。言出于己,不可止于人;行發于邇,
    不可止于遠。夫言者君子之樞机,樞机之發,榮辱之本也,可不慎乎?故
    蒯子羽曰:“言猶射也。栝既离弦,雖有所悔焉,不可從而追已。”詩曰
    :“白圭之玷,尚可磨也,斯言之玷,不可為也。”
    欲耇欲蛇,人蛇,莫不身鰤銩垂,者持,不我玻錢也。逐魚者濡,逐
    獸者趨;非樂之也,事之權也。
    登高使人欲望,臨淵使人欲窺,何也?處地然也。御者使人恭,射者
    使人端,何也?其形便也。
    民有五死,圣人能去其三,不能去其二。飢渴死者,可去也;凍寒死
    者,可去也;罹五兵死者,可去也。壽命死者,不可去也;癰疽死者,不
    可去也。飢渴死者,中不充也;凍寒死者,外胜中也,罹五兵死者,德不
    忠也;壽命死者,歲數終也;癰疽死者,血气窮也。故曰中不止,外淫作
    ;外淫作者,多怨怪;多怨怪者,疾病生。故清靜無為,血气乃平。
    百行之本,一言也。一言而适,可以卻敵;一言而得,可以保國。響
    不能獨為聲,影不能倍曲為直,物必以其類及,故君子慎言出己。負石赴
    淵,行之難者也,然申屠狄為之,君子不貴之也;盜跖凶貪,名如日月,
    与舜禹并傳而不息,而君子不貴。
    君子有五恥:朝不坐,燕不議,君子恥之;居其位,無其言,君子恥
    之;有其言,無其行,君子恥之;既得之又失之,君子恥之;地有余而民
    不活君子恥之。
    君子雖窮不處亡國之勢,雖貧不受亂君之祿;尊乎亂世,同乎暴君,
    君子恥之也。眾人以毀形為恥,君子以毀義為辱;眾人重利,廉士重名。
    明君之制:賞從重,罰從輕;食人以壯為量,事人以老為程。
    君子之言寡而實,小人之言多而虛;君子之學也,入于耳,藏于心,
    行之以身;君子之治也,始于不足見,終于不可及也。君子慮福弗及,慮
    禍百之,君子擇人而取,不擇人而与,君子實如虛,有如無。
    君子有其備則無事;君子不以愧食,不以辱得;君子樂得其志,小人
    樂得其事;君子不以其所不愛,及其所愛也。
    君子有終身之憂,而無一朝之患,順道而行,循理而言,喜不加易,
    怒不加難。
    君子之過猶日月之蝕也,何害于明?小人可也,猶狗之吠盜,狸之夜
    見,何益于善?夫智者不妄為,勇者不妄殺。
    君子比義,農夫比谷。事君不得進其言,則辭其爵;不得行其義,則
    辭其祿。人皆知取之為取也,不知与之為取之。政有招寇,行有招恥,弗
    為而自至,天下未有。
    猛獸狐疑不若蜂蠆之致毒也;高議而不可及,不若卑論之有功也。
    秦信同姓以王,至其衰也,非易同姓也,而身死國亡。故王者之治天
    下在于行法,不在于信同姓。
    高山之巔無美木,傷于多陽也;大樹之下無美草,傷于多陰也。
    鐘子期死而伯牙絕弦破琴,知世莫可為鼓也;惠施卒而庄子深暝不言
    ,見世莫可与語也。
    修身者智之府也,愛施者仁之端也,取予者義之符也,恥辱者勇之決
    也,立名者行之极也。
    進賢受上賞,蔽賢蒙顯戮,古之通義也;爵人于朝,淪人于市,古之
    通法也。
    道微而明,淡而有功。非道而得,非時而生,是謂妄成。得而失之,
    定而复傾。
    福者禍之門也。是者非之尊也。治者亂之先也。事無終始而患不及者
    ,未之聞也。
    枝無忘其根,德無忘其報,見利必念害身,故君子留精神,寄心于三
    者,吉祥及子孫矣。
    兩高不可重,兩大不可容,兩勢不可同,兩貴不可雙;夫重容同雙,
    必爭其功,故君子節嗜欲,各守其足,乃能長久。夫節欲而听諫,敬賢而
    勿慢,使能而勿賤;為人君能行此三者,其國必強大而民不去散矣。
    默無過言,愨無過事;木馬不能行,亦不費食;騏驥日馳千里,鞭棰
    不去其背!
    寸而度之,至丈必差;銖而稱之,至石必過;石稱丈量,徑而寡失;
    簡絲數米,煩而不察。故大較易為智,曲辯難為慧。
    吞舟之魚,蕩而失水,制于螻蟻者,离其居也;猿猴失木,禽于狐貉
    者,非其處也。騰蛇游霧而生,騰龍乘云而舉,猿得木而挺,魚得水而騖
    ,處地宜也。
    君子博學,患其不習;既習之,患其不能行之;既能行之,患其不能
    以讓也。
    君子不羞學,不羞問。問訊者知之本,念慮者知之道也。此言貴因人
    知而加知之,不貴獨自用其知而知之。
    天地之道:极則反,滿則損。五采曜眼有時而渝,茂木丰草有時而落
    。物有盛衰,安得自若。
    民苦則不仁,勞則詐生,安平則教,危則謀,极則反,滿則損,故君
    子弗滿弗极也。

  • 說苑, Volume 9-12

    說苑, Volume 9-12

    Aproximadamente 4.726 palavras.

    Produced by Nicole Lai

    卷九 正諫

    易曰:“王臣蹇蹇,匪躬之故。”人臣之所以蹇蹇為難,而諫其君者
    非為身也,將欲以匡君之過,矯君之失也。君有過失者,危亡之萌也;見
    君之過失而不諫,是輕君之危亡也。夫輕君之危亡者,忠臣不忍為也。三
    諫而不用則去,不去則身亡;身亡者,仁人之所不為也。是故諫有五:一
    曰正諫,二曰降諫,三曰忠諫,四曰戇諫,五曰諷諫。孔子曰:“吾其從
    諷諫乎。”夫不諫則危君,固諫則危身;与其危君、宁危身;危身而終不
    用,則諫亦無功矣。智者度君權時,調其緩急而處其宜,上不敢危君,下
    不以危身,故在國而國不危,在身而身不殆;昔陳靈公不听泄冶之諫而殺
    之,曹羈三諫曹君不听而去,春秋序義雖俱賢而曹羈合禮。
    齊景公游于海上而樂之,六月不歸,令左右曰:“敢有先言歸者致死
    不赦。”顏鶻諫曰:“君樂治海上而六月不歸,彼儻有治國者,君且安得
    樂此海也!”景公援戟將斫之,顏鶻哺麓叢唬骸熬剎豁揭玻課粽哞釕憊亓
    輳叉蓖踝穎雀桑簿聰頭譴碩也,臣之材,亦非此二子也,君奚不斫?以臣
    參此二人者,不亦可乎?”景公說,遂歸,中道聞國人謀不內矣。
    楚庄王立為君,三年不听朝,乃令于國曰:“寡人惡為人臣而遽諫其
    君者,今寡人有國家,立社稷,有諫則死無赦。”蘇從曰:“處君之高爵
    ,食君之厚祿,愛其死而不諫其君,則非忠臣也。”乃入諫。庄王立鼓鐘
    之間,左伏楊姬,右擁越姬,左峮衽,右朝服,曰:“吾鼓鐘之不暇,何
    諫之听!”蘇從曰:“臣聞之,好道者多資,好樂者多迷,好道者多糧,
    好樂者多亡;荊國亡無日矣,死臣敢以告王。”王曰善。左執蘇從手,右
    抽陰刃,刎鐘鼓之懸,明日授蘇從為相。
    晉平公好樂,多其賦斂,下治城郭,曰:“敢有諫者死。”國人憂之
    ,有咎犯者,見門大夫曰:“臣聞主君好樂,故以樂見。”門大夫入言曰
    :“晉人咎犯也,欲以樂見。”平公曰:“內之。”止坐殿上,則出鐘磬
    竽瑟。坐有頃。平公曰:“客子為樂?”咎犯對曰:“臣不能為樂,臣善
    隱。”平公召隱士十二人。咎犯曰:“隱臣竊顧昧死御。”平公諾。咎犯
    申其左臂而 五指,平公問于隱官曰:“占之為何?”隱官皆曰:“不知
    。”平公曰:“歸之。”咎犯則申其一指曰:“是一也,便游赭盡而峻城
    闕。二也,柱梁衣繡,士民無褐。三也,侏儒有余酒,而死士渴。四也,
    民有飢色,而馬有栗秩。五也,近臣不敢諫,遠臣不敢達。”平公曰善。
    乃屏鐘鼓,除竽瑟,遂与咎犯參治國。
    孟嘗君將西入秦,賓客諫之百通,則不听也,曰:“以人事諫我,我
    盡知之;若以鬼道諫我,我則殺之。”謁者入曰:“有客以鬼道聞。”曰
    :“請客入。”客曰:“臣之來也,過于淄水上,見一土耦人,方与木梗
    人語,木梗謂土耦人曰:‘子先,土也,持子以為耦人,遇天大雨,水潦
    并至,子必沮坏。’應曰:‘我沮乃反吾真耳,今子,東園之桃也,刻子
    以為梗,遇天大雨,水潦并至,必浮子,泛泛乎不知所止。’今秦,四塞
    之國也,有虎狼之心,恐其有木梗之患。”于是孟嘗君逡巡而退,而無以
    應,卒不敢西向秦。
    吳王欲伐荊,告其左右曰:“敢有諫者,死!”舍人有少孺子者,欲
    諫不敢,則怀丸操彈,游于后園,露沾其衣,如是者三旦,吳王曰:“子
    來何苦沾衣如此?”對曰:“園中有樹,其上有蟬,蟬高居悲鳴飲露,不
    知螳螂在其后也!螳螂委身曲附,欲取蟬而不顧知黃雀在其傍也!黃雀延
    頸欲啄螳螂而不知彈丸在其下也!此三者皆務欲得其前利而不顧其后之有
    患也。”吳王曰:“善哉!”乃罷其兵。
    楚庄王欲伐陽夏,師久而不罷,群臣欲諫而莫敢,庄王獵于云夢,椒
    舉進諫曰:“王所以多得獸者,馬也;而王國亡,王之馬豈可得哉?”庄
    王曰:“善,不谷知 強之可以長諸侯也,知得地之可以為富也;而忘吾
    民之不用也。”明日飲諸大夫酒,以椒舉為上客,罷陽夏之師。
    秦始皇帝太后不謹,幸郎睍卜庖暈俺藕睿參吧階櫻病褡攏步娼舊藎燦
    朧中左右貴臣俱博飲,酒醉爭言而斗,淪目大叱曰:“吾乃皇帝之假父也
    ,窶人子何敢乃与我亢!”所与斗者走行白皇帝,皇帝大怒,懼誅,因作
    亂,戰咸陽宮。敗,始皇乃取肢車裂之,取其兩弟囊扑殺之,取皇太后遷
    之于i陽宮,下令曰:“敢以太后事諫者,戮而殺之!”從蒺藜其脊肉,
    干四肢而積之闕下,諫而死者二十七人矣。齊客茅焦乃往上謁曰:“齊客
    茅焦愿上諫皇帝。”皇帝使使者出問客,得無以太后事諫也,茅焦曰然,
    使者還白曰:“果以太后事諫。”皇帝曰走往告之,若不見闕下積死人邪
    ?使者問茅焦,茅焦曰:“臣聞之天有二十八宿,今死者已有二十七人矣
    ,臣所以來者,欲滿其數耳,臣非畏死人也。”走入白之,茅焦邑子,同
    食者盡負其衣物行亡,使者入白之,皇帝大怒曰:“是子故來犯吾禁,趣
    炊鑊湯煮之,是安得積闕下乎!”趣召之入,皇帝按劍而坐,口正沫出,
    使者召之入,茅焦不肯疾行,足趣相過耳,使者趣之,茅焦曰:“臣至前
    則死矣,君獨不能忍吾須臾乎?”使者极哀之,茅焦至前再拜謁起,稱曰
    :“臣聞之,夫有生者不諱死,有國者不諱亡;諱死者不可以得生,諱亡
    者不可以得存。死生存亡,圣主所欲急聞也,不審陛下欲聞之不?”皇帝
    曰:“何謂也?”茅焦對曰:“陛下有狂悖之行,陛下不自知邪!”皇帝
    曰:“何等也?愿聞之。”茅焦對曰:“陛下車裂假父,有嫉妒之心;囊
    扑兩弟,有不慈之名;遷母i陽宮,有不孝之行;從蒺藜于諫士,有桀紂
    之治。今天下聞之,盡瓦解無向秦者,臣竊恐秦亡為陛下危之,所言已畢
    ,乞行就質。”乃解衣伏質。皇帝下殿,左手接之,右手麾左右曰:“赦
    之,先生就衣,今愿受事。”乃立焦為仲父,爵之上卿;皇帝立駕,千乘
    万騎,空左方自行迎太后i陽宮,歸于咸陽;太后大喜,乃大置酒待茅焦
    ,及飲,太后曰:“抗枉令直,使敗更成,安秦之社稷;使妾母子复得相
    會者,盡茅君之力也。”
    楚庄王筑層台,延石千重,延壤百里,士有三月之糧者,大臣諫者七
    十二人皆死矣;有諸御己者,違楚百里而耕,謂其耦曰:“吾將入見于王
    。”其耦曰:“以身乎?吾聞之,說人主者,皆閑暇之人也,然且至而死
    矣;今子特草茅之人耳。”諸御己曰:“若与子同耕則比力也,至于說人
    主不与子比智矣。”委其耕而入見庄王。庄王謂之曰:“諸御己來,汝將
    諫邪?”諸御己曰:“君有義之用,有法之行。且己聞之,土負水者平,
    木負繩者正,君受諫者圣;君筑層台,延石千重,延壤百里;民之舋咎血
    成于通涂,然且未敢諫也,己何敢諫乎?顧臣愚,竊聞昔者虞不用宮之奇
    而晉矗渤虜揮米蛹翌慷罩矗膊懿揮覓腋侯慷矗怖巢揮米用投罩矗參獠揮米
    玉愣罩矗睬厝瞬揮緬渴逯囪遠茶釕憊而湯得之,紂殺王子比干而武王得之
    ,宣王殺杜伯而周室卑;此三天子,六諸侯,皆不能尊賢用辯士之言,故
    身死而國亡。”遂趨而出,楚王遽而追之曰:“己子反矣,吾將用子之
    諫;先日說寡人者,其說也不足以動寡人之心,又危(一作色)加諸寡人
    ,故皆至而死;今子之說,足以動寡人之心,又不危加諸寡人,故吾將用
    子之諫。”明日令曰:“有能入諫者,吾將与為兄弟。”遂解層台而罷民
    ,楚人歌之曰:“薪乎萊乎?無諸御己訖無子乎?萊乎薪乎?無諸御己訖
    無入乎!”
    齊桓公謂鮑叔曰:“寡人欲鑄大鐘,昭寡人之名焉,寡人之行,豈避
    堯舜哉?”鮑叔曰:“敢問君之行?”桓公曰:“昔者吾圍譚三年,得而
    不自与者,仁也;吾北伐孤竹,令支而反者,武也;吾為葵丘之會,以偃
    天下之兵者,文也;諸侯抱美玉而朝者九國,寡人不受者,義也。然則文
    武仁義,寡人盡有之矣,寡人之行豈避堯舜哉!”鮑叔曰:“君直言,臣
    直對;昔者公子糾在上位而不讓,非仁也;背太公之言而侵魯境,非義也
    ;壇場之上, 于一劍,非武也;侄娣不离怀衽,非文也。凡為不善遍于
    物不自知者,無天禍必有人害,天處甚高,其听甚下;除君過言,天且聞
    之。”桓公曰:“寡人有過乎?幸記之,是社稷之福也,子不幸教,几有
    大罪以辱社稷。”
    楚昭王欲之荊台游,司馬子綦進諫曰:“荊台之游,左洞庭之波,右
    彭蠡之水;南望獵山,下臨方淮。其樂使人遺老而忘死,人君游者盡以亡
    其國,愿大王勿往游焉。”王曰:“荊台乃吾地也,有地而游之,子何為
    絕我游乎?”怒而擊之。于是令尹子西,駕安車四馬,徑于殿下曰:“今
    日荊台之游,不可不觀也。”王登車而拊其背曰:“荊台之游,与子共樂
    之矣。”步馬十里,引轡而止曰:“臣不敢下車,愿得有道,大王肯听之
    乎?”王曰:“第言之。”令尹子西曰:“臣聞之,為人臣而忠其君者,
    爵祿不足以賞也;為人臣而諛其君者,刑罰不足以誅也。若司馬子綦者忠
    君也,若臣者諛臣也;愿大王殺臣之軀,罰臣之家,而祿司馬子綦。”王
    曰:“若我能止,听公子,獨能禁我游耳,后世游之,無有极時,奈何?
    ”令尹子西曰:“欲禁后世易耳,愿大王山陵崩,為陵于荊台;未嘗有持
    鐘鼓管弦之樂而游于父之墓上者也。”于是王還車,卒不游荊台,令罷先
    置。孔子從魯聞之曰:“美哉!令尹子西,諫之于十里之前,而權之于百
    世之后者也。”
    荊文王得如黃之狗,之蛇,以畋于云夢,三月不反;得舟(一作丹)
    之姬,淫期年不听朝。保申諫曰:“先王卜以臣為保吉,今王得如黃之狗
    ,之蛇,畋于云澤,三月不反;及得舟之姬,淫期年不听朝,王之罪當笞
    。”匍伏將笞王,王曰:“不谷免于襁褓,托于諸侯矣,愿請變更而無笞
    。”保申曰:“臣承先王之命不敢廢,王不受笞,是廢先王之命也;臣宁
    得罪于王,無負于先王。”王曰:“敬諾。”乃席王,王伏,保申束細箭
    五十,跪而加之王背,如此者再,謂王起矣。王曰:“有笞之名一也。”
    遂致之。保申曰:“臣聞之,君子恥之,小人痛之;恥之不變,痛之何益
    ?”保申趨出,欲自流,乃請罪于王,王曰:“此不谷之過,保將何罪?
    ”王乃變行從保申,殺如黃之狗,折之蛇,逐舟之姬,務治乎荊;兼國三
    十,令荊國廣大至于此者,保申敢极言之功也。蕭何王陵聞之曰:“圣主
    能奉先世之業,而以成功名者,其惟荊文王乎!故天下譽之至今,明主忠
    臣孝子以為法。”
    晉平公使叔向聘于吳,吳人拭舟以逆之,左五百人,右五百人;有繡
    衣而豹裘者,有錦衣而狐裘者,叔向歸以告平公,平公曰:“吳其亡乎!
    奚以敬舟?奚以敬民?”叔向對曰:“君為馳底之台,上何以發千兵?下
    何以陳鐘鼓?”諸侯聞君者,亦曰奚以敬台,奚以敬民?’所敬各异也。
    ”于是平公乃罷台。
    趙簡子舉兵而攻齊,令軍中有敢諫者罪至死,被甲之士,名曰公盧,
    望見簡子大笑;簡子曰:“子何笑?”對曰:“臣有夙笑。”簡子曰:“
    有以解之則可,無以解之則死。”對曰:“當桑之時,臣鄰家夫与妻俱之
    田,見桑中女,因往追之,不能得,還反,其妻怒而去之,臣笑其曠也。
    ”簡子曰:“今吾伐國失國,是吾曠也。”于是罷師而歸。
    景公為台,台成,又欲為鐘,晏子諫曰:“君不胜欲為台,今复欲為
    鐘,是重斂于民,民之哀矣;夫斂民之哀而以為樂,不祥。”景公乃止。
    景公有馬,其圉人殺之,公怒,援戈將自擊之,晏子曰:“此不知其
    罪而死,臣請為君數之,令知其罪而殺之。”公曰:“諾。”晏子舉戈而
    臨之曰:“汝為吾君養馬而殺之,而罪當死;汝使吾君以馬之故殺圉人,
    而罪又當死;汝使吾君以馬故殺人,聞于四鄰諸侯,汝罪又當死。”公曰
    :“夫子釋之!夫子釋之!勿傷吾仁也。”
    景公好弋,使燭雛主鳥而亡之,景公怒而欲殺之,晏子曰:“燭雛有
    罪,請數之以其罪,乃殺之。”景公曰:“可。”于是乃召燭雛數之景公
    前曰:“汝為吾君主鳥而亡之,是一罪也;使吾君以鳥之故殺人,是二罪
    也;使諸侯聞之以吾君重鳥而輕士,是三罪也。數燭雛罪已畢,請殺之。
    ”景公曰:“止,勿殺而謝之。”
    景公正晝被發乘六馬,御婦人出正閨,刖跪擊其馬而反之,曰:“爾
    非吾君也。”公慚而不朝,晏子睹裔敖而問曰:“君何故不朝?”對曰:
    “昔者君正晝被發乘六馬,御婦人出正閨,刖跪擊其馬而反之曰:‘爾非
    吾君也。’公慚而反,不果出,是以不朝。”晏子入見,公曰:“昔者寡
    人有罪,被發乘六馬以出正閨,刖跪擊其馬而反之,曰:‘爾非吾君也。
    ’寡人以天子大夫之賜,得率百姓以守宗廟,今見戮于刖跪以辱社稷,吾
    猶可以齊于諸侯乎?”晏子對曰:“君無惡焉。臣聞之,下無直辭,上無
    隱君;民多諱言,君有驕行。古者明君在上,下有直辭;君上好善,民無
    諱言。今君有失行,而刖跪有直辭,是君之福也,故臣來慶,請賞之,以
    明君之好善;禮之,以明君之受諫!”公笑曰:“可乎?”晏子曰:“可
    。”于是令刖跪倍資無正,時朝無事。
    景公飲酒,移于晏子家,前驅報閭曰:“君至”。晏子被玄端立于門
    曰:“諸侯得微有故乎?國家得微有故乎?君何為非時而夜辱?”公曰:
    “酒醴之味,金石之聲,愿与夫子樂之。”晏子對曰:“夫布荐席,陳?
    簋者有人,臣不敢与焉。”公曰:“移于司馬穰苴之家。”前驅報閭曰:
    “君至”。司馬穰苴介胄操戟立于門曰:“諸侯得微有兵乎?大臣得微有
    叛者乎?君何為非時而夜辱?”公曰:“酒醴之味,金石之聲,愿与夫子
    樂之。”對曰:“夫布荐席,陳簋者有人,臣不敢与焉。”公曰:“移于
    梁丘据之家。”前驅報閭曰:“君至”。梁丘据左操瑟,右挈竽,行歌而
    至,公曰:“樂哉!今夕吾飲酒也,微彼二子者何以治吾國!微此一臣者
    何以樂吾身!賢圣之君皆有益友,無偷樂之臣。”景公弗能及,故兩用之
    ,僅得不亡。
    吳以伍子胥孫武之謀,西破強楚,北威齊晉,南伐越,越王句踐迎擊
    之,敗吳于姑蘇,傷闔廬指,軍卻,闔廬謂太子夫差曰:“爾忘句踐殺而
    父乎?”夫差對曰:“不敢。”是夕闔廬死,夫差既立為王,以伯颽俅肵
    皇刓繳洌踩劍舶苡詵蜾校蒼酵蹙浼艘員千人(一作入)栖于會稽山上,使
    大夫种厚幣遣吳太宰砫邢獉掠悜坵俺兼埃參饌踅斃之,伍子胥諫曰:“越
    王為人能辛苦,今王不滅,后必悔之。”吳王不听,用太宰朴朐。其后五
    年,吳王聞齊景公死,而大臣爭寵,新君弱,乃興師北伐齊,子胥諫曰:
    “不可。句踐食不重味,吊死問疾,且能用人,此人不死,必為吳患;今
    越,腹心之疾,齊猶疥癬耳,而王不先越,乃務伐齊,不亦謬乎?”吳王
    不听,伐齊,大敗齊師于艾陵,遂与鄒魯之君會以歸,益疏子胥之言。其
    后四年,吳將复北伐齊,越王句踐用子胥之謀,乃率其眾以助吳,而重寶
    以獻遺太宰翎邰仁茉鉸福財滸蔥旁絞饃踩找刮把雜諼饌餐跣龐鱉疲參樽玉
    闕稍唬骸胺蛟劍哺剮鬧醇玻步襉牌漵未俏閉捌耄財淌堤錚參匏彌矗盤庚曰
    :‘古人有顛越不恭’。是商所以興也,愿王釋齊而先越,不然,將悔之
    無及也。”吳王不听,使子胥于齊,子胥謂其子曰:“吾諫王,王不我用
    ,吾今見吳之滅矣,女与吳俱亡無為也。”乃屬其子于齊鮑氏而歸報吳王
    。太宰扔胱玉閿邢叮慘蠆髟唬骸白玉鬮叭耍剛暴少恩,其怨望猜賊為禍也
    ,深恨前日王欲伐齊,子胥以為不可,王卒伐之,而有大功,子胥計謀不
    用,乃反怨望;今王又复伐齊,子胥專愎強諫,沮毀用事,徼幸吳之敗,
    以自胜其計謀耳。今王自行,悉國中武力以伐齊,而子胥諫不用,因輟佯
    病不行,王不可不備,此起禍不難,且臣使人微伺之,其使齊也,乃屬其
    子于鮑氏。夫人臣內不得意,外交諸侯,自以先王謀臣,今不用,常怏怏
    ,愿王早圖之。”吳王曰:“微子之言,吾亦疑之。”乃使使賜子胥屬鏤
    之劍,曰:“子以此死。”子胥曰:“嗟乎!讒臣宰騥艭鄙豕朔粗鏤遙參
    伊若父霸,又若立時,諸子弟爭立,我以死爭之于先王,几不得立,若既
    立,欲分吳國与我,我顧不敢當,然若之何听讒臣殺長者!”乃告舍人曰
    :“必樹吾墓上以梓,令可以為器,而抉吾眼著之吳東門,以觀越寇之滅
    吳也。”乃自刺殺,吳王聞之大怒,乃取子胥尸,盛以鴟夷革,浮之江中
    ,吳人怜之,乃為立祠于江上,因名曰胥山。后十余年,越襲吳,吳王還
    与戰不胜,使大夫行成于越不許,吳王將死曰:“吾以不用子胥之言至于
    此;令死者無知則已,死者有知,吾何面目以見子胥也?”遂蒙絮覆面而
    自刎。
    齊景公有臣曰諸御鞅,諫簡公曰:“田常与宰予,此二人者甚相憎也
    ,臣恐其相攻;相攻雖叛而危之,不可。愿君去一人。”簡公曰:“非細
    人之所敢議也。”居無几何,田常果攻宰予于庭,賊簡公于朝,簡公喟焉
    太息,曰:“余不用鞅之言以至此患也。故忠臣之言,不可不察也。”
    魯襄公朝荊,至淮,聞荊康王卒,公欲還,叔仲昭伯曰:“君之來也
    ,為其威也;今其王死,其威未去,何為還?”大夫皆欲還,子服景伯曰
    :“子之來也,為國家之利也,故不憚勤勞,不遠道涂,而听于荊也,畏
    其威也!夫義人者,固將慶其喜而吊其憂,況畏而聘焉者乎!聞畏而往,
    聞喪而還,其誰曰非侮也。骨m是嗣王,太子又長矣,執政未易,事君任
    政,求說其侮,以定嗣君,而示后人,其讎滋大,以戰小國,其誰能止之
    ?若從君而致患,不若違君以避難,且君子計而后行,二三子其計乎?有
    御楚之術,有守國之備,則可;若未有也,不如行!”乃遂行。
    孝景皇帝時,吳王濞反,梁孝王中郎枚乘字叔聞之,為書諫王,其辭
    曰:“君王之外臣乘,竊聞得全者全昌,失全者全亡。舜無立錐之地,以
    有天下;禹無十戶之聚,以王諸侯。湯武之地,方不過百里;上不絕三光
    之明,下不傷百姓之心者,有王術也!故父子之道,天性也,忠臣不敢避
    誅以直諫,故事無廢棄而功流于万世也,臣誠愿披腹心而效愚忠,恐大王
    不能用之;臣誠愿大王少加意念惻怛之心于臣乘之言。夫以一縷之任,系
    千鈞之重,上懸之無极之高,下垂不測之淵,雖甚愚之人,且猶知哀其將
    絕也。馬方駭而重惊之,系方絕而重鎮之;系絕于天,不可复結;墜入深
    淵,難以复出;其出不出,間不容發!誠能用臣乘言,一舉必脫;必若所
    欲為,危如重卵,難于上天;變所欲為,易于反掌,安于太山。今欲极天
    命之壽,弊無窮之樂,保万乘之勢,不出反掌之易,以居太山之安;乃欲
    乘重卵之危,走上天之難,此愚臣之所大惑也!人性有畏其影而惡其跡者
    ,卻背而走無益也,不知就陰而止,影滅跡絕。欲人勿聞,莫若勿言;欲
    人勿知,莫若勿為。欲湯之冷,令一人炊之,百人揚之,無益也;不如絕
    薪止火而已。不絕之于彼,而救之于此,譬猶抱薪救火也。養由基,楚之
    善射者也,去楊葉百步,百發百中,楊葉之小,而加百中焉,可謂善射矣
    ,所止乃百步之中耳,比于臣未知操弓持矢也。福生有基,禍生有胎;納
    其基,絕其胎;禍何從來哉?泰山之溜穿石,引繩久之,乃以挈木;水非
    石之鑽,繩非木之鋸也,而漸靡使之然。夫銖銖而稱之,至石必差;寸寸
    而度之,至丈必過;石稱丈量,徑而寡失。夫十圍之木,始生于,可引而
    絕,可擢而拔,据其未生,先其未形;磨礱砥礪,不見其損,有時而盡;
    种樹畜長,不見其益,有時而大;積德修行,不知其善,有時而用;行惡
    為非,棄義背理,不知其惡,有時而亡。臣誠愿大王孰計而身行之,此百
    王不易之道也。”吳王不听,卒死丹徒。
    吳王欲從民飲酒,伍子胥諫曰:“不可。昔白龍下清冷之淵,化為魚
    ,漁者豫且射中其目,白龍上訴天帝,天帝曰:‘當是之時,若安置而形
    ?’白龍對曰:‘我下清冷之淵化為魚。’天帝曰:‘魚固人之所射也;
    若是,豫且何罪?’夫白龍,天帝貴畜也;豫且,宋國賤臣也。白龍不化
    ,豫且不射;今棄万乘之位而從布衣之士飲酒,臣恐其有豫且之患矣。”
    王乃止。
    孔子曰:“良藥苦于口,利于病;忠言逆于耳,利于行。故武王諤諤
    而昌,紂嘿嘿而亡,君無諤諤之臣,父無諤諤之子,兄無諤諤之弟,夫無
    諤諤之婦,士無諤諤之友;其亡可立而待。故曰君失之,臣得之;父失之
    ,子得之;兄失之,弟得之;夫失之,婦得之;士失之,友得之。故無亡
    國破家,悖父亂子,放兄棄弟,狂夫淫婦,絕交敗友。”
    晏子复于景公曰:“朝居嚴乎?”公曰:“朝居嚴,則曷害于國家哉
    ?”晏子對曰:“朝居嚴,則下無言,下無言,則上無聞矣。下無言則謂
    之喑,上無聞則謂之聾;聾喑則非害治國家如何也?具合菽粟之微以滿倉
    廩,合疏縷之緯以成幃幕,太山之高,非一石也,累卑然后高也。夫治天
    下者,非用一士之言也,固有受而不用,惡有距而不入者哉?”

    卷十 敬慎

    存亡禍福,其要在身,圣人重誡,敬慎所忽。中庸曰:“莫見乎隱,
    顯乎微;故君子能慎其獨也。”諺曰:“誠無垢,思無辱。”夫不誠不思
    而以存身全國者亦難矣。詩曰:“戰戰兢兢,如臨深淵,如履薄冰。”此
    之謂也。
    昔成王封周公,周公辭不受,乃封周公子伯禽于魯,將辭去,周公戒
    之曰:“去矣!子其無以魯國驕士矣。我,文王之子也,武王之弟也,今
    王之叔父也;又相天子,吾于天下亦不輕矣。然嘗一沐三握發,一食而三
    吐哺,猶恐失天下之士。吾聞之曰:德行廣大而守以恭者榮,土地博裕而
    守以儉者安,祿位尊盛而守以卑者貴,人眾兵強而守以畏者胜,聰明睿智
    而守以愚者益,博聞多記而守以淺者廣;此六守者,皆謙德也。夫貴為天
    子,富有四海,不謙者先天下亡其身,桀紂是也,可不慎乎!故易曰,有
    一道,大足以守天下,中足以守國家,小足以守其身,謙之謂也。‘夫天
    道毀滿而益謙,地道變滿而流謙,鬼神害滿而福謙,人道惡滿而好謙。’
    是以衣成則缺衽,宮成則缺隅,屋成則加錯;示不成者,天道然也。易曰
    :‘謙亨,君子有終吉。’詩曰:‘湯降不遲,圣敬日躋。’其戒之哉!
    子其無以魯國驕士矣。”
    孔子讀易至于損益,則喟然而嘆,子夏避席而問曰:“夫子何為嘆?
    ”孔子曰:“夫自損者益。自益者缺,吾是以嘆也。”子夏曰:“然則學
    者不可以益乎?”孔子曰:“否,天之道成者,未嘗得久也。夫學者以虛
    受之,故曰得,苟不知持滿,則天下之善言不得入其耳矣。昔堯履天子之
    位,猶允恭以持之,虛靜以待下,故百載以逾盛,迄今而益章。昆吾自臧
    而滿意,窮高而不衰,故當時而虧敗,迄今而逾惡,是非損益之征与?吾
    故曰謙也者,致恭以存其位者也。夫丰明而動故能大,苟大則虧矣,吾戒
    之,故曰天下之善言不得入其耳矣。日中則昃,月盈則食,天地盈虛,与
    時消息;是以圣人不敢當盛。升輿而遇三人則下,二人則軾,調其盈虛,
    故能長久也。”子夏曰:“善,請終身誦之。”
    孔子觀于周廟而有欹器焉,孔子問守廟者曰:“此為何器?”對曰:
    “蓋為右坐之器。”孔子曰:“吾聞右坐之器,滿則覆,虛則欹,中則正
    ,有之乎?”對曰:“然。”孔子使子路取水而試之,滿則覆,中則正,
    虛則欹,孔子喟然嘆曰:“嗚呼!惡有滿而不覆者哉!”子路曰:“敢問
    持滿有道乎?”孔子曰:“持滿之道,挹而損之。”子路曰:“損之有道
    乎?”孔子曰:“高而能下,滿而能虛,富而儉,貴而能卑,智而能愚,
    勇而能怯,辯而能訥,博而能淺,明而能;是謂損而不极,能行此道,唯
    至德者及之。易曰:‘不損而益之,故損;自損而終,故益。’”常有疾
    ,老子往問焉,曰:“先生疾甚矣,無遺教可以語諸弟子者乎?”常曰:
    “子雖不問,吾將語子。”常?曰:“過故鄉而下車,子知之乎?”老子
    曰:“過故鄉而下車,非謂其不忘故耶?”常曰:“嘻,是已。”常:“
    過喬木而趨,子知之乎?”老子曰:“過喬木而趨,非謂敬老耶?”常?
    曰:“嘻,是已。”張其口而示老子曰:“吾舌存乎?”老子曰:“然。
    ”“吾齒存乎?”老子曰:“亡。”常?曰:“子知之乎?”老子曰:“
    夫舌之存也,豈非以其柔耶?齒之亡也,豈非以其剛耶?”常曰:“嘻,
    是已。天下之事已盡矣,無以复語子哉!”
    韓平子問于叔向曰:“剛与柔孰堅?”對曰:“臣年八十矣,齒再墮
    而舌尚存,老聃有言曰:‘天下之至柔,馳騁乎天下之至堅。’又曰:‘
    人之生也柔弱,其死也剛強;万物草木之生也柔,其死也枯槁。因此觀之
    ,柔弱者生之徒也,剛強者死之徒也。’夫生者毀而必复,死者破而愈亡
    ;吾是以知柔之堅于剛也。”平子曰:“善哉!然則子之行何從?”叔向
    曰:“臣亦柔耳,何以剛為?”平子曰:“柔無乃乎?”叔向曰:“柔者
    紐而不折,廉而不缺,何為也?天之道,微者胜,是以兩軍相加而柔者克
    之;兩仇爭利,而弱者得焉。易曰:‘天道虧滿而益謙,地道變滿而流謙
    ,鬼神害滿而福謙,人道惡滿而好謙。’夫怀謙不足之,柔弱而四道者助
    之,則安往而不得其志乎?”平子曰:“善!”
    桓公曰:“金剛則折,革剛則裂;人君剛則國家滅,人臣剛則交友絕
    。夫剛則不和,不和則不可用。是故四馬不和,取道不長;父子不和,其
    世破亡;兄弟不和,不能久同;夫妻不和,家室大凶。易曰:‘二人同心
    ,其利斷金。’由不剛也。”
    老子曰:“得其所利,必慮其所害;樂其所成,必顧其所敗。人做蔽
    怴天報以福;人為不善者,天報以禍也。故曰:禍兮福所倚;福兮禍所伏
    ;戒之,慎之!君子不務,何以備之?夫上知天、則不失時;下知地、則
    不。日夜慎之,則無災害。”
    曾子有疾,曾元抱首,曾華抱足,曾子曰:“吾無顏氏之才,何以告
    汝?雖無能,君子務益。夫華多實少者,天也;言多行少者,人也。夫飛
    鳥以山為卑,而層巢其巔;魚鱉以淵為淺,而穿穴其中;然所以得者餌也
    。君子苟能無以利害身,則辱安從至乎?官怠于宦成,病加于少愈,禍生
    于懈惰,孝衰于妻子;察此四者,慎終如始。詩曰:‘靡不有初,鮮克有
    終。’”
    單快曰:“國有五寒,而冰凍不与焉;一曰政外,二曰女厲,三曰謀
    泄,四曰不敬卿士而國家敗,五曰不能治內而務外;此五者一見,雖祠無
    福,除禍必得,致福則貸。”
    孔子曰:“存亡禍福,皆在己而已,天災地妖,亦不能殺也。”昔者
    殷王帝辛之時,爵生烏于城之隅,工人占之曰:“凡小以生巨,國家必祉
    ,王名必倍。”帝辛喜爵之德,不治國家,亢暴無极,外寇乃至,遂亡殷
    國,此逆天之時,詭福反為禍至。殷王武丁之時,先王道缺,刑法弛,桑
    谷俱生于朝,七月而大拱,工人占之曰:“桑谷者,野物也;野物生于朝
    ,意朝亡乎!”武丁恐駭,側身修行,思先王之政,興滅國,繼絕世,舉
    逸民,明養老之道;三年之后,遠方之君,重譯而朝者六國,此迎天時得
    禍反為福也。故妖孽者,天所以警天子諸侯也;惡夢者,所以警士大夫也
    。故妖孽不胜善政,惡夢不胜善行也;至治之极,禍反為福。故太甲曰:
    “天作孽,猶可違;自作孽,不可逭。”
    石讎曰:“春秋有忽然而足以亡者,國君不可以不慎也!妃妾不一,
    足以亡;公族不親,足以亡;大臣不任,足以亡;國爵不用,足以亡;親
    佞近讒,足以亡;舉百事不時,足以亡;使民不節,足以亡;刑罰不中,
    足以亡;內失眾心,足以亡;外大國,足以亡。”
    夫福生于隱約,而禍生于得意,齊頃公是也。齊頃公、桓公之子孫也
    ,地廣民眾,兵強國富,又得霸者之余尊,驕蹇怠傲,未嘗肯出會同諸侯
    ,乃興師伐魯,反敗衛師于新筑,輕大之行甚。俄而晉魯往聘,以使者戲
    ,二國怒,歸求党与助,得衛及曹,四國相輔期戰于鞍,大敗齊師,獲齊
    頃公,斬逢丑父,于是淮罌鄭怖搗瓿蟾鋼雌郟脖繼擁霉欏跛牢疾,七年不
    飲酒,不食肉,外金石絲竹之聲,遠婦女之色,出會与盟,卑下諸侯,國
    家內得行義,聲問震乎諸侯,所亡之地弗求而自為來,尊寵不武而得之,
    可謂能免變化以致之,故福生于隱約,而禍生于得意,此得失之效也。
    大功之效,在于用賢積道,浸章浸明;衰滅之過,在于得意而怠,浸
    蹇浸亡,晉文公是其效也。晉文公出亡,修道不休,得至于饗國,饗國之
    時,上無明天子,下無賢方伯,強楚主會,諸侯背畔,天子失道,出居于
    鄭。文公于是憫中國之微,任咎犯、先軫、陽處父,畜愛百姓,厲養戎士
    ,四年政治內定,則舉兵而伐衛,執曹伯,還敗強楚,威震天下,明王法
    率諸侯而朝天子,莫敢不听,天下曠然平定,周室尊顯,故曰大功之效,
    在于用賢積道,浸章浸明,文公于是霸功立,期至意得湯武之心,作而忘
    其眾,一年三用師,且弗休息。遂進而圍許,兵亟弊不能服,罷諸侯而歸
    ,自此而怠政事,為狄泉之盟,不親至,信衰誼缺,如羅不補,威武折不
    信,則諸侯不朝,鄭遂叛,夷狄內侵,衛遷于商止。故曰:衰滅之過,
    在于得意而怠,浸蹇浸亡。
    田子方侍魏文侯坐,太子擊趨而入見,賓客群臣皆起,田子方獨不起
    ,文侯有不說之色,太子亦然,田子方稱曰:“為子起歟?無如禮何!不
    為子起歟?無如罪何!請為子誦楚恭王之為太子也,將出之云夢,遇大夫
    工尹,工尹遂趨避家人之門中,太子下車從之家人之門中曰:‘子大夫何
    為其若是?吾聞之,敬其父者不兼其子,兼其子者不祥莫大焉,子大夫何
    為其若是?’工尹曰:‘向吾望見子之面,今而后記子之心,審如此,汝
    將何之?’”文侯曰:“善。”太子擊前誦恭王之言,誦三遍而請習之。
    子贛之承,或在涂,見道側巾幣布擁蒙而衣衰,其名曰丹綽。子贛問
    焉,曰:“此至承几何?”嘿然不對。子贛曰:“人問乎己而不應,何也
    ?”屏其擁蒙而言曰:“望而黷人者,仁乎?睹而不識者,智乎?輕侮人
    者,義乎?”子贛下車曰:“賜不仁,過聞三言,可复聞乎?”曰:“是
    足于子矣,吾不告子。”于是子贛三偶則式,五偶則下。
    孫叔敖為楚令尹,一國吏民皆來賀,有一老父衣衣,冠白冠,后來吊
    ,孫叔敖正衣冠而出見之,謂老父曰:“楚王不知臣不肖,使臣受吏民之
    垢,人盡來賀,子獨后來吊,豈有說乎?”父曰:“有說,身已貴而驕人
    者民去之;位已高而擅權者君惡之;祿已厚而不知足者患處之。”孫叔敖
    再拜曰:“敬受命,愿聞余教。”父曰:“位已高而意益下,官益大而心
    益小,祿已厚而慎不敢取;君謹守此三者足以治楚矣。
    魏安厘王十一年,秦昭王謂左右曰:“今時韓魏与秦孰強?”對曰:
    “不如秦強。”王曰:“今時如耳魏齊与孟嘗芒卯孰賢?”對曰:“不如
    孟嘗芒卯之賢。”王曰:“以孟嘗芒卯之賢,率強韓魏以攻秦,猶奈寡人
    何也?今以無能如耳魏齊而率強韓魏以伐秦,其無奈寡人何,亦明矣!”
    左右皆曰然,申旗伏瑟而對曰:“王之料天下過矣。當六晉之時,智氏最
    強,滅范中行氏,又率韓魏之兵以圍趙襄子于晉陽,決晉水以灌晉陽之城
    ,不滿者三板,智伯行水,魏宣子御,韓康子為驂乘,智伯曰:‘吾始不
    知水可以亡人國也,乃今知之;汾水可以灌安邑,絳水可以灌平陽。’魏
    宣子肘韓康子,康子履魏宣子之足,肘足接于車上,而智氏分,身死國亡
    ,為天下笑。今秦雖強不過智氏,韓魏雖弱,尚賢其在晉陽之下也,此方
    其用肘足之時,愿王之必勿易也。”于是秦王恐。
    魏公子牟東行,穰侯送之曰:“先生將去冉之山東矣,獨無一言以教
    冉乎?”魏公子牟曰:“微君言之,牟几忘語君,君知夫官不与勢期,而
    勢自至乎?勢不与富期,而富自至乎?富不与貴期,而貴自至乎?貴不与
    驕期,而驕自至乎?驕不与罪期,而罪自至乎?罪不与死期,而死自至乎
    ?”穰侯曰:“善,敬受明教。”
    高上尊賢,無以驕人;聰明圣智,無以窮人;資給疾速,無以先人;
    剛毅勇猛,無以胜人。不知則問,不能則學。雖智必質,然后辯之;雖能
    必讓,然后為之;故士雖聰明圣智,自守以愚;功被天下,自守以讓;勇
    力距世,自守以怯;富有天下,自守以廉;此所謂高而不危,滿而不溢者
    也。
    齊桓公為大臣具酒,期以日中,管仲后至,桓公舉觴以飲之,管仲半
    棄酒。桓公曰:“期而后至,飲而棄酒,于禮可乎?”管仲對曰:“臣聞
    酒入舌出,舌出者言失,言失者身棄,臣計棄身不如棄酒。”桓公笑曰:
    “仲父起就坐。楚恭王与晉厲公戰于鄢陵之時,司馬子反渴而求飲,豎谷
    陽持酒而進之,子反曰:‘退,酒也。’谷陽曰:‘非酒也。’子反又曰
    :‘退,酒也。’谷陽又曰:‘非酒也。’子反受而飲之,醉而寢。恭王
    欲复戰,使人召子反,子反辭以心疾,于是恭王駕往入幄,聞酒臭曰:‘
    今日之戰,所恃者司馬,司馬至醉如此,是亡吾國而不恤吾眾也,吾無以
    复戢矣!’于是乃誅子反以為戮,還師。”夫谷陽之進酒也,非以妒子反
    忠,愛之而适足以殺之,故曰:“小忠,大忠之賊也;小利,大利之殘也
    。好戰之臣,不可不察也!”
    羞小恥以构大怨,貪小利以亡大眾;春秋有其戒,晉先軫是也。先軫
    欲要功獲名,則以秦不假道之故,請要秦師,襄公曰:“不可。夫秦伯与
    吾先君有結,先君一日薨而興師擊之,是孤之負吾先君,敗鄰國之交而失
    孝子之行也。”先軫曰:“先君薨而不吊贈,是無哀吾喪也;興師徑吾地
    而不假道,是弱吾孤也;且柩畢尚薄屋,無哀吾喪也。”興師。卜曰:“
    大國師將至,請擊之。”則听先軫興兵要之嚃鱁碇皇洌鄭尥顏擼泊蠼嵩构
    禍于秦;接刃流血,伏尸暴骸,糜爛國家,十有余年,卒喪其師眾,禍及
    大夫,憂累后世,故好戰之臣不可不察也。
    魯哀公問孔子曰:“予聞忘之甚者,徙而忘其妻,有諸乎?”孔子對
    曰:“此非忘之甚者也,忘之甚者忘其身。”哀公曰:“可得聞与?”對
    曰:“昔夏桀貴為天子,富有天下,不修禹之道,毀坏辟法,裂絕世祀,
    荒淫于樂,沈酗于酒,其臣有左師触龍者,諂諛不止,湯誅桀,左師触龍
    者,身死,四支不同壇而居,此忘其身者也。”哀公愀然變色曰:“善!
    ”
    孔子之周,觀于太廟右陛之前,有金人焉,三緘其口而銘其背曰:“
    古之慎言人也,戒之哉!戒之哉!無多言,多口多敗;無多事,多事多患
    。安樂必戒,無行所悔。勿謂何傷,其禍將長;勿謂何害,其禍將大;勿
    謂何殘,其禍將然;勿謂莫聞,天妖伺人;熒熒不滅,炎炎奈何;涓涓不
    壅,將成江河;綿綿不絕,將成网羅;青青不伐,將尋斧柯;誠不能慎之
    ,禍之根也;曰是何傷?禍之門也。強梁者不得其死,好胜者必遇其敵;
    盜怨主人,民害其貴。君子知天下之不可蓋也,故后之下之,使人慕之;
    執雌持下,莫能与之爭者。人皆趨彼,我獨守此;眾人惑惑,我獨不從;
    內藏我知,不与人論技;我雖尊高,人莫害我。夫江河長百谷者,以其卑
    下也;天道無親,常与善人;戒之哉!戒之哉!”孔子顧謂弟子曰:“記
    之,此言雖鄙,而中事情。詩曰:‘戰戰兢兢,如臨深淵,如履薄冰’。
    行身如此,豈以口遇禍哉!”
    魯哀侯棄國而走齊,齊侯曰:“君何年之少而棄國之蚤?”魯哀侯曰
    :“臣始為太子之時,人多諫臣,臣受而不用也;人多愛臣,臣愛而不近
    也,是則內無聞而外無輔也。是猶秋蓬,惡于根本而美于枝葉,秋風一起
    ,根且拔也。”
    孔子行游中路聞哭者聲,其音甚悲,孔子曰:“驅之!驅之!前有异
    人音。”少進,見之,丘吾子也,擁鐮帶索而哭,孔子辟車而下,問曰:
    “夫子非有喪也?何哭之悲也。”丘吾子對曰:“吾有三失。”孔子曰:
    “愿聞三失。”丘吾子曰:“吾少好學問,周遍天下,還后吾親亡,一失
    也。事君奢驕,諫不遂,是二失也。厚交友而后絕,三失也。樹欲靜乎風
    不定,子欲養吾親不待;往而不來者,年也;不可得再見者,親也。請從
    此辭。”則自刎而死。孔子曰:“弟子記之,此足以為戒也。”于是弟子
    歸養親者十三人。
    孔子論詩至于正月之六章,輝唬骸安環曄敝淳櫻財癲淮眨看由弦朗澇
    蚍系潰參上离俗則危身;世不与善,己獨由之,則曰非妖則孽也;是以桀
    殺關龍逢,紂殺王子比干,故賢者不遇時,常恐不終焉。詩曰:‘謂天蓋
    高,不敢不局;謂地蓋厚,不敢不。’此之謂也。”
    孔子見羅者,其所得者皆黃口也,孔子曰:“黃口盡得,大爵獨不得
    ,何也?”羅者對曰:“黃口從大爵者不得,大爵從黃口者可得。”孔子
    顧謂弟子曰:“君子慎所從,不得其人則有羅网之患。”
    修身正行,不可以不慎:嗜欲使行虧,讒諛亂正心,眾口使意回,憂
    患生于所忽,禍起于細微,污辱難湔洒,敗事不可后追,不深念遠慮,后
    悔當几何?夫徼幸者,伐性之斧也;嗜欲者,逐禍之馬也;謾諛者,窮辱
    之舍也;取虐于人者,趨禍之路也,故曰去徼幸,務忠信,節嗜欲,無取
    虐于人,則稱為君子,名聲常存。怨生于不報,禍生于多福,安危存于自
    處,不困在于蚤豫,存亡在于得人,慎終如始,乃能長久。能行此五者,
    可以全身,己所不欲,勿施于人,是謂要道也。
    顏回將西游,問于孔子曰:“何以為身?”孔子曰:“恭敬忠信,可
    以為身。恭則免于眾,敬則人愛之,忠則人与之,信則人恃之;人所愛,
    人所与,人所恃,必免于患矣,可以臨國家,何況于身乎?故不比數而比
    疏,不亦遠乎?不修中而修外,不亦反乎?不先慮事,臨難乃謀,不亦晚
    乎?”
    凡司其身,必慎五本:一曰柔以仁,二曰誠以信,三曰富而貴毋敢以
    驕人,四曰恭以敬,五曰寬以靜。思此五者,則無凶命,用能治敬,以助
    天時,凶命不至,而禍不來。友人者,非敬人也,自敬也。貴人者,非貴
    人也,自貴也。昔者吾嘗見天雨金石与血;吾嘗見四月十日并出,有与天
    滑;吾嘗見高山之崩,深谷之窒,大都王宮之破,大國之滅;吾嘗見高山
    之為裂,深淵之沙竭,貴人之車裂;吾嘗見稠林之無木,平原為溪谷,君
    子為御仆;吾嘗見江河干為坑,正冬采榆葉,仲夏雨雪霜,千乘之君,万
    乘之主,死而不葬。是故君子敬以成其名,小人敬以除其刑,奈何無戒而
    不慎五本哉!
    魯有恭士,名曰机泛,行年七十,其恭益甚,冬日行陰,夏日行陽,
    市次不敢不行參,行必隨,坐必危,一食之間,三起不羞,見衣裘褐之士
    則為之禮,魯君問曰:“机子年甚長矣,不可釋恭乎?”机泛對曰:“君
    子好恭以成其名,小人學恭以除其刑,對君之坐,豈不安哉?尚有差跌;
    一食之上,豈不美哉?尚有哽噎;今若泛所謂幸者也,固未能自必,鴻鵠
    飛衝天,豈不高哉?蛇繳尚得而加之;虎豹為猛,人尚食其肉,席其皮;
    譽人者少,惡人者多,行年七十,常恐斧質之加于泛者,何釋恭為?”成
    回學于子路三年,回恭敬不已,子路問其故何也?回對曰:“臣聞之,行
    者比于鳥,上畏鷹,下畏网羅;夫人為善者少,為讒者多,若身不死,安
    知禍罪不。行年七十,常恐行節之虧,回是以恭敬待大命。”子路稽首曰
    :“君子哉!”

    卷十一 善說

    孫卿曰:“夫談說之術,齊庄以立之,端誠以處之,堅強以持之,譬
    稱以諭之,分別以明之,歡欣憤滿以送之,寶之珍之,貴之神之,如是則
    說常無不行矣。”夫是之謂能貴其所貴。傳曰:“唯君子為能貴其所貴也
    。”詩云:“無易由言,無曰苟矣。”鬼谷子曰:“人之不善而能矯之者
    難矣。說之不行,言之不從者,其辯之不明也;既明而不行者,持之不固
    也;既固而不行者,未中其心之所善也。辯之明之,持之固之,又中其人
    之所善,其言神而珍,白而分,能入于人之心,如此而說不行者,天下未
    嘗聞也。此之謂善說。”子貢曰:“出言陳辭,身之得失,國之安危也。
    ”詩云:“辭之繹矣,民之莫矣。”夫辭者人之所以自通也。主父偃曰:
    “人而無辭,安所用之。”昔子產修其辭,而趙武致其敬;王孫滿明其言
    ,而楚庄以慚;蘇秦行其說,而六國以安;蒯通陳說,而身得以全。夫辭
    者乃所以尊君、重身、安國、全性者也。故辭不可不修而說不可不善。
    趙使人謂魏王曰:“為我殺范痤,吾請獻七十里之地。”魏王曰:“
    諾”。使吏捕之,圍而未殺。痤自上屋騎危,謂使者曰:“与其以死痤市
    ,不如以生痤市,有如痤死,趙不与王地,則王奈何?故不若与定割地,
    然后殺痤。”魏王曰:“善”。痤因上書信陵君曰:“痤故魏之免相也。
    趙以地殺痤而魏王听之,有如強秦亦將襲趙之欲,則君且奈何?”信陵君
    言于王而出之。
    吳人入荊,召陳怀公,怀公召國人曰:“欲与荊者左,欲与吳者右。
    ”逄滑當公而進曰:“吳未有福,荊未有禍。”公曰:“國胜君出,非禍
    而奚?”對曰:“小國有是猶复,而況大國乎?楚雖無德,亦不斬艾其民
    ,吳日弊兵,暴骨如莽,未見德焉?天其或者正訓楚也!禍之适吳,何日
    之有?”陳侯從之。
    桓公立仲父,致大夫曰:“善吾者入門而右,不善吾者入門而左。”
    有中門而立者,桓公問焉。對曰:“管子之知,可与謀天下,其強可与取
    天下。君恃其信乎?內政委焉;外事斷焉。驅民而歸之,是亦可奪也。”
    桓公曰:“善。”乃謂管仲:“政則卒歸于子矣,政之所不及,唯子是匡
    。”管仲故筑三歸之台,以自傷于民。
    齊宣王出獵于社山,社山父老十三人相与勞王,王曰:“父老苦矣!
    ”謂左右賜父老田不租,父老皆拜,閭丘先生不拜。王曰:“父老以為少
    耶?”謂左右复賜父老無徭役,父老皆拜,閭丘先生又不拜。王曰:“拜
    者去,不拜者前。”曰:“寡人今觀父老幸而勞之,故賜父老田不租,父
    老皆拜,先生獨不拜,寡人自以為少,故賜父老無徭役,父老皆拜,先生
    又獨不拜,寡人得無有過乎?”閭丘先生對曰:“惟聞大王來游,所以為
    勞大王,望得壽于大王,望得富于大王,望得貴于大王。”王曰:“天殺
    生有時,非寡人所得与也,無以壽先生;倉廩雖實,以備災害,無以富先
    生;大官無缺,小官卑賤,無以貴先生。”閭丘先生對曰:“此非人臣所
    敢望也。愿大王選良富家子,有修行者以為吏,平其法度,如此臣少可以
    得壽焉;春秋冬夏,振之以時,無煩扰百姓,如是臣可少得以富焉;愿大
    王出令,令少者敬長,長者敬老,如是臣可少得以貴焉;今大王幸賜臣田
    不租,然則倉廩將虛也。賜臣無徭役,然則官府無使焉,此固非人臣之所
    敢望也。”齊王曰:“善。愿請先生為相。”
    孝武皇帝時,汾陰得寶鼎而獻之于甘泉宮,群臣賀,上壽曰:“陛下
    得周鼎。”侍中虞丘壽王獨曰:“非周鼎。”上聞之,召而問曰:“朕得
    周鼎,群臣皆以為周鼎而壽王獨以為非,何也?壽王有說則生,無說則死
    。”對曰:“臣壽王安敢無說?臣聞夫周德始產于后稷,長于公劉,大于
    大王,成于文武,顯于周公,德澤上洞,天下漏泉,無所不通,上天報應
    ,鼎為周出,故名周鼎。今漢自高祖繼周,亦昭德顯行,布恩施惠,六合
    和同,至陛下之身愈盛,天瑞并至,征祥畢見。昔始皇帝親出鼎于彭城而
    不能得。天昭有德,寶鼎自至,此天之所以予漢,乃漢鼎,非周鼎也!”
    上曰:“善!”群臣皆稱:“万歲!”是日賜虞丘壽王黃金十斤。
    晉獻公之時,東郭民有祖朝者,上書獻公曰:“草茅臣東郭民祖朝,
    愿請聞國家之計。”獻公使使出告之曰:“肉食者已慮之矣。藿食者尚何
    与焉?”祖朝對曰:“大王獨不聞古之將曰桓司馬者,朝朝其君,舉而宴
    ,御呼車,驂亦呼車,御肘其驂曰:‘子何越云為乎?何為借呼車?’驂
    謂其御曰:‘當呼者呼,乃吾事也,子當御正子之轡銜耳。子今不正轡銜
    ,使馬卒然惊,妄轢道中行人,必逢大敵,下車免劍,涉血履肝者固吾事
    也。子宁能辟子之轡,下佐我乎?其禍亦及吾身,与有深憂,吾安得無呼
    車乎?’今大王曰:‘食肉者已慮之矣,藿食者尚何与焉?’設使食肉者
    一旦失計于廟堂之上,若臣等藿食者,宁得無肝膽涂地于中原之野与?其
    禍亦及臣之身。臣与有其憂深。臣安得無与國家之計乎?”獻公召而見之
    ,三日与語,無复憂者,乃立以為師也。
    客謂梁王曰:“惠子之言事也善譬,王使無譬,則不能言矣。”王曰
    :“諾。”明日見,謂惠子曰:“愿先生言事則直言耳,無譬也。”惠子
    曰:“今有人于此而不知彈者,曰:‘彈之狀何若?’應曰:‘彈之狀如
    彈。’諭乎?”王曰:“未諭也。”“于是更應曰:‘彈之狀如弓而以竹
    為弦。’則知乎?”王曰:“可知矣。”惠子曰:“夫說者固以其所知,
    諭其所不知,而使人知之。今王曰無譬則不可矣。”王曰:“善。”
    孟嘗君寄客于齊王,三年而不見用,故客反謂孟嘗君曰:“君之寄臣
    也,三年而不見用,不知臣之罪也?君之過也?”孟嘗君曰:“寡人聞之
    ,縷因針而入,不因針而急,嫁女因媒而成,不因媒而親。夫子之材必薄
    矣,尚何怨乎寡人哉?”客曰:“不然,臣聞周氏之嚳,韓氏之盧,天下
    疾狗也。見菟而指屬,則無失菟矣;望見而放狗也,則累世不能得菟矣!
    狗非不能,屬之者罪也。”孟嘗君曰:“不然,昔華舟杞梁戰而死,其妻
    悲之,向城而哭,隅為之崩,城為之,君子誠能刑于內,則物應于外矣。
    夫土壤且可為忠,況有食谷之君乎?”客曰:“不然,臣見鷦鷯巢于葦苕
    ,著之發毛,建之女工不能為也,可謂完堅矣。大風至,則苕折卵破子死
    者,何也?其所托者使然也。且夫狐者人之所攻也,鼠者人之所熏也。臣
    未嘗見稷狐見攻,社鼠見熏也,何則?所托者然也。”于是孟嘗君复屬之
    齊,齊王使為相。
    陳子說梁王,梁王說而疑之曰:“子何為去陳侯之國而教小國之孤于
    此乎?”陳子曰:“夫善亦有道,而遇亦有時,昔傅說衣褐帶劍,而筑于
    秕傳之城,武丁夕夢,旦得之,時王也;宁戚飯牛,康衢擊車輻而歌,顧
    見桓公得之,時霸也;百里奚自賣五羊之皮,為秦人虜,穆公得之,時強
    也。論若三子之行,未得為孔子駿徒也。今孔子經營天下,南有陳蔡之甋
    ,而北干景公,二坐而五立,未嘗离也。孔子之時不行,而景公之時怠也
    。以孔子之圣,不能以時行,說之怠,亦獨能如之何乎?”
    林既衣韋衣而朝齊景公,齊景公曰:“此君子之服也?小人之服也?
    ”林既逡巡而作色曰:“夫服事何足以端士行乎?昔者荊為長劍危冠,令
    尹子西出焉;齊短衣而遂坅垠鉊庄仲隰朋出焉;越文身剪發,范蠡大夫种
    出焉;西戎左衽而椎結,由余亦出焉。即如君言,衣狗裘者當犬吠,衣羊
    裘者當羊鳴,且君衣狐裘而朝,意者得無為變乎?”景公曰:“子真為勇
    悍矣,今未嘗見子之奇辯也。一鄰之斗也,千乘之胜也。”林既曰:“不
    知君之所謂者何也?夫登高臨危而目不,而足不陵者,此工匠之勇悍也入
    深淵,刺蛟龍,抱黿鼉而出者,此漁夫之勇悍也;入深山,刺虎豹,抱熊
    羆而出者,此獵夫之勇悍也;不難斷頭,裂腹暴骨,流血中流者,此武士
    之勇悍也。今臣居廣廷,作色端辯,以犯主君之怒,前雖有乘軒之賞,未
    為之動也;后雖有斧質之威,未為之恐也;此既之所以為勇悍也。”魏文
    侯与大夫飲酒,使公乘不仁為觴政曰:“飲不者浮以大白。”文侯飲而不
    盡公乘不仁舉曰浮君。君視而不應,侍者曰:“不仁退,君已醉矣。”公
    乘不仁曰:“周書曰:‘前車覆,后車戒。’蓋言其危,為人臣者不易,
    為君亦不易。今君已設令,令不行,可乎?”君曰:“善。”舉白而飲,
    飲畢曰:“以公胜不仁為上客。”
    襄成君始封之日,衣翠衣,帶玉劍,履縞舄,立于游水之上,大夫擁
    鐘錘,縣令執桴號令,呼:“誰能渡王者于是也?”楚大夫庄辛,過而說
    之,遂造托而拜謁,起立曰:“臣愿把君之手,其可乎?”襄成君忿作色
    而不言。庄辛遷延沓手而稱曰:“君獨不聞夫鄂君子皙之泛舟于新波之中
    也?乘青翰之舟,极芘,張翠蓋而犀尾,班麗褂衽,會鐘鼓之音,畢婸斳
    甸炊瑁哺璐竊唬骸蠢餒草濫予昌澤予昌州州焉乎秦胥胥縵予乎昭澶秦菖滲
    刱揤蹻!刀蹙羽霸唬骸次岵恢霸礁瑁滄郵暈拔頁抵礎!滌謔悄蘇僭揭耄材
    順之曰:‘今夕何夕搴中洲流,今日何日兮,得与王子同舟。蒙羞被好兮
    ,不訾詬恥,心几頑而不絕兮,知得王子。山有木兮木有枝,心說君兮君
    不知。’于是鄂君子皙乃q修袂,行而擁之,舉繡被而覆之。鄂君子皙,
    親楚王母弟也。官為令尹,爵為執圭,一榜婸斳痰媒歡盡意焉。今君何以
    菖于鄂君子皙,臣何以獨不若榜皕耍蒼赴丫詞鄭財洳豢珊我玻俊襄成君乃
    奉手而進之,曰:“吾少之時,亦嘗以色稱于長者矣。未嘗過如此之卒也
    。自今以后,愿以壯少之禮謹受命。”
    雍門子周以琴見乎孟嘗君。孟嘗君曰:“先生鼓琴亦能令文悲乎?”
    雍門子周曰:“臣何獨能令足下悲哉?臣之所能令悲者,有先貴而后賤,
    先富而后貧者也。不若身材高妙,适遭暴亂,無道之主,妄加不道之理焉
    ;不若處勢隱絕,不及四鄰,折儐厭,襲于窮巷,無所告徊蝗艚換斷喟次
    拊苟耄蒼陡熬參薷聰嗉詞保徊蝗羯偈殘值鼙鵠耄家室不足,憂蹙盈。當是
    之時也,固不可以聞飛鳥疾風之聲,窮窮焉固無樂已。凡若是者,臣一為
    之徽膠援琴而長太息,則流涕沾衿矣。今若足下千乘之君也,居則廣廈邃
    房,下羅帷,來清風,倡优侏儒處前選進而諂諛;燕則斗象棋而舞鄭女,
    激楚之切風,練色以淫目,流聲以虞耳;水游則連方舟,載羽旗,鼓吹乎
    不測之淵;野游則馳騁弋獵乎平原廣囿,格猛獸;入則撞鐘擊鼓乎深宮之
    中。方此之時,視天地曾不若一指,忘死与生,雖有善琴者,固未能令足
    下悲也。”孟嘗君曰:“否!否!文固以為不然。”雍門子周曰:“然臣
    之所為足下悲者一事也。夫聲敵帝而困秦者君也;連五國之約,南面而伐
    楚者又君也。天下未嘗無事,不從則橫,從成則楚王,橫成則秦帝。楚王
    秦帝,必報讎于薛矣。夫以秦、楚之強而報讎于弱薛,譽之猶摩蕭斧而伐
    朝菌也,必不留行矣。天下有識之士無不為足下寒心酸鼻者。千秋万歲后
    ,廟堂必不血食矣。高台既以坏,曲池既以漸,墳墓既以下而青廷矣。嬰
    儿豎子樵采薪蕘者,躅其足而歌其上,眾人見之,無不愀焉,為足下悲之
    曰:‘夫以孟嘗君尊貴乃可使若此乎?’”于是孟嘗君泫然泣涕,承睫而
    未殞,雍門子周引琴而鼓之,徐動宮征,微揮羽角,切終而成曲,孟嘗君
    涕浪汗增,欷而就之曰:“先生之鼓琴令文立若破國亡邑之人也。”
    蘧伯玉使至楚,逢公子皙濮水之上,子皙接草而待曰:“敢問上客將
    何之?”蘧伯玉為之軾車。公子皙曰:“吾聞上士可以托色,中士可以托
    辭,下士可以托財,三者固可得而托身耶?”蘧伯玉曰:“謹受命。”蘧
    伯玉見楚王,使事畢,坐談話,從容言至于士。楚王曰:“何國最多士?
    ”蘧伯玉曰:“楚最多士。”楚王大悅。蘧伯玉曰:“楚最多士而楚不能
    用。”王造然曰:“是何言也?”蘧伯玉曰:“伍子胥生于楚,逃之吳。
    吳受而相之。發兵攻楚,墮平王之墓。伍子胥生于楚,吳善用之。舋狜黃
    生于楚,走之晉,治七十二縣,道不拾遺,民不妄得,城郭不閉,國無盜
    賊,狜黃生于楚而晉善用之。今者臣之來,逢公子皙濮水之上,辭言‘上
    士可以托色,中士可以托辭,下士可以托財,三者固可得而托身耶?’又
    不知公子皙將何治也。”于是楚王發使一駟,副使二乘,追公子皙濮水之
    上,子皙還重于楚,蘧伯玉之力也。故詩曰:“誰能烹魚,溉之釜瀻,孰
    將西歸,怀之好音。”此之謂也。物之相得,固微甚矣。
    叔向之弟羊舌虎善樂達,達有罪于晉,晉誅羊舌虎,叔向為之奴。既
    而祁奚曰:“吾聞小人得位,不爭不義,君子所憂,不救不祥。”乃往見
    范桓子而說之曰:“聞善為國者,賞不過;刑不濫。賞過則懼及淫人;刑
    濫則懼及君子。(与不幸而過),宁過而賞淫人,無過而刑君子,故堯之
    刑也,殛鯀于羽山而用禹;周之刑也,管、蔡而相周公,不濫刑也。”桓
    子乃命吏出叔向,救人之患者,行危苦而不避煩辱,猶不能免。今祁奚論
    先王之德而叔向得免焉,學豈可已哉?
    張祿掌門,見孟嘗君曰:“衣新而不舊,倉庾盈而不虛,為之有道,
    君亦知之乎?”孟嘗君曰:“衣新而不舊,則是修也。倉庾盈而不虛,則
    是富也。為之奈何?其說可得聞乎?”張祿曰:“愿君貴則舉賢,富則振
    貧,若是則衣新而不舊,倉庾盈而不虛矣。”孟嘗君以其言為然,說其意
    ,辯其辭,明日使人奉黃金百斤,文織百純,進之張先生。先生辭而不受
    。后先生复見孟嘗君。孟嘗君曰:“前先生幸教文曰:‘衣新而不舊,倉
    庾盈而不虛,為之有說,汝亦知之乎?’文竊說教,故使人奉黃金百斤,
    文織百純,進之先生,以補門內之不贍者,先生曷為辭而不受乎?”張祿
    曰:“君將掘君之偶錢,發君之庾粟以補士,則衣弊履穿而不贍耳。何暇
    衣新而不舊,倉瘐盈而不虛乎?”孟嘗君曰:“然則為之奈何?”張祿曰
    :“夫秦者四塞之國也。游宦者不得入焉。愿君為吾為丈尺之書,寄我与
    秦王,我往而遇乎,固君之入也。往而不遇乎,雖人求間謀,固不遇臣矣
    。”孟嘗君曰:“敬聞命矣。”因為之書,寄之秦王,往而大遇。謂秦王
    曰:“自祿之來入大王之境,田疇益辟,吏民益治,然而大王有一不得者
    ,大王知之乎?”王曰:“不知。”曰:“夫山東有相,所謂孟嘗君者,
    其人賢人,天下無急則已,有急則能收天下雄俊之士,与之合交連友者,
    疑獨此耳。然則大王胡不為我友之乎?”秦王曰:“敬受命。”奉千金以
    遺孟嘗君,孟嘗君輟食察之而寤曰:“此張生之所謂衣新而不舊,倉庾盈
    而不虛者也。”
    庄周貧者,往貸粟于魏,文侯曰:“待吾邑粟之來而獻之。”周曰:
    “乃今者周之來,見道傍牛蹄中有鮒魚焉,大息謂周曰:‘我尚可活也?
    ’周曰:‘須我為汝南見楚王,決江、淮以溉汝。’鮒魚曰:‘今吾在盆
    瓮之中耳,乃為我見楚王,決江、淮以溉我,汝即求我枯魚之肆矣。’今
    周以貧故來貸粟,而曰須我邑粟來也而賜臣,即來亦求臣佣肆矣。”文侯
    于是乃發粟百鐘,送之庄周之室。
    晉平公問叔向曰:“歲飢民疫,翟人攻我,我將若何?”對曰:“歲
    飢來年而反矣,疾疫將止矣,翟人不足患也。”公曰:“患有大于此者乎
    ?”對曰:“夫大臣重祿而不极諫,近臣畏罪而不敢言,左右顧寵于小官
    而君不知。此誠患之大者也。”公曰:“善。”于是令國中曰:“欲有諫
    者為之隱,左右言及國吏罪。”
    趙簡子攻陶,有二人先登,死于城上,簡子欲得之,陶君不与。承盆
    疽謂陶君曰:“簡子將掘君之墓,以与君之百姓市曰:‘菖邑梯城者將赦
    之,不者將掘其墓,朽者揚其灰,未朽者辜其尸。’陶君懼,謂效二人之
    尸以為和。
    子貢見太宰翎邰騤桹靺翱鬃雍穩紓俊倍栽唬骸俺疾蛔災礎!碧痹自唬
    骸白不知,何以事之?”對曰:“惟不知,故事之,夫子其猶大山林也,
    百姓各足其材焉。”太宰唬骸白釉齜蜃雍俊倍栽唬骸胺蜃硬豢稍病虼推漵
    桃煥酪玻慘砸煥澇齟笊劍不益其高,且為不知。”太宰唬骸叭輝蜃佑興病
    !倍栽唬骸疤煜掠寫箝錐佣啦蛔焉,不識誰之罪也。”
    趙簡子問子貢曰:“孔子為人何如?”子貢對曰:“賜不能識也。”
    簡子不說曰:“夫子事孔子數十年,終業而去之,寡人問子,子曰不能識
    ,何也?”子貢曰:“賜譬渴者之飲江海,知足而已,孔子猶江海也,賜
    則奚足以識之。”簡子曰:“善哉!子貢之言也。”
    齊景公謂子貢曰:“子誰師?”曰:“臣師仲尼?”公曰:“仲尼賢
    乎?”對曰:“賢。”公曰:“其賢何若?”對曰:“不知也。”公曰:
    “子知其賢而不知其奚若,可乎?”對曰:“今謂天高,無少長愚智皆知
    高,高几何?皆曰不知也,是以知仲尼之賢而不知其奚若。”
    趙襄子謂仲尼曰:“先生委質以見人主七十君矣,而無所通,不識世
    無明君乎?意先生之道,固不通乎?”仲尼不對。异日,襄子見子路曰:
    “嘗問先生以道,先生不對,知而不對則隱也。隱則安得為仁;若信不知
    ,安得為圣?”子路曰:“建天下之鳴鐘,而撞之以挺,豈能發其聲乎哉
    ?君問先生,無乃猶以挺撞乎?”
    衛將軍文子問子貢曰:“季文子三窮而三通,何也?”子貢曰:“其
    窮事賢,其通舉窮,其富分貧,其貴禮賤。窮而事賢則不悔;通而舉窮則
    忠于朋友,富而分貧則宗族親之;貴而禮賤則百姓戴之。其得之,固道也
    ;失之,命也。”曰:“失而不得者,何也?”曰:“其窮不事賢,其通
    不舉窮,其富不分貧,其貴不理賤,其得之,命也;其失之,固道也。”
    子路問于孔子曰:“管仲何如人也?”子曰:“大人也。”子路曰:
    “昔者管子說襄公,襄公不說,是不辯也;欲立公子糾而不能,是無能也
    ;家殘于齊而無憂色,是不慈也;桎梏而居檻車中無慚色,是無愧也;事
    所射之君,是不貞也;召忽死之,管仲不死,是無仁也。夫子何以大之?
    ”子曰:“管仲說襄公,襄公不說,管仲非不辯也,襄公不知說也;欲立
    公子糾而不能,非無能也,不遇時也;家殘于齊而無憂色,非不慈也,知
    命也;桎梏居檻車而無慚色,非無愧也,自裁也;事所射之君,非不貞也
    ,知權也;召忽死之,管仲不死,非無仁也。召忽者,人臣之材也,不死
    則三軍之虜也;死之則名聞天下,夫何為不死哉?管仲者,天子之佐,諸
    侯之相也,死之則不免為溝中之瘠;不死則功复用于天下,夫何為死之哉
    ?由!汝不知也。”
    晉平公問于師曠曰:“咎犯与趙衰孰賢?”對曰:“陽處父欲臣文公
    ,因咎犯,三年不達,因趙衰,三日而達。智不知其士眾,不智也;知而
    不言,不忠也;欲言之而不敢,無勇也;言之而不听,不賢也。”
    趙簡子問于成摶曰:“吾聞夫羊殖者,賢大夫也,是行奚然?”對曰
    :“臣摶不知也。”簡子曰:“吾聞之子与友親,子而不知,何也?”摶
    曰:“其為人也數變,其十五年也,廉以不匿其過;其二十也,仁以喜義
    ,其三十也,為晉中軍尉,勇以喜仁,其年五十也,為邊城將,遠者复親
    。今臣不見五年矣。恐其變,是以不敢知。”簡子曰:“果賢大夫也,每
    變益上矣。”

    卷十二 奉使

    春秋之辭有相反者四,既曰:“大夫無遂事。”不得擅生事矣。又曰
    :“出境可以安社稷,利國家者則專之可也。”既曰:“大夫以君命出,
    進退在大夫”矣,又曰:“以君命出,聞喪徐行而不反”者,何也?曰:
    “此義者各止其科,不轉移也。不得擅生事者,謂平生常經也;專之可也
    者,謂救危除患也;進退在大夫者,謂將帥用兵也;徐行而不反者,謂出
    使道聞君親之喪也。公子子結擅生事,春秋不非,以為救庄公危也。公子
    遂擅生事,春秋譏之,以為僖公無危事也。故君有危而不專救,是不忠也
    。若無危而擅生事,是不臣也。傳曰:‘詩無通詁,易無通吉,春秋無通
    義。’此之謂也。”
    趙王遣使者之楚,方鼓瑟而遣之,誡之曰:“必如吾言。”使者曰:
    “王之鼓瑟,未嘗悲若此也!”王曰:“宮商固方調矣!”使者曰:“調
    則何不書其柱耶?”王曰:“天有燥濕,弦有緩急,宮商移徙不可知,是
    以不書。”使者曰:“明君之使人也,任之以事,不制以辭,遇吉則賀之
    ,凶則吊之。今楚、趙相去,千有余里,吉凶憂患,不可豫知,猶柱之不
    可書也。詩云:‘莘莘征夫,每怀靡及。’”
    楚庄王舉兵伐宋,宋告急,晉景公欲發兵救宋,伯宗諫曰:“天方開
    楚,未可伐也。”乃求壯士,得霍人解揚,字子虎,往命宋毋降,道過鄭
    ,鄭新与楚親,乃執解揚而獻之楚。楚王厚賜,与約,使反其言,令宋趣
    降,三要,解揚乃許。于是楚乘揚以樓車,令呼宋使降,遂倍楚約而致其
    晉君命曰:“晉方悉國兵以救宋,宋雖急,慎毋降楚,晉今至矣。”楚庄
    王大怒,將烹之,解揚曰:“君能制命為義,臣能承命為信,受吾君命以
    出,雖死無二。”王曰:“汝之許我,已而倍之,其信安在?”解揚曰:
    “死以許王,欲以成吾君命,臣不恨也。”顧謂楚君曰:“為人臣無忘盡
    忠而得死者。”楚王諸弟皆諫王赦之。于是庄公卒赦解揚而歸之。晉爵之
    為上卿。故后世言霍虎。
    秦王以五百里地易鄢陵,鄢陵君辭而不受,使唐且謝秦王。秦王曰:
    “秦破韓滅魏,鄢陵君獨以五十里地存者,吾豈畏其威哉?吾多其義耳。
    今寡人以十倍之地易之,鄢陵君辭而不受,是輕寡人也。”唐且避席對曰
    :“非如此也。夫不以利害為趣者,鄢陵君也。夫鄢陵君受地于先君而守
    之。雖复千里不得當,豈獨五百里哉?”秦王忿然作色,怒曰:“公亦曾
    見天子之怒乎?”唐且曰:“王臣未曾見也。”秦王曰:“天子一怒,伏
    尸百万,流血千里。”唐且曰:“大王亦嘗見夫布衣韋帶之士怒乎?”秦
    王曰:“布衣韋帶之士怒也,解冠徒跣,以頸顙地耳,何難知者。”唐且
    曰:“此乃匹夫愚人之怒耳,非布衣韋帶之士怒也。夫專諸刺王僚,彗星
    襲月,奔星晝出;要离刺王子慶忌,蒼隼擊于台上;聶政刺韓王之季父,
    白虹貫日,此三人皆布衣韋帶之士怒矣。鷂臣蠾趙埠才澄窗,於天。士怒
    即已,一怒伏尸二人,流血五步。”即案匕首起視秦王曰:“今將是矣。
    ”秦王變色長跪曰:“先生就坐,寡人喻矣。秦破韓滅魏,鄢陵獨以五十
    里地存者,徒用先生之故耳。”
    齊攻魯。子貢見哀公,請求救于吳。公曰:“奚先君寶之用?”子貢
    曰:“使吳責寶而与我師,是不可恃也。”于是以楊干麻筋之弓六往。子
    貢謂吳王曰:“齊為無道,欲使周公之后不血食,且魯賦五百,邾賦三百
    ,不識以此益齊,吳之利与?非与?”吳王懼,乃興師救魯。諸侯曰:“
    齊伐周公之后,而吳救之。”遂朝于吳。
    魏文侯封太子擊于中山,三年,使不往來,舍人趙倉唐進稱曰:“為
    人子,三年不聞父問,不可謂孝。為人父,三年不問子,不可謂慈。君何
    不遣人使大國乎?”太子曰:“愿之久矣。未得可使者。”倉唐曰:“臣
    愿奉使,侯何嗜好?”太子曰:“侯嗜晨鳧,好北犬。”于是乃遣倉唐北
    犬,奉晨鳧,獻于文侯。倉唐至,上謁曰:“孽子擊之使者,不敢當大夫
    之朝,請以燕閑,奉晨鳧,敬獻庖廚,北犬,敬上涓人。”文侯悅曰:“
    擊愛我,知吾所嗜,知吾所好。”召倉唐而見之,曰:“擊無恙乎?”倉
    唐曰:“唯唯。”如是者三,乃曰:“君出太子而封之國君,名之,非禮
    也。”文侯怵然為之變容。問曰:“子之君無恙乎?”倉唐曰:“臣來時
    ,拜送書于庭。”文侯顧指左右曰:“子之君,長孰与是?”倉唐曰:“
    禮,擬人必于其倫,諸侯毋偶,無所擬之。”曰:“長大孰与寡人。”倉
    唐曰:“君賜之外府之裘,則能胜之,賜之斥帶,則不更其造。”文侯曰
    :“子之君何業?”倉唐曰:“業詩。”文侯曰:“于詩何好?”倉唐曰
    :“好晨風、黍离。”文侯自讀晨風曰:“彼晨風,郁彼北林,未見君子
    ,憂心欽欽,如何如何,忘我實多。”文侯曰:“子之君以我忘之乎?”
    倉唐曰:“不敢,時思耳。”文侯复讀黍离曰:“彼黍离离,彼稷之苗,
    行邁靡靡,中心搖搖,知我者謂我心憂,不知我者謂我何求?悠悠蒼天,
    此何人哉?”文侯曰:“子之君怨乎?”倉唐曰:“不敢,時思耳。”文
    侯于是遣倉唐賜太子衣一襲,敕倉唐以雞鳴時至。太子起拜,受賜發篋,
    視衣盡顛倒。太子曰:“趣早駕,君侯召擊也。”倉唐曰:“臣來時不受
    命。”太子曰:“君侯賜擊衣,不以為寒也,欲召擊,無誰与謀,故敕子
    以雞鳴時至,詩曰:‘東方未明,顛倒衣裳,顛之倒之,自公召之。’”
    遂西至謁。文侯大喜,乃置酒而稱曰:“夫遠賢而近所愛,非社稷之長策
    也。”乃出少子摯,封中山,而复太子擊。故曰:“欲知其子,視其友;
    欲知其君,視其所使。”趙倉唐一使而文侯為慈父,而擊為孝子。太子乃
    稱:“詩曰:‘鳳凰于飛,噦噦其羽,亦集爰止,藹藹王多吉士,維君子
    使,媚于天子。’舍人之謂也。”
    楚庄王欲伐晉,使豚尹觀焉。反曰:“不可伐也。其憂在上;其樂在
    下。且賢臣在焉,曰沈駒。”明年,又使豚尹觀,反曰:“可矣。初之賢
    人死矣。諂諛多在君之廬者,其君好樂而無禮;其下危處以怨上。上下离
    心,興師伐之,其民必反。”庄王從之,果如其言矣。
    梁王贅其群臣而議其過,任座進諫曰:坏君國廣以大,民堅而眾,國
    中無賢人辯士,奈何?”王曰:“寡人國小以狹,民弱臣少,寡人獨治之
    ,安所用賢人辯士乎?”任座曰:“不然,昔者齊無故起兵攻魯,魯君患
    之,召其相曰:‘為之奈何?’相對曰:‘夫柳下惠少好學,長而嘉智,
    主君試召使于齊。’魯君曰:‘吾千乘之主也,身自使于齊,齊不听。夫
    柳下惠特布衣韋帶之士也,使之又何益乎?’相對曰:‘臣聞之,乞火不
    得不望其炮矣。今使柳下惠于齊,縱不解于齊兵,終不愈益攻于魯矣。’
    魯君乃曰:‘然乎?’相即使人召柳下惠來。入門,衣不趨。魯君避席而
    立,曰:‘寡人所謂飢而求黍稷,渴而穿井者,未嘗能以觀喜見子。今國
    事急,百姓恐懼,愿借子大夫使齊。’柳下惠曰:‘諾。’乃東見齊侯。
    齊侯曰:‘魯君將懼乎?’柳下惠曰:‘臣君不懼。’齊侯忿然怒曰:‘
    吾望而魯城,芒若類失亡國,百姓發屋伐木以救城郭,吾視若魯君類吾國
    。子曰不懼,何也?’柳下惠曰:‘臣之君所以不懼者,以其先人出周,
    封于魯,君之先君亦出周,封于齊,相与出周南門,刳羊而約曰:“自后
    子孫敢有相攻者,令其罪若此刳羊矣。”臣之君固以刳羊不懼矣,不然,
    百姓非不急也。’齊侯乃解兵三百里。夫柳下惠特布衣韋帶之士,至解齊
    ,釋魯之難,奈何無賢士圣人乎?”
    陸賈從高祖定天下,名為有口辯士,居左右,常使諸侯,及高祖時,
    中國初定,尉佗平南越,因王之,高祖使陸賈賜尉佗印,為南越王。陸生
    至,尉佗椎結箕踞見陸生。陸生因說佗曰:“足下中國人,親戚昆弟墳墓
    在真定。今足下棄反天性,捐冠帶,欲以區區之越,与天子抗衡為敵國,
    禍且及身矣。且夫秦失其政,諸侯豪杰并起,惟漢王先入關,据咸陽,項
    籍倍約,自立為西楚霸王,諸侯皆屬,可謂至強。然漢王起巴蜀,鞭笞天
    下,劫諸侯,遂誅項羽,滅之。五年之間,海內平定,此非人力,天之所
    建也。天子聞君王王南越,不助天下誅暴逆,將相欲移兵而誅王,天子怜
    百姓新勞苦,且休之,遣臣授君王印,剖符通使,君王宜郊迎,北面稱臣
    ,乃欲以新造未集之越,屈強于此,漢誠聞之,掘燒君王先人冢墓,夷种
    宗族,使一偏將將十万眾臨越,越則殺王以偕,如反复手耳。”于是尉佗
    乃蹶然起坐,謝陸生曰:“居蠻夷中久,殊失禮義。”因問陸生曰:“我
    孰与蕭何、曹參、韓信賢?”陸生曰:“王似賢。”复問:“我孰与皇帝
    賢?”陸生曰:“皇帝起丰沛,討暴秦,誅強楚,為天下興利除害,繼五
    帝三王之業,統理中國,中國之以億計,地方万里,居天下之膏腴,人眾
    車輿,万物殷富,政由一家,自天地剖判,未嘗有也。今王眾不過數十万
    ,皆蠻夷,菘山海之間,譬若漢一郡,何可乃比于漢王?”尉佗大笑曰:
    “吾不起中國故王此,使我居中國,何遽不若漢。”乃大悅陸生,与留飲
    數月。曰:“越中無足与語,至生來,令我日聞所不聞。”賜陸生橐中裝
    ,直千金,佗送亦千金。陸生拜尉佗為南越王,令稱臣,奉漢約。歸報,
    高祖大悅,拜為太中大夫。
    晉楚之君相与為好會于宛丘之上。宋使人往之。晉、楚大夫曰:“趣
    以見天子禮見于吾君,我為見子焉。”使者曰:“冠雖弊,宜加其上;履
    雖新,宜居其下;周室雖微,諸侯未之能易也。師升宋城,猶不更臣之服
    也。”揖而去之,諸大夫瞿然,遂以諸侯之禮見之。
    越使諸發執一枝梅遺梁王,梁王之臣曰“韓子”,顧謂左右曰:“惡
    有以一枝梅,以遺列國之君者乎?請為二三日慚之。”出謂諸發曰:“大
    王有命,客冠則以禮見,不冠則否。”諸發曰:“彼越亦天子之封也。不
    得冀、兗之州,乃處海垂之際,屏外蕃以為居,而蛟龍又与我爭焉。是以
    剪發文身,爛然成章以像龍子者,將避水神也。今大國其命冠則見以禮,
    不冠則否。假令大國之使,時過弊邑,弊邑之君亦有命矣。曰:‘客必剪
    發文身,然后見之。’于大國何如?意而安之,愿假冠以見,意如不安,
    愿無變國俗。”梁王聞之,披衣出,以見諸發。令逐韓子。詩曰:“維君
    子使,媚于天子。”若此之謂也。
    晏子使吳,吳王謂行人曰:“吾聞晏嬰蓋北方之辯于辭,習于禮者也
    ,命儐者:客見則稱天子。”明日,晏子有事,行人曰:“天子請見。”
    晏子?然者三,曰:“臣受命弊邑之君,將使于吳王之所,不佞而迷惑入
    于天子之朝,敢問吳王惡乎存?”然后吳王曰:“夫差請見。”見以諸侯
    之禮。
    晏子使吳,吳王曰:“寡人得寄僻陋蠻夷之鄉,希見教君子之行,請
    私而毋為罪!”晏子然避位矣。王曰:“吾聞齊君蓋賊以慢,野以暴,吾
    子容焉,何甚也?”晏子逡巡而對曰:“臣聞之,微事不通,事不能者必
    勞;大事不得,小事不為者必貧;大者不能致人,小者不能至人之門者必
    困,此臣之所以仕也。如臣豈能以道食人者哉?”晏子出。王笑曰:“今
    日吾譏晏子也,猶裸而訾高橛者。”
    景公使晏子使于楚。楚王進橘置削。晏子不剖而持礎踉唬骸伴俚比省
    !標套對曰:“臣聞之,賜人主前者,瓜桃不削,橘柚不剖。今万乘無教
    ,臣不敢剖,然臣非不知也。”
    晏子將使荊,荊王聞之,謂左右曰:“晏子賢人也,今方來,欲辱之
    ,何以也?”左右對曰:“為其來也,臣請縛一人過王而行。”于是荊王
    与晏子立語。有縛一人,過王而行。王曰:“何為者也?”對曰:“齊人
    也。”王曰:“何坐?”曰:“坐盜。”王曰:“齊人固盜乎?”晏子反
    顧之曰:“江南有橘,齊王使人取之而樹之于江北,生不為橘,乃為枳,
    所以然者何?其土地使之然也。今齊人居齊不盜,來之荊而盜,得無土地
    使之然乎?”荊王曰:“吾欲傷子而反自中也。”
    晏子使楚。晏子短,楚人為小門于大門之側而延晏子。晏子不入,曰
    :“使至狗國者從狗門入。今臣使楚,不當從此門。”儐者更從大門入見
    楚王。王曰:“齊人耶?”晏子對曰:“齊之臨淄三百閭,張袂成帷,揮
    汗成雨。比肩繼踵而在,何為無人?”王曰:“然則何為使子?”晏子對
    曰:“齊命使各有所主。其賢者使賢主,不肖者使不肖主。嬰最不肖,故
    宜使楚耳。”
    秦、楚轂兵,秦王使人使楚,楚王使人戲之曰:“子來亦卜之乎?”
    對曰:“然!”“卜之謂何?”對曰:“吉。”楚人曰:“噫!甚矣!子
    之國無良龜也。王方殺子以舋鐘,其吉如何?”使者曰:“秦、楚轂兵,
    吾王使我先窺我死而不還,則吾王知警戒,整齊兵以備楚,是吾所謂吉也
    。且使死者而無知也,又何舋于鐘,死者而有知也,吾豈錯秦相楚哉?我
    將使楚之鐘鼓無聲,鐘鼓無聲則將無以整齊其士卒而理君軍。夫殺人之使
    ,絕人之謀,非古之通議也。子大夫試熟計之。”使者以報楚王。楚王赦
    之。此之謂“造命”。
    楚使使聘于齊,齊王饗之梧宮。使者曰:“大哉梧乎!”王曰:“江
    海之魚吞舟,大國之樹必巨,使何怪焉!”使者曰:“昔燕攻齊,遵雒路
    ,渡濟橋,焚雍門,擊齊左而虛其右,王絕頸而死于杜山;公孫差格死于
    龍門,飲馬乎淄、澠,定獲乎琅邪,王与太后奔于莒,逃于城陽之山,當
    此之時,則梧之大何如乎?”王曰:“陳先生對之。”陳子曰:“臣不如
    刁勃。”王曰:“刁先生應之。”刁勃曰:“使者問梧之年耶?昔者荊平
    王為無道,加諸申氏,殺子胥父与及兄。子胥被發乞食于吳。闔廬以為將
    相。三年,將吳兵复讎乎楚,戰胜乎柏舉,級頭百万,囊瓦奔鄭,王保于
    隨。引師入郢,軍云行乎郢之都。子胥親射宮門,掘迨遄笞其墳,數其罪
    。曰:‘吾先人無罪而子殺之。’士卒人加百焉,然后止。當若此時,梧
    可以為其矣。”
    蔡使師強、王堅使于楚。楚王聞之,曰:“人名多章章者,獨為師強
    王堅乎?”趣見之,無以次,視其人狀,疑其名而丑其聲,又惡其形。楚
    王大怒曰:“今蔡無人乎?國可伐也。有人不遣乎?國可伐也。端以此誡
    寡人乎?國可伐也。”故發二使,見三謀伐者蔡也。
    趙簡子將襲衛,使史黯往視之,期以一月六日而后反。簡子曰:“何
    其久也?”黯曰:“謀利而得害,由不察也。今蘧伯玉為相,史佐焉,孔
    子為客,子貢使令于君前甚听。易曰:‘渙其群,元吉。’渙者賢也,群
    者象也,元者吉之始也。渙其群,元吉者,其佐多賢矣。”簡子按兵而不
    動耳。
    魏文侯使舍人毋擇,獻鵠于齊侯。毋擇行道失之。徒獻空籠,見齊侯
    曰:“寡君使臣毋擇獻鵠,道飢渴,臣出而飲食之,而鵠飛衝天,遂不复
    反。念思非無錢以買鵠也,惡有為其君使,輕易其弊者乎?念思非不能拔
    劍刎頭,腐肉暴骨于中野也,為吾君貴鵠而賤士也。念思非敢走陳、蔡之
    間也,惡絕兩君之使,故不敢愛身逃死,來獻空籠,唯主君斧質之誅。”
    齊侯大悅曰:“寡人今者得茲言,三賢于鵠遠矣。寡人有都郊地百里,愿
    獻于大夫以為湯沐邑。”毋擇對曰:“惡有為其君使而輕易其弊,而利諸

    Jim Blog https://blog.mabo.cc Jim — Accessible Converter - Em vez de obrigar os usuários a baixar arquivos, ele torna o conteúdo navegável na web. Wed, 14 Oct 2026 01:27:25 +0000 pt-BR hourly 1 https://wordpress.org/?v=7.1.3 https://blog.mabo.cc/wp-content/uploads/2026/10/cropped-logo-32x32.png Jim Blog https://blog.mabo.cc 32 32 257901688 說苑, Volume 9-12 https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-9-12/ https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-9-12/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:27:25 +0000 https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-9-12/

    說苑, Volume 9-12

    Aproximadamente 4.726 palavras.

    Produced by Nicole Lai

    卷九 正諫

    易曰:“王臣蹇蹇,匪躬之故。”人臣之所以蹇蹇為難,而諫其君者
    非為身也,將欲以匡君之過,矯君之失也。君有過失者,危亡之萌也;見
    君之過失而不諫,是輕君之危亡也。夫輕君之危亡者,忠臣不忍為也。三
    諫而不用則去,不去則身亡;身亡者,仁人之所不為也。是故諫有五:一
    曰正諫,二曰降諫,三曰忠諫,四曰戇諫,五曰諷諫。孔子曰:“吾其從
    諷諫乎。”夫不諫則危君,固諫則危身;与其危君、宁危身;危身而終不
    用,則諫亦無功矣。智者度君權時,調其緩急而處其宜,上不敢危君,下
    不以危身,故在國而國不危,在身而身不殆;昔陳靈公不听泄冶之諫而殺
    之,曹羈三諫曹君不听而去,春秋序義雖俱賢而曹羈合禮。
    齊景公游于海上而樂之,六月不歸,令左右曰:“敢有先言歸者致死
    不赦。”顏鶻諫曰:“君樂治海上而六月不歸,彼儻有治國者,君且安得
    樂此海也!”景公援戟將斫之,顏鶻哺麓叢唬骸熬剎豁揭玻課粽哞釕憊亓
    輳叉蓖踝穎雀桑簿聰頭譴碩也,臣之材,亦非此二子也,君奚不斫?以臣
    參此二人者,不亦可乎?”景公說,遂歸,中道聞國人謀不內矣。
    楚庄王立為君,三年不听朝,乃令于國曰:“寡人惡為人臣而遽諫其
    君者,今寡人有國家,立社稷,有諫則死無赦。”蘇從曰:“處君之高爵
    ,食君之厚祿,愛其死而不諫其君,則非忠臣也。”乃入諫。庄王立鼓鐘
    之間,左伏楊姬,右擁越姬,左峮衽,右朝服,曰:“吾鼓鐘之不暇,何
    諫之听!”蘇從曰:“臣聞之,好道者多資,好樂者多迷,好道者多糧,
    好樂者多亡;荊國亡無日矣,死臣敢以告王。”王曰善。左執蘇從手,右
    抽陰刃,刎鐘鼓之懸,明日授蘇從為相。
    晉平公好樂,多其賦斂,下治城郭,曰:“敢有諫者死。”國人憂之
    ,有咎犯者,見門大夫曰:“臣聞主君好樂,故以樂見。”門大夫入言曰
    :“晉人咎犯也,欲以樂見。”平公曰:“內之。”止坐殿上,則出鐘磬
    竽瑟。坐有頃。平公曰:“客子為樂?”咎犯對曰:“臣不能為樂,臣善
    隱。”平公召隱士十二人。咎犯曰:“隱臣竊顧昧死御。”平公諾。咎犯
    申其左臂而 五指,平公問于隱官曰:“占之為何?”隱官皆曰:“不知
    。”平公曰:“歸之。”咎犯則申其一指曰:“是一也,便游赭盡而峻城
    闕。二也,柱梁衣繡,士民無褐。三也,侏儒有余酒,而死士渴。四也,
    民有飢色,而馬有栗秩。五也,近臣不敢諫,遠臣不敢達。”平公曰善。
    乃屏鐘鼓,除竽瑟,遂与咎犯參治國。
    孟嘗君將西入秦,賓客諫之百通,則不听也,曰:“以人事諫我,我
    盡知之;若以鬼道諫我,我則殺之。”謁者入曰:“有客以鬼道聞。”曰
    :“請客入。”客曰:“臣之來也,過于淄水上,見一土耦人,方与木梗
    人語,木梗謂土耦人曰:‘子先,土也,持子以為耦人,遇天大雨,水潦
    并至,子必沮坏。’應曰:‘我沮乃反吾真耳,今子,東園之桃也,刻子
    以為梗,遇天大雨,水潦并至,必浮子,泛泛乎不知所止。’今秦,四塞
    之國也,有虎狼之心,恐其有木梗之患。”于是孟嘗君逡巡而退,而無以
    應,卒不敢西向秦。
    吳王欲伐荊,告其左右曰:“敢有諫者,死!”舍人有少孺子者,欲
    諫不敢,則怀丸操彈,游于后園,露沾其衣,如是者三旦,吳王曰:“子
    來何苦沾衣如此?”對曰:“園中有樹,其上有蟬,蟬高居悲鳴飲露,不
    知螳螂在其后也!螳螂委身曲附,欲取蟬而不顧知黃雀在其傍也!黃雀延
    頸欲啄螳螂而不知彈丸在其下也!此三者皆務欲得其前利而不顧其后之有
    患也。”吳王曰:“善哉!”乃罷其兵。
    楚庄王欲伐陽夏,師久而不罷,群臣欲諫而莫敢,庄王獵于云夢,椒
    舉進諫曰:“王所以多得獸者,馬也;而王國亡,王之馬豈可得哉?”庄
    王曰:“善,不谷知 強之可以長諸侯也,知得地之可以為富也;而忘吾
    民之不用也。”明日飲諸大夫酒,以椒舉為上客,罷陽夏之師。
    秦始皇帝太后不謹,幸郎睍卜庖暈俺藕睿參吧階櫻病褡攏步娼舊藎燦
    朧中左右貴臣俱博飲,酒醉爭言而斗,淪目大叱曰:“吾乃皇帝之假父也
    ,窶人子何敢乃与我亢!”所与斗者走行白皇帝,皇帝大怒,懼誅,因作
    亂,戰咸陽宮。敗,始皇乃取肢車裂之,取其兩弟囊扑殺之,取皇太后遷
    之于i陽宮,下令曰:“敢以太后事諫者,戮而殺之!”從蒺藜其脊肉,
    干四肢而積之闕下,諫而死者二十七人矣。齊客茅焦乃往上謁曰:“齊客
    茅焦愿上諫皇帝。”皇帝使使者出問客,得無以太后事諫也,茅焦曰然,
    使者還白曰:“果以太后事諫。”皇帝曰走往告之,若不見闕下積死人邪
    ?使者問茅焦,茅焦曰:“臣聞之天有二十八宿,今死者已有二十七人矣
    ,臣所以來者,欲滿其數耳,臣非畏死人也。”走入白之,茅焦邑子,同
    食者盡負其衣物行亡,使者入白之,皇帝大怒曰:“是子故來犯吾禁,趣
    炊鑊湯煮之,是安得積闕下乎!”趣召之入,皇帝按劍而坐,口正沫出,
    使者召之入,茅焦不肯疾行,足趣相過耳,使者趣之,茅焦曰:“臣至前
    則死矣,君獨不能忍吾須臾乎?”使者极哀之,茅焦至前再拜謁起,稱曰
    :“臣聞之,夫有生者不諱死,有國者不諱亡;諱死者不可以得生,諱亡
    者不可以得存。死生存亡,圣主所欲急聞也,不審陛下欲聞之不?”皇帝
    曰:“何謂也?”茅焦對曰:“陛下有狂悖之行,陛下不自知邪!”皇帝
    曰:“何等也?愿聞之。”茅焦對曰:“陛下車裂假父,有嫉妒之心;囊
    扑兩弟,有不慈之名;遷母i陽宮,有不孝之行;從蒺藜于諫士,有桀紂
    之治。今天下聞之,盡瓦解無向秦者,臣竊恐秦亡為陛下危之,所言已畢
    ,乞行就質。”乃解衣伏質。皇帝下殿,左手接之,右手麾左右曰:“赦
    之,先生就衣,今愿受事。”乃立焦為仲父,爵之上卿;皇帝立駕,千乘
    万騎,空左方自行迎太后i陽宮,歸于咸陽;太后大喜,乃大置酒待茅焦
    ,及飲,太后曰:“抗枉令直,使敗更成,安秦之社稷;使妾母子复得相
    會者,盡茅君之力也。”
    楚庄王筑層台,延石千重,延壤百里,士有三月之糧者,大臣諫者七
    十二人皆死矣;有諸御己者,違楚百里而耕,謂其耦曰:“吾將入見于王
    。”其耦曰:“以身乎?吾聞之,說人主者,皆閑暇之人也,然且至而死
    矣;今子特草茅之人耳。”諸御己曰:“若与子同耕則比力也,至于說人
    主不与子比智矣。”委其耕而入見庄王。庄王謂之曰:“諸御己來,汝將
    諫邪?”諸御己曰:“君有義之用,有法之行。且己聞之,土負水者平,
    木負繩者正,君受諫者圣;君筑層台,延石千重,延壤百里;民之舋咎血
    成于通涂,然且未敢諫也,己何敢諫乎?顧臣愚,竊聞昔者虞不用宮之奇
    而晉矗渤虜揮米蛹翌慷罩矗膊懿揮覓腋侯慷矗怖巢揮米用投罩矗參獠揮米
    玉愣罩矗睬厝瞬揮緬渴逯囪遠茶釕憊而湯得之,紂殺王子比干而武王得之
    ,宣王殺杜伯而周室卑;此三天子,六諸侯,皆不能尊賢用辯士之言,故
    身死而國亡。”遂趨而出,楚王遽而追之曰:“己子反矣,吾將用子之
    諫;先日說寡人者,其說也不足以動寡人之心,又危(一作色)加諸寡人
    ,故皆至而死;今子之說,足以動寡人之心,又不危加諸寡人,故吾將用
    子之諫。”明日令曰:“有能入諫者,吾將与為兄弟。”遂解層台而罷民
    ,楚人歌之曰:“薪乎萊乎?無諸御己訖無子乎?萊乎薪乎?無諸御己訖
    無入乎!”
    齊桓公謂鮑叔曰:“寡人欲鑄大鐘,昭寡人之名焉,寡人之行,豈避
    堯舜哉?”鮑叔曰:“敢問君之行?”桓公曰:“昔者吾圍譚三年,得而
    不自与者,仁也;吾北伐孤竹,令支而反者,武也;吾為葵丘之會,以偃
    天下之兵者,文也;諸侯抱美玉而朝者九國,寡人不受者,義也。然則文
    武仁義,寡人盡有之矣,寡人之行豈避堯舜哉!”鮑叔曰:“君直言,臣
    直對;昔者公子糾在上位而不讓,非仁也;背太公之言而侵魯境,非義也
    ;壇場之上, 于一劍,非武也;侄娣不离怀衽,非文也。凡為不善遍于
    物不自知者,無天禍必有人害,天處甚高,其听甚下;除君過言,天且聞
    之。”桓公曰:“寡人有過乎?幸記之,是社稷之福也,子不幸教,几有
    大罪以辱社稷。”
    楚昭王欲之荊台游,司馬子綦進諫曰:“荊台之游,左洞庭之波,右
    彭蠡之水;南望獵山,下臨方淮。其樂使人遺老而忘死,人君游者盡以亡
    其國,愿大王勿往游焉。”王曰:“荊台乃吾地也,有地而游之,子何為
    絕我游乎?”怒而擊之。于是令尹子西,駕安車四馬,徑于殿下曰:“今
    日荊台之游,不可不觀也。”王登車而拊其背曰:“荊台之游,与子共樂
    之矣。”步馬十里,引轡而止曰:“臣不敢下車,愿得有道,大王肯听之
    乎?”王曰:“第言之。”令尹子西曰:“臣聞之,為人臣而忠其君者,
    爵祿不足以賞也;為人臣而諛其君者,刑罰不足以誅也。若司馬子綦者忠
    君也,若臣者諛臣也;愿大王殺臣之軀,罰臣之家,而祿司馬子綦。”王
    曰:“若我能止,听公子,獨能禁我游耳,后世游之,無有极時,奈何?
    ”令尹子西曰:“欲禁后世易耳,愿大王山陵崩,為陵于荊台;未嘗有持
    鐘鼓管弦之樂而游于父之墓上者也。”于是王還車,卒不游荊台,令罷先
    置。孔子從魯聞之曰:“美哉!令尹子西,諫之于十里之前,而權之于百
    世之后者也。”
    荊文王得如黃之狗,之蛇,以畋于云夢,三月不反;得舟(一作丹)
    之姬,淫期年不听朝。保申諫曰:“先王卜以臣為保吉,今王得如黃之狗
    ,之蛇,畋于云澤,三月不反;及得舟之姬,淫期年不听朝,王之罪當笞
    。”匍伏將笞王,王曰:“不谷免于襁褓,托于諸侯矣,愿請變更而無笞
    。”保申曰:“臣承先王之命不敢廢,王不受笞,是廢先王之命也;臣宁
    得罪于王,無負于先王。”王曰:“敬諾。”乃席王,王伏,保申束細箭
    五十,跪而加之王背,如此者再,謂王起矣。王曰:“有笞之名一也。”
    遂致之。保申曰:“臣聞之,君子恥之,小人痛之;恥之不變,痛之何益
    ?”保申趨出,欲自流,乃請罪于王,王曰:“此不谷之過,保將何罪?
    ”王乃變行從保申,殺如黃之狗,折之蛇,逐舟之姬,務治乎荊;兼國三
    十,令荊國廣大至于此者,保申敢极言之功也。蕭何王陵聞之曰:“圣主
    能奉先世之業,而以成功名者,其惟荊文王乎!故天下譽之至今,明主忠
    臣孝子以為法。”
    晉平公使叔向聘于吳,吳人拭舟以逆之,左五百人,右五百人;有繡
    衣而豹裘者,有錦衣而狐裘者,叔向歸以告平公,平公曰:“吳其亡乎!
    奚以敬舟?奚以敬民?”叔向對曰:“君為馳底之台,上何以發千兵?下
    何以陳鐘鼓?”諸侯聞君者,亦曰奚以敬台,奚以敬民?’所敬各异也。
    ”于是平公乃罷台。
    趙簡子舉兵而攻齊,令軍中有敢諫者罪至死,被甲之士,名曰公盧,
    望見簡子大笑;簡子曰:“子何笑?”對曰:“臣有夙笑。”簡子曰:“
    有以解之則可,無以解之則死。”對曰:“當桑之時,臣鄰家夫与妻俱之
    田,見桑中女,因往追之,不能得,還反,其妻怒而去之,臣笑其曠也。
    ”簡子曰:“今吾伐國失國,是吾曠也。”于是罷師而歸。
    景公為台,台成,又欲為鐘,晏子諫曰:“君不胜欲為台,今复欲為
    鐘,是重斂于民,民之哀矣;夫斂民之哀而以為樂,不祥。”景公乃止。
    景公有馬,其圉人殺之,公怒,援戈將自擊之,晏子曰:“此不知其
    罪而死,臣請為君數之,令知其罪而殺之。”公曰:“諾。”晏子舉戈而
    臨之曰:“汝為吾君養馬而殺之,而罪當死;汝使吾君以馬之故殺圉人,
    而罪又當死;汝使吾君以馬故殺人,聞于四鄰諸侯,汝罪又當死。”公曰
    :“夫子釋之!夫子釋之!勿傷吾仁也。”
    景公好弋,使燭雛主鳥而亡之,景公怒而欲殺之,晏子曰:“燭雛有
    罪,請數之以其罪,乃殺之。”景公曰:“可。”于是乃召燭雛數之景公
    前曰:“汝為吾君主鳥而亡之,是一罪也;使吾君以鳥之故殺人,是二罪
    也;使諸侯聞之以吾君重鳥而輕士,是三罪也。數燭雛罪已畢,請殺之。
    ”景公曰:“止,勿殺而謝之。”
    景公正晝被發乘六馬,御婦人出正閨,刖跪擊其馬而反之,曰:“爾
    非吾君也。”公慚而不朝,晏子睹裔敖而問曰:“君何故不朝?”對曰:
    “昔者君正晝被發乘六馬,御婦人出正閨,刖跪擊其馬而反之曰:‘爾非
    吾君也。’公慚而反,不果出,是以不朝。”晏子入見,公曰:“昔者寡
    人有罪,被發乘六馬以出正閨,刖跪擊其馬而反之,曰:‘爾非吾君也。
    ’寡人以天子大夫之賜,得率百姓以守宗廟,今見戮于刖跪以辱社稷,吾
    猶可以齊于諸侯乎?”晏子對曰:“君無惡焉。臣聞之,下無直辭,上無
    隱君;民多諱言,君有驕行。古者明君在上,下有直辭;君上好善,民無
    諱言。今君有失行,而刖跪有直辭,是君之福也,故臣來慶,請賞之,以
    明君之好善;禮之,以明君之受諫!”公笑曰:“可乎?”晏子曰:“可
    。”于是令刖跪倍資無正,時朝無事。
    景公飲酒,移于晏子家,前驅報閭曰:“君至”。晏子被玄端立于門
    曰:“諸侯得微有故乎?國家得微有故乎?君何為非時而夜辱?”公曰:
    “酒醴之味,金石之聲,愿与夫子樂之。”晏子對曰:“夫布荐席,陳?
    簋者有人,臣不敢与焉。”公曰:“移于司馬穰苴之家。”前驅報閭曰:
    “君至”。司馬穰苴介胄操戟立于門曰:“諸侯得微有兵乎?大臣得微有
    叛者乎?君何為非時而夜辱?”公曰:“酒醴之味,金石之聲,愿与夫子
    樂之。”對曰:“夫布荐席,陳簋者有人,臣不敢与焉。”公曰:“移于
    梁丘据之家。”前驅報閭曰:“君至”。梁丘据左操瑟,右挈竽,行歌而
    至,公曰:“樂哉!今夕吾飲酒也,微彼二子者何以治吾國!微此一臣者
    何以樂吾身!賢圣之君皆有益友,無偷樂之臣。”景公弗能及,故兩用之
    ,僅得不亡。
    吳以伍子胥孫武之謀,西破強楚,北威齊晉,南伐越,越王句踐迎擊
    之,敗吳于姑蘇,傷闔廬指,軍卻,闔廬謂太子夫差曰:“爾忘句踐殺而
    父乎?”夫差對曰:“不敢。”是夕闔廬死,夫差既立為王,以伯颽俅肵
    皇刓繳洌踩劍舶苡詵蜾校蒼酵蹙浼艘員千人(一作入)栖于會稽山上,使
    大夫种厚幣遣吳太宰砫邢獉掠悜坵俺兼埃參饌踅斃之,伍子胥諫曰:“越
    王為人能辛苦,今王不滅,后必悔之。”吳王不听,用太宰朴朐。其后五
    年,吳王聞齊景公死,而大臣爭寵,新君弱,乃興師北伐齊,子胥諫曰:
    “不可。句踐食不重味,吊死問疾,且能用人,此人不死,必為吳患;今
    越,腹心之疾,齊猶疥癬耳,而王不先越,乃務伐齊,不亦謬乎?”吳王
    不听,伐齊,大敗齊師于艾陵,遂与鄒魯之君會以歸,益疏子胥之言。其
    后四年,吳將复北伐齊,越王句踐用子胥之謀,乃率其眾以助吳,而重寶
    以獻遺太宰翎邰仁茉鉸福財滸蔥旁絞饃踩找刮把雜諼饌餐跣龐鱉疲參樽玉
    闕稍唬骸胺蛟劍哺剮鬧醇玻步襉牌漵未俏閉捌耄財淌堤錚參匏彌矗盤庚曰
    :‘古人有顛越不恭’。是商所以興也,愿王釋齊而先越,不然,將悔之
    無及也。”吳王不听,使子胥于齊,子胥謂其子曰:“吾諫王,王不我用
    ,吾今見吳之滅矣,女与吳俱亡無為也。”乃屬其子于齊鮑氏而歸報吳王
    。太宰扔胱玉閿邢叮慘蠆髟唬骸白玉鬮叭耍剛暴少恩,其怨望猜賊為禍也
    ,深恨前日王欲伐齊,子胥以為不可,王卒伐之,而有大功,子胥計謀不
    用,乃反怨望;今王又复伐齊,子胥專愎強諫,沮毀用事,徼幸吳之敗,
    以自胜其計謀耳。今王自行,悉國中武力以伐齊,而子胥諫不用,因輟佯
    病不行,王不可不備,此起禍不難,且臣使人微伺之,其使齊也,乃屬其
    子于鮑氏。夫人臣內不得意,外交諸侯,自以先王謀臣,今不用,常怏怏
    ,愿王早圖之。”吳王曰:“微子之言,吾亦疑之。”乃使使賜子胥屬鏤
    之劍,曰:“子以此死。”子胥曰:“嗟乎!讒臣宰騥艭鄙豕朔粗鏤遙參
    伊若父霸,又若立時,諸子弟爭立,我以死爭之于先王,几不得立,若既
    立,欲分吳國与我,我顧不敢當,然若之何听讒臣殺長者!”乃告舍人曰
    :“必樹吾墓上以梓,令可以為器,而抉吾眼著之吳東門,以觀越寇之滅
    吳也。”乃自刺殺,吳王聞之大怒,乃取子胥尸,盛以鴟夷革,浮之江中
    ,吳人怜之,乃為立祠于江上,因名曰胥山。后十余年,越襲吳,吳王還
    与戰不胜,使大夫行成于越不許,吳王將死曰:“吾以不用子胥之言至于
    此;令死者無知則已,死者有知,吾何面目以見子胥也?”遂蒙絮覆面而
    自刎。
    齊景公有臣曰諸御鞅,諫簡公曰:“田常与宰予,此二人者甚相憎也
    ,臣恐其相攻;相攻雖叛而危之,不可。愿君去一人。”簡公曰:“非細
    人之所敢議也。”居無几何,田常果攻宰予于庭,賊簡公于朝,簡公喟焉
    太息,曰:“余不用鞅之言以至此患也。故忠臣之言,不可不察也。”
    魯襄公朝荊,至淮,聞荊康王卒,公欲還,叔仲昭伯曰:“君之來也
    ,為其威也;今其王死,其威未去,何為還?”大夫皆欲還,子服景伯曰
    :“子之來也,為國家之利也,故不憚勤勞,不遠道涂,而听于荊也,畏
    其威也!夫義人者,固將慶其喜而吊其憂,況畏而聘焉者乎!聞畏而往,
    聞喪而還,其誰曰非侮也。骨m是嗣王,太子又長矣,執政未易,事君任
    政,求說其侮,以定嗣君,而示后人,其讎滋大,以戰小國,其誰能止之
    ?若從君而致患,不若違君以避難,且君子計而后行,二三子其計乎?有
    御楚之術,有守國之備,則可;若未有也,不如行!”乃遂行。
    孝景皇帝時,吳王濞反,梁孝王中郎枚乘字叔聞之,為書諫王,其辭
    曰:“君王之外臣乘,竊聞得全者全昌,失全者全亡。舜無立錐之地,以
    有天下;禹無十戶之聚,以王諸侯。湯武之地,方不過百里;上不絕三光
    之明,下不傷百姓之心者,有王術也!故父子之道,天性也,忠臣不敢避
    誅以直諫,故事無廢棄而功流于万世也,臣誠愿披腹心而效愚忠,恐大王
    不能用之;臣誠愿大王少加意念惻怛之心于臣乘之言。夫以一縷之任,系
    千鈞之重,上懸之無极之高,下垂不測之淵,雖甚愚之人,且猶知哀其將
    絕也。馬方駭而重惊之,系方絕而重鎮之;系絕于天,不可复結;墜入深
    淵,難以复出;其出不出,間不容發!誠能用臣乘言,一舉必脫;必若所
    欲為,危如重卵,難于上天;變所欲為,易于反掌,安于太山。今欲极天
    命之壽,弊無窮之樂,保万乘之勢,不出反掌之易,以居太山之安;乃欲
    乘重卵之危,走上天之難,此愚臣之所大惑也!人性有畏其影而惡其跡者
    ,卻背而走無益也,不知就陰而止,影滅跡絕。欲人勿聞,莫若勿言;欲
    人勿知,莫若勿為。欲湯之冷,令一人炊之,百人揚之,無益也;不如絕
    薪止火而已。不絕之于彼,而救之于此,譬猶抱薪救火也。養由基,楚之
    善射者也,去楊葉百步,百發百中,楊葉之小,而加百中焉,可謂善射矣
    ,所止乃百步之中耳,比于臣未知操弓持矢也。福生有基,禍生有胎;納
    其基,絕其胎;禍何從來哉?泰山之溜穿石,引繩久之,乃以挈木;水非
    石之鑽,繩非木之鋸也,而漸靡使之然。夫銖銖而稱之,至石必差;寸寸
    而度之,至丈必過;石稱丈量,徑而寡失。夫十圍之木,始生于,可引而
    絕,可擢而拔,据其未生,先其未形;磨礱砥礪,不見其損,有時而盡;
    种樹畜長,不見其益,有時而大;積德修行,不知其善,有時而用;行惡
    為非,棄義背理,不知其惡,有時而亡。臣誠愿大王孰計而身行之,此百
    王不易之道也。”吳王不听,卒死丹徒。
    吳王欲從民飲酒,伍子胥諫曰:“不可。昔白龍下清冷之淵,化為魚
    ,漁者豫且射中其目,白龍上訴天帝,天帝曰:‘當是之時,若安置而形
    ?’白龍對曰:‘我下清冷之淵化為魚。’天帝曰:‘魚固人之所射也;
    若是,豫且何罪?’夫白龍,天帝貴畜也;豫且,宋國賤臣也。白龍不化
    ,豫且不射;今棄万乘之位而從布衣之士飲酒,臣恐其有豫且之患矣。”
    王乃止。
    孔子曰:“良藥苦于口,利于病;忠言逆于耳,利于行。故武王諤諤
    而昌,紂嘿嘿而亡,君無諤諤之臣,父無諤諤之子,兄無諤諤之弟,夫無
    諤諤之婦,士無諤諤之友;其亡可立而待。故曰君失之,臣得之;父失之
    ,子得之;兄失之,弟得之;夫失之,婦得之;士失之,友得之。故無亡
    國破家,悖父亂子,放兄棄弟,狂夫淫婦,絕交敗友。”
    晏子复于景公曰:“朝居嚴乎?”公曰:“朝居嚴,則曷害于國家哉
    ?”晏子對曰:“朝居嚴,則下無言,下無言,則上無聞矣。下無言則謂
    之喑,上無聞則謂之聾;聾喑則非害治國家如何也?具合菽粟之微以滿倉
    廩,合疏縷之緯以成幃幕,太山之高,非一石也,累卑然后高也。夫治天
    下者,非用一士之言也,固有受而不用,惡有距而不入者哉?”

    卷十 敬慎

    存亡禍福,其要在身,圣人重誡,敬慎所忽。中庸曰:“莫見乎隱,
    顯乎微;故君子能慎其獨也。”諺曰:“誠無垢,思無辱。”夫不誠不思
    而以存身全國者亦難矣。詩曰:“戰戰兢兢,如臨深淵,如履薄冰。”此
    之謂也。
    昔成王封周公,周公辭不受,乃封周公子伯禽于魯,將辭去,周公戒
    之曰:“去矣!子其無以魯國驕士矣。我,文王之子也,武王之弟也,今
    王之叔父也;又相天子,吾于天下亦不輕矣。然嘗一沐三握發,一食而三
    吐哺,猶恐失天下之士。吾聞之曰:德行廣大而守以恭者榮,土地博裕而
    守以儉者安,祿位尊盛而守以卑者貴,人眾兵強而守以畏者胜,聰明睿智
    而守以愚者益,博聞多記而守以淺者廣;此六守者,皆謙德也。夫貴為天
    子,富有四海,不謙者先天下亡其身,桀紂是也,可不慎乎!故易曰,有
    一道,大足以守天下,中足以守國家,小足以守其身,謙之謂也。‘夫天
    道毀滿而益謙,地道變滿而流謙,鬼神害滿而福謙,人道惡滿而好謙。’
    是以衣成則缺衽,宮成則缺隅,屋成則加錯;示不成者,天道然也。易曰
    :‘謙亨,君子有終吉。’詩曰:‘湯降不遲,圣敬日躋。’其戒之哉!
    子其無以魯國驕士矣。”
    孔子讀易至于損益,則喟然而嘆,子夏避席而問曰:“夫子何為嘆?
    ”孔子曰:“夫自損者益。自益者缺,吾是以嘆也。”子夏曰:“然則學
    者不可以益乎?”孔子曰:“否,天之道成者,未嘗得久也。夫學者以虛
    受之,故曰得,苟不知持滿,則天下之善言不得入其耳矣。昔堯履天子之
    位,猶允恭以持之,虛靜以待下,故百載以逾盛,迄今而益章。昆吾自臧
    而滿意,窮高而不衰,故當時而虧敗,迄今而逾惡,是非損益之征与?吾
    故曰謙也者,致恭以存其位者也。夫丰明而動故能大,苟大則虧矣,吾戒
    之,故曰天下之善言不得入其耳矣。日中則昃,月盈則食,天地盈虛,与
    時消息;是以圣人不敢當盛。升輿而遇三人則下,二人則軾,調其盈虛,
    故能長久也。”子夏曰:“善,請終身誦之。”
    孔子觀于周廟而有欹器焉,孔子問守廟者曰:“此為何器?”對曰:
    “蓋為右坐之器。”孔子曰:“吾聞右坐之器,滿則覆,虛則欹,中則正
    ,有之乎?”對曰:“然。”孔子使子路取水而試之,滿則覆,中則正,
    虛則欹,孔子喟然嘆曰:“嗚呼!惡有滿而不覆者哉!”子路曰:“敢問
    持滿有道乎?”孔子曰:“持滿之道,挹而損之。”子路曰:“損之有道
    乎?”孔子曰:“高而能下,滿而能虛,富而儉,貴而能卑,智而能愚,
    勇而能怯,辯而能訥,博而能淺,明而能;是謂損而不极,能行此道,唯
    至德者及之。易曰:‘不損而益之,故損;自損而終,故益。’”常有疾
    ,老子往問焉,曰:“先生疾甚矣,無遺教可以語諸弟子者乎?”常曰:
    “子雖不問,吾將語子。”常?曰:“過故鄉而下車,子知之乎?”老子
    曰:“過故鄉而下車,非謂其不忘故耶?”常曰:“嘻,是已。”常:“
    過喬木而趨,子知之乎?”老子曰:“過喬木而趨,非謂敬老耶?”常?
    曰:“嘻,是已。”張其口而示老子曰:“吾舌存乎?”老子曰:“然。
    ”“吾齒存乎?”老子曰:“亡。”常?曰:“子知之乎?”老子曰:“
    夫舌之存也,豈非以其柔耶?齒之亡也,豈非以其剛耶?”常曰:“嘻,
    是已。天下之事已盡矣,無以复語子哉!”
    韓平子問于叔向曰:“剛与柔孰堅?”對曰:“臣年八十矣,齒再墮
    而舌尚存,老聃有言曰:‘天下之至柔,馳騁乎天下之至堅。’又曰:‘
    人之生也柔弱,其死也剛強;万物草木之生也柔,其死也枯槁。因此觀之
    ,柔弱者生之徒也,剛強者死之徒也。’夫生者毀而必复,死者破而愈亡
    ;吾是以知柔之堅于剛也。”平子曰:“善哉!然則子之行何從?”叔向
    曰:“臣亦柔耳,何以剛為?”平子曰:“柔無乃乎?”叔向曰:“柔者
    紐而不折,廉而不缺,何為也?天之道,微者胜,是以兩軍相加而柔者克
    之;兩仇爭利,而弱者得焉。易曰:‘天道虧滿而益謙,地道變滿而流謙
    ,鬼神害滿而福謙,人道惡滿而好謙。’夫怀謙不足之,柔弱而四道者助
    之,則安往而不得其志乎?”平子曰:“善!”
    桓公曰:“金剛則折,革剛則裂;人君剛則國家滅,人臣剛則交友絕
    。夫剛則不和,不和則不可用。是故四馬不和,取道不長;父子不和,其
    世破亡;兄弟不和,不能久同;夫妻不和,家室大凶。易曰:‘二人同心
    ,其利斷金。’由不剛也。”
    老子曰:“得其所利,必慮其所害;樂其所成,必顧其所敗。人做蔽
    怴天報以福;人為不善者,天報以禍也。故曰:禍兮福所倚;福兮禍所伏
    ;戒之,慎之!君子不務,何以備之?夫上知天、則不失時;下知地、則
    不。日夜慎之,則無災害。”
    曾子有疾,曾元抱首,曾華抱足,曾子曰:“吾無顏氏之才,何以告
    汝?雖無能,君子務益。夫華多實少者,天也;言多行少者,人也。夫飛
    鳥以山為卑,而層巢其巔;魚鱉以淵為淺,而穿穴其中;然所以得者餌也
    。君子苟能無以利害身,則辱安從至乎?官怠于宦成,病加于少愈,禍生
    于懈惰,孝衰于妻子;察此四者,慎終如始。詩曰:‘靡不有初,鮮克有
    終。’”
    單快曰:“國有五寒,而冰凍不与焉;一曰政外,二曰女厲,三曰謀
    泄,四曰不敬卿士而國家敗,五曰不能治內而務外;此五者一見,雖祠無
    福,除禍必得,致福則貸。”
    孔子曰:“存亡禍福,皆在己而已,天災地妖,亦不能殺也。”昔者
    殷王帝辛之時,爵生烏于城之隅,工人占之曰:“凡小以生巨,國家必祉
    ,王名必倍。”帝辛喜爵之德,不治國家,亢暴無极,外寇乃至,遂亡殷
    國,此逆天之時,詭福反為禍至。殷王武丁之時,先王道缺,刑法弛,桑
    谷俱生于朝,七月而大拱,工人占之曰:“桑谷者,野物也;野物生于朝
    ,意朝亡乎!”武丁恐駭,側身修行,思先王之政,興滅國,繼絕世,舉
    逸民,明養老之道;三年之后,遠方之君,重譯而朝者六國,此迎天時得
    禍反為福也。故妖孽者,天所以警天子諸侯也;惡夢者,所以警士大夫也
    。故妖孽不胜善政,惡夢不胜善行也;至治之极,禍反為福。故太甲曰:
    “天作孽,猶可違;自作孽,不可逭。”
    石讎曰:“春秋有忽然而足以亡者,國君不可以不慎也!妃妾不一,
    足以亡;公族不親,足以亡;大臣不任,足以亡;國爵不用,足以亡;親
    佞近讒,足以亡;舉百事不時,足以亡;使民不節,足以亡;刑罰不中,
    足以亡;內失眾心,足以亡;外大國,足以亡。”
    夫福生于隱約,而禍生于得意,齊頃公是也。齊頃公、桓公之子孫也
    ,地廣民眾,兵強國富,又得霸者之余尊,驕蹇怠傲,未嘗肯出會同諸侯
    ,乃興師伐魯,反敗衛師于新筑,輕大之行甚。俄而晉魯往聘,以使者戲
    ,二國怒,歸求党与助,得衛及曹,四國相輔期戰于鞍,大敗齊師,獲齊
    頃公,斬逢丑父,于是淮罌鄭怖搗瓿蟾鋼雌郟脖繼擁霉欏跛牢疾,七年不
    飲酒,不食肉,外金石絲竹之聲,遠婦女之色,出會与盟,卑下諸侯,國
    家內得行義,聲問震乎諸侯,所亡之地弗求而自為來,尊寵不武而得之,
    可謂能免變化以致之,故福生于隱約,而禍生于得意,此得失之效也。
    大功之效,在于用賢積道,浸章浸明;衰滅之過,在于得意而怠,浸
    蹇浸亡,晉文公是其效也。晉文公出亡,修道不休,得至于饗國,饗國之
    時,上無明天子,下無賢方伯,強楚主會,諸侯背畔,天子失道,出居于
    鄭。文公于是憫中國之微,任咎犯、先軫、陽處父,畜愛百姓,厲養戎士
    ,四年政治內定,則舉兵而伐衛,執曹伯,還敗強楚,威震天下,明王法
    率諸侯而朝天子,莫敢不听,天下曠然平定,周室尊顯,故曰大功之效,
    在于用賢積道,浸章浸明,文公于是霸功立,期至意得湯武之心,作而忘
    其眾,一年三用師,且弗休息。遂進而圍許,兵亟弊不能服,罷諸侯而歸
    ,自此而怠政事,為狄泉之盟,不親至,信衰誼缺,如羅不補,威武折不
    信,則諸侯不朝,鄭遂叛,夷狄內侵,衛遷于商止。故曰:衰滅之過,
    在于得意而怠,浸蹇浸亡。
    田子方侍魏文侯坐,太子擊趨而入見,賓客群臣皆起,田子方獨不起
    ,文侯有不說之色,太子亦然,田子方稱曰:“為子起歟?無如禮何!不
    為子起歟?無如罪何!請為子誦楚恭王之為太子也,將出之云夢,遇大夫
    工尹,工尹遂趨避家人之門中,太子下車從之家人之門中曰:‘子大夫何
    為其若是?吾聞之,敬其父者不兼其子,兼其子者不祥莫大焉,子大夫何
    為其若是?’工尹曰:‘向吾望見子之面,今而后記子之心,審如此,汝
    將何之?’”文侯曰:“善。”太子擊前誦恭王之言,誦三遍而請習之。
    子贛之承,或在涂,見道側巾幣布擁蒙而衣衰,其名曰丹綽。子贛問
    焉,曰:“此至承几何?”嘿然不對。子贛曰:“人問乎己而不應,何也
    ?”屏其擁蒙而言曰:“望而黷人者,仁乎?睹而不識者,智乎?輕侮人
    者,義乎?”子贛下車曰:“賜不仁,過聞三言,可复聞乎?”曰:“是
    足于子矣,吾不告子。”于是子贛三偶則式,五偶則下。
    孫叔敖為楚令尹,一國吏民皆來賀,有一老父衣衣,冠白冠,后來吊
    ,孫叔敖正衣冠而出見之,謂老父曰:“楚王不知臣不肖,使臣受吏民之
    垢,人盡來賀,子獨后來吊,豈有說乎?”父曰:“有說,身已貴而驕人
    者民去之;位已高而擅權者君惡之;祿已厚而不知足者患處之。”孫叔敖
    再拜曰:“敬受命,愿聞余教。”父曰:“位已高而意益下,官益大而心
    益小,祿已厚而慎不敢取;君謹守此三者足以治楚矣。
    魏安厘王十一年,秦昭王謂左右曰:“今時韓魏与秦孰強?”對曰:
    “不如秦強。”王曰:“今時如耳魏齊与孟嘗芒卯孰賢?”對曰:“不如
    孟嘗芒卯之賢。”王曰:“以孟嘗芒卯之賢,率強韓魏以攻秦,猶奈寡人
    何也?今以無能如耳魏齊而率強韓魏以伐秦,其無奈寡人何,亦明矣!”
    左右皆曰然,申旗伏瑟而對曰:“王之料天下過矣。當六晉之時,智氏最
    強,滅范中行氏,又率韓魏之兵以圍趙襄子于晉陽,決晉水以灌晉陽之城
    ,不滿者三板,智伯行水,魏宣子御,韓康子為驂乘,智伯曰:‘吾始不
    知水可以亡人國也,乃今知之;汾水可以灌安邑,絳水可以灌平陽。’魏
    宣子肘韓康子,康子履魏宣子之足,肘足接于車上,而智氏分,身死國亡
    ,為天下笑。今秦雖強不過智氏,韓魏雖弱,尚賢其在晉陽之下也,此方
    其用肘足之時,愿王之必勿易也。”于是秦王恐。
    魏公子牟東行,穰侯送之曰:“先生將去冉之山東矣,獨無一言以教
    冉乎?”魏公子牟曰:“微君言之,牟几忘語君,君知夫官不与勢期,而
    勢自至乎?勢不与富期,而富自至乎?富不与貴期,而貴自至乎?貴不与
    驕期,而驕自至乎?驕不与罪期,而罪自至乎?罪不与死期,而死自至乎
    ?”穰侯曰:“善,敬受明教。”
    高上尊賢,無以驕人;聰明圣智,無以窮人;資給疾速,無以先人;
    剛毅勇猛,無以胜人。不知則問,不能則學。雖智必質,然后辯之;雖能
    必讓,然后為之;故士雖聰明圣智,自守以愚;功被天下,自守以讓;勇
    力距世,自守以怯;富有天下,自守以廉;此所謂高而不危,滿而不溢者
    也。
    齊桓公為大臣具酒,期以日中,管仲后至,桓公舉觴以飲之,管仲半
    棄酒。桓公曰:“期而后至,飲而棄酒,于禮可乎?”管仲對曰:“臣聞
    酒入舌出,舌出者言失,言失者身棄,臣計棄身不如棄酒。”桓公笑曰:
    “仲父起就坐。楚恭王与晉厲公戰于鄢陵之時,司馬子反渴而求飲,豎谷
    陽持酒而進之,子反曰:‘退,酒也。’谷陽曰:‘非酒也。’子反又曰
    :‘退,酒也。’谷陽又曰:‘非酒也。’子反受而飲之,醉而寢。恭王
    欲复戰,使人召子反,子反辭以心疾,于是恭王駕往入幄,聞酒臭曰:‘
    今日之戰,所恃者司馬,司馬至醉如此,是亡吾國而不恤吾眾也,吾無以
    复戢矣!’于是乃誅子反以為戮,還師。”夫谷陽之進酒也,非以妒子反
    忠,愛之而适足以殺之,故曰:“小忠,大忠之賊也;小利,大利之殘也
    。好戰之臣,不可不察也!”
    羞小恥以构大怨,貪小利以亡大眾;春秋有其戒,晉先軫是也。先軫
    欲要功獲名,則以秦不假道之故,請要秦師,襄公曰:“不可。夫秦伯与
    吾先君有結,先君一日薨而興師擊之,是孤之負吾先君,敗鄰國之交而失
    孝子之行也。”先軫曰:“先君薨而不吊贈,是無哀吾喪也;興師徑吾地
    而不假道,是弱吾孤也;且柩畢尚薄屋,無哀吾喪也。”興師。卜曰:“
    大國師將至,請擊之。”則听先軫興兵要之嚃鱁碇皇洌鄭尥顏擼泊蠼嵩构
    禍于秦;接刃流血,伏尸暴骸,糜爛國家,十有余年,卒喪其師眾,禍及
    大夫,憂累后世,故好戰之臣不可不察也。
    魯哀公問孔子曰:“予聞忘之甚者,徙而忘其妻,有諸乎?”孔子對
    曰:“此非忘之甚者也,忘之甚者忘其身。”哀公曰:“可得聞与?”對
    曰:“昔夏桀貴為天子,富有天下,不修禹之道,毀坏辟法,裂絕世祀,
    荒淫于樂,沈酗于酒,其臣有左師触龍者,諂諛不止,湯誅桀,左師触龍
    者,身死,四支不同壇而居,此忘其身者也。”哀公愀然變色曰:“善!
    ”
    孔子之周,觀于太廟右陛之前,有金人焉,三緘其口而銘其背曰:“
    古之慎言人也,戒之哉!戒之哉!無多言,多口多敗;無多事,多事多患
    。安樂必戒,無行所悔。勿謂何傷,其禍將長;勿謂何害,其禍將大;勿
    謂何殘,其禍將然;勿謂莫聞,天妖伺人;熒熒不滅,炎炎奈何;涓涓不
    壅,將成江河;綿綿不絕,將成网羅;青青不伐,將尋斧柯;誠不能慎之
    ,禍之根也;曰是何傷?禍之門也。強梁者不得其死,好胜者必遇其敵;
    盜怨主人,民害其貴。君子知天下之不可蓋也,故后之下之,使人慕之;
    執雌持下,莫能与之爭者。人皆趨彼,我獨守此;眾人惑惑,我獨不從;
    內藏我知,不与人論技;我雖尊高,人莫害我。夫江河長百谷者,以其卑
    下也;天道無親,常与善人;戒之哉!戒之哉!”孔子顧謂弟子曰:“記
    之,此言雖鄙,而中事情。詩曰:‘戰戰兢兢,如臨深淵,如履薄冰’。
    行身如此,豈以口遇禍哉!”
    魯哀侯棄國而走齊,齊侯曰:“君何年之少而棄國之蚤?”魯哀侯曰
    :“臣始為太子之時,人多諫臣,臣受而不用也;人多愛臣,臣愛而不近
    也,是則內無聞而外無輔也。是猶秋蓬,惡于根本而美于枝葉,秋風一起
    ,根且拔也。”
    孔子行游中路聞哭者聲,其音甚悲,孔子曰:“驅之!驅之!前有异
    人音。”少進,見之,丘吾子也,擁鐮帶索而哭,孔子辟車而下,問曰:
    “夫子非有喪也?何哭之悲也。”丘吾子對曰:“吾有三失。”孔子曰:
    “愿聞三失。”丘吾子曰:“吾少好學問,周遍天下,還后吾親亡,一失
    也。事君奢驕,諫不遂,是二失也。厚交友而后絕,三失也。樹欲靜乎風
    不定,子欲養吾親不待;往而不來者,年也;不可得再見者,親也。請從
    此辭。”則自刎而死。孔子曰:“弟子記之,此足以為戒也。”于是弟子
    歸養親者十三人。
    孔子論詩至于正月之六章,輝唬骸安環曄敝淳櫻財癲淮眨看由弦朗澇
    蚍系潰參上离俗則危身;世不与善,己獨由之,則曰非妖則孽也;是以桀
    殺關龍逢,紂殺王子比干,故賢者不遇時,常恐不終焉。詩曰:‘謂天蓋
    高,不敢不局;謂地蓋厚,不敢不。’此之謂也。”
    孔子見羅者,其所得者皆黃口也,孔子曰:“黃口盡得,大爵獨不得
    ,何也?”羅者對曰:“黃口從大爵者不得,大爵從黃口者可得。”孔子
    顧謂弟子曰:“君子慎所從,不得其人則有羅网之患。”
    修身正行,不可以不慎:嗜欲使行虧,讒諛亂正心,眾口使意回,憂
    患生于所忽,禍起于細微,污辱難湔洒,敗事不可后追,不深念遠慮,后
    悔當几何?夫徼幸者,伐性之斧也;嗜欲者,逐禍之馬也;謾諛者,窮辱
    之舍也;取虐于人者,趨禍之路也,故曰去徼幸,務忠信,節嗜欲,無取
    虐于人,則稱為君子,名聲常存。怨生于不報,禍生于多福,安危存于自
    處,不困在于蚤豫,存亡在于得人,慎終如始,乃能長久。能行此五者,
    可以全身,己所不欲,勿施于人,是謂要道也。
    顏回將西游,問于孔子曰:“何以為身?”孔子曰:“恭敬忠信,可
    以為身。恭則免于眾,敬則人愛之,忠則人与之,信則人恃之;人所愛,
    人所与,人所恃,必免于患矣,可以臨國家,何況于身乎?故不比數而比
    疏,不亦遠乎?不修中而修外,不亦反乎?不先慮事,臨難乃謀,不亦晚
    乎?”
    凡司其身,必慎五本:一曰柔以仁,二曰誠以信,三曰富而貴毋敢以
    驕人,四曰恭以敬,五曰寬以靜。思此五者,則無凶命,用能治敬,以助
    天時,凶命不至,而禍不來。友人者,非敬人也,自敬也。貴人者,非貴
    人也,自貴也。昔者吾嘗見天雨金石与血;吾嘗見四月十日并出,有与天
    滑;吾嘗見高山之崩,深谷之窒,大都王宮之破,大國之滅;吾嘗見高山
    之為裂,深淵之沙竭,貴人之車裂;吾嘗見稠林之無木,平原為溪谷,君
    子為御仆;吾嘗見江河干為坑,正冬采榆葉,仲夏雨雪霜,千乘之君,万
    乘之主,死而不葬。是故君子敬以成其名,小人敬以除其刑,奈何無戒而
    不慎五本哉!
    魯有恭士,名曰机泛,行年七十,其恭益甚,冬日行陰,夏日行陽,
    市次不敢不行參,行必隨,坐必危,一食之間,三起不羞,見衣裘褐之士
    則為之禮,魯君問曰:“机子年甚長矣,不可釋恭乎?”机泛對曰:“君
    子好恭以成其名,小人學恭以除其刑,對君之坐,豈不安哉?尚有差跌;
    一食之上,豈不美哉?尚有哽噎;今若泛所謂幸者也,固未能自必,鴻鵠
    飛衝天,豈不高哉?蛇繳尚得而加之;虎豹為猛,人尚食其肉,席其皮;
    譽人者少,惡人者多,行年七十,常恐斧質之加于泛者,何釋恭為?”成
    回學于子路三年,回恭敬不已,子路問其故何也?回對曰:“臣聞之,行
    者比于鳥,上畏鷹,下畏网羅;夫人為善者少,為讒者多,若身不死,安
    知禍罪不。行年七十,常恐行節之虧,回是以恭敬待大命。”子路稽首曰
    :“君子哉!”

    卷十一 善說

    孫卿曰:“夫談說之術,齊庄以立之,端誠以處之,堅強以持之,譬
    稱以諭之,分別以明之,歡欣憤滿以送之,寶之珍之,貴之神之,如是則
    說常無不行矣。”夫是之謂能貴其所貴。傳曰:“唯君子為能貴其所貴也
    。”詩云:“無易由言,無曰苟矣。”鬼谷子曰:“人之不善而能矯之者
    難矣。說之不行,言之不從者,其辯之不明也;既明而不行者,持之不固
    也;既固而不行者,未中其心之所善也。辯之明之,持之固之,又中其人
    之所善,其言神而珍,白而分,能入于人之心,如此而說不行者,天下未
    嘗聞也。此之謂善說。”子貢曰:“出言陳辭,身之得失,國之安危也。
    ”詩云:“辭之繹矣,民之莫矣。”夫辭者人之所以自通也。主父偃曰:
    “人而無辭,安所用之。”昔子產修其辭,而趙武致其敬;王孫滿明其言
    ,而楚庄以慚;蘇秦行其說,而六國以安;蒯通陳說,而身得以全。夫辭
    者乃所以尊君、重身、安國、全性者也。故辭不可不修而說不可不善。
    趙使人謂魏王曰:“為我殺范痤,吾請獻七十里之地。”魏王曰:“
    諾”。使吏捕之,圍而未殺。痤自上屋騎危,謂使者曰:“与其以死痤市
    ,不如以生痤市,有如痤死,趙不与王地,則王奈何?故不若与定割地,
    然后殺痤。”魏王曰:“善”。痤因上書信陵君曰:“痤故魏之免相也。
    趙以地殺痤而魏王听之,有如強秦亦將襲趙之欲,則君且奈何?”信陵君
    言于王而出之。
    吳人入荊,召陳怀公,怀公召國人曰:“欲与荊者左,欲与吳者右。
    ”逄滑當公而進曰:“吳未有福,荊未有禍。”公曰:“國胜君出,非禍
    而奚?”對曰:“小國有是猶复,而況大國乎?楚雖無德,亦不斬艾其民
    ,吳日弊兵,暴骨如莽,未見德焉?天其或者正訓楚也!禍之适吳,何日
    之有?”陳侯從之。
    桓公立仲父,致大夫曰:“善吾者入門而右,不善吾者入門而左。”
    有中門而立者,桓公問焉。對曰:“管子之知,可与謀天下,其強可与取
    天下。君恃其信乎?內政委焉;外事斷焉。驅民而歸之,是亦可奪也。”
    桓公曰:“善。”乃謂管仲:“政則卒歸于子矣,政之所不及,唯子是匡
    。”管仲故筑三歸之台,以自傷于民。
    齊宣王出獵于社山,社山父老十三人相与勞王,王曰:“父老苦矣!
    ”謂左右賜父老田不租,父老皆拜,閭丘先生不拜。王曰:“父老以為少
    耶?”謂左右复賜父老無徭役,父老皆拜,閭丘先生又不拜。王曰:“拜
    者去,不拜者前。”曰:“寡人今觀父老幸而勞之,故賜父老田不租,父
    老皆拜,先生獨不拜,寡人自以為少,故賜父老無徭役,父老皆拜,先生
    又獨不拜,寡人得無有過乎?”閭丘先生對曰:“惟聞大王來游,所以為
    勞大王,望得壽于大王,望得富于大王,望得貴于大王。”王曰:“天殺
    生有時,非寡人所得与也,無以壽先生;倉廩雖實,以備災害,無以富先
    生;大官無缺,小官卑賤,無以貴先生。”閭丘先生對曰:“此非人臣所
    敢望也。愿大王選良富家子,有修行者以為吏,平其法度,如此臣少可以
    得壽焉;春秋冬夏,振之以時,無煩扰百姓,如是臣可少得以富焉;愿大
    王出令,令少者敬長,長者敬老,如是臣可少得以貴焉;今大王幸賜臣田
    不租,然則倉廩將虛也。賜臣無徭役,然則官府無使焉,此固非人臣之所
    敢望也。”齊王曰:“善。愿請先生為相。”
    孝武皇帝時,汾陰得寶鼎而獻之于甘泉宮,群臣賀,上壽曰:“陛下
    得周鼎。”侍中虞丘壽王獨曰:“非周鼎。”上聞之,召而問曰:“朕得
    周鼎,群臣皆以為周鼎而壽王獨以為非,何也?壽王有說則生,無說則死
    。”對曰:“臣壽王安敢無說?臣聞夫周德始產于后稷,長于公劉,大于
    大王,成于文武,顯于周公,德澤上洞,天下漏泉,無所不通,上天報應
    ,鼎為周出,故名周鼎。今漢自高祖繼周,亦昭德顯行,布恩施惠,六合
    和同,至陛下之身愈盛,天瑞并至,征祥畢見。昔始皇帝親出鼎于彭城而
    不能得。天昭有德,寶鼎自至,此天之所以予漢,乃漢鼎,非周鼎也!”
    上曰:“善!”群臣皆稱:“万歲!”是日賜虞丘壽王黃金十斤。
    晉獻公之時,東郭民有祖朝者,上書獻公曰:“草茅臣東郭民祖朝,
    愿請聞國家之計。”獻公使使出告之曰:“肉食者已慮之矣。藿食者尚何
    与焉?”祖朝對曰:“大王獨不聞古之將曰桓司馬者,朝朝其君,舉而宴
    ,御呼車,驂亦呼車,御肘其驂曰:‘子何越云為乎?何為借呼車?’驂
    謂其御曰:‘當呼者呼,乃吾事也,子當御正子之轡銜耳。子今不正轡銜
    ,使馬卒然惊,妄轢道中行人,必逢大敵,下車免劍,涉血履肝者固吾事
    也。子宁能辟子之轡,下佐我乎?其禍亦及吾身,与有深憂,吾安得無呼
    車乎?’今大王曰:‘食肉者已慮之矣,藿食者尚何与焉?’設使食肉者
    一旦失計于廟堂之上,若臣等藿食者,宁得無肝膽涂地于中原之野与?其
    禍亦及臣之身。臣与有其憂深。臣安得無与國家之計乎?”獻公召而見之
    ,三日与語,無复憂者,乃立以為師也。
    客謂梁王曰:“惠子之言事也善譬,王使無譬,則不能言矣。”王曰
    :“諾。”明日見,謂惠子曰:“愿先生言事則直言耳,無譬也。”惠子
    曰:“今有人于此而不知彈者,曰:‘彈之狀何若?’應曰:‘彈之狀如
    彈。’諭乎?”王曰:“未諭也。”“于是更應曰:‘彈之狀如弓而以竹
    為弦。’則知乎?”王曰:“可知矣。”惠子曰:“夫說者固以其所知,
    諭其所不知,而使人知之。今王曰無譬則不可矣。”王曰:“善。”
    孟嘗君寄客于齊王,三年而不見用,故客反謂孟嘗君曰:“君之寄臣
    也,三年而不見用,不知臣之罪也?君之過也?”孟嘗君曰:“寡人聞之
    ,縷因針而入,不因針而急,嫁女因媒而成,不因媒而親。夫子之材必薄
    矣,尚何怨乎寡人哉?”客曰:“不然,臣聞周氏之嚳,韓氏之盧,天下
    疾狗也。見菟而指屬,則無失菟矣;望見而放狗也,則累世不能得菟矣!
    狗非不能,屬之者罪也。”孟嘗君曰:“不然,昔華舟杞梁戰而死,其妻
    悲之,向城而哭,隅為之崩,城為之,君子誠能刑于內,則物應于外矣。
    夫土壤且可為忠,況有食谷之君乎?”客曰:“不然,臣見鷦鷯巢于葦苕
    ,著之發毛,建之女工不能為也,可謂完堅矣。大風至,則苕折卵破子死
    者,何也?其所托者使然也。且夫狐者人之所攻也,鼠者人之所熏也。臣
    未嘗見稷狐見攻,社鼠見熏也,何則?所托者然也。”于是孟嘗君复屬之
    齊,齊王使為相。
    陳子說梁王,梁王說而疑之曰:“子何為去陳侯之國而教小國之孤于
    此乎?”陳子曰:“夫善亦有道,而遇亦有時,昔傅說衣褐帶劍,而筑于
    秕傳之城,武丁夕夢,旦得之,時王也;宁戚飯牛,康衢擊車輻而歌,顧
    見桓公得之,時霸也;百里奚自賣五羊之皮,為秦人虜,穆公得之,時強
    也。論若三子之行,未得為孔子駿徒也。今孔子經營天下,南有陳蔡之甋
    ,而北干景公,二坐而五立,未嘗离也。孔子之時不行,而景公之時怠也
    。以孔子之圣,不能以時行,說之怠,亦獨能如之何乎?”
    林既衣韋衣而朝齊景公,齊景公曰:“此君子之服也?小人之服也?
    ”林既逡巡而作色曰:“夫服事何足以端士行乎?昔者荊為長劍危冠,令
    尹子西出焉;齊短衣而遂坅垠鉊庄仲隰朋出焉;越文身剪發,范蠡大夫种
    出焉;西戎左衽而椎結,由余亦出焉。即如君言,衣狗裘者當犬吠,衣羊
    裘者當羊鳴,且君衣狐裘而朝,意者得無為變乎?”景公曰:“子真為勇
    悍矣,今未嘗見子之奇辯也。一鄰之斗也,千乘之胜也。”林既曰:“不
    知君之所謂者何也?夫登高臨危而目不,而足不陵者,此工匠之勇悍也入
    深淵,刺蛟龍,抱黿鼉而出者,此漁夫之勇悍也;入深山,刺虎豹,抱熊
    羆而出者,此獵夫之勇悍也;不難斷頭,裂腹暴骨,流血中流者,此武士
    之勇悍也。今臣居廣廷,作色端辯,以犯主君之怒,前雖有乘軒之賞,未
    為之動也;后雖有斧質之威,未為之恐也;此既之所以為勇悍也。”魏文
    侯与大夫飲酒,使公乘不仁為觴政曰:“飲不者浮以大白。”文侯飲而不
    盡公乘不仁舉曰浮君。君視而不應,侍者曰:“不仁退,君已醉矣。”公
    乘不仁曰:“周書曰:‘前車覆,后車戒。’蓋言其危,為人臣者不易,
    為君亦不易。今君已設令,令不行,可乎?”君曰:“善。”舉白而飲,
    飲畢曰:“以公胜不仁為上客。”
    襄成君始封之日,衣翠衣,帶玉劍,履縞舄,立于游水之上,大夫擁
    鐘錘,縣令執桴號令,呼:“誰能渡王者于是也?”楚大夫庄辛,過而說
    之,遂造托而拜謁,起立曰:“臣愿把君之手,其可乎?”襄成君忿作色
    而不言。庄辛遷延沓手而稱曰:“君獨不聞夫鄂君子皙之泛舟于新波之中
    也?乘青翰之舟,极芘,張翠蓋而犀尾,班麗褂衽,會鐘鼓之音,畢婸斳
    甸炊瑁哺璐竊唬骸蠢餒草濫予昌澤予昌州州焉乎秦胥胥縵予乎昭澶秦菖滲
    刱揤蹻!刀蹙羽霸唬骸次岵恢霸礁瑁滄郵暈拔頁抵礎!滌謔悄蘇僭揭耄材
    順之曰:‘今夕何夕搴中洲流,今日何日兮,得与王子同舟。蒙羞被好兮
    ,不訾詬恥,心几頑而不絕兮,知得王子。山有木兮木有枝,心說君兮君
    不知。’于是鄂君子皙乃q修袂,行而擁之,舉繡被而覆之。鄂君子皙,
    親楚王母弟也。官為令尹,爵為執圭,一榜婸斳痰媒歡盡意焉。今君何以
    菖于鄂君子皙,臣何以獨不若榜皕耍蒼赴丫詞鄭財洳豢珊我玻俊襄成君乃
    奉手而進之,曰:“吾少之時,亦嘗以色稱于長者矣。未嘗過如此之卒也
    。自今以后,愿以壯少之禮謹受命。”
    雍門子周以琴見乎孟嘗君。孟嘗君曰:“先生鼓琴亦能令文悲乎?”
    雍門子周曰:“臣何獨能令足下悲哉?臣之所能令悲者,有先貴而后賤,
    先富而后貧者也。不若身材高妙,适遭暴亂,無道之主,妄加不道之理焉
    ;不若處勢隱絕,不及四鄰,折儐厭,襲于窮巷,無所告徊蝗艚換斷喟次
    拊苟耄蒼陡熬參薷聰嗉詞保徊蝗羯偈殘值鼙鵠耄家室不足,憂蹙盈。當是
    之時也,固不可以聞飛鳥疾風之聲,窮窮焉固無樂已。凡若是者,臣一為
    之徽膠援琴而長太息,則流涕沾衿矣。今若足下千乘之君也,居則廣廈邃
    房,下羅帷,來清風,倡优侏儒處前選進而諂諛;燕則斗象棋而舞鄭女,
    激楚之切風,練色以淫目,流聲以虞耳;水游則連方舟,載羽旗,鼓吹乎
    不測之淵;野游則馳騁弋獵乎平原廣囿,格猛獸;入則撞鐘擊鼓乎深宮之
    中。方此之時,視天地曾不若一指,忘死与生,雖有善琴者,固未能令足
    下悲也。”孟嘗君曰:“否!否!文固以為不然。”雍門子周曰:“然臣
    之所為足下悲者一事也。夫聲敵帝而困秦者君也;連五國之約,南面而伐
    楚者又君也。天下未嘗無事,不從則橫,從成則楚王,橫成則秦帝。楚王
    秦帝,必報讎于薛矣。夫以秦、楚之強而報讎于弱薛,譽之猶摩蕭斧而伐
    朝菌也,必不留行矣。天下有識之士無不為足下寒心酸鼻者。千秋万歲后
    ,廟堂必不血食矣。高台既以坏,曲池既以漸,墳墓既以下而青廷矣。嬰
    儿豎子樵采薪蕘者,躅其足而歌其上,眾人見之,無不愀焉,為足下悲之
    曰:‘夫以孟嘗君尊貴乃可使若此乎?’”于是孟嘗君泫然泣涕,承睫而
    未殞,雍門子周引琴而鼓之,徐動宮征,微揮羽角,切終而成曲,孟嘗君
    涕浪汗增,欷而就之曰:“先生之鼓琴令文立若破國亡邑之人也。”
    蘧伯玉使至楚,逢公子皙濮水之上,子皙接草而待曰:“敢問上客將
    何之?”蘧伯玉為之軾車。公子皙曰:“吾聞上士可以托色,中士可以托
    辭,下士可以托財,三者固可得而托身耶?”蘧伯玉曰:“謹受命。”蘧
    伯玉見楚王,使事畢,坐談話,從容言至于士。楚王曰:“何國最多士?
    ”蘧伯玉曰:“楚最多士。”楚王大悅。蘧伯玉曰:“楚最多士而楚不能
    用。”王造然曰:“是何言也?”蘧伯玉曰:“伍子胥生于楚,逃之吳。
    吳受而相之。發兵攻楚,墮平王之墓。伍子胥生于楚,吳善用之。舋狜黃
    生于楚,走之晉,治七十二縣,道不拾遺,民不妄得,城郭不閉,國無盜
    賊,狜黃生于楚而晉善用之。今者臣之來,逢公子皙濮水之上,辭言‘上
    士可以托色,中士可以托辭,下士可以托財,三者固可得而托身耶?’又
    不知公子皙將何治也。”于是楚王發使一駟,副使二乘,追公子皙濮水之
    上,子皙還重于楚,蘧伯玉之力也。故詩曰:“誰能烹魚,溉之釜瀻,孰
    將西歸,怀之好音。”此之謂也。物之相得,固微甚矣。
    叔向之弟羊舌虎善樂達,達有罪于晉,晉誅羊舌虎,叔向為之奴。既
    而祁奚曰:“吾聞小人得位,不爭不義,君子所憂,不救不祥。”乃往見
    范桓子而說之曰:“聞善為國者,賞不過;刑不濫。賞過則懼及淫人;刑
    濫則懼及君子。(与不幸而過),宁過而賞淫人,無過而刑君子,故堯之
    刑也,殛鯀于羽山而用禹;周之刑也,管、蔡而相周公,不濫刑也。”桓
    子乃命吏出叔向,救人之患者,行危苦而不避煩辱,猶不能免。今祁奚論
    先王之德而叔向得免焉,學豈可已哉?
    張祿掌門,見孟嘗君曰:“衣新而不舊,倉庾盈而不虛,為之有道,
    君亦知之乎?”孟嘗君曰:“衣新而不舊,則是修也。倉庾盈而不虛,則
    是富也。為之奈何?其說可得聞乎?”張祿曰:“愿君貴則舉賢,富則振
    貧,若是則衣新而不舊,倉庾盈而不虛矣。”孟嘗君以其言為然,說其意
    ,辯其辭,明日使人奉黃金百斤,文織百純,進之張先生。先生辭而不受
    。后先生复見孟嘗君。孟嘗君曰:“前先生幸教文曰:‘衣新而不舊,倉
    庾盈而不虛,為之有說,汝亦知之乎?’文竊說教,故使人奉黃金百斤,
    文織百純,進之先生,以補門內之不贍者,先生曷為辭而不受乎?”張祿
    曰:“君將掘君之偶錢,發君之庾粟以補士,則衣弊履穿而不贍耳。何暇
    衣新而不舊,倉瘐盈而不虛乎?”孟嘗君曰:“然則為之奈何?”張祿曰
    :“夫秦者四塞之國也。游宦者不得入焉。愿君為吾為丈尺之書,寄我与
    秦王,我往而遇乎,固君之入也。往而不遇乎,雖人求間謀,固不遇臣矣
    。”孟嘗君曰:“敬聞命矣。”因為之書,寄之秦王,往而大遇。謂秦王
    曰:“自祿之來入大王之境,田疇益辟,吏民益治,然而大王有一不得者
    ,大王知之乎?”王曰:“不知。”曰:“夫山東有相,所謂孟嘗君者,
    其人賢人,天下無急則已,有急則能收天下雄俊之士,与之合交連友者,
    疑獨此耳。然則大王胡不為我友之乎?”秦王曰:“敬受命。”奉千金以
    遺孟嘗君,孟嘗君輟食察之而寤曰:“此張生之所謂衣新而不舊,倉庾盈
    而不虛者也。”
    庄周貧者,往貸粟于魏,文侯曰:“待吾邑粟之來而獻之。”周曰:
    “乃今者周之來,見道傍牛蹄中有鮒魚焉,大息謂周曰:‘我尚可活也?
    ’周曰:‘須我為汝南見楚王,決江、淮以溉汝。’鮒魚曰:‘今吾在盆
    瓮之中耳,乃為我見楚王,決江、淮以溉我,汝即求我枯魚之肆矣。’今
    周以貧故來貸粟,而曰須我邑粟來也而賜臣,即來亦求臣佣肆矣。”文侯
    于是乃發粟百鐘,送之庄周之室。
    晉平公問叔向曰:“歲飢民疫,翟人攻我,我將若何?”對曰:“歲
    飢來年而反矣,疾疫將止矣,翟人不足患也。”公曰:“患有大于此者乎
    ?”對曰:“夫大臣重祿而不极諫,近臣畏罪而不敢言,左右顧寵于小官
    而君不知。此誠患之大者也。”公曰:“善。”于是令國中曰:“欲有諫
    者為之隱,左右言及國吏罪。”
    趙簡子攻陶,有二人先登,死于城上,簡子欲得之,陶君不与。承盆
    疽謂陶君曰:“簡子將掘君之墓,以与君之百姓市曰:‘菖邑梯城者將赦
    之,不者將掘其墓,朽者揚其灰,未朽者辜其尸。’陶君懼,謂效二人之
    尸以為和。
    子貢見太宰翎邰騤桹靺翱鬃雍穩紓俊倍栽唬骸俺疾蛔災礎!碧痹自唬
    骸白不知,何以事之?”對曰:“惟不知,故事之,夫子其猶大山林也,
    百姓各足其材焉。”太宰唬骸白釉齜蜃雍俊倍栽唬骸胺蜃硬豢稍病虼推漵
    桃煥酪玻慘砸煥澇齟笊劍不益其高,且為不知。”太宰唬骸叭輝蜃佑興病
    !倍栽唬骸疤煜掠寫箝錐佣啦蛔焉,不識誰之罪也。”
    趙簡子問子貢曰:“孔子為人何如?”子貢對曰:“賜不能識也。”
    簡子不說曰:“夫子事孔子數十年,終業而去之,寡人問子,子曰不能識
    ,何也?”子貢曰:“賜譬渴者之飲江海,知足而已,孔子猶江海也,賜
    則奚足以識之。”簡子曰:“善哉!子貢之言也。”
    齊景公謂子貢曰:“子誰師?”曰:“臣師仲尼?”公曰:“仲尼賢
    乎?”對曰:“賢。”公曰:“其賢何若?”對曰:“不知也。”公曰:
    “子知其賢而不知其奚若,可乎?”對曰:“今謂天高,無少長愚智皆知
    高,高几何?皆曰不知也,是以知仲尼之賢而不知其奚若。”
    趙襄子謂仲尼曰:“先生委質以見人主七十君矣,而無所通,不識世
    無明君乎?意先生之道,固不通乎?”仲尼不對。异日,襄子見子路曰:
    “嘗問先生以道,先生不對,知而不對則隱也。隱則安得為仁;若信不知
    ,安得為圣?”子路曰:“建天下之鳴鐘,而撞之以挺,豈能發其聲乎哉
    ?君問先生,無乃猶以挺撞乎?”
    衛將軍文子問子貢曰:“季文子三窮而三通,何也?”子貢曰:“其
    窮事賢,其通舉窮,其富分貧,其貴禮賤。窮而事賢則不悔;通而舉窮則
    忠于朋友,富而分貧則宗族親之;貴而禮賤則百姓戴之。其得之,固道也
    ;失之,命也。”曰:“失而不得者,何也?”曰:“其窮不事賢,其通
    不舉窮,其富不分貧,其貴不理賤,其得之,命也;其失之,固道也。”
    子路問于孔子曰:“管仲何如人也?”子曰:“大人也。”子路曰:
    “昔者管子說襄公,襄公不說,是不辯也;欲立公子糾而不能,是無能也
    ;家殘于齊而無憂色,是不慈也;桎梏而居檻車中無慚色,是無愧也;事
    所射之君,是不貞也;召忽死之,管仲不死,是無仁也。夫子何以大之?
    ”子曰:“管仲說襄公,襄公不說,管仲非不辯也,襄公不知說也;欲立
    公子糾而不能,非無能也,不遇時也;家殘于齊而無憂色,非不慈也,知
    命也;桎梏居檻車而無慚色,非無愧也,自裁也;事所射之君,非不貞也
    ,知權也;召忽死之,管仲不死,非無仁也。召忽者,人臣之材也,不死
    則三軍之虜也;死之則名聞天下,夫何為不死哉?管仲者,天子之佐,諸
    侯之相也,死之則不免為溝中之瘠;不死則功复用于天下,夫何為死之哉
    ?由!汝不知也。”
    晉平公問于師曠曰:“咎犯与趙衰孰賢?”對曰:“陽處父欲臣文公
    ,因咎犯,三年不達,因趙衰,三日而達。智不知其士眾,不智也;知而
    不言,不忠也;欲言之而不敢,無勇也;言之而不听,不賢也。”
    趙簡子問于成摶曰:“吾聞夫羊殖者,賢大夫也,是行奚然?”對曰
    :“臣摶不知也。”簡子曰:“吾聞之子与友親,子而不知,何也?”摶
    曰:“其為人也數變,其十五年也,廉以不匿其過;其二十也,仁以喜義
    ,其三十也,為晉中軍尉,勇以喜仁,其年五十也,為邊城將,遠者复親
    。今臣不見五年矣。恐其變,是以不敢知。”簡子曰:“果賢大夫也,每
    變益上矣。”

    卷十二 奉使

    春秋之辭有相反者四,既曰:“大夫無遂事。”不得擅生事矣。又曰
    :“出境可以安社稷,利國家者則專之可也。”既曰:“大夫以君命出,
    進退在大夫”矣,又曰:“以君命出,聞喪徐行而不反”者,何也?曰:
    “此義者各止其科,不轉移也。不得擅生事者,謂平生常經也;專之可也
    者,謂救危除患也;進退在大夫者,謂將帥用兵也;徐行而不反者,謂出
    使道聞君親之喪也。公子子結擅生事,春秋不非,以為救庄公危也。公子
    遂擅生事,春秋譏之,以為僖公無危事也。故君有危而不專救,是不忠也
    。若無危而擅生事,是不臣也。傳曰:‘詩無通詁,易無通吉,春秋無通
    義。’此之謂也。”
    趙王遣使者之楚,方鼓瑟而遣之,誡之曰:“必如吾言。”使者曰:
    “王之鼓瑟,未嘗悲若此也!”王曰:“宮商固方調矣!”使者曰:“調
    則何不書其柱耶?”王曰:“天有燥濕,弦有緩急,宮商移徙不可知,是
    以不書。”使者曰:“明君之使人也,任之以事,不制以辭,遇吉則賀之
    ,凶則吊之。今楚、趙相去,千有余里,吉凶憂患,不可豫知,猶柱之不
    可書也。詩云:‘莘莘征夫,每怀靡及。’”
    楚庄王舉兵伐宋,宋告急,晉景公欲發兵救宋,伯宗諫曰:“天方開
    楚,未可伐也。”乃求壯士,得霍人解揚,字子虎,往命宋毋降,道過鄭
    ,鄭新与楚親,乃執解揚而獻之楚。楚王厚賜,与約,使反其言,令宋趣
    降,三要,解揚乃許。于是楚乘揚以樓車,令呼宋使降,遂倍楚約而致其
    晉君命曰:“晉方悉國兵以救宋,宋雖急,慎毋降楚,晉今至矣。”楚庄
    王大怒,將烹之,解揚曰:“君能制命為義,臣能承命為信,受吾君命以
    出,雖死無二。”王曰:“汝之許我,已而倍之,其信安在?”解揚曰:
    “死以許王,欲以成吾君命,臣不恨也。”顧謂楚君曰:“為人臣無忘盡
    忠而得死者。”楚王諸弟皆諫王赦之。于是庄公卒赦解揚而歸之。晉爵之
    為上卿。故后世言霍虎。
    秦王以五百里地易鄢陵,鄢陵君辭而不受,使唐且謝秦王。秦王曰:
    “秦破韓滅魏,鄢陵君獨以五十里地存者,吾豈畏其威哉?吾多其義耳。
    今寡人以十倍之地易之,鄢陵君辭而不受,是輕寡人也。”唐且避席對曰
    :“非如此也。夫不以利害為趣者,鄢陵君也。夫鄢陵君受地于先君而守
    之。雖复千里不得當,豈獨五百里哉?”秦王忿然作色,怒曰:“公亦曾
    見天子之怒乎?”唐且曰:“王臣未曾見也。”秦王曰:“天子一怒,伏
    尸百万,流血千里。”唐且曰:“大王亦嘗見夫布衣韋帶之士怒乎?”秦
    王曰:“布衣韋帶之士怒也,解冠徒跣,以頸顙地耳,何難知者。”唐且
    曰:“此乃匹夫愚人之怒耳,非布衣韋帶之士怒也。夫專諸刺王僚,彗星
    襲月,奔星晝出;要离刺王子慶忌,蒼隼擊于台上;聶政刺韓王之季父,
    白虹貫日,此三人皆布衣韋帶之士怒矣。鷂臣蠾趙埠才澄窗,於天。士怒
    即已,一怒伏尸二人,流血五步。”即案匕首起視秦王曰:“今將是矣。
    ”秦王變色長跪曰:“先生就坐,寡人喻矣。秦破韓滅魏,鄢陵獨以五十
    里地存者,徒用先生之故耳。”
    齊攻魯。子貢見哀公,請求救于吳。公曰:“奚先君寶之用?”子貢
    曰:“使吳責寶而与我師,是不可恃也。”于是以楊干麻筋之弓六往。子
    貢謂吳王曰:“齊為無道,欲使周公之后不血食,且魯賦五百,邾賦三百
    ,不識以此益齊,吳之利与?非与?”吳王懼,乃興師救魯。諸侯曰:“
    齊伐周公之后,而吳救之。”遂朝于吳。
    魏文侯封太子擊于中山,三年,使不往來,舍人趙倉唐進稱曰:“為
    人子,三年不聞父問,不可謂孝。為人父,三年不問子,不可謂慈。君何
    不遣人使大國乎?”太子曰:“愿之久矣。未得可使者。”倉唐曰:“臣
    愿奉使,侯何嗜好?”太子曰:“侯嗜晨鳧,好北犬。”于是乃遣倉唐北
    犬,奉晨鳧,獻于文侯。倉唐至,上謁曰:“孽子擊之使者,不敢當大夫
    之朝,請以燕閑,奉晨鳧,敬獻庖廚,北犬,敬上涓人。”文侯悅曰:“
    擊愛我,知吾所嗜,知吾所好。”召倉唐而見之,曰:“擊無恙乎?”倉
    唐曰:“唯唯。”如是者三,乃曰:“君出太子而封之國君,名之,非禮
    也。”文侯怵然為之變容。問曰:“子之君無恙乎?”倉唐曰:“臣來時
    ,拜送書于庭。”文侯顧指左右曰:“子之君,長孰与是?”倉唐曰:“
    禮,擬人必于其倫,諸侯毋偶,無所擬之。”曰:“長大孰与寡人。”倉
    唐曰:“君賜之外府之裘,則能胜之,賜之斥帶,則不更其造。”文侯曰
    :“子之君何業?”倉唐曰:“業詩。”文侯曰:“于詩何好?”倉唐曰
    :“好晨風、黍离。”文侯自讀晨風曰:“彼晨風,郁彼北林,未見君子
    ,憂心欽欽,如何如何,忘我實多。”文侯曰:“子之君以我忘之乎?”
    倉唐曰:“不敢,時思耳。”文侯复讀黍离曰:“彼黍离离,彼稷之苗,
    行邁靡靡,中心搖搖,知我者謂我心憂,不知我者謂我何求?悠悠蒼天,
    此何人哉?”文侯曰:“子之君怨乎?”倉唐曰:“不敢,時思耳。”文
    侯于是遣倉唐賜太子衣一襲,敕倉唐以雞鳴時至。太子起拜,受賜發篋,
    視衣盡顛倒。太子曰:“趣早駕,君侯召擊也。”倉唐曰:“臣來時不受
    命。”太子曰:“君侯賜擊衣,不以為寒也,欲召擊,無誰与謀,故敕子
    以雞鳴時至,詩曰:‘東方未明,顛倒衣裳,顛之倒之,自公召之。’”
    遂西至謁。文侯大喜,乃置酒而稱曰:“夫遠賢而近所愛,非社稷之長策
    也。”乃出少子摯,封中山,而复太子擊。故曰:“欲知其子,視其友;
    欲知其君,視其所使。”趙倉唐一使而文侯為慈父,而擊為孝子。太子乃
    稱:“詩曰:‘鳳凰于飛,噦噦其羽,亦集爰止,藹藹王多吉士,維君子
    使,媚于天子。’舍人之謂也。”
    楚庄王欲伐晉,使豚尹觀焉。反曰:“不可伐也。其憂在上;其樂在
    下。且賢臣在焉,曰沈駒。”明年,又使豚尹觀,反曰:“可矣。初之賢
    人死矣。諂諛多在君之廬者,其君好樂而無禮;其下危處以怨上。上下离
    心,興師伐之,其民必反。”庄王從之,果如其言矣。
    梁王贅其群臣而議其過,任座進諫曰:坏君國廣以大,民堅而眾,國
    中無賢人辯士,奈何?”王曰:“寡人國小以狹,民弱臣少,寡人獨治之
    ,安所用賢人辯士乎?”任座曰:“不然,昔者齊無故起兵攻魯,魯君患
    之,召其相曰:‘為之奈何?’相對曰:‘夫柳下惠少好學,長而嘉智,
    主君試召使于齊。’魯君曰:‘吾千乘之主也,身自使于齊,齊不听。夫
    柳下惠特布衣韋帶之士也,使之又何益乎?’相對曰:‘臣聞之,乞火不
    得不望其炮矣。今使柳下惠于齊,縱不解于齊兵,終不愈益攻于魯矣。’
    魯君乃曰:‘然乎?’相即使人召柳下惠來。入門,衣不趨。魯君避席而
    立,曰:‘寡人所謂飢而求黍稷,渴而穿井者,未嘗能以觀喜見子。今國
    事急,百姓恐懼,愿借子大夫使齊。’柳下惠曰:‘諾。’乃東見齊侯。
    齊侯曰:‘魯君將懼乎?’柳下惠曰:‘臣君不懼。’齊侯忿然怒曰:‘
    吾望而魯城,芒若類失亡國,百姓發屋伐木以救城郭,吾視若魯君類吾國
    。子曰不懼,何也?’柳下惠曰:‘臣之君所以不懼者,以其先人出周,
    封于魯,君之先君亦出周,封于齊,相与出周南門,刳羊而約曰:“自后
    子孫敢有相攻者,令其罪若此刳羊矣。”臣之君固以刳羊不懼矣,不然,
    百姓非不急也。’齊侯乃解兵三百里。夫柳下惠特布衣韋帶之士,至解齊
    ,釋魯之難,奈何無賢士圣人乎?”
    陸賈從高祖定天下,名為有口辯士,居左右,常使諸侯,及高祖時,
    中國初定,尉佗平南越,因王之,高祖使陸賈賜尉佗印,為南越王。陸生
    至,尉佗椎結箕踞見陸生。陸生因說佗曰:“足下中國人,親戚昆弟墳墓
    在真定。今足下棄反天性,捐冠帶,欲以區區之越,与天子抗衡為敵國,
    禍且及身矣。且夫秦失其政,諸侯豪杰并起,惟漢王先入關,据咸陽,項
    籍倍約,自立為西楚霸王,諸侯皆屬,可謂至強。然漢王起巴蜀,鞭笞天
    下,劫諸侯,遂誅項羽,滅之。五年之間,海內平定,此非人力,天之所
    建也。天子聞君王王南越,不助天下誅暴逆,將相欲移兵而誅王,天子怜
    百姓新勞苦,且休之,遣臣授君王印,剖符通使,君王宜郊迎,北面稱臣
    ,乃欲以新造未集之越,屈強于此,漢誠聞之,掘燒君王先人冢墓,夷种
    宗族,使一偏將將十万眾臨越,越則殺王以偕,如反复手耳。”于是尉佗
    乃蹶然起坐,謝陸生曰:“居蠻夷中久,殊失禮義。”因問陸生曰:“我
    孰与蕭何、曹參、韓信賢?”陸生曰:“王似賢。”复問:“我孰与皇帝
    賢?”陸生曰:“皇帝起丰沛,討暴秦,誅強楚,為天下興利除害,繼五
    帝三王之業,統理中國,中國之以億計,地方万里,居天下之膏腴,人眾
    車輿,万物殷富,政由一家,自天地剖判,未嘗有也。今王眾不過數十万
    ,皆蠻夷,菘山海之間,譬若漢一郡,何可乃比于漢王?”尉佗大笑曰:
    “吾不起中國故王此,使我居中國,何遽不若漢。”乃大悅陸生,与留飲
    數月。曰:“越中無足与語,至生來,令我日聞所不聞。”賜陸生橐中裝
    ,直千金,佗送亦千金。陸生拜尉佗為南越王,令稱臣,奉漢約。歸報,
    高祖大悅,拜為太中大夫。
    晉楚之君相与為好會于宛丘之上。宋使人往之。晉、楚大夫曰:“趣
    以見天子禮見于吾君,我為見子焉。”使者曰:“冠雖弊,宜加其上;履
    雖新,宜居其下;周室雖微,諸侯未之能易也。師升宋城,猶不更臣之服
    也。”揖而去之,諸大夫瞿然,遂以諸侯之禮見之。
    越使諸發執一枝梅遺梁王,梁王之臣曰“韓子”,顧謂左右曰:“惡
    有以一枝梅,以遺列國之君者乎?請為二三日慚之。”出謂諸發曰:“大
    王有命,客冠則以禮見,不冠則否。”諸發曰:“彼越亦天子之封也。不
    得冀、兗之州,乃處海垂之際,屏外蕃以為居,而蛟龍又与我爭焉。是以
    剪發文身,爛然成章以像龍子者,將避水神也。今大國其命冠則見以禮,
    不冠則否。假令大國之使,時過弊邑,弊邑之君亦有命矣。曰:‘客必剪
    發文身,然后見之。’于大國何如?意而安之,愿假冠以見,意如不安,
    愿無變國俗。”梁王聞之,披衣出,以見諸發。令逐韓子。詩曰:“維君
    子使,媚于天子。”若此之謂也。
    晏子使吳,吳王謂行人曰:“吾聞晏嬰蓋北方之辯于辭,習于禮者也
    ,命儐者:客見則稱天子。”明日,晏子有事,行人曰:“天子請見。”
    晏子?然者三,曰:“臣受命弊邑之君,將使于吳王之所,不佞而迷惑入
    于天子之朝,敢問吳王惡乎存?”然后吳王曰:“夫差請見。”見以諸侯
    之禮。
    晏子使吳,吳王曰:“寡人得寄僻陋蠻夷之鄉,希見教君子之行,請
    私而毋為罪!”晏子然避位矣。王曰:“吾聞齊君蓋賊以慢,野以暴,吾
    子容焉,何甚也?”晏子逡巡而對曰:“臣聞之,微事不通,事不能者必
    勞;大事不得,小事不為者必貧;大者不能致人,小者不能至人之門者必
    困,此臣之所以仕也。如臣豈能以道食人者哉?”晏子出。王笑曰:“今
    日吾譏晏子也,猶裸而訾高橛者。”
    景公使晏子使于楚。楚王進橘置削。晏子不剖而持礎踉唬骸伴俚比省
    !標套對曰:“臣聞之,賜人主前者,瓜桃不削,橘柚不剖。今万乘無教
    ,臣不敢剖,然臣非不知也。”
    晏子將使荊,荊王聞之,謂左右曰:“晏子賢人也,今方來,欲辱之
    ,何以也?”左右對曰:“為其來也,臣請縛一人過王而行。”于是荊王
    与晏子立語。有縛一人,過王而行。王曰:“何為者也?”對曰:“齊人
    也。”王曰:“何坐?”曰:“坐盜。”王曰:“齊人固盜乎?”晏子反
    顧之曰:“江南有橘,齊王使人取之而樹之于江北,生不為橘,乃為枳,
    所以然者何?其土地使之然也。今齊人居齊不盜,來之荊而盜,得無土地
    使之然乎?”荊王曰:“吾欲傷子而反自中也。”
    晏子使楚。晏子短,楚人為小門于大門之側而延晏子。晏子不入,曰
    :“使至狗國者從狗門入。今臣使楚,不當從此門。”儐者更從大門入見
    楚王。王曰:“齊人耶?”晏子對曰:“齊之臨淄三百閭,張袂成帷,揮
    汗成雨。比肩繼踵而在,何為無人?”王曰:“然則何為使子?”晏子對
    曰:“齊命使各有所主。其賢者使賢主,不肖者使不肖主。嬰最不肖,故
    宜使楚耳。”
    秦、楚轂兵,秦王使人使楚,楚王使人戲之曰:“子來亦卜之乎?”
    對曰:“然!”“卜之謂何?”對曰:“吉。”楚人曰:“噫!甚矣!子
    之國無良龜也。王方殺子以舋鐘,其吉如何?”使者曰:“秦、楚轂兵,
    吾王使我先窺我死而不還,則吾王知警戒,整齊兵以備楚,是吾所謂吉也
    。且使死者而無知也,又何舋于鐘,死者而有知也,吾豈錯秦相楚哉?我
    將使楚之鐘鼓無聲,鐘鼓無聲則將無以整齊其士卒而理君軍。夫殺人之使
    ,絕人之謀,非古之通議也。子大夫試熟計之。”使者以報楚王。楚王赦
    之。此之謂“造命”。
    楚使使聘于齊,齊王饗之梧宮。使者曰:“大哉梧乎!”王曰:“江
    海之魚吞舟,大國之樹必巨,使何怪焉!”使者曰:“昔燕攻齊,遵雒路
    ,渡濟橋,焚雍門,擊齊左而虛其右,王絕頸而死于杜山;公孫差格死于
    龍門,飲馬乎淄、澠,定獲乎琅邪,王与太后奔于莒,逃于城陽之山,當
    此之時,則梧之大何如乎?”王曰:“陳先生對之。”陳子曰:“臣不如
    刁勃。”王曰:“刁先生應之。”刁勃曰:“使者問梧之年耶?昔者荊平
    王為無道,加諸申氏,殺子胥父与及兄。子胥被發乞食于吳。闔廬以為將
    相。三年,將吳兵复讎乎楚,戰胜乎柏舉,級頭百万,囊瓦奔鄭,王保于
    隨。引師入郢,軍云行乎郢之都。子胥親射宮門,掘迨遄笞其墳,數其罪
    。曰:‘吾先人無罪而子殺之。’士卒人加百焉,然后止。當若此時,梧
    可以為其矣。”
    蔡使師強、王堅使于楚。楚王聞之,曰:“人名多章章者,獨為師強
    王堅乎?”趣見之,無以次,視其人狀,疑其名而丑其聲,又惡其形。楚
    王大怒曰:“今蔡無人乎?國可伐也。有人不遣乎?國可伐也。端以此誡
    寡人乎?國可伐也。”故發二使,見三謀伐者蔡也。
    趙簡子將襲衛,使史黯往視之,期以一月六日而后反。簡子曰:“何
    其久也?”黯曰:“謀利而得害,由不察也。今蘧伯玉為相,史佐焉,孔
    子為客,子貢使令于君前甚听。易曰:‘渙其群,元吉。’渙者賢也,群
    者象也,元者吉之始也。渙其群,元吉者,其佐多賢矣。”簡子按兵而不
    動耳。
    魏文侯使舍人毋擇,獻鵠于齊侯。毋擇行道失之。徒獻空籠,見齊侯
    曰:“寡君使臣毋擇獻鵠,道飢渴,臣出而飲食之,而鵠飛衝天,遂不复
    反。念思非無錢以買鵠也,惡有為其君使,輕易其弊者乎?念思非不能拔
    劍刎頭,腐肉暴骨于中野也,為吾君貴鵠而賤士也。念思非敢走陳、蔡之
    間也,惡絕兩君之使,故不敢愛身逃死,來獻空籠,唯主君斧質之誅。”
    齊侯大悅曰:“寡人今者得茲言,三賢于鵠遠矣。寡人有都郊地百里,愿
    獻于大夫以為湯沐邑。”毋擇對曰:“惡有為其君使而輕易其弊,而利諸

    ]]> https://blog.mabo.cc/%e8%aa%aa%e8%8b%91-volume-9-12/feed/ 0 1411 Шинель https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/ https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:42 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/

    Шинель

    Aproximadamente 10.199 palavras.

    Шинель
    https://ru.wikisource.org/wiki/Шинель_(Гоголь)

    Шинель

    В департаменте… но лучше не называть, в каком департаменте. Ничего нет сердитее всякого рода департаментов, полков, канцелярий и, словом, всякого рода должностных сословий. Теперь уже всякий частный человек считает в лице своем оскорбленным все общество. Говорят, весьма недавно поступила просьба от одного капитан-исправника, не помню какого-то города, в которой он излагает ясно, что гибнут государственные постановления и что священное имя его произносится решительно всуе. А в доказательство приложил к просьбе преогромнейший том какого-то романтического сочинения, где чрез каждые десять страниц является капитан-исправник, местами даже совершенно в пьяном виде. Итак, во избежание всяких неприятностей, лучше департамент, о котором идет дело, мы назовем одним департаментом . Итак, в одном департаменте служил один чиновник ; чиновник нельзя сказать чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щек и цветом лица что называется геморроидальным… Что ж делать! виноват петербургский климат. Что касается до чина (ибо у нас прежде всего нужно объявить чин), то он был то, что называют вечный титулярный советник, над которым, как известно, натрунились и наострились вдоволь разные писатели, имеющие похвальное обыкновенье налегать на тех, которые не могут кусаться. Фамилия чиновника была Башмачкин. Уже по самому имени видно, что она когда-то произошла от башмака; но когда, в какое время и каким образом произошла она от башмака, ничего этого не известно. И отец, и дед, и даже шурин, и все совершенно Башмачкины ходили в сапогах, переменяя только раза три в год подметки. Имя его было Акакий Акакиевич. Может быть, читателю оно покажется несколько странным и выисканным, но можно уверить, что его никак не искали, а что сами собою случились такие обстоятельства, что никак нельзя было дать другого имени, и это произошло именно вот как. Родился Акакий Акакиевич против ночи, если только не изменяет память, на 23 марта. Покойница матушка, чиновница и очень хорошая женщина, расположилась, как следует, окрестить ребенка. Матушка еще лежала на кровати против дверей, а а по правую руку стоял кум, превосходнейший человек, Иван Иванович Ерошкин, служивший столоначальником в сенате, и кума, жена квартального офицера, женщина редких добродетелей, Арина Семеновна Белобрюшкова. Родильнице предоставили на выбор любое из трех, какое она хочет выбрать: Моккия, Соссия, или назвать ребенка во имя мученика Хоздазата. «Нет, — подумала покойница, — имена-то все такие». Чтобы угодить ей, развернули календарь в другом месте; вышли опять три имени: Трифилий, Дула и Варахасий. «Вот это наказание, — проговорила старуха, — какие всё имена; я, право, никогда и не слыхивала таких. Пусть бы еще Варадат или Варух, а то Трифилий и Варахасий». Еще переворотили страницу — вышли: Павсикахий и Вахтисий. «Ну, уж я вижу, — сказала старуха, — что, видно, его такая судьба. Уж если так, пусть лучше будет он называться, как и отец его. Отец был Акакий, так пусть и сын будет Акакий». Таким образом и произошел Акакий Акакиевич. Ребенка окрестили, причем он заплакал и сделал такую гримасу, как будто бы предчувствовал, что будет титулярный советник. Итак, вот каким образом произошло все это. Мы привели потому это, чтобы читатель мог сам видеть, что это случилось совершенно по необходимости и другого имени дать было никак невозможно. Когда и в какое время он поступил в департамент и кто определил его, этого никто не мог припомнить. Сколько не переменялось директоров и всяких начальников, его видели все на одном и том же месте, в том же положении, в той же самой должности, тем же чиновником для письма, так что потом уверились, что он, видно, так и родился на свет уже совершенно готовым, в вицмундире и с лысиной на голове. В департаменте не оказывалось к нему никакого уважения. Сторожа не только не вставали с мест, когда он проходил, но даже не глядели на него, как будто бы через приемную пролетела простая муха. Начальники поступали с ним как-то холодно-деспотически. Какой-нибудь помощник столоначальника прямо совал ему под нос бумаги, не сказав даже «перепишите», или «вот интересное, хорошенькое дельце», или что-нибудь приятное, как употребляется в благовоспитанных службах. И он брал, посмотрев только на бумагу, не глядя, кто ему подложил и имел ли на то право. Он брал и тут же пристраивался писать ее. Молодые чиновники подсмеивались и острились над ним, во сколько хватало канцелярского остроумия, рассказывали тут же пред ним разные составленные про него истории; про его хозяйку, семидесятилетнюю старуху, говорили, что она бьет его, спрашивали, когда будет их свадьба, сыпали на голову ему бумажки, называя это снегом. Но ни одного слова не отвечал на это Акакий Акакиевич, как будто бы никого и не было перед ним; это не имело даже влияния на занятия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошибки в письме. Только если уж слишком была невыносима шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом, он произносил: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» И что-то странное заключалось в словах и в голосе, с каким они были произнесены. В нем слышалось что-то такое преклоняющее на жалость, что один молодой человек, недавно определившийся, который, по примеру других, позволил было себе посмеяться над ним, вдруг остановился, как будто пронзенный, и с тех пор как будто все переменилось перед ним и показалось в другом виде. Какая-то неестественная сила оттолкнула его от товарищей, с которыми он познакомился, приняв их за приличных, светских людей. И долго потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник с лысинкою на лбу, с своими проникающими словами: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» — и в этих проникающих словах эвенели другие слова: «Я брат твой». И закрывал себя рукою бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утонченной, образованной светскости, и, боже! даже в том человеке, которого свет признает благородным и честным…

    Вряд ли где можно было найти человека, который так жил бы в своей должности. Мало сказать: он служил ревностно, — нет, он служил с любовью. Там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его. Если бы соразмерно его рвению давали ему награды, он, к изумлению своему, может быть, даже попал бы в статские советники; но выслужил он, как выражались остряки, его товарищи, пряжку в петлицу да нажил геморрой в поясницу. Впрочем, нельзя сказать, чтобы не было к нему никакого внимания. Один директор, будучи добрый человек и желая вознаградить его за долгую службу, приказал дать ему что-нибудь поважнее, чем обыкновенное переписыванье; именно из готового уже дела велено было ему сделать какое-то отношение в другое присутственное место; дело состояло только в том, чтобы переменить заглавный титул да переменить кое-где глаголы из первого лица в третье. Это задало ему такую работу, что он вспотел совершенно, тер лоб и наконец сказал: «Нет, лучше дайте я перепишу что-нибудь». С тех пор оставили его навсегда переписывать. Вне этого переписыванья, казалось, для него ничего не существовало. Он не думал вовсе о своем платье: вицмундир у него был не зеленый, а какого-то рыжевато-мучного цвета. Воротничок на нем был узенький, низенький, так что шея его, несмотря на то что не была длинна, выходя из воротника, казалась необыкновенно длинною, как у тех гипсовых котенков, болтающих головами, которых носят на головах целыми десятками русские иностранцы. И всегда что-нибудь да прилипало к его вицмундиру: или сенца кусочек, или какая-нибудь ниточка; к тому же он имел особенное искусство, ходя по улице, поспевать под окно именно в то самое время, когда из него выбрасывали всякую дрянь, и оттого вечно уносил на своей шляпе арбузные и дынные корки и тому подобный вздор. Ни один раз в жизни не обратил он внимания на то, что делается и происходит всякий день на улице, на что, как известно, всегда посмотрит его же брат, молодой чиновник, простирающий до того проницательность своего бойкого взгляда, что заметит даже, у кого на другой стороне тротуара отпоролась внизу панталон стремешка, — что вызывает всегда лукавую усмешку на лице его.

    Но Акакий Акакиевич если и глядел на что, то видел на всем свои чистые, ровным почерком выписанные строки, и только разве если, неизвестно откуда взявшись, лошадиная морда помещалась ему на плечо и напускала ноздрями целый ветер в щеку, тогда только замечал он, что он не на середине строки, а скорее на средине улицы. Приходя домой, он садился тот же час за стол, хлебал наскоро свои щи и ел кусок говядины с луком, вовсе не замечая их вкуса, ел все это с мухами и со всем тем, что ни посылал бог на ту пору. Заметивши, что желудок начинал пучиться, вставал из-за стола, вынимал баночку с чернилами и переписывал бумаги, принесенные на дом. Если же таких не случалось, он снимал нарочно, для сооственного удовольствия, копию для себя, особенно если бумага была замечательна не по красоте слога, но по адресу к какому-нибудь новому или важному лицу.

    Даже в те часы, когда совершенно потухает петербургское серое небо и весь чиновный народ наелся и отобедал, кто как мог, сообразно с получаемым жалованьем и собственной прихотью, — когда все уже отдохнуло после департаментского скрыпенья перьями, беготни, своих и чужих необходимых занятий и всего того, что задает себе добровольно, больше даже, чем нужно, неугомонный человек, — когда чиновники спешат предать наслаждению оставшееся время: кто побойчее, несется в театр; кто на улицу, определяя его на рассматриванье кое-каких шляпенок; кто на вечер — истратить его в комплиментах какой-нибудь смазливой девушке, звезде небольшого чиновного круга; кто, и это случается чаще всего, идет просто к своему брату в четвертый или третий этаж, в две небольшие комнаты с передней или кухней и кое-какими модными претензиями, лампой или иной вещицей, стоившей многих пожертвований, отказов от обедов, гуляний, — словом, даже в то время, когда все чиновники рассеиваются по маленьким квартиркам своих приятелей поиграть в штурмовой вист, прихлебывая чай из стаканов с копеечными сухарями, затягиваясь дымом из длинных чубуков, рассказывая во время сдачи какую-нибудь сплетню, занесшуюся из высшего общества, от которого никогда и ни в каком состоянии не может отказаться русский человек, или даже, когда не о чем говорить, пересказывая вечный анекдот о коменданте, которому пришли сказать, что подрублен хвост у лошади Фальконетова монумента, — словом, даже тогда, когда все стремится развлечься, — Акакий Акакиевич не предавался никакому развлечению. Никто не мог сказать, чтобы когда-нибудь видел его на каком-нибудь вечере. Написавшись всласть, он ложился спать, улыбаясь заранее при мысли о завтрашнем дне: что-то бог пошлет переписывать завтра? Так протекала мирная жизнь человека, который с четырьмястами жалованья умел быть довольным своим жребием, и дотекла бы, может быть, до глубокой старости, если бы не было разных бедствий, рассыпанных на жизненной дороге не только титулярным, но даже тайным, действительным, надворным и всяким советникам, даже и тем, которые не дают никому советов, ни от кого не берут их сами.

    Есть в Петербурге сильный враг всех, получающих четыреста рублей в год жалованья или около того. Враг этот не кто другой, как наш северный мороз, хотя, впрочем, и говорят, что он очень здоров. В девятом часу утра, именно в тот час, когда улицы покрываются идущими в департамент, начинает он давать такие сильные и колючие щелчки без разбору по всем носам, что бедные чиновники решительно не знают, куда девать их. В это время, когда даже у занимающих высшие должности болит от морозу лоб и слезы выступают в глазах, бедные титулярные советники иногда бывают беззащитны. Все спасение состоит в том, чтобы в тощенькой шинелишке перебежать как можно скорее пять-шесть улиц и потом натопаться хорошенько ногами в швейцарской, пока не оттают таким образом все замерзнувшие на дороге способности и дарованья к должностным отправлениям. Акакий Акакиевич с некоторого времени начал чувствовать, что его как-то особенно сильно стало пропекать в спину и плечо, несмотря на то что он старался перебежать как можно скорее законное пространство. Он подумал наконец, не заключается ли каких грехов в его шинели. Рассмотрев ее хорошенько у себя дома, он открыл, что в двух-трех местах, именно на спине и на плечах, она сделалась точная серпянка; сукно до того истерлось, что сквозило, и подкладка расползлась. Надобно знать, что шинель Акакия Акакиевича служила тоже предметом насмешек чиновникам; от нее отнимали даже благородное имя шинели и называли ее капотом. В самом деле, она имела какое-то странное устройство: воротник ее уменьшался с каждым годом все более и более, ибо служил на подтачиванье других частей ее. Подтачиванье не показывало искусства портного и выходило, точно, мешковато и некрасиво. Увидевши, в чем дело, Акакий Акакиевич решил, что шинель нужно будет снести к Петровичу, портному, жившему где-то в четвертом этаже по черной лестнице, который, несмотря на свой кривой глаз и рябизну по всему лицу, занимался довольно удачно починкой чиновничьих и всяких других панталон и фраков, — разумеется, когда бывал в трезвом состоянии и не питал в голове какого-нибудь другого предприятия. Об этом портном, конечно, не следовало бы много говорить, но так как уже заведено, чтобы в повести характер всякого лица был совершенно означен, то, нечего делать, подавайте нам и Петровича сюда. Сначала он назывался просто Григорий и был крепостным человеком у какого-то барина; Петровичем он начал называться с тех пор, как получил отпускную и стал попивать довольно сильно по всяким праздникам, сначала по большим, а потом, без разбору, по всем церковным, где только стоял в календаре крестик. С этой стороны он был верен дедовским обычаям, и, споря с женой, называл ее мирскою женщиной и немкой. Так как мы уже заикнулись про жену, то нужно будет и о ней сказать слова два; но, к сожалению, о ней не много было известно, разве только то, что у Петровича есть жена, носит даже чепчик, а не платок; но красотою, как кажется, она не могла похвастаться; по крайней мере, при встрече с нею одни только гвардейские солдаты заглядывали ей под чепчик, моргнувши усом и испустивши какой-то особый голос.

    Взбираясь по лестнице, ведшей к Петровичу, которая, надобно отдать справедливость, была вся умащена водой, помоями и проникнута насквозь тем спиртуозным запахом, который ест глаза и, как известно, присутствует неотлучно на всех черных лестницах петербургских домов, — взбираясь по лестнице, Акакий Акакиевич уже подумывал о том, сколько запросит Петрович, и мысленно положил не давать больше двух рублей. Дверь была отворена, потому что хозяйка, готовя какую-то рыбу, напустила столько дыму в кухне, что нельзя было видеть даже и самых тараканов. Акакий Акакиевич прошел через кухню, не замеченный даже самою хозяйкою, и вступил наконец в комнату, где увидел Петровича, сидевшего на широком деревянном некрашеном столе и подвернувшего под себя ноги свои, как турецкий паша. Ноги, по обычаю портных, сидящих за работою, были нагишом. И прежде всего бросился в глаза большой палец, очень известный Акакию Акакиевичу, с каким-то изуродованным ногтем, толстым и крепким, как у черепахи череп. На шее у Петровича висел моток шелку и ниток, а на коленях была какая-то ветошь. Он уже минуты с три продевал нитку в иглиное ухо, не попадал и потому очень сердился на темноту и даже на самую нитку, ворча вполголоса: «Не лезет, варварка; уела ты меня, шельма этакая!» Акакию Акакиевичу было неприятно, что он пришел именно в ту минуту, когда Петрович сердился: он любил что-либо заказывать Петровичу тогда, когда последний был уже несколько под куражем, или, как выражалась жена его, «осадился сивухой, одноглазый черт». В таком состоянии Петрович обыкновенно очень охотно уступал и соглашался, всякий раз даже кланялся и благодарил. Потом, правда, приходила жена, плачусь, что муж-де был пьян и потому дешево взялся; но гривенник, бывало, один прибавишь, и дело в шляпе. Теперь же Петрович был, казалось, в трезвом состоянии, а потому крут, несговорчив и охотник заламливать черт знает какие цены. Акакий Акакиевич смекнул это и хотел было уже, как говорится, на попятный двор, но уж дело было начато. Петрович прищурил на него очень пристально свой единственный глаз, и Акакий Акакиевич невольно выговорил:

    — Здравствуй, Петрович!

    — Здравствовать желаю, судырь, — сказал Петрович и покосил свой глаз на руки Акакия Акакиевича, желая высмотреть, какого рода добычу тот нес.

    — А я вот к тебе, Петрович, того…

    Нужно знать, что Акакий Акакиевич изъяснялся большею частью предлогами, наречиями и, наконец, такими частицами, которые решительно не имеют никакого значения. Если же дело было очень затруднительно, то он даже имел обыкновение совсем не оканчивать фразы, так что весьма часто, начавши речь словами: «Это, право, совершенно того…» — а потом уже и ничего не было, и сам он позабывал, думая, что все уже выговорил.

    — Что ж такое? — сказал Петрович и обсмотрел в то же время своим единственным глазом весь вицмундир его, начиная с воротника до рукавов, спинки, фалд и петлей, — что все было ему очень знакомо, потому что было собственной его работы. Таков уж обычай у портных: это первое, что он сделает при встрече.

    — А я вот того, Петрович… шинель-то, сукно… вот видишь, везде в других местах, совсем крепкое, оно немножко запылилось, и кажется, как будто старое, а оно новое, да вот только в одном месте немного того… на спине, да еще вот на плече одном немного попротерлось, да вот на этом плече немножко — видишь, вот и все. И работы немного…

    Петрович взял капот, разложил его сначала на стол, рассматривал долго, покачал головою и полез рукою на окно за круглой табакеркой с портретом какого-то генерала, какого именно, неизвестно, потому что место, где находилось лицо, было проткнуто пальцем и потом заклеено четвероугольным лоскуточком бумажки. Понюхав табаку, Петрович растопырил капот на руках и рассмотрел его против света и опять покачал головою. Потом обратил его подкладкой вверх и вновь покачал, вновь снял крышку с генералом, заклеенным бумажкой, и, натащивши в нос табаку, закрыл, спрятал табакерку и наконец сказал:

    — Нет, нельзя поправить: худой гардероб!

    У Акакия Акакиевича при этих словах екнуло сердце.

    — Отчего же нельзя, Петрович? — сказал он почти умоляющим голосом ребенка, — ведь только всего что на плечах поистерлось, ведь у тебя есть же какие-нибудь кусочки…

    — Да кусочки-то можно найти, кусочки найдутся, — сказал Петрович, — да нашить-то нельзя: дело совсем гнилое, тронешь иглой — а вот уж оно и ползет.

    — Пусть ползет, а ты тотчас заплаточку.

    — Да заплаточки не на чем положить, укрепиться ей не за что, подержка больно велика. Только слава что сукно, а подуй ветер, так разлетится.

    — Ну, да уж прикрепи. Как же этак, право, того!..

    — Нет, — сказал Петрович решительно, — ничего нельзя сделать. Дело совсем плохое. Уж вы лучше, как придет зимнее холодное время, наделайте из нее себе онучек, потому что чулок не греет. Это немцы выдумали, чтобы побольше себе денег забирать (Петрович любил при случае кольнуть немцев); а шинель уж, видно, вам придется новую делать.

    При слове «новую» у Акакия Акакиевича затуманило в глазах, и все, что ни было в комнате, так и пошло пред ним путаться. Он видел ясно одного только генерала с заклеенным бумажкой лицом, находившегося на крышке Петровичевой табакерки.

    — Как же новую? — сказал он, все еще как будто находясь во сне, — ведь у мепя и денег на это нет.

    — Да, новую, — сказал с варварским спокойствием Петрович.

    — Ну, а если бы пришлось новую, как бы она того…

    — То есть что будет стоить?

    — Да.

    — Да три полсотни с лишком надо будет приложить, — сказал Петрович и сжал при этом значительно губы. Он очень любил сильные эффекты, любил вдруг как-нибудь озадачить совершенно и потом поглядеть искоса, какую озадаченный сделает рожу после таких слов.

    — Полтораста рублей за шинель! — вскрикнул бедпый Акакий Акакиевич, вскрикнул, может быть, в первый раз от роду, ибо отличался всегда тихостью голоса.

    — Да-с, — сказал Петрович, — да еще какова шинель. Если положить на воротник куницу да пустить капишон на шелковой подкладке, так и в двести войдет.

    — Петрович, пожалуйста, — говорил Акакий Акакиевич умоляющим голосом, не слыша и не стараясь слышать сказанных Петровичем слов и всех его эффектов, — как-нибудь поправь, чтобы хоть сколько-нибудь еще послужила.

    — Да нет, это выйдет: и работу убивать и деньги попусту тратить, — сказал Петрович, и Акакий Акакиевич после таких слов вышел совершенно уничтоженный.

    А Петрович по уходе его долго еще стоял, значительно сжавши губы и не принимаясь за работу, будучи доволен, что и себя не уронил, да и портного искусства тоже не выдал.

    Вышед на улицу, Акакий Акакиевич был как во сне. «Этаково-то дело этакое, — говорил он сам себе, — я, право, и не думал, чтобы оно вышло того…- а потом, после некоторого молчания, прибавил: — Так вот как! наконец вот что вышло, а я, право, совсем и предполагать не мог, чтобы оно было этак». Засим последовало опять долгое молчание, после которого он произнес: «Так этак-то! вот какое уж, точно, никак неожиданное, того… этого бы никак… этакое-то обстоятельство!» Сказавши это, он, вместо того чтобы идти домой, пошел совершенно в противную сторону, сам того не подозревая. Дорогою задел его всем нечистым своим боком трубочист и вычернил все плечо ему; целая шапка извести высыпалась на него с верхушки строившегося дома. Он ничего этого не заметил, и потом уже, когда натолкнулся на будочника, который, поставя около себя свою алебарду, натряхивал из рожка на мозолистый кулак табаку, тогда только немного очнулся, и то потому, что будочник сказал: «Чего лезешь в самое рыло, разве нет тебе трухтуара?» Это заставало его оглянуться и поворотить домой. Здесь только он начал собирать мысли, увидел в ясном и настоящем виде свое положение, стал разговаривать с собою уже не отрывисто, но рассудительно и откровенно, как с благоразумным приятелем, с которым можно поговорить о деле, самом сердечном и близком. «Ну нет, — сказал Акакий Акакиевич, — теперь с Петровичем нельзя толковать: он теперь того… жена, видно, как-нибудь поколотила его. А вот я лучше приду к нему в воскресный день утром: он после канунешной субботы будет косить глазом и заспавшись, так ему нужно будет опохмелиться, а жена денег не даст, а в это время я ему гривенничек и того, в руку, он и будет сговорчивее и шинель тогда и того…» Так рассудил сам с собою Акакий Акакиевич, ободрил себя и дождался первого воскресенья, и, увидев издали, что жена Петровича куда-то выходила из дому, он прямо к нему. Петрович, точно, после субботы сильно косил глазом, голову держал к полу и был совсем заспавшись; но при всем том, как только узнал, в чем дело, точно как будто его черт толкнул. «Нельзя, — сказал, — извольте заказать новую». Акакий Акакиевич тут-то и всунул ему гривенничек. «Благодарствую. сударь, подкреплюсь маленечко за ваше здоровье, — сказал Петрович, — а уж об шинели не извольте беспокоиться: она ни на какую годность не годится. Новую шинель уж я вам сошью на славу, уж на этом постоим».

    Акакий Акакиевич еще было насчет починки, но Петрович не дослышал и сказал: «Уж новую я вам сошью беспримерно, в этом извольте положиться, старанье приложим. Можно будет даже так, как пошла мода: воротник будет застегиваться на серебряные лапки под аплике».

    Тут-то увидел Акакий Акакиевич, что без новой шинели нельзя обойтись, и поник совершенно духом. Как же, в самом деле, на что, на какие деньги ее сделать? Конечно, можно бы отчасти положиться на будущее награждение к празднику, но эти деньги давно уж размещены и распределены вперед. Требовалось завести новые панталоны, заплатить сапожнику старый долг за приставку новых головок к старым голенищам, да следовало заказать швее три рубахи да штуки две того белья, которое неприлично называть в печатном слоге, — словом, все деньги совершенно должны были разойтися; и если бы даже директор был так милостив, что вместо сорока рублей наградных определил бы сорок пять или пятьдесят, то все-таки останется какой-нибудь самый вздор, который в шинельном капитале будет капля в море. Хотя, конечно, он знал, что за Петровичем водилась блажь заломить вдруг черт знает какую непомерную цену, так что уж, бывало, сама жена не могла удержаться, чтобы не вскрикнуть: «Что ты с ума сходишь, дурак такой! В другой раз ни за что возьмет работать, а теперь разнесла его нелегкая запросить такую цену, какой и сам не стоит». Хотя, конечно, он знал, что Петрович и за восемьдесят рублей возьмется сделать; однако все же откуда взять эти восемьдесят рублей? Еще половину можно бы найти: половина бы отыскалась; может быть, даже немножко и больше; но где взять другую половину?.. Но прежде читателю должно узнать, где взялась первая половина. Акакий Акакиевич имел обыкновение со всякого истрачиваемого рубля откладывать по грошу в небольшой ящичек, запертый на ключ, с прорезанною в крышке дырочкой для бросания туда денег. По истечении всякого полугода он ревизовал накопившуюся медную сумму и заменял ее мелким серебром. Так продолжал он с давних пор, и, таким образом, в продолжении нескольких лет оказалось накопившейся суммы более чем на сорок рублей. Итак, половина была в руках; но где же взять другую половину? Где взять другие сорок рублей? Акакий Акакиевич думал, думал и решил, что нужно будет уменьшить обыкновенные издержки, хотя, по крайней мере, в продолжение одного года: изгнать употребление чаю по вечерам, не зажигать по вечерам свечи, а если что понадобится делать, идти в комнату к хозяйке и работать при ее свечке; ходя по улицам, ступать как можно легче и осторожнее, по камням и плитам, почти на цыпочках, чтобы таким образом не истереть скоровременно подметок; как можно реже отдавать прачке мыть белье, а чтобы не занашивалось, то всякий раз, приходя домой, скидать его и оставаться в одном только демикотоновом халате, очень давнем и щадимом даже самим временем. Надобно сказать правду, что сначала ему было несколько трудно привыкнуть к таким ограничениям, но потом как-то привыклось и пошло на лад; даже он совершенно приучился голодать по вечерам; но зато он питался духовно, нося в мыслях своих вечную идею будущей шинели. С этих пор как будто самое существование его сделалось как-то полнее, как будто бы он женился, как будто какой-то другой человек присутствовал с ним, как будто он был не один, а какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизненную дорогу, — и подруга эта была не кто другая, как та же шинель на толстой вате, на крепкой подкладке без износу. Он сделался как-то живее, даже тверже характером, как человек, который уже определил и поставил себе цель. С лица и с поступков его исчезло само собою сомнение, нерешительность — словом, все колеблющиеся и неопределенные черты. Огонь порою показывался в глазах его, в голове даже мелькали самые дерзкие и отважные мысли: не положить ли, точно, куницу на воротник? Размышления об этом чуть не навели на него рассеянности. Один раз, переписывая бумагу, он чуть было даже не сделал ошибки, так что почти вслух вскрикнул «ух!» и перекрестился. В продолжении каждого месяца он хотя один раз наведывался к Петровичу, чтобы поговорить о шинели, где лучше купить сукна, и какого цвета, и в какую цену, и хотя несколько озабоченный, но всегда довольный возвращался домой, помышляя, что наконец придет же время, когда все это купится и когда шинель будет сделана. Дело пошло даже скорее, чем он ожидал. Противу всякого чаяния, директор назначил Акакию Акакиевичу не сорок или сорок пять, а целых шестьдесят рублей; уж предчувствовал ли он, что Акакию Акакиевичу нужна шинель, или само собой так случилось, но только у него чрез это очутилось лишних двадцать рублей. Это обстоятельство ускорило ход дела. Еще какие-нибудь два-три месяца небольшого голодания — и у Акакия Акакиевича набралось точно около восьмидесяти рублей. Сердце его, вообще весьма покойное, начало биться. В первый же день он отправился вместе с Петровичем в лавки. Купили сукна очень хорошего — и не мудрено, потому что об этом думали еще за полгода прежде и редкий месяц не заходили в лавки применяться к ценам; зато сам Петрович сказал, что лучше сукна и не бывает. На подкладку выбрали коленкору, но такого добротного и плотного, который, по словам Петровича, был еще лучше шелку и даже на вид казистей и глянцевитей. Куницы не купили, потому что была, точно, дорога; а вместо ее выбрали кошку, лучшую, какая только нашлась в лавке, кошку, которую издали можно было всегда принять за куницу. Петрович провозился за шинелью всего две недели, потому что много было стеганья, а иначе она была бы готова раньше. За работу Петрович взял двенадцать рублей — меньше никак нельзя было: все было решительно шито на шелку, двойным мелким швом, и по всякому шву Петрович потом проходил собственными зубами, вытесняя ими разные фигуры. Это было… трудно сказать, в который именно день, но, вероятно, в день самый торжественнейший в жизни Акакия Акакиевича, когда Петрович принес наконец шинель. Он принес ее поутру, перед самым тем временем, как нужно было идти в департамент. Никогда бы в другое время не пришлась так кстати шинель, потому что начинались уже довольно крепкие морозы и, казалось, грозили еще более усилиться. Петрович явился с шинелью, как следует хорошему портному. В лице его показалось выражение такое значительное, какого Акакий Акакиевич никогда еще не видал. Казалось, он чувствовал в полной мере, что сделал немалое дело и что вдруг показал в себе бездну, разделяющую портных, которые подставляют только подкладки и переправляют, от тех, которые шьют заново. Он вынул шинель из носового платка, в котором ее принес; платок был только что от прачки, он уже потом свернул его и положил в карман для употребления. Вынувши шинель, он весьма гордо посмотрел и, держа в обеих руках, набросил весьма ловко на плеча Акакию Акакиевичу; потом потянул и осадил ее сзади рукой книзу; потом драпировал ею Акакия Акакиевича несколько нараспашку. Акакий Акакиевич, как человек в летах, хотел попробовать в рукава; Петрович помог надеть и в рукава, — вышло, что и в рукава была хороша. Словом, оказалось, что шинель была совершенно и как раз впору. Петрович не упустил при сем случае сказать, что он так только, потому что живет без вывески на небольшой улице и притом давно знает Акакия Акакиевича, потому взял так дешево; а на Невском проспекте с него бы взяли за одну только работу семьдесят пять рублей. Акакий Акакиевич об этом не хотел рассуждать с Петровичем, да и боялся всех сильных сумм, какими Петрович любил запускать пыль. Он расплатился с ним, поблагодарил и вышел тут же в новой шинели в департамент. Петрович вышел вслед за ним и, оставаясь на улице, долго еще смотрел издали на шинель и потом пошел нарочно в сторону, чтобы, обогнувши кривым переулком, забежать вновь на улицу и посмотреть еще раз на свою шинель с другой стороны, то есть прямо в лицо. Между тем Акакий Акакиевич шел в самом праздничном расположении всех чувств. Он чувствовал всякий миг минуты, что на плечах его новая шинель, и несколько раз даже усмехнулся от внутреннего удовольствия. В самом деле, две выгоды: одно то, что тепло, а другое, что хорошо. Дороги он не приметил вовсе и очутился вдруг в департаменте; в швейцарской он скинул шинель, осмотрел ее кругом и поручил в особенный надзор швейцару. Неизвестно, каким образом в департаменте все вдруг узнали, что у Акакия Акакиевича новая шинель и что уже капота более не существует. Все в ту же минуту выбежали в швейцарскую смотреть новую шинель Акакия Акакиевича. Начали поздравлять его, приветствовать, так что тот сначала толъко улыбался, а потом сделалось ему даже стыдно. Когда же все, приступив к нему, стали говорить, что нужно вспрыснуть новую шинель и что, по крайней мере, он должен задать им всем вечер, Акакий Акакиевич потерялся совершенно, не знал, как ему быть, что такое отвечать и как отговориться. Он уже минут через несколько, весь закрасневшись, начал было уверять довольно простодушно, что это совсем не новая шинель, что это так, что это старая шинель. Наконец один из чиновников, какой-то даже помощник столоначальника, вероятно для того, чтобы показать, что он ничуть не гордец и знается даже с низшими себя, сказал: «Так и быть, я вместо Акакия Акакиевича даю вечер и прошу ко мне сегодня на чай: я же, как нарочно, сегодня именинник». Чиновники, натурально, тут же поздравили помощника столоначальника и приняли с охотою предложение. Акакий Акакиевич начал было отговариваться, но все стали говорить, что неучтиво, что просто стыд и срам, и он уж никак не мог отказаться. Впрочем, ему потом сделалось приятно, когда вспомнил, что он будет иметь чрез то случай пройтись даже и ввечеру в новой шинели. Этот весь день был для Акакия Акакиевича точно самый большой торжественный праздник. Он возвратился домой в самом счастливом расположении духа, скинул шинель и повесил ее бережно на стене, налюбовавшись еще раз сукном и подкладкой, и потом нарочно вытащил, для сравненья, прежний капот свой, совершенно расползшийся. Он взглянул на него, и сам даже засмеялся: такая была далекая разница! И долго еще потом за обедом он все усмехался, как только приходило ему на ум положение, в котором находился капот. Пообедал он весело и после обеда уж ничего не писал, никаких бумаг, а так немножко посибаритствовал на постели, пока не потемнело. Потом, не затягивая дела, оделся, надел на плеча шинель и вышел на улицу. Где именно жил пригласивший чиновник, к сожалению, не можем сказать: память начинает нам сильно изменять, и всё, что ни есть в Петербурге, все улицы и домы слились и смешались так в голове, что весьма трудно достать оттуда что-нибудь в порядочном виде. Как бы то ни было, но верно, по крайней мере, то, что чиновник жил в лучшей части города, — стало быть, очень не близко от Акакия Акакиевича. Сначала надо было Акакию Акакиевичу пройти кое-какие пустынные улицы с тощим освещением, но по мере приближения к квартире чиновника улицы становились живее, населенней и сильнее освещены. Пешеходы стали мелькать чаще, начали попадаться и дамы, красиво одетые, на мужчинах попадались бобровые воротники, реже встречались ваньки с деревянными решетчатыми своими санками, утыканными позолоченными гвоздочками, — напротив, все попадались лихачи в малиновых бархатных шапках, с лакированными санками, с медвежьими одеялами, и пролетали улицу, визжа колесами по снегу, кареты с убранными козлами. Акакий Акакиевич глядел на все это, как на новость. Он уже несколько лет не выходил по вечерам на улицу. Остановился с любопытством перед освещенным окошком магазина посмотреть на картину, где изображена была какая-то красивая женщина, которая скидала с себя башмак, обнаживши, таким образом, всю ногу, очень недурную; а за спиной ее, из дверей другой комнаты, выставил голову какой-то мужчина с бакенбардами и красивой эспаньолкой под губой. Акакий Акакиевич покачнул головой и усмехнулся и потом пошел своею дорогою. Почему он усмехнулся, потому ли, что встретил вещь вовсе не знакомую, но о которой, однако же, все-таки у каждого сохраняется какое-то чутье, или подумал он, подобно многим другим чиновникам, следующее: «Ну, уж эти французы! что и говорить, уж ежели захотят что-нибудь того, так уж точно того…» А может быть, даже и этого не подумал — ведь нельзя же залезть в душу человека и узнать все, что он ни думает. Наконец достигнул он дома, в котором квартировал помощник столоначальника. Помощник столоначальника жил на большую ногу: на лестнице светил фонарь, квартира была во втором этаже. Вошедши в переднюю, Акакий Акакиевич увидел на полу целые ряды калош. Между ними, посреди комнаты, стоял самовар, шумя и испуская клубами пар. На стенах висели все шинели да плащи, между которыми некоторые были даже с бобровыми воротниками или с бархатными отворотами. За стеной был слышен шум и говор, которые вдруг сделались ясными и звонкими, когда отворилась дверь и вышел лакей с подносом, уставленным опорожненными стаканами, сливочником и корзиною сухарей. Видно, что уж чиновники давно собрались и выпили по первому стакану чаю. Акакий Акакиевич, повесивши сам шинель свою, вошел в комнату, и перед ним мелькнули в одно время свечи, чиновники, трубки, столы для карт, и смутно поразили слух его беглый, со всех сторон подымавшийся разговор и шум передвигаемых стульев. Он остановился весьма неловко среди комнаты, ища и стараясь придумать, что ему сделать. Но его уже заметили, приняли с криком, и все пошли тот же час в переднюю и вновь осмотрели его шинель. Акакий Акакиевич хотя было отчасти и сконфузился, но, будучи человеком чистосердечным, не мог не порадоваться, видя, как все похвалили шинель. Потом, разумеется, все бросили и его и шинель и обратились, как водится, к столам, назначенным для виста. Все это: шум, говор и толпа людей, — все это было как-то чудно Акакию Акакиевичу. Он просто не знал, как ему быть, куда деть руки, ноги и всю фигуру свою; наконец подсел он к игравшим, смотрел в карты, засматривал тому и другому в лица и чрез несколько времени начал зевать, чувствовать, что скучно, тем более что уж давно наступило то время, в которое он, по обыкновению, ложился спать. Он хотел проститься с хозяином, но его не пустили, говоря, что непременно надо выпить в честь обновки по бокалу шампанского. Через час подали ужин, состоявший из винегрета, холодной телятины, паштета, кондитерских пирожков и шампанского. Акакия Акакиевича заставили выпить два бокала, после которых он почувствовал, что в комнате сделалось веселее, однако ж никак не мог позабыть, что уже двенадцать часов и что давно пора домой. Чтобы как-нибудь не вздумал удерживать хозяин, он вышел потихоньку из комнаты, отыскал в передней шинель, которую не без сожаления увидел лежавшею на полу, стряхнул ее, снял с нее всякую пушинку, надел на плеча и опустился по лестнице на улицу. На улице все еще было светло. Кое-какие мелочные лавчонки, эти бессменные клубы дворовых и всяких людей, были отперты, другие же, которые были заперты, показывали, однако ж, длинную струю света во всю дверную щель, означавшую, что они не лишены еще общества и, вероятно, дворовые служанки или слуги еще доканчивают свои толки и разговоры, повергая своих господ в совершенное недоумение насчет своего местопребывания. Акакий Акакиевич шел в веселом расположении духа, даже подбежал было вдруг, неизвестно почему, за какою-то дамою, которая, как молния, прошла мимо и у которой всякая часть тела была исполнена необыкновенного движения. Но, однако ж, он тут же остановился и пошел опять по-прежнему очень тихо, подивясь даже сам неизвестно откуда взявшейся рыси. Скоро потянулись перед ним те пустынные улицы, которые даже и днем не так веселы, а тем более вечером. Теперь они сделались еще глуше и уединеннее: фонари стали мелькать реже — масла, как видно, уже меньше отпускалось; пошли деревянные домы, заборы; нигде ни души; сверкал только один снег по улицам, да печально чернели с закрытыми ставнями заснувшие низенькие лачужки. Он приблизился к тому месту, где перерезывалась улица бесконечною площадью с едва видными на другой стороне ее домами, которая глядела страшною пустынею.

    Вдали, бог знает где, мелькал огонек в какой-то будке, которая казалась стоявшею на краю света. Веселость Акакия Акакиевича как-то здесь значительно уменьшилась. Он вступил на площадь не без какой-то невольной боязни, точно как будто сердце его предчувствовало что-то недоброе. Он оглянулся назад и по сторонам: точное море вокруг него. «Нет, лучше и не глядеть», — подумал и шел, закрыв глаза, и когда открыл их, чтобы узнать, близко ли конец площади, увидел вдруг, что перед ним стоят почти перед носом какие-то люди с усами, какие именно, уж этого он не мог даже различить. У него затуманило в глазах и забилось в груди. «А ведь шинель-то моя!» — сказал один из них громовым голосом, схвативши его за воротник. Акакий Акакиевич хотел было уже закричать «караул», как другой приставил ему к самому рту кулак величиною в чиновничью голову, примолвив: «А вот только крикни!» Акакий Акакиевич чувствовал только, как сняли с него шинель, дали ему пинка поленом, и он упал навзничь в снег и ничего уж больше не чувствовал. Чрез несколько минут он опомнился и поднялся на ноги, но уж никого не было. Он чувствовал, что в поле холодно и шинели нет, стал кричать, но голос, казалось, и не думал долетать до концов площади. Отчаянный, не уставая кричать, пустился он бежать через площадь прямо к будке, подле которой стоял будочник и, опершись на свою алебарду, глядел, кажется, с любопытством, желая знать, какого черта бежит к нему издали и кричит человек. Акакий Акакиевич, прибежав к нему, начал задыхающимся голосом кричать, что он спит и ни за чем не смотрит, не видит, как грабят человека. Будочник отвечал, что он не видал ничего, что видел, как остановили его среди площади какие-то два человека, да думал, что то были его приятели; а что пусть он, вместо того чтобы понапрасну браниться, сходит завтра к надзирателю, так надзиратель отыщет, кто взял шинель. Акакий Акакиевич прибежал домой в совершенном беспорядке: волосы, которые еще водились у него в небольшом количестве на висках и затылке, совершенно растрепались; бок и грудь и все панталоны были в снегу. Старуха, хозяйка квартиры его, услыша страшный стук в дверь, поспешно вскочила с постели и с башмаком на одной только ноге побежала отворять дверь, придерживая на груди своей, из скромности, рукою рубашку; но, отворив, отступила назад, увидя в таком виде Акакия Акакиевича. Когда же рассказал он, в чем дело, она всплеснула руками и сказала, что нужно идти прямо к частному, что квартальный надует, пообещается и станет водить; а лучше всего идти прямо к частному, что он даже ей знаком, потому что Анна, чухонка, служившая прежде у нее в кухарках, определилась теперь к частному в няньки, что она часто видит его самого, как он проезжает мимо их дома, и что он бывает также всякое воскресенье в церкви, молится, а в то же время весело смотрит на всех, и что, стало быть, по всему видно, должен быть добрый человек. Выслушав такое решение, Акакий Акакиевич печальный побрел в свою компату, и как он провел там ночь, предоставляется судить тому, кто может сколько-нибудь представить себе положение другого. Поутру рано отправился он к частному; но сказали, что спит; он пришел в десять — сказали опять: спит; он пришел в одиннадцать часов — сказали: да нет частного дома; он в обеденное время — но писаря в прихожей никак не хотели пустить его и хотели непременно узнать, за каким делом и какая надобность привела и что такое случилось. Так что наконец Акакий Акакиевич раз в жизни захотел показать характер и сказал наотрез, что ему нужно лично видеть самого частного, что они не смеют его не допустить, что он пришел из департамента за казенным делом, а что вот как на них пожалуется, так вот тогда они увидят. Против этого писаря ничего не посмели сказатъ, и один из них пошел вызвать частного. Частный принял как-то чрезвычайно странно рассказ о грабительстве шинели. Вместо того чтобы обратить внимание на главный пункт дела, он стал расспрашивать Акакия Акакиевича: да почему он так поздно возвращался, да не заходил ли он и не был ли в каком непорядочном доме, так что Акакий Акакиевич сконфузился совершенно и вышел от него, сам не зная, возымеет ли надлежащий ход дело о шинели или нет. Весь этот день он не был в присутствии (единственный случай в его жизни). На другой день он явился весь бледный и в старом капоте своем, который сделался еще плачевнее. Повествование о грабеже шинели, несмотря на то что нашлись такие чиновники, которые не пропустили даже и тут посмеяться над Акакием Акакиевичем, однако же, многих тронуло. Решились тут же сделать для него складчину, но собрали самую безделицу, потому что чиновники и без того уже много истратились, подписавшись на директорский портрет и на одну какую-то книгу, по предложению начальника отделения, который был приятелем сочинителю, — итак, сумма оказалась самая бездельная. Один кто-то, движимый состраданием, решился, по крайней мере, помочь Акакию Акакиевичу добрым советом, сказавши, чтоб он поспел не к квартальному, потому что хоть и может случиться, что квартальный, желая заслужить одобрение начальства, отыщет каким-нибудь образом шинель, но шинель все-таки останется в полиции, если он не представит законных доказательств, что она принадлежит ему; а лучше всего, чтобы он обратился к одному значительному лицу , что значительное лицо , спишась и сносясь с кем следует, может заставить успешнее идти дело. Нечего делать, Акакий Акакиевич решился идти к значительному лицу . Какая именно и в чем состояла должность значительного лица , это осталось до сих пор неизвестным. Нужно знать, что одно значительное лицо недавно сделался значительным лицом, а до того времени он был незначительным лицом. Впрочем, место его и теперь не почиталось значительным в сравнении с другими, еще значительнейшими. Но всегда найдется такой круг людей, для которых незначительное в глазах прочих есть уже значительное. Впрочем, он старался усилить значительность многими другими средствами, именно: завел, чтобы низшие чиновники встречали его еще на лестнице, когда он приходил в должность; чтобы к нему являться прямо никто не смел, а чтоб шло все порядком строжайшим: коллежский регистратор докладывал бы губернскому секретарю, губернский секретарь — титулярному или какому приходилось другому, и чтобы уже, таким образом, доходило дело до него. Так уж на святой Руси все заражено подражанием, всякий дразнит и корчит своего начальника. Говорят даже, какой-то титулярный советник, когда сделали его правителем какой-то отдельной небольшой канцелярии, тотчас же отгородил себе особенную комнату, назвавши ее «комнатой присутствия», и поставил у дверей каких-то капельдинеров с красными воротниками, в галунах, которые брались за ручку дверей и отворяли ее всякому приходившему, хотя в «комнате присутствия» насилу мог уставиться обыкновенный письменный стол. Приемы и обычаи значительного лица были солидны и величественны, но не многосложны. Главным основанием его системы была строгость. «Строгость, строгость и — строгость», — говаривал он обыкновенно и при последнем слове обыкновенно смотрел очень значительно в лицо тому, которому говорил. Хотя, впрочем, этому и не было никакой причины, потому что десяток чиновников, составлявших весь правительственный механизм канцелярии, и без того был в надлежащем страхе; завидя его издали, оставлял уже дело и ожидал стоя ввытяжку, пока начальник пройдет через комнату. Обыкновенный разговор его с низшими отзывался строгостью и состоял почти из трех фраз: «Как вы смеете? Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?» Впрочем, он был в душе добрый человек, хорош с товарищами, услужлив, но генеральский чин совершенно сбил его с толку. Получивши генеральский чин, он как-то спутался, сбился с пути и совершенно не знал, как ему быть. Если ему случалось быть с ровными себе, он был еще человек как следует, человек очень порядочный, во многих отношениях даже не глупый человек; но как только случалось ему быть в обществе, где были люди хоть одним чином пониже его, там он был просто хоть из рук вон: молчал, и положение его возбуждало жалость, тем более что он сам даже чувствовал, что мог бы провести время несравненно лучше. В глазах его иногда видно было сильное желание присоединиться к какому-нибудь интересному разговору и кружку, но останавливала его мысль: не будет ли это уж очень много с его стороны, не будет ли фамильярно, и не уронит ли он чрез то своего значения? И вследствие таких рассуждений он оставался вечно в одном и том же молчаливом состоянии, произнося только изредка какие-то односложные звуки, и приобрел таким образом титул скучнейшего человека. К такому-то значительному лицу явился наш Акакий Акакиевич, и явился во время самое неблагоприятное, весьма некстати для себя, хотя, впрочем, кстати для значительного лица. Значительное лицо находился в своем кабинете и разговорился очень-очень весело с одним недавно приехавшим старинным знакомым и товарищем детства, с которым несколько лет не видался. В это время доложили ему, что пришел какой-то Башмачкин. Он спросил отрывисто: «Кто такой?» Ему отвечали: «Какой-то чиновник».- «А! может подождать, теперь не время», — сказал значительный человек. Здесь надобно сказать, что значительный человек совершенно прилгнул: ему было время, они давно уже с приятелем переговорили обо всем и уже давно перекладывали разговор весьма длинными молчаньями, слегка только потрепливая друг друга по ляжке и приговаривая: «Так-то, Иван Абрамович!» — «Этак-то, Степан Варламович!» Но при всем том, однако же, велел он чиновнику подождать, чтобы показать приятелю, человеку давно не служившему и зажившемуся дома в деревне, сколько времени чиновники дожидаются у него в передней. Наконец наговорившись, а еще более намолчавшись вдоволь и выкуривши сигарку в весьма покойных креслах с откидными спинками, он наконец как будто вдруг вспомнил и сказал секретарю, остановившемуся у дверей с бумагами для доклада: «Да, ведь там стоит, кажется, чиновник; скажите ему, что он может войти». Увидевши смиренный вид Акакия Акакиевича и его старенький вицмундир, он оборотился к нему вдруг и сказал: «Что вам угодно?» — голосом отрывистым и твердым, которому нарочно учился заране у себя в комнате, в уединении и перед зеркалом, еще за неделю до получения нынешнего своего места и генеральского чина. Акакий Акакиевич уже заблаговременно почувствовал надлежащую робость, несколько смутился и, как мог, сколько могла позволить ему свобода языка, изъяснил с прибавлением даже чаще, чем в другое время, частиц «того», что была-де шинель совершенно новая, и теперь ограблен бесчеловечным образом, и что он обращается к нему, чтоб он ходатайством своим как-нибудь того, списался бы с господином обер-полицмейстером или другим кем и отыскал шинель. Генералу, неизвестно почему, показалось такое обхождение фамильярным.

    — Что вы, милостивый государь, — продолжал он отрывисто, — не знаете порядка? куда вы зашли? не знаете, как водятся дела? Об этом вы должны были прежде подать просьбу в канцелярию; она пошла бы к столоначальнику, к начальнику отделения, потом передана была бы секретарю, а секретарь доставил бы ее уже мне…

    — Но, ваше превосходительство, — сказал Акакий Акакиевич, стараясь собрать всю небольшую горсть присутствия духа, какая только в нем была, и чувствуя в то же время, что он вспотел ужасным образом, — я ваше превосходительство осмелился утрудить потому, что секретари того… ненадежный народ…

    — Что, что, что? — сказал значительное лицо.- Откуда вы набрались такого духу? откуда вы мыслей таких набрались? что за буйство такое распространилось между молодыми людьми против начальников и высших!

    Значительное лицо, кажется, не заметил, что Акакию Акакиевичу забралось уже за пятьдесят лет. Стало быть, если бы он и мог назваться молодым человеком, то разве только относительно, то есть в отношении к тому, кому уже было за семьдесят лет.

    — Знаете ли вы, кому это говорите? понимаете ли вы, кто стоит перед вами? понимаете ли вы это, понимаете ли это? я вас спрашиваю.

    Тут он топнул ногою, возведя голос до такой сильной ноты, что даже и не Акакию Акакиевичу сделалось бы страшно. Акакий Акакиевич так и обмер, пошатнулся, затрясся всем телом и никак не мог стоять: если бы не подбежали тут же сторожа поддержать его, он бы шлепнулся на пол; его вынесли почти без движения. А значительное лицо, довольный тем, что эффект превзошел даже ожидание, и совершенно упоенный мыслью, что слово его может лишить даже чувств человека, искоса взглянул на приятеля, чтобы узнать, как он на это смотрит, и не без удовольствия увидел, что приятель его находился в самом неопределенном состоянии и начинал даже с своей стороны сам чувствовать страх.

    Как сошел с лестницы, как вышел на улицу, ничего уж этого не помнил Акакий Акакиевич. Он не слышал ни рук, ни ног. В жизнь свою он не был еще так сильно распечен генералом, да еще и чужим. Он шел по вьюге, свистевшей в улицах, разинув рот, сбиваясь с тротуаров; ветер, по петербургскому обычаю, дул на него со всех четырех сторон, из всех переулков. Вмиг надуло ему в горло жабу, и добрался он домой, не в силах будучи сказать ни одного слова; весь распух и слег в постель. Так сильно иногда бывает надлежащее распеканье! На другой же день обнаружилась у него сильная горячка. Благодаря великодушному вспомоществованию петербургского климата болезнь пошла быстрее, чем можно было ожидать, и когда явился доктор, то он, пощупавши пульс, ничего не нашелся сделать, как только прописать припарку, единственно уже для того, чтобы больной не остался без благодетельной помощи медицины; а впрочем, тут же объявил ему чрез полтора суток непременный капут. После чего обратился к хозяйке и сказал: «А вы, матушка, и времени даром не теряйте, закажите ему теперь же сосновый гроб, потому что дубовый будет для него дорог». Слышал ли Акакий Акакиевич эти произнесенные роковые для него слова, а если и слышал, произвели ли они на него потрясающее действие, пожалел ли он о горемычной своей жизни, — ничего это не известно, потому что он находился все время в бреду и жару. Явления, одно другого страннее, представлялись ему беспрестанно: то видел он Петровича и заказывал ему сделать шинель с какими-то западнями для воров, которые чудились ему беспрестанно под кроватью, и он поминутно призывал хозяйку вытащить у него одного вора даже из-под одеяла; то спрашивал, зачем висит перед ним старый капот его, что у него есть новая шинель; то чудилось ему, что он стоит перед генералом, выслушивая надлежащее распеканье, и приговаривает: «Виноват, ваше превосходительство!» — то, наконец, даже сквернохульничал, произнося самые страшные слова, так что старушка хозяйка даже крестилась, отроду не слыхав от него ничего подобного, тем более что слова эти следовали непосредственно за слогом «ваше превосходительство». Далее он говорил совершенную бессмыслицу, так что ничего нельзя было понять; можно было только видеть, что беспорядочные слова и мысли ворочались около одной и той же шинели. Наконец бедный Акакий Акакиевич испустил дух. Ни комнаты, ни вещей его не опечатывали, потому что, во-первых, не было наследников, а во-вторых, оставалось очень немного наследства, именно: пучок гусиных перьев, десть белой казенной бумаги, три пары носков, две-три пуговицы, оторвавшиеся от панталон, и уже известный читателю капот. Кому все это досталось, бог знает: об этом, признаюсь, даже не интересовался рассказывающий сию повесть. Акакия Акакиевича свезли и похоронили. И Петербург остался без Акакия Акакиевича, как будто бы в нем его и никогда не было. Исчезло и скрылось существо, никем не защищенное, никому не дорогое, ни для кого не интересное, даже не обратившее на себя внимания и естествонаблюдателя, не пропускающего посадить на булавку обыкновенную муху и рассмотреть ее в микроскоп; существо, переносившее покорно канцелярские насмешки и без всякого чрезвычайного дела сошедшее в могилу, но для которого все же таки, хотя перед самым концом жизни, мелькнул светлый гость в виде шинели, ожививший на миг бедную жизнь, и на которое так же потом нестерпимо обрушилось несчастие, как обрушивалось на царей и повелителей мира… Несколько дней после его смерти послан был к нему на квартиру из департамента сторож, с приказанием немедленно явиться: начальник-де требует; но сторож должен был возвратиться ни с чем, давши отчет, что не может больше прийти, и на запрос «почему?» выразился словами: «Да так, уж он умер, четвертого дня похоронили». Таким образом узнали в департаменте о смерти Акакия Акакиевича, и на другой день уже на его месте сидел новый чиновник, гораздо выше ростом и выставлявший буквы уже не таким прямым почерком, а гораздо наклоннее и косее.

    Но кто бы мог вообразить, что здесь еще не все об Акакии Акакиевиче, что суждено ему на несколько дней прожить шумно после своей смерти, как бы в награду за не примеченную никем жизнь. Но так случилось, и бедная история наша неожиданно принимает фантастическое окончание. По Петербургу пронеслись вдруг слухи, что у Калинкина моста и далеко подальше стал показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной шинели и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шинели: на кошках, на бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы — словом, всякого рода меха и кожи, какие только придумали люди для прикрытия собственной. Один из департаментских чиновников видел своими глазами мертвеца и узнал в нем тотчас Акакия Акакиевича; но это внушило ему, однако же, такой страх, что он бросился бежать со всех ног и оттого не мог хорошенько рассмотреть, а видел только, как тот издали погрозил ему пальцем. Со всех сторон поступали беспрестанно жалобы, что спины и плечи, пускай бы еще только титулярных, а то даже самих тайных советников, подвержены совершенной простуде по причине ночного сдергивания шинелей. В полиции сделано было распоряжение поймать мертвеца во что бы то ни стало, живого или мертвого, и наказать его, в пример другим, жесточайшим образом, и в том едва было даже не успели. Именно будочник какого-то квартала в Кирюшкином переулке схватил было уже совершенно мертвеца за ворот на самом месте злодеяния, на покушении сдернуть фризовую шинель с какого-то отставного музыканта, свиставшего в свое время на флейте. Схвативши его за ворот, он вызвал своим криком двух других товарищей, которым поручил держать его, а сам полез только на одну минуту за сапог, чтобы вытащить оттуда тавлинку с табаком, освежить на время шесть раз на веку примороженный нос свой; но табак, верно, был такого рода, которого не мог вынести даже и мертвец. Не успел булочник, закрывши пальцем свою правую ноздрю, потянуть левою полгорсти, как мертвец чихнул так сильно, что совершенно забрызгал им всем троим глаза. Покамест они поднесли кулаки протереть их, мертвеца и след пропал, так что они не знали даже, был ли он, точно, в их руках. С этих пор будочники получили такой страх к мертвецам, что даже опасались хватать и живых, и только издали покрикивали: «Эй, ты, ступай своею дорогою!» — и мертвец-чиновник стал показываться даже за Калинкиным мостом, наводя немалый страх на всех робких людей. Но мы, однако же, совершенно оставили одно значительное лицо , который, по-настоящему, едва ли не был причиною фантастического направления, впрочем, совершенно истинной истории. Прежде всего долг справедливости требует сказать, что одно значительное лицо скоро по уходе бедного, распеченного в пух Акакия Акакиевича почувствовал что-то вроде сожаления. Сострадание было ему не чуждо; его сердцу были доступны многие добрые движения, несмотря на то что чин весьма часто мешал им обнаруживаться. Как только вышел из его кабинета приезжий приятель, он даже задумался о бедном Акакии Акакиевиче. И с этих пор почти всякий день представлялся ему бледный Акакий Акакиевич, не выдержавший должностного распеканья. Мысль о нем до такой степени тревожила его, что неделю спустя он решился даже послать к нему чиновника узнать, что он и как и нельзя ли в самом деле чем помочь ему; и когда донесли ему, что Акакий Акакиевич умер скоропостижно в горячке, он остался даже пораженным, слышал упреки совести и весь день был не в духе. Желая сколько-нибудь развлечься и позабыть неприятное впечатление, он отправился на вечер к одному из приятелей своих, у которого нашел порядочное общество, а что всего лучше — все там были почти одного и того же чина, так что он совершенно ничем не мог быть связан. Это имело удивительное действие на душевное его расположение. Он развернулся, сделался приятен в разговоре, любезен — словом, провел вечер очень приятно. За ужином выпил он стакана два шампанского — средство, как известно, недурно действующее в рассуждении веселости. Шампанское сообщило ему расположение к разным экстренностям, а именно: он решил не ехать еще домой, а заехать к одной знакомой даме, Каролине Ивановне, даме, кажется, немецкого происхождения, к которой он чувствовал совершенно приятельские отношения. Надобно сказать, что значительное лицо был уже человек немолодой, хороший супруг, почтенный отец семейства. Два сына, из которых один служил уже в канцелярии, и миловидная шестнадцатилетняя дочь с несколько выгнутым, но хорошеньким носиком приходили всякий день целовать его руку, приговаривая: «bonjour, papa». Супруга его, еще женщина свежая и даже ничуть не дурная, давала ему прежде поцеловать свою руку и потом, переворотивши ее на другую сторону, целовала его руку. Но значительное лицо, совершенно, впрочем, довольный домашними семейными нежностями, нашел приличным иметь для дружеских отношений приятельницу в другой части города. Эта приятельница была ничуть не лучше и не моложе жены его; но такие уж задачи бывают на свете, и судить об них не наше дело. Итак, значительное лицо сошел с лестницы, сел в сани и сказал кучеру: «К Каролине Ивановне», — а сам, закутавшись весьма роскошно в теплую шинель, оставался в том приятном положении, лучше которого и не выдумаешь для русского человека, то есть когда сам ни о чем не думаешь, а между тем мысли сами лезут в голову, одна другой приятнее, не давая даже труда гоняться за ними и искать их. Полный удовольствия, он слегка припоминал все веселые места проведенного вечера, все слова, заставившие хохотать небольшой круг; многие из них он даже повторял вполголоса и нашел, что они всё так же смешны, как и прежде, а потому не мудрено, что и сам посмеивался от души. Изредка мешал ему, однако же, порывистый ветер, который, выхватившись вдруг бог знает откуда и невесть от какой причины, так и резал в лицо, подбрасывая ему туда клочки снега, хлобуча, как парус, шинельный воротник или вдруг с неестественною силою набрасывая ему его на голову и доставляя, таким образом, вечные хлопоты из него выкарабкиваться. Вдруг почувствовал значительное лицо, что его ухватил кто-то весьма крепко за воротник. Обернувшись, он заметил человека небольшого роста, в старом поношенном вицмундире, и не без ужаса узнал в нем Акакия Акакиевича. Лицо чиновника было бледно, как снег, и глядело совершенным мертвецом. Но ужас значительного лица превзошел все границы, когда он увидел, что рот мертвеца покривился и, пахнувши на него страшно могилою, произнес такие речи: «А! так вот ты наконец! наконец я тебя того, поймал за воротник! твоей-то шинели мне и нужно! не похлопотал об моей, да еще и распек, — отдавай же теперь свою!» Бедное значительное лицо чуть не умер. Как ни был он характерен в канцелярии и вообще перед низшими, и хотя, взглянувши на один мужественный вид его и фигуру, всякий говорил: «У, какой характер!» — но здесь он, подобно весьма многим, имеющим богатырскую наружность, почувствовал такой страх, что не без причины даже стал опасаться насчет какого-нибудь болезненного припадка. Он сам даже скинул поскорее с плеч шинель свою и закричал кучеру не своим голосом: «Пошел во весь дух домой!» Кучер, услышавши голос, который произносится обыкновенно в решительные минуты и даже сопровождается кое-чем гораздо действительнейшим, упрятал на всякий случай голову свою в плечи, замахнулся кнутом и помчался как стрела. Минут в шесть с небольшим значительное лицо уже был пред подъездом своего дома. Бледный, перепуганный и без шинели, вместо того чтобы к Каролине Ивановне, он приехал к себе, доплелся кое-как до своей комнаты и провел ночь весьма в большом беспорядке, так что на другой день поутру за чаем дочь ему сказала прямо: «Ты сегодня совсем бледен, папа». Но папа молчал и никому ни слова о том, что с ним случилось, и где он был, и куда хотел ехать. Это происшествие сделало на него сильное впечатление. Он даже гораздо реже стал говорить подчиненным: «Как вы смеете, понимаете ли, кто перед вами?»; если же и произносил, то уж не прежде, как выслушавши сперва, в чем дело. Но еще более замечательно то, что с этих пор совершенно прекратилось появление чиновника-мертвеца: видно, генеральская шинель пришлась ему совершенно по плечам; по крайней мере, уже не было нигде слышно таких случаев, чтобы сдергивали с кого шинели. Впрочем, многие деятельные и заботливые люди никак не хотели успокоиться и поговаривали, что в дальних частях города все еще показывался чиновник-мертвец. И точно, один коломенский будочник видел собственными глазами, как показалось из-за одного дома привидение; но, будучи по природе своей несколько бессилен, так что один раз обыкновенный взрослый поросенок, кинувшись из какого-то частного дома, сшиб его с ног, к величайшему смеху стоявших вокруг извозчиков, с которых он вытребовал за такую издевку по грошу на табак, — итак, будучи бессилен, он не посмел остановить его, а так шел за ним в темноте до тех пор, пока наконец привидение вдруг оглянулось и, остановясь, спросило: «Тебе чего хочется?» — и показало такой кулак, какого и у живых не найдешь. Будочник сказал: «Ничего», — да и поворотил тот же час назад. Привидение, однако же, было уже гораздо выше ростом, носило преогромные усы и, направив шаги, как казалось, к Обухову мосту, скрылось совершенно в ночной темноте.

    ----------------------------------------------------------------

    Впервые напечатано в третьем томе сочинений Гоголя, вышедшем в 1842 г. Написана повесть в 1839—1841 гг.

    Версия 1.00 от 18 февраля 1998 г. Сверка произведена по Собранию сочинений Н. В. Гоголя в семи томах, изд-во «Художественная литература», Москва, 1967 г.

    Публичная Электронная Библиотека Евгения Пескина — http://public-library.ru/Gogol.Nikolai/ .

    Jim Blog https://blog.mabo.cc Jim — Accessible Converter - Em vez de obrigar os usuários a baixar arquivos, ele torna o conteúdo navegável na web. Wed, 14 Oct 2026 01:23:42 +0000 pt-BR hourly 1 https://wordpress.org/?v=7.1.3 https://blog.mabo.cc/wp-content/uploads/2026/10/cropped-logo-32x32.png Jim Blog https://blog.mabo.cc 32 32 257901688 Шинель https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/ https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:42 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/

    Шинель

    Aproximadamente 10.199 palavras.

    Шинель
    https://ru.wikisource.org/wiki/Шинель_(Гоголь)

    Шинель

    В департаменте… но лучше не называть, в каком департаменте. Ничего нет сердитее всякого рода департаментов, полков, канцелярий и, словом, всякого рода должностных сословий. Теперь уже всякий частный человек считает в лице своем оскорбленным все общество. Говорят, весьма недавно поступила просьба от одного капитан-исправника, не помню какого-то города, в которой он излагает ясно, что гибнут государственные постановления и что священное имя его произносится решительно всуе. А в доказательство приложил к просьбе преогромнейший том какого-то романтического сочинения, где чрез каждые десять страниц является капитан-исправник, местами даже совершенно в пьяном виде. Итак, во избежание всяких неприятностей, лучше департамент, о котором идет дело, мы назовем одним департаментом . Итак, в одном департаменте служил один чиновник ; чиновник нельзя сказать чтобы очень замечательный, низенького роста, несколько рябоват, несколько рыжеват, несколько даже на вид подслеповат, с небольшой лысиной на лбу, с морщинами по обеим сторонам щек и цветом лица что называется геморроидальным… Что ж делать! виноват петербургский климат. Что касается до чина (ибо у нас прежде всего нужно объявить чин), то он был то, что называют вечный титулярный советник, над которым, как известно, натрунились и наострились вдоволь разные писатели, имеющие похвальное обыкновенье налегать на тех, которые не могут кусаться. Фамилия чиновника была Башмачкин. Уже по самому имени видно, что она когда-то произошла от башмака; но когда, в какое время и каким образом произошла она от башмака, ничего этого не известно. И отец, и дед, и даже шурин, и все совершенно Башмачкины ходили в сапогах, переменяя только раза три в год подметки. Имя его было Акакий Акакиевич. Может быть, читателю оно покажется несколько странным и выисканным, но можно уверить, что его никак не искали, а что сами собою случились такие обстоятельства, что никак нельзя было дать другого имени, и это произошло именно вот как. Родился Акакий Акакиевич против ночи, если только не изменяет память, на 23 марта. Покойница матушка, чиновница и очень хорошая женщина, расположилась, как следует, окрестить ребенка. Матушка еще лежала на кровати против дверей, а а по правую руку стоял кум, превосходнейший человек, Иван Иванович Ерошкин, служивший столоначальником в сенате, и кума, жена квартального офицера, женщина редких добродетелей, Арина Семеновна Белобрюшкова. Родильнице предоставили на выбор любое из трех, какое она хочет выбрать: Моккия, Соссия, или назвать ребенка во имя мученика Хоздазата. «Нет, — подумала покойница, — имена-то все такие». Чтобы угодить ей, развернули календарь в другом месте; вышли опять три имени: Трифилий, Дула и Варахасий. «Вот это наказание, — проговорила старуха, — какие всё имена; я, право, никогда и не слыхивала таких. Пусть бы еще Варадат или Варух, а то Трифилий и Варахасий». Еще переворотили страницу — вышли: Павсикахий и Вахтисий. «Ну, уж я вижу, — сказала старуха, — что, видно, его такая судьба. Уж если так, пусть лучше будет он называться, как и отец его. Отец был Акакий, так пусть и сын будет Акакий». Таким образом и произошел Акакий Акакиевич. Ребенка окрестили, причем он заплакал и сделал такую гримасу, как будто бы предчувствовал, что будет титулярный советник. Итак, вот каким образом произошло все это. Мы привели потому это, чтобы читатель мог сам видеть, что это случилось совершенно по необходимости и другого имени дать было никак невозможно. Когда и в какое время он поступил в департамент и кто определил его, этого никто не мог припомнить. Сколько не переменялось директоров и всяких начальников, его видели все на одном и том же месте, в том же положении, в той же самой должности, тем же чиновником для письма, так что потом уверились, что он, видно, так и родился на свет уже совершенно готовым, в вицмундире и с лысиной на голове. В департаменте не оказывалось к нему никакого уважения. Сторожа не только не вставали с мест, когда он проходил, но даже не глядели на него, как будто бы через приемную пролетела простая муха. Начальники поступали с ним как-то холодно-деспотически. Какой-нибудь помощник столоначальника прямо совал ему под нос бумаги, не сказав даже «перепишите», или «вот интересное, хорошенькое дельце», или что-нибудь приятное, как употребляется в благовоспитанных службах. И он брал, посмотрев только на бумагу, не глядя, кто ему подложил и имел ли на то право. Он брал и тут же пристраивался писать ее. Молодые чиновники подсмеивались и острились над ним, во сколько хватало канцелярского остроумия, рассказывали тут же пред ним разные составленные про него истории; про его хозяйку, семидесятилетнюю старуху, говорили, что она бьет его, спрашивали, когда будет их свадьба, сыпали на голову ему бумажки, называя это снегом. Но ни одного слова не отвечал на это Акакий Акакиевич, как будто бы никого и не было перед ним; это не имело даже влияния на занятия его: среди всех этих докук он не делал ни одной ошибки в письме. Только если уж слишком была невыносима шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом, он произносил: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» И что-то странное заключалось в словах и в голосе, с каким они были произнесены. В нем слышалось что-то такое преклоняющее на жалость, что один молодой человек, недавно определившийся, который, по примеру других, позволил было себе посмеяться над ним, вдруг остановился, как будто пронзенный, и с тех пор как будто все переменилось перед ним и показалось в другом виде. Какая-то неестественная сила оттолкнула его от товарищей, с которыми он познакомился, приняв их за приличных, светских людей. И долго потом, среди самых веселых минут, представлялся ему низенький чиновник с лысинкою на лбу, с своими проникающими словами: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?» — и в этих проникающих словах эвенели другие слова: «Я брат твой». И закрывал себя рукою бедный молодой человек, и много раз содрогался он потом на веку своем, видя, как много в человеке бесчеловечья, как много скрыто свирепой грубости в утонченной, образованной светскости, и, боже! даже в том человеке, которого свет признает благородным и честным…

    Вряд ли где можно было найти человека, который так жил бы в своей должности. Мало сказать: он служил ревностно, — нет, он служил с любовью. Там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его. Если бы соразмерно его рвению давали ему награды, он, к изумлению своему, может быть, даже попал бы в статские советники; но выслужил он, как выражались остряки, его товарищи, пряжку в петлицу да нажил геморрой в поясницу. Впрочем, нельзя сказать, чтобы не было к нему никакого внимания. Один директор, будучи добрый человек и желая вознаградить его за долгую службу, приказал дать ему что-нибудь поважнее, чем обыкновенное переписыванье; именно из готового уже дела велено было ему сделать какое-то отношение в другое присутственное место; дело состояло только в том, чтобы переменить заглавный титул да переменить кое-где глаголы из первого лица в третье. Это задало ему такую работу, что он вспотел совершенно, тер лоб и наконец сказал: «Нет, лучше дайте я перепишу что-нибудь». С тех пор оставили его навсегда переписывать. Вне этого переписыванья, казалось, для него ничего не существовало. Он не думал вовсе о своем платье: вицмундир у него был не зеленый, а какого-то рыжевато-мучного цвета. Воротничок на нем был узенький, низенький, так что шея его, несмотря на то что не была длинна, выходя из воротника, казалась необыкновенно длинною, как у тех гипсовых котенков, болтающих головами, которых носят на головах целыми десятками русские иностранцы. И всегда что-нибудь да прилипало к его вицмундиру: или сенца кусочек, или какая-нибудь ниточка; к тому же он имел особенное искусство, ходя по улице, поспевать под окно именно в то самое время, когда из него выбрасывали всякую дрянь, и оттого вечно уносил на своей шляпе арбузные и дынные корки и тому подобный вздор. Ни один раз в жизни не обратил он внимания на то, что делается и происходит всякий день на улице, на что, как известно, всегда посмотрит его же брат, молодой чиновник, простирающий до того проницательность своего бойкого взгляда, что заметит даже, у кого на другой стороне тротуара отпоролась внизу панталон стремешка, — что вызывает всегда лукавую усмешку на лице его.

    Но Акакий Акакиевич если и глядел на что, то видел на всем свои чистые, ровным почерком выписанные строки, и только разве если, неизвестно откуда взявшись, лошадиная морда помещалась ему на плечо и напускала ноздрями целый ветер в щеку, тогда только замечал он, что он не на середине строки, а скорее на средине улицы. Приходя домой, он садился тот же час за стол, хлебал наскоро свои щи и ел кусок говядины с луком, вовсе не замечая их вкуса, ел все это с мухами и со всем тем, что ни посылал бог на ту пору. Заметивши, что желудок начинал пучиться, вставал из-за стола, вынимал баночку с чернилами и переписывал бумаги, принесенные на дом. Если же таких не случалось, он снимал нарочно, для сооственного удовольствия, копию для себя, особенно если бумага была замечательна не по красоте слога, но по адресу к какому-нибудь новому или важному лицу.

    Даже в те часы, когда совершенно потухает петербургское серое небо и весь чиновный народ наелся и отобедал, кто как мог, сообразно с получаемым жалованьем и собственной прихотью, — когда все уже отдохнуло после департаментского скрыпенья перьями, беготни, своих и чужих необходимых занятий и всего того, что задает себе добровольно, больше даже, чем нужно, неугомонный человек, — когда чиновники спешат предать наслаждению оставшееся время: кто побойчее, несется в театр; кто на улицу, определяя его на рассматриванье кое-каких шляпенок; кто на вечер — истратить его в комплиментах какой-нибудь смазливой девушке, звезде небольшого чиновного круга; кто, и это случается чаще всего, идет просто к своему брату в четвертый или третий этаж, в две небольшие комнаты с передней или кухней и кое-какими модными претензиями, лампой или иной вещицей, стоившей многих пожертвований, отказов от обедов, гуляний, — словом, даже в то время, когда все чиновники рассеиваются по маленьким квартиркам своих приятелей поиграть в штурмовой вист, прихлебывая чай из стаканов с копеечными сухарями, затягиваясь дымом из длинных чубуков, рассказывая во время сдачи какую-нибудь сплетню, занесшуюся из высшего общества, от которого никогда и ни в каком состоянии не может отказаться русский человек, или даже, когда не о чем говорить, пересказывая вечный анекдот о коменданте, которому пришли сказать, что подрублен хвост у лошади Фальконетова монумента, — словом, даже тогда, когда все стремится развлечься, — Акакий Акакиевич не предавался никакому развлечению. Никто не мог сказать, чтобы когда-нибудь видел его на каком-нибудь вечере. Написавшись всласть, он ложился спать, улыбаясь заранее при мысли о завтрашнем дне: что-то бог пошлет переписывать завтра? Так протекала мирная жизнь человека, который с четырьмястами жалованья умел быть довольным своим жребием, и дотекла бы, может быть, до глубокой старости, если бы не было разных бедствий, рассыпанных на жизненной дороге не только титулярным, но даже тайным, действительным, надворным и всяким советникам, даже и тем, которые не дают никому советов, ни от кого не берут их сами.

    Есть в Петербурге сильный враг всех, получающих четыреста рублей в год жалованья или около того. Враг этот не кто другой, как наш северный мороз, хотя, впрочем, и говорят, что он очень здоров. В девятом часу утра, именно в тот час, когда улицы покрываются идущими в департамент, начинает он давать такие сильные и колючие щелчки без разбору по всем носам, что бедные чиновники решительно не знают, куда девать их. В это время, когда даже у занимающих высшие должности болит от морозу лоб и слезы выступают в глазах, бедные титулярные советники иногда бывают беззащитны. Все спасение состоит в том, чтобы в тощенькой шинелишке перебежать как можно скорее пять-шесть улиц и потом натопаться хорошенько ногами в швейцарской, пока не оттают таким образом все замерзнувшие на дороге способности и дарованья к должностным отправлениям. Акакий Акакиевич с некоторого времени начал чувствовать, что его как-то особенно сильно стало пропекать в спину и плечо, несмотря на то что он старался перебежать как можно скорее законное пространство. Он подумал наконец, не заключается ли каких грехов в его шинели. Рассмотрев ее хорошенько у себя дома, он открыл, что в двух-трех местах, именно на спине и на плечах, она сделалась точная серпянка; сукно до того истерлось, что сквозило, и подкладка расползлась. Надобно знать, что шинель Акакия Акакиевича служила тоже предметом насмешек чиновникам; от нее отнимали даже благородное имя шинели и называли ее капотом. В самом деле, она имела какое-то странное устройство: воротник ее уменьшался с каждым годом все более и более, ибо служил на подтачиванье других частей ее. Подтачиванье не показывало искусства портного и выходило, точно, мешковато и некрасиво. Увидевши, в чем дело, Акакий Акакиевич решил, что шинель нужно будет снести к Петровичу, портному, жившему где-то в четвертом этаже по черной лестнице, который, несмотря на свой кривой глаз и рябизну по всему лицу, занимался довольно удачно починкой чиновничьих и всяких других панталон и фраков, — разумеется, когда бывал в трезвом состоянии и не питал в голове какого-нибудь другого предприятия. Об этом портном, конечно, не следовало бы много говорить, но так как уже заведено, чтобы в повести характер всякого лица был совершенно означен, то, нечего делать, подавайте нам и Петровича сюда. Сначала он назывался просто Григорий и был крепостным человеком у какого-то барина; Петровичем он начал называться с тех пор, как получил отпускную и стал попивать довольно сильно по всяким праздникам, сначала по большим, а потом, без разбору, по всем церковным, где только стоял в календаре крестик. С этой стороны он был верен дедовским обычаям, и, споря с женой, называл ее мирскою женщиной и немкой. Так как мы уже заикнулись про жену, то нужно будет и о ней сказать слова два; но, к сожалению, о ней не много было известно, разве только то, что у Петровича есть жена, носит даже чепчик, а не платок; но красотою, как кажется, она не могла похвастаться; по крайней мере, при встрече с нею одни только гвардейские солдаты заглядывали ей под чепчик, моргнувши усом и испустивши какой-то особый голос.

    Взбираясь по лестнице, ведшей к Петровичу, которая, надобно отдать справедливость, была вся умащена водой, помоями и проникнута насквозь тем спиртуозным запахом, который ест глаза и, как известно, присутствует неотлучно на всех черных лестницах петербургских домов, — взбираясь по лестнице, Акакий Акакиевич уже подумывал о том, сколько запросит Петрович, и мысленно положил не давать больше двух рублей. Дверь была отворена, потому что хозяйка, готовя какую-то рыбу, напустила столько дыму в кухне, что нельзя было видеть даже и самых тараканов. Акакий Акакиевич прошел через кухню, не замеченный даже самою хозяйкою, и вступил наконец в комнату, где увидел Петровича, сидевшего на широком деревянном некрашеном столе и подвернувшего под себя ноги свои, как турецкий паша. Ноги, по обычаю портных, сидящих за работою, были нагишом. И прежде всего бросился в глаза большой палец, очень известный Акакию Акакиевичу, с каким-то изуродованным ногтем, толстым и крепким, как у черепахи череп. На шее у Петровича висел моток шелку и ниток, а на коленях была какая-то ветошь. Он уже минуты с три продевал нитку в иглиное ухо, не попадал и потому очень сердился на темноту и даже на самую нитку, ворча вполголоса: «Не лезет, варварка; уела ты меня, шельма этакая!» Акакию Акакиевичу было неприятно, что он пришел именно в ту минуту, когда Петрович сердился: он любил что-либо заказывать Петровичу тогда, когда последний был уже несколько под куражем, или, как выражалась жена его, «осадился сивухой, одноглазый черт». В таком состоянии Петрович обыкновенно очень охотно уступал и соглашался, всякий раз даже кланялся и благодарил. Потом, правда, приходила жена, плачусь, что муж-де был пьян и потому дешево взялся; но гривенник, бывало, один прибавишь, и дело в шляпе. Теперь же Петрович был, казалось, в трезвом состоянии, а потому крут, несговорчив и охотник заламливать черт знает какие цены. Акакий Акакиевич смекнул это и хотел было уже, как говорится, на попятный двор, но уж дело было начато. Петрович прищурил на него очень пристально свой единственный глаз, и Акакий Акакиевич невольно выговорил:

    — Здравствуй, Петрович!

    — Здравствовать желаю, судырь, — сказал Петрович и покосил свой глаз на руки Акакия Акакиевича, желая высмотреть, какого рода добычу тот нес.

    — А я вот к тебе, Петрович, того…

    Нужно знать, что Акакий Акакиевич изъяснялся большею частью предлогами, наречиями и, наконец, такими частицами, которые решительно не имеют никакого значения. Если же дело было очень затруднительно, то он даже имел обыкновение совсем не оканчивать фразы, так что весьма часто, начавши речь словами: «Это, право, совершенно того…» — а потом уже и ничего не было, и сам он позабывал, думая, что все уже выговорил.

    — Что ж такое? — сказал Петрович и обсмотрел в то же время своим единственным глазом весь вицмундир его, начиная с воротника до рукавов, спинки, фалд и петлей, — что все было ему очень знакомо, потому что было собственной его работы. Таков уж обычай у портных: это первое, что он сделает при встрече.

    — А я вот того, Петрович… шинель-то, сукно… вот видишь, везде в других местах, совсем крепкое, оно немножко запылилось, и кажется, как будто старое, а оно новое, да вот только в одном месте немного того… на спине, да еще вот на плече одном немного попротерлось, да вот на этом плече немножко — видишь, вот и все. И работы немного…

    Петрович взял капот, разложил его сначала на стол, рассматривал долго, покачал головою и полез рукою на окно за круглой табакеркой с портретом какого-то генерала, какого именно, неизвестно, потому что место, где находилось лицо, было проткнуто пальцем и потом заклеено четвероугольным лоскуточком бумажки. Понюхав табаку, Петрович растопырил капот на руках и рассмотрел его против света и опять покачал головою. Потом обратил его подкладкой вверх и вновь покачал, вновь снял крышку с генералом, заклеенным бумажкой, и, натащивши в нос табаку, закрыл, спрятал табакерку и наконец сказал:

    — Нет, нельзя поправить: худой гардероб!

    У Акакия Акакиевича при этих словах екнуло сердце.

    — Отчего же нельзя, Петрович? — сказал он почти умоляющим голосом ребенка, — ведь только всего что на плечах поистерлось, ведь у тебя есть же какие-нибудь кусочки…

    — Да кусочки-то можно найти, кусочки найдутся, — сказал Петрович, — да нашить-то нельзя: дело совсем гнилое, тронешь иглой — а вот уж оно и ползет.

    — Пусть ползет, а ты тотчас заплаточку.

    — Да заплаточки не на чем положить, укрепиться ей не за что, подержка больно велика. Только слава что сукно, а подуй ветер, так разлетится.

    — Ну, да уж прикрепи. Как же этак, право, того!..

    — Нет, — сказал Петрович решительно, — ничего нельзя сделать. Дело совсем плохое. Уж вы лучше, как придет зимнее холодное время, наделайте из нее себе онучек, потому что чулок не греет. Это немцы выдумали, чтобы побольше себе денег забирать (Петрович любил при случае кольнуть немцев); а шинель уж, видно, вам придется новую делать.

    При слове «новую» у Акакия Акакиевича затуманило в глазах, и все, что ни было в комнате, так и пошло пред ним путаться. Он видел ясно одного только генерала с заклеенным бумажкой лицом, находившегося на крышке Петровичевой табакерки.

    — Как же новую? — сказал он, все еще как будто находясь во сне, — ведь у мепя и денег на это нет.

    — Да, новую, — сказал с варварским спокойствием Петрович.

    — Ну, а если бы пришлось новую, как бы она того…

    — То есть что будет стоить?

    — Да.

    — Да три полсотни с лишком надо будет приложить, — сказал Петрович и сжал при этом значительно губы. Он очень любил сильные эффекты, любил вдруг как-нибудь озадачить совершенно и потом поглядеть искоса, какую озадаченный сделает рожу после таких слов.

    — Полтораста рублей за шинель! — вскрикнул бедпый Акакий Акакиевич, вскрикнул, может быть, в первый раз от роду, ибо отличался всегда тихостью голоса.

    — Да-с, — сказал Петрович, — да еще какова шинель. Если положить на воротник куницу да пустить капишон на шелковой подкладке, так и в двести войдет.

    — Петрович, пожалуйста, — говорил Акакий Акакиевич умоляющим голосом, не слыша и не стараясь слышать сказанных Петровичем слов и всех его эффектов, — как-нибудь поправь, чтобы хоть сколько-нибудь еще послужила.

    — Да нет, это выйдет: и работу убивать и деньги попусту тратить, — сказал Петрович, и Акакий Акакиевич после таких слов вышел совершенно уничтоженный.

    А Петрович по уходе его долго еще стоял, значительно сжавши губы и не принимаясь за работу, будучи доволен, что и себя не уронил, да и портного искусства тоже не выдал.

    Вышед на улицу, Акакий Акакиевич был как во сне. «Этаково-то дело этакое, — говорил он сам себе, — я, право, и не думал, чтобы оно вышло того…- а потом, после некоторого молчания, прибавил: — Так вот как! наконец вот что вышло, а я, право, совсем и предполагать не мог, чтобы оно было этак». Засим последовало опять долгое молчание, после которого он произнес: «Так этак-то! вот какое уж, точно, никак неожиданное, того… этого бы никак… этакое-то обстоятельство!» Сказавши это, он, вместо того чтобы идти домой, пошел совершенно в противную сторону, сам того не подозревая. Дорогою задел его всем нечистым своим боком трубочист и вычернил все плечо ему; целая шапка извести высыпалась на него с верхушки строившегося дома. Он ничего этого не заметил, и потом уже, когда натолкнулся на будочника, который, поставя около себя свою алебарду, натряхивал из рожка на мозолистый кулак табаку, тогда только немного очнулся, и то потому, что будочник сказал: «Чего лезешь в самое рыло, разве нет тебе трухтуара?» Это заставало его оглянуться и поворотить домой. Здесь только он начал собирать мысли, увидел в ясном и настоящем виде свое положение, стал разговаривать с собою уже не отрывисто, но рассудительно и откровенно, как с благоразумным приятелем, с которым можно поговорить о деле, самом сердечном и близком. «Ну нет, — сказал Акакий Акакиевич, — теперь с Петровичем нельзя толковать: он теперь того… жена, видно, как-нибудь поколотила его. А вот я лучше приду к нему в воскресный день утром: он после канунешной субботы будет косить глазом и заспавшись, так ему нужно будет опохмелиться, а жена денег не даст, а в это время я ему гривенничек и того, в руку, он и будет сговорчивее и шинель тогда и того…» Так рассудил сам с собою Акакий Акакиевич, ободрил себя и дождался первого воскресенья, и, увидев издали, что жена Петровича куда-то выходила из дому, он прямо к нему. Петрович, точно, после субботы сильно косил глазом, голову держал к полу и был совсем заспавшись; но при всем том, как только узнал, в чем дело, точно как будто его черт толкнул. «Нельзя, — сказал, — извольте заказать новую». Акакий Акакиевич тут-то и всунул ему гривенничек. «Благодарствую. сударь, подкреплюсь маленечко за ваше здоровье, — сказал Петрович, — а уж об шинели не извольте беспокоиться: она ни на какую годность не годится. Новую шинель уж я вам сошью на славу, уж на этом постоим».

    Акакий Акакиевич еще было насчет починки, но Петрович не дослышал и сказал: «Уж новую я вам сошью беспримерно, в этом извольте положиться, старанье приложим. Можно будет даже так, как пошла мода: воротник будет застегиваться на серебряные лапки под аплике».

    Тут-то увидел Акакий Акакиевич, что без новой шинели нельзя обойтись, и поник совершенно духом. Как же, в самом деле, на что, на какие деньги ее сделать? Конечно, можно бы отчасти положиться на будущее награждение к празднику, но эти деньги давно уж размещены и распределены вперед. Требовалось завести новые панталоны, заплатить сапожнику старый долг за приставку новых головок к старым голенищам, да следовало заказать швее три рубахи да штуки две того белья, которое неприлично называть в печатном слоге, — словом, все деньги совершенно должны были разойтися; и если бы даже директор был так милостив, что вместо сорока рублей наградных определил бы сорок пять или пятьдесят, то все-таки останется какой-нибудь самый вздор, который в шинельном капитале будет капля в море. Хотя, конечно, он знал, что за Петровичем водилась блажь заломить вдруг черт знает какую непомерную цену, так что уж, бывало, сама жена не могла удержаться, чтобы не вскрикнуть: «Что ты с ума сходишь, дурак такой! В другой раз ни за что возьмет работать, а теперь разнесла его нелегкая запросить такую цену, какой и сам не стоит». Хотя, конечно, он знал, что Петрович и за восемьдесят рублей возьмется сделать; однако все же откуда взять эти восемьдесят рублей? Еще половину можно бы найти: половина бы отыскалась; может быть, даже немножко и больше; но где взять другую половину?.. Но прежде читателю должно узнать, где взялась первая половина. Акакий Акакиевич имел обыкновение со всякого истрачиваемого рубля откладывать по грошу в небольшой ящичек, запертый на ключ, с прорезанною в крышке дырочкой для бросания туда денег. По истечении всякого полугода он ревизовал накопившуюся медную сумму и заменял ее мелким серебром. Так продолжал он с давних пор, и, таким образом, в продолжении нескольких лет оказалось накопившейся суммы более чем на сорок рублей. Итак, половина была в руках; но где же взять другую половину? Где взять другие сорок рублей? Акакий Акакиевич думал, думал и решил, что нужно будет уменьшить обыкновенные издержки, хотя, по крайней мере, в продолжение одного года: изгнать употребление чаю по вечерам, не зажигать по вечерам свечи, а если что понадобится делать, идти в комнату к хозяйке и работать при ее свечке; ходя по улицам, ступать как можно легче и осторожнее, по камням и плитам, почти на цыпочках, чтобы таким образом не истереть скоровременно подметок; как можно реже отдавать прачке мыть белье, а чтобы не занашивалось, то всякий раз, приходя домой, скидать его и оставаться в одном только демикотоновом халате, очень давнем и щадимом даже самим временем. Надобно сказать правду, что сначала ему было несколько трудно привыкнуть к таким ограничениям, но потом как-то привыклось и пошло на лад; даже он совершенно приучился голодать по вечерам; но зато он питался духовно, нося в мыслях своих вечную идею будущей шинели. С этих пор как будто самое существование его сделалось как-то полнее, как будто бы он женился, как будто какой-то другой человек присутствовал с ним, как будто он был не один, а какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизненную дорогу, — и подруга эта была не кто другая, как та же шинель на толстой вате, на крепкой подкладке без износу. Он сделался как-то живее, даже тверже характером, как человек, который уже определил и поставил себе цель. С лица и с поступков его исчезло само собою сомнение, нерешительность — словом, все колеблющиеся и неопределенные черты. Огонь порою показывался в глазах его, в голове даже мелькали самые дерзкие и отважные мысли: не положить ли, точно, куницу на воротник? Размышления об этом чуть не навели на него рассеянности. Один раз, переписывая бумагу, он чуть было даже не сделал ошибки, так что почти вслух вскрикнул «ух!» и перекрестился. В продолжении каждого месяца он хотя один раз наведывался к Петровичу, чтобы поговорить о шинели, где лучше купить сукна, и какого цвета, и в какую цену, и хотя несколько озабоченный, но всегда довольный возвращался домой, помышляя, что наконец придет же время, когда все это купится и когда шинель будет сделана. Дело пошло даже скорее, чем он ожидал. Противу всякого чаяния, директор назначил Акакию Акакиевичу не сорок или сорок пять, а целых шестьдесят рублей; уж предчувствовал ли он, что Акакию Акакиевичу нужна шинель, или само собой так случилось, но только у него чрез это очутилось лишних двадцать рублей. Это обстоятельство ускорило ход дела. Еще какие-нибудь два-три месяца небольшого голодания — и у Акакия Акакиевича набралось точно около восьмидесяти рублей. Сердце его, вообще весьма покойное, начало биться. В первый же день он отправился вместе с Петровичем в лавки. Купили сукна очень хорошего — и не мудрено, потому что об этом думали еще за полгода прежде и редкий месяц не заходили в лавки применяться к ценам; зато сам Петрович сказал, что лучше сукна и не бывает. На подкладку выбрали коленкору, но такого добротного и плотного, который, по словам Петровича, был еще лучше шелку и даже на вид казистей и глянцевитей. Куницы не купили, потому что была, точно, дорога; а вместо ее выбрали кошку, лучшую, какая только нашлась в лавке, кошку, которую издали можно было всегда принять за куницу. Петрович провозился за шинелью всего две недели, потому что много было стеганья, а иначе она была бы готова раньше. За работу Петрович взял двенадцать рублей — меньше никак нельзя было: все было решительно шито на шелку, двойным мелким швом, и по всякому шву Петрович потом проходил собственными зубами, вытесняя ими разные фигуры. Это было… трудно сказать, в который именно день, но, вероятно, в день самый торжественнейший в жизни Акакия Акакиевича, когда Петрович принес наконец шинель. Он принес ее поутру, перед самым тем временем, как нужно было идти в департамент. Никогда бы в другое время не пришлась так кстати шинель, потому что начинались уже довольно крепкие морозы и, казалось, грозили еще более усилиться. Петрович явился с шинелью, как следует хорошему портному. В лице его показалось выражение такое значительное, какого Акакий Акакиевич никогда еще не видал. Казалось, он чувствовал в полной мере, что сделал немалое дело и что вдруг показал в себе бездну, разделяющую портных, которые подставляют только подкладки и переправляют, от тех, которые шьют заново. Он вынул шинель из носового платка, в котором ее принес; платок был только что от прачки, он уже потом свернул его и положил в карман для употребления. Вынувши шинель, он весьма гордо посмотрел и, держа в обеих руках, набросил весьма ловко на плеча Акакию Акакиевичу; потом потянул и осадил ее сзади рукой книзу; потом драпировал ею Акакия Акакиевича несколько нараспашку. Акакий Акакиевич, как человек в летах, хотел попробовать в рукава; Петрович помог надеть и в рукава, — вышло, что и в рукава была хороша. Словом, оказалось, что шинель была совершенно и как раз впору. Петрович не упустил при сем случае сказать, что он так только, потому что живет без вывески на небольшой улице и притом давно знает Акакия Акакиевича, потому взял так дешево; а на Невском проспекте с него бы взяли за одну только работу семьдесят пять рублей. Акакий Акакиевич об этом не хотел рассуждать с Петровичем, да и боялся всех сильных сумм, какими Петрович любил запускать пыль. Он расплатился с ним, поблагодарил и вышел тут же в новой шинели в департамент. Петрович вышел вслед за ним и, оставаясь на улице, долго еще смотрел издали на шинель и потом пошел нарочно в сторону, чтобы, обогнувши кривым переулком, забежать вновь на улицу и посмотреть еще раз на свою шинель с другой стороны, то есть прямо в лицо. Между тем Акакий Акакиевич шел в самом праздничном расположении всех чувств. Он чувствовал всякий миг минуты, что на плечах его новая шинель, и несколько раз даже усмехнулся от внутреннего удовольствия. В самом деле, две выгоды: одно то, что тепло, а другое, что хорошо. Дороги он не приметил вовсе и очутился вдруг в департаменте; в швейцарской он скинул шинель, осмотрел ее кругом и поручил в особенный надзор швейцару. Неизвестно, каким образом в департаменте все вдруг узнали, что у Акакия Акакиевича новая шинель и что уже капота более не существует. Все в ту же минуту выбежали в швейцарскую смотреть новую шинель Акакия Акакиевича. Начали поздравлять его, приветствовать, так что тот сначала толъко улыбался, а потом сделалось ему даже стыдно. Когда же все, приступив к нему, стали говорить, что нужно вспрыснуть новую шинель и что, по крайней мере, он должен задать им всем вечер, Акакий Акакиевич потерялся совершенно, не знал, как ему быть, что такое отвечать и как отговориться. Он уже минут через несколько, весь закрасневшись, начал было уверять довольно простодушно, что это совсем не новая шинель, что это так, что это старая шинель. Наконец один из чиновников, какой-то даже помощник столоначальника, вероятно для того, чтобы показать, что он ничуть не гордец и знается даже с низшими себя, сказал: «Так и быть, я вместо Акакия Акакиевича даю вечер и прошу ко мне сегодня на чай: я же, как нарочно, сегодня именинник». Чиновники, натурально, тут же поздравили помощника столоначальника и приняли с охотою предложение. Акакий Акакиевич начал было отговариваться, но все стали говорить, что неучтиво, что просто стыд и срам, и он уж никак не мог отказаться. Впрочем, ему потом сделалось приятно, когда вспомнил, что он будет иметь чрез то случай пройтись даже и ввечеру в новой шинели. Этот весь день был для Акакия Акакиевича точно самый большой торжественный праздник. Он возвратился домой в самом счастливом расположении духа, скинул шинель и повесил ее бережно на стене, налюбовавшись еще раз сукном и подкладкой, и потом нарочно вытащил, для сравненья, прежний капот свой, совершенно расползшийся. Он взглянул на него, и сам даже засмеялся: такая была далекая разница! И долго еще потом за обедом он все усмехался, как только приходило ему на ум положение, в котором находился капот. Пообедал он весело и после обеда уж ничего не писал, никаких бумаг, а так немножко посибаритствовал на постели, пока не потемнело. Потом, не затягивая дела, оделся, надел на плеча шинель и вышел на улицу. Где именно жил пригласивший чиновник, к сожалению, не можем сказать: память начинает нам сильно изменять, и всё, что ни есть в Петербурге, все улицы и домы слились и смешались так в голове, что весьма трудно достать оттуда что-нибудь в порядочном виде. Как бы то ни было, но верно, по крайней мере, то, что чиновник жил в лучшей части города, — стало быть, очень не близко от Акакия Акакиевича. Сначала надо было Акакию Акакиевичу пройти кое-какие пустынные улицы с тощим освещением, но по мере приближения к квартире чиновника улицы становились живее, населенней и сильнее освещены. Пешеходы стали мелькать чаще, начали попадаться и дамы, красиво одетые, на мужчинах попадались бобровые воротники, реже встречались ваньки с деревянными решетчатыми своими санками, утыканными позолоченными гвоздочками, — напротив, все попадались лихачи в малиновых бархатных шапках, с лакированными санками, с медвежьими одеялами, и пролетали улицу, визжа колесами по снегу, кареты с убранными козлами. Акакий Акакиевич глядел на все это, как на новость. Он уже несколько лет не выходил по вечерам на улицу. Остановился с любопытством перед освещенным окошком магазина посмотреть на картину, где изображена была какая-то красивая женщина, которая скидала с себя башмак, обнаживши, таким образом, всю ногу, очень недурную; а за спиной ее, из дверей другой комнаты, выставил голову какой-то мужчина с бакенбардами и красивой эспаньолкой под губой. Акакий Акакиевич покачнул головой и усмехнулся и потом пошел своею дорогою. Почему он усмехнулся, потому ли, что встретил вещь вовсе не знакомую, но о которой, однако же, все-таки у каждого сохраняется какое-то чутье, или подумал он, подобно многим другим чиновникам, следующее: «Ну, уж эти французы! что и говорить, уж ежели захотят что-нибудь того, так уж точно того…» А может быть, даже и этого не подумал — ведь нельзя же залезть в душу человека и узнать все, что он ни думает. Наконец достигнул он дома, в котором квартировал помощник столоначальника. Помощник столоначальника жил на большую ногу: на лестнице светил фонарь, квартира была во втором этаже. Вошедши в переднюю, Акакий Акакиевич увидел на полу целые ряды калош. Между ними, посреди комнаты, стоял самовар, шумя и испуская клубами пар. На стенах висели все шинели да плащи, между которыми некоторые были даже с бобровыми воротниками или с бархатными отворотами. За стеной был слышен шум и говор, которые вдруг сделались ясными и звонкими, когда отворилась дверь и вышел лакей с подносом, уставленным опорожненными стаканами, сливочником и корзиною сухарей. Видно, что уж чиновники давно собрались и выпили по первому стакану чаю. Акакий Акакиевич, повесивши сам шинель свою, вошел в комнату, и перед ним мелькнули в одно время свечи, чиновники, трубки, столы для карт, и смутно поразили слух его беглый, со всех сторон подымавшийся разговор и шум передвигаемых стульев. Он остановился весьма неловко среди комнаты, ища и стараясь придумать, что ему сделать. Но его уже заметили, приняли с криком, и все пошли тот же час в переднюю и вновь осмотрели его шинель. Акакий Акакиевич хотя было отчасти и сконфузился, но, будучи человеком чистосердечным, не мог не порадоваться, видя, как все похвалили шинель. Потом, разумеется, все бросили и его и шинель и обратились, как водится, к столам, назначенным для виста. Все это: шум, говор и толпа людей, — все это было как-то чудно Акакию Акакиевичу. Он просто не знал, как ему быть, куда деть руки, ноги и всю фигуру свою; наконец подсел он к игравшим, смотрел в карты, засматривал тому и другому в лица и чрез несколько времени начал зевать, чувствовать, что скучно, тем более что уж давно наступило то время, в которое он, по обыкновению, ложился спать. Он хотел проститься с хозяином, но его не пустили, говоря, что непременно надо выпить в честь обновки по бокалу шампанского. Через час подали ужин, состоявший из винегрета, холодной телятины, паштета, кондитерских пирожков и шампанского. Акакия Акакиевича заставили выпить два бокала, после которых он почувствовал, что в комнате сделалось веселее, однако ж никак не мог позабыть, что уже двенадцать часов и что давно пора домой. Чтобы как-нибудь не вздумал удерживать хозяин, он вышел потихоньку из комнаты, отыскал в передней шинель, которую не без сожаления увидел лежавшею на полу, стряхнул ее, снял с нее всякую пушинку, надел на плеча и опустился по лестнице на улицу. На улице все еще было светло. Кое-какие мелочные лавчонки, эти бессменные клубы дворовых и всяких людей, были отперты, другие же, которые были заперты, показывали, однако ж, длинную струю света во всю дверную щель, означавшую, что они не лишены еще общества и, вероятно, дворовые служанки или слуги еще доканчивают свои толки и разговоры, повергая своих господ в совершенное недоумение насчет своего местопребывания. Акакий Акакиевич шел в веселом расположении духа, даже подбежал было вдруг, неизвестно почему, за какою-то дамою, которая, как молния, прошла мимо и у которой всякая часть тела была исполнена необыкновенного движения. Но, однако ж, он тут же остановился и пошел опять по-прежнему очень тихо, подивясь даже сам неизвестно откуда взявшейся рыси. Скоро потянулись перед ним те пустынные улицы, которые даже и днем не так веселы, а тем более вечером. Теперь они сделались еще глуше и уединеннее: фонари стали мелькать реже — масла, как видно, уже меньше отпускалось; пошли деревянные домы, заборы; нигде ни души; сверкал только один снег по улицам, да печально чернели с закрытыми ставнями заснувшие низенькие лачужки. Он приблизился к тому месту, где перерезывалась улица бесконечною площадью с едва видными на другой стороне ее домами, которая глядела страшною пустынею.

    Вдали, бог знает где, мелькал огонек в какой-то будке, которая казалась стоявшею на краю света. Веселость Акакия Акакиевича как-то здесь значительно уменьшилась. Он вступил на площадь не без какой-то невольной боязни, точно как будто сердце его предчувствовало что-то недоброе. Он оглянулся назад и по сторонам: точное море вокруг него. «Нет, лучше и не глядеть», — подумал и шел, закрыв глаза, и когда открыл их, чтобы узнать, близко ли конец площади, увидел вдруг, что перед ним стоят почти перед носом какие-то люди с усами, какие именно, уж этого он не мог даже различить. У него затуманило в глазах и забилось в груди. «А ведь шинель-то моя!» — сказал один из них громовым голосом, схвативши его за воротник. Акакий Акакиевич хотел было уже закричать «караул», как другой приставил ему к самому рту кулак величиною в чиновничью голову, примолвив: «А вот только крикни!» Акакий Акакиевич чувствовал только, как сняли с него шинель, дали ему пинка поленом, и он упал навзничь в снег и ничего уж больше не чувствовал. Чрез несколько минут он опомнился и поднялся на ноги, но уж никого не было. Он чувствовал, что в поле холодно и шинели нет, стал кричать, но голос, казалось, и не думал долетать до концов площади. Отчаянный, не уставая кричать, пустился он бежать через площадь прямо к будке, подле которой стоял будочник и, опершись на свою алебарду, глядел, кажется, с любопытством, желая знать, какого черта бежит к нему издали и кричит человек. Акакий Акакиевич, прибежав к нему, начал задыхающимся голосом кричать, что он спит и ни за чем не смотрит, не видит, как грабят человека. Будочник отвечал, что он не видал ничего, что видел, как остановили его среди площади какие-то два человека, да думал, что то были его приятели; а что пусть он, вместо того чтобы понапрасну браниться, сходит завтра к надзирателю, так надзиратель отыщет, кто взял шинель. Акакий Акакиевич прибежал домой в совершенном беспорядке: волосы, которые еще водились у него в небольшом количестве на висках и затылке, совершенно растрепались; бок и грудь и все панталоны были в снегу. Старуха, хозяйка квартиры его, услыша страшный стук в дверь, поспешно вскочила с постели и с башмаком на одной только ноге побежала отворять дверь, придерживая на груди своей, из скромности, рукою рубашку; но, отворив, отступила назад, увидя в таком виде Акакия Акакиевича. Когда же рассказал он, в чем дело, она всплеснула руками и сказала, что нужно идти прямо к частному, что квартальный надует, пообещается и станет водить; а лучше всего идти прямо к частному, что он даже ей знаком, потому что Анна, чухонка, служившая прежде у нее в кухарках, определилась теперь к частному в няньки, что она часто видит его самого, как он проезжает мимо их дома, и что он бывает также всякое воскресенье в церкви, молится, а в то же время весело смотрит на всех, и что, стало быть, по всему видно, должен быть добрый человек. Выслушав такое решение, Акакий Акакиевич печальный побрел в свою компату, и как он провел там ночь, предоставляется судить тому, кто может сколько-нибудь представить себе положение другого. Поутру рано отправился он к частному; но сказали, что спит; он пришел в десять — сказали опять: спит; он пришел в одиннадцать часов — сказали: да нет частного дома; он в обеденное время — но писаря в прихожей никак не хотели пустить его и хотели непременно узнать, за каким делом и какая надобность привела и что такое случилось. Так что наконец Акакий Акакиевич раз в жизни захотел показать характер и сказал наотрез, что ему нужно лично видеть самого частного, что они не смеют его не допустить, что он пришел из департамента за казенным делом, а что вот как на них пожалуется, так вот тогда они увидят. Против этого писаря ничего не посмели сказатъ, и один из них пошел вызвать частного. Частный принял как-то чрезвычайно странно рассказ о грабительстве шинели. Вместо того чтобы обратить внимание на главный пункт дела, он стал расспрашивать Акакия Акакиевича: да почему он так поздно возвращался, да не заходил ли он и не был ли в каком непорядочном доме, так что Акакий Акакиевич сконфузился совершенно и вышел от него, сам не зная, возымеет ли надлежащий ход дело о шинели или нет. Весь этот день он не был в присутствии (единственный случай в его жизни). На другой день он явился весь бледный и в старом капоте своем, который сделался еще плачевнее. Повествование о грабеже шинели, несмотря на то что нашлись такие чиновники, которые не пропустили даже и тут посмеяться над Акакием Акакиевичем, однако же, многих тронуло. Решились тут же сделать для него складчину, но собрали самую безделицу, потому что чиновники и без того уже много истратились, подписавшись на директорский портрет и на одну какую-то книгу, по предложению начальника отделения, который был приятелем сочинителю, — итак, сумма оказалась самая бездельная. Один кто-то, движимый состраданием, решился, по крайней мере, помочь Акакию Акакиевичу добрым советом, сказавши, чтоб он поспел не к квартальному, потому что хоть и может случиться, что квартальный, желая заслужить одобрение начальства, отыщет каким-нибудь образом шинель, но шинель все-таки останется в полиции, если он не представит законных доказательств, что она принадлежит ему; а лучше всего, чтобы он обратился к одному значительному лицу , что значительное лицо , спишась и сносясь с кем следует, может заставить успешнее идти дело. Нечего делать, Акакий Акакиевич решился идти к значительному лицу . Какая именно и в чем состояла должность значительного лица , это осталось до сих пор неизвестным. Нужно знать, что одно значительное лицо недавно сделался значительным лицом, а до того времени он был незначительным лицом. Впрочем, место его и теперь не почиталось значительным в сравнении с другими, еще значительнейшими. Но всегда найдется такой круг людей, для которых незначительное в глазах прочих есть уже значительное. Впрочем, он старался усилить значительность многими другими средствами, именно: завел, чтобы низшие чиновники встречали его еще на лестнице, когда он приходил в должность; чтобы к нему являться прямо никто не смел, а чтоб шло все порядком строжайшим: коллежский регистратор докладывал бы губернскому секретарю, губернский секретарь — титулярному или какому приходилось другому, и чтобы уже, таким образом, доходило дело до него. Так уж на святой Руси все заражено подражанием, всякий дразнит и корчит своего начальника. Говорят даже, какой-то титулярный советник, когда сделали его правителем какой-то отдельной небольшой канцелярии, тотчас же отгородил себе особенную комнату, назвавши ее «комнатой присутствия», и поставил у дверей каких-то капельдинеров с красными воротниками, в галунах, которые брались за ручку дверей и отворяли ее всякому приходившему, хотя в «комнате присутствия» насилу мог уставиться обыкновенный письменный стол. Приемы и обычаи значительного лица были солидны и величественны, но не многосложны. Главным основанием его системы была строгость. «Строгость, строгость и — строгость», — говаривал он обыкновенно и при последнем слове обыкновенно смотрел очень значительно в лицо тому, которому говорил. Хотя, впрочем, этому и не было никакой причины, потому что десяток чиновников, составлявших весь правительственный механизм канцелярии, и без того был в надлежащем страхе; завидя его издали, оставлял уже дело и ожидал стоя ввытяжку, пока начальник пройдет через комнату. Обыкновенный разговор его с низшими отзывался строгостью и состоял почти из трех фраз: «Как вы смеете? Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?» Впрочем, он был в душе добрый человек, хорош с товарищами, услужлив, но генеральский чин совершенно сбил его с толку. Получивши генеральский чин, он как-то спутался, сбился с пути и совершенно не знал, как ему быть. Если ему случалось быть с ровными себе, он был еще человек как следует, человек очень порядочный, во многих отношениях даже не глупый человек; но как только случалось ему быть в обществе, где были люди хоть одним чином пониже его, там он был просто хоть из рук вон: молчал, и положение его возбуждало жалость, тем более что он сам даже чувствовал, что мог бы провести время несравненно лучше. В глазах его иногда видно было сильное желание присоединиться к какому-нибудь интересному разговору и кружку, но останавливала его мысль: не будет ли это уж очень много с его стороны, не будет ли фамильярно, и не уронит ли он чрез то своего значения? И вследствие таких рассуждений он оставался вечно в одном и том же молчаливом состоянии, произнося только изредка какие-то односложные звуки, и приобрел таким образом титул скучнейшего человека. К такому-то значительному лицу явился наш Акакий Акакиевич, и явился во время самое неблагоприятное, весьма некстати для себя, хотя, впрочем, кстати для значительного лица. Значительное лицо находился в своем кабинете и разговорился очень-очень весело с одним недавно приехавшим старинным знакомым и товарищем детства, с которым несколько лет не видался. В это время доложили ему, что пришел какой-то Башмачкин. Он спросил отрывисто: «Кто такой?» Ему отвечали: «Какой-то чиновник».- «А! может подождать, теперь не время», — сказал значительный человек. Здесь надобно сказать, что значительный человек совершенно прилгнул: ему было время, они давно уже с приятелем переговорили обо всем и уже давно перекладывали разговор весьма длинными молчаньями, слегка только потрепливая друг друга по ляжке и приговаривая: «Так-то, Иван Абрамович!» — «Этак-то, Степан Варламович!» Но при всем том, однако же, велел он чиновнику подождать, чтобы показать приятелю, человеку давно не служившему и зажившемуся дома в деревне, сколько времени чиновники дожидаются у него в передней. Наконец наговорившись, а еще более намолчавшись вдоволь и выкуривши сигарку в весьма покойных креслах с откидными спинками, он наконец как будто вдруг вспомнил и сказал секретарю, остановившемуся у дверей с бумагами для доклада: «Да, ведь там стоит, кажется, чиновник; скажите ему, что он может войти». Увидевши смиренный вид Акакия Акакиевича и его старенький вицмундир, он оборотился к нему вдруг и сказал: «Что вам угодно?» — голосом отрывистым и твердым, которому нарочно учился заране у себя в комнате, в уединении и перед зеркалом, еще за неделю до получения нынешнего своего места и генеральского чина. Акакий Акакиевич уже заблаговременно почувствовал надлежащую робость, несколько смутился и, как мог, сколько могла позволить ему свобода языка, изъяснил с прибавлением даже чаще, чем в другое время, частиц «того», что была-де шинель совершенно новая, и теперь ограблен бесчеловечным образом, и что он обращается к нему, чтоб он ходатайством своим как-нибудь того, списался бы с господином обер-полицмейстером или другим кем и отыскал шинель. Генералу, неизвестно почему, показалось такое обхождение фамильярным.

    — Что вы, милостивый государь, — продолжал он отрывисто, — не знаете порядка? куда вы зашли? не знаете, как водятся дела? Об этом вы должны были прежде подать просьбу в канцелярию; она пошла бы к столоначальнику, к начальнику отделения, потом передана была бы секретарю, а секретарь доставил бы ее уже мне…

    — Но, ваше превосходительство, — сказал Акакий Акакиевич, стараясь собрать всю небольшую горсть присутствия духа, какая только в нем была, и чувствуя в то же время, что он вспотел ужасным образом, — я ваше превосходительство осмелился утрудить потому, что секретари того… ненадежный народ…

    — Что, что, что? — сказал значительное лицо.- Откуда вы набрались такого духу? откуда вы мыслей таких набрались? что за буйство такое распространилось между молодыми людьми против начальников и высших!

    Значительное лицо, кажется, не заметил, что Акакию Акакиевичу забралось уже за пятьдесят лет. Стало быть, если бы он и мог назваться молодым человеком, то разве только относительно, то есть в отношении к тому, кому уже было за семьдесят лет.

    — Знаете ли вы, кому это говорите? понимаете ли вы, кто стоит перед вами? понимаете ли вы это, понимаете ли это? я вас спрашиваю.

    Тут он топнул ногою, возведя голос до такой сильной ноты, что даже и не Акакию Акакиевичу сделалось бы страшно. Акакий Акакиевич так и обмер, пошатнулся, затрясся всем телом и никак не мог стоять: если бы не подбежали тут же сторожа поддержать его, он бы шлепнулся на пол; его вынесли почти без движения. А значительное лицо, довольный тем, что эффект превзошел даже ожидание, и совершенно упоенный мыслью, что слово его может лишить даже чувств человека, искоса взглянул на приятеля, чтобы узнать, как он на это смотрит, и не без удовольствия увидел, что приятель его находился в самом неопределенном состоянии и начинал даже с своей стороны сам чувствовать страх.

    Как сошел с лестницы, как вышел на улицу, ничего уж этого не помнил Акакий Акакиевич. Он не слышал ни рук, ни ног. В жизнь свою он не был еще так сильно распечен генералом, да еще и чужим. Он шел по вьюге, свистевшей в улицах, разинув рот, сбиваясь с тротуаров; ветер, по петербургскому обычаю, дул на него со всех четырех сторон, из всех переулков. Вмиг надуло ему в горло жабу, и добрался он домой, не в силах будучи сказать ни одного слова; весь распух и слег в постель. Так сильно иногда бывает надлежащее распеканье! На другой же день обнаружилась у него сильная горячка. Благодаря великодушному вспомоществованию петербургского климата болезнь пошла быстрее, чем можно было ожидать, и когда явился доктор, то он, пощупавши пульс, ничего не нашелся сделать, как только прописать припарку, единственно уже для того, чтобы больной не остался без благодетельной помощи медицины; а впрочем, тут же объявил ему чрез полтора суток непременный капут. После чего обратился к хозяйке и сказал: «А вы, матушка, и времени даром не теряйте, закажите ему теперь же сосновый гроб, потому что дубовый будет для него дорог». Слышал ли Акакий Акакиевич эти произнесенные роковые для него слова, а если и слышал, произвели ли они на него потрясающее действие, пожалел ли он о горемычной своей жизни, — ничего это не известно, потому что он находился все время в бреду и жару. Явления, одно другого страннее, представлялись ему беспрестанно: то видел он Петровича и заказывал ему сделать шинель с какими-то западнями для воров, которые чудились ему беспрестанно под кроватью, и он поминутно призывал хозяйку вытащить у него одного вора даже из-под одеяла; то спрашивал, зачем висит перед ним старый капот его, что у него есть новая шинель; то чудилось ему, что он стоит перед генералом, выслушивая надлежащее распеканье, и приговаривает: «Виноват, ваше превосходительство!» — то, наконец, даже сквернохульничал, произнося самые страшные слова, так что старушка хозяйка даже крестилась, отроду не слыхав от него ничего подобного, тем более что слова эти следовали непосредственно за слогом «ваше превосходительство». Далее он говорил совершенную бессмыслицу, так что ничего нельзя было понять; можно было только видеть, что беспорядочные слова и мысли ворочались около одной и той же шинели. Наконец бедный Акакий Акакиевич испустил дух. Ни комнаты, ни вещей его не опечатывали, потому что, во-первых, не было наследников, а во-вторых, оставалось очень немного наследства, именно: пучок гусиных перьев, десть белой казенной бумаги, три пары носков, две-три пуговицы, оторвавшиеся от панталон, и уже известный читателю капот. Кому все это досталось, бог знает: об этом, признаюсь, даже не интересовался рассказывающий сию повесть. Акакия Акакиевича свезли и похоронили. И Петербург остался без Акакия Акакиевича, как будто бы в нем его и никогда не было. Исчезло и скрылось существо, никем не защищенное, никому не дорогое, ни для кого не интересное, даже не обратившее на себя внимания и естествонаблюдателя, не пропускающего посадить на булавку обыкновенную муху и рассмотреть ее в микроскоп; существо, переносившее покорно канцелярские насмешки и без всякого чрезвычайного дела сошедшее в могилу, но для которого все же таки, хотя перед самым концом жизни, мелькнул светлый гость в виде шинели, ожививший на миг бедную жизнь, и на которое так же потом нестерпимо обрушилось несчастие, как обрушивалось на царей и повелителей мира… Несколько дней после его смерти послан был к нему на квартиру из департамента сторож, с приказанием немедленно явиться: начальник-де требует; но сторож должен был возвратиться ни с чем, давши отчет, что не может больше прийти, и на запрос «почему?» выразился словами: «Да так, уж он умер, четвертого дня похоронили». Таким образом узнали в департаменте о смерти Акакия Акакиевича, и на другой день уже на его месте сидел новый чиновник, гораздо выше ростом и выставлявший буквы уже не таким прямым почерком, а гораздо наклоннее и косее.

    Но кто бы мог вообразить, что здесь еще не все об Акакии Акакиевиче, что суждено ему на несколько дней прожить шумно после своей смерти, как бы в награду за не примеченную никем жизнь. Но так случилось, и бедная история наша неожиданно принимает фантастическое окончание. По Петербургу пронеслись вдруг слухи, что у Калинкина моста и далеко подальше стал показываться по ночам мертвец в виде чиновника, ищущего какой-то утащенной шинели и под видом стащенной шинели сдирающий со всех плеч, не разбирая чина и звания, всякие шинели: на кошках, на бобрах, на вате, енотовые, лисьи, медвежьи шубы — словом, всякого рода меха и кожи, какие только придумали люди для прикрытия собственной. Один из департаментских чиновников видел своими глазами мертвеца и узнал в нем тотчас Акакия Акакиевича; но это внушило ему, однако же, такой страх, что он бросился бежать со всех ног и оттого не мог хорошенько рассмотреть, а видел только, как тот издали погрозил ему пальцем. Со всех сторон поступали беспрестанно жалобы, что спины и плечи, пускай бы еще только титулярных, а то даже самих тайных советников, подвержены совершенной простуде по причине ночного сдергивания шинелей. В полиции сделано было распоряжение поймать мертвеца во что бы то ни стало, живого или мертвого, и наказать его, в пример другим, жесточайшим образом, и в том едва было даже не успели. Именно будочник какого-то квартала в Кирюшкином переулке схватил было уже совершенно мертвеца за ворот на самом месте злодеяния, на покушении сдернуть фризовую шинель с какого-то отставного музыканта, свиставшего в свое время на флейте. Схвативши его за ворот, он вызвал своим криком двух других товарищей, которым поручил держать его, а сам полез только на одну минуту за сапог, чтобы вытащить оттуда тавлинку с табаком, освежить на время шесть раз на веку примороженный нос свой; но табак, верно, был такого рода, которого не мог вынести даже и мертвец. Не успел булочник, закрывши пальцем свою правую ноздрю, потянуть левою полгорсти, как мертвец чихнул так сильно, что совершенно забрызгал им всем троим глаза. Покамест они поднесли кулаки протереть их, мертвеца и след пропал, так что они не знали даже, был ли он, точно, в их руках. С этих пор будочники получили такой страх к мертвецам, что даже опасались хватать и живых, и только издали покрикивали: «Эй, ты, ступай своею дорогою!» — и мертвец-чиновник стал показываться даже за Калинкиным мостом, наводя немалый страх на всех робких людей. Но мы, однако же, совершенно оставили одно значительное лицо , который, по-настоящему, едва ли не был причиною фантастического направления, впрочем, совершенно истинной истории. Прежде всего долг справедливости требует сказать, что одно значительное лицо скоро по уходе бедного, распеченного в пух Акакия Акакиевича почувствовал что-то вроде сожаления. Сострадание было ему не чуждо; его сердцу были доступны многие добрые движения, несмотря на то что чин весьма часто мешал им обнаруживаться. Как только вышел из его кабинета приезжий приятель, он даже задумался о бедном Акакии Акакиевиче. И с этих пор почти всякий день представлялся ему бледный Акакий Акакиевич, не выдержавший должностного распеканья. Мысль о нем до такой степени тревожила его, что неделю спустя он решился даже послать к нему чиновника узнать, что он и как и нельзя ли в самом деле чем помочь ему; и когда донесли ему, что Акакий Акакиевич умер скоропостижно в горячке, он остался даже пораженным, слышал упреки совести и весь день был не в духе. Желая сколько-нибудь развлечься и позабыть неприятное впечатление, он отправился на вечер к одному из приятелей своих, у которого нашел порядочное общество, а что всего лучше — все там были почти одного и того же чина, так что он совершенно ничем не мог быть связан. Это имело удивительное действие на душевное его расположение. Он развернулся, сделался приятен в разговоре, любезен — словом, провел вечер очень приятно. За ужином выпил он стакана два шампанского — средство, как известно, недурно действующее в рассуждении веселости. Шампанское сообщило ему расположение к разным экстренностям, а именно: он решил не ехать еще домой, а заехать к одной знакомой даме, Каролине Ивановне, даме, кажется, немецкого происхождения, к которой он чувствовал совершенно приятельские отношения. Надобно сказать, что значительное лицо был уже человек немолодой, хороший супруг, почтенный отец семейства. Два сына, из которых один служил уже в канцелярии, и миловидная шестнадцатилетняя дочь с несколько выгнутым, но хорошеньким носиком приходили всякий день целовать его руку, приговаривая: «bonjour, papa». Супруга его, еще женщина свежая и даже ничуть не дурная, давала ему прежде поцеловать свою руку и потом, переворотивши ее на другую сторону, целовала его руку. Но значительное лицо, совершенно, впрочем, довольный домашними семейными нежностями, нашел приличным иметь для дружеских отношений приятельницу в другой части города. Эта приятельница была ничуть не лучше и не моложе жены его; но такие уж задачи бывают на свете, и судить об них не наше дело. Итак, значительное лицо сошел с лестницы, сел в сани и сказал кучеру: «К Каролине Ивановне», — а сам, закутавшись весьма роскошно в теплую шинель, оставался в том приятном положении, лучше которого и не выдумаешь для русского человека, то есть когда сам ни о чем не думаешь, а между тем мысли сами лезут в голову, одна другой приятнее, не давая даже труда гоняться за ними и искать их. Полный удовольствия, он слегка припоминал все веселые места проведенного вечера, все слова, заставившие хохотать небольшой круг; многие из них он даже повторял вполголоса и нашел, что они всё так же смешны, как и прежде, а потому не мудрено, что и сам посмеивался от души. Изредка мешал ему, однако же, порывистый ветер, который, выхватившись вдруг бог знает откуда и невесть от какой причины, так и резал в лицо, подбрасывая ему туда клочки снега, хлобуча, как парус, шинельный воротник или вдруг с неестественною силою набрасывая ему его на голову и доставляя, таким образом, вечные хлопоты из него выкарабкиваться. Вдруг почувствовал значительное лицо, что его ухватил кто-то весьма крепко за воротник. Обернувшись, он заметил человека небольшого роста, в старом поношенном вицмундире, и не без ужаса узнал в нем Акакия Акакиевича. Лицо чиновника было бледно, как снег, и глядело совершенным мертвецом. Но ужас значительного лица превзошел все границы, когда он увидел, что рот мертвеца покривился и, пахнувши на него страшно могилою, произнес такие речи: «А! так вот ты наконец! наконец я тебя того, поймал за воротник! твоей-то шинели мне и нужно! не похлопотал об моей, да еще и распек, — отдавай же теперь свою!» Бедное значительное лицо чуть не умер. Как ни был он характерен в канцелярии и вообще перед низшими, и хотя, взглянувши на один мужественный вид его и фигуру, всякий говорил: «У, какой характер!» — но здесь он, подобно весьма многим, имеющим богатырскую наружность, почувствовал такой страх, что не без причины даже стал опасаться насчет какого-нибудь болезненного припадка. Он сам даже скинул поскорее с плеч шинель свою и закричал кучеру не своим голосом: «Пошел во весь дух домой!» Кучер, услышавши голос, который произносится обыкновенно в решительные минуты и даже сопровождается кое-чем гораздо действительнейшим, упрятал на всякий случай голову свою в плечи, замахнулся кнутом и помчался как стрела. Минут в шесть с небольшим значительное лицо уже был пред подъездом своего дома. Бледный, перепуганный и без шинели, вместо того чтобы к Каролине Ивановне, он приехал к себе, доплелся кое-как до своей комнаты и провел ночь весьма в большом беспорядке, так что на другой день поутру за чаем дочь ему сказала прямо: «Ты сегодня совсем бледен, папа». Но папа молчал и никому ни слова о том, что с ним случилось, и где он был, и куда хотел ехать. Это происшествие сделало на него сильное впечатление. Он даже гораздо реже стал говорить подчиненным: «Как вы смеете, понимаете ли, кто перед вами?»; если же и произносил, то уж не прежде, как выслушавши сперва, в чем дело. Но еще более замечательно то, что с этих пор совершенно прекратилось появление чиновника-мертвеца: видно, генеральская шинель пришлась ему совершенно по плечам; по крайней мере, уже не было нигде слышно таких случаев, чтобы сдергивали с кого шинели. Впрочем, многие деятельные и заботливые люди никак не хотели успокоиться и поговаривали, что в дальних частях города все еще показывался чиновник-мертвец. И точно, один коломенский будочник видел собственными глазами, как показалось из-за одного дома привидение; но, будучи по природе своей несколько бессилен, так что один раз обыкновенный взрослый поросенок, кинувшись из какого-то частного дома, сшиб его с ног, к величайшему смеху стоявших вокруг извозчиков, с которых он вытребовал за такую издевку по грошу на табак, — итак, будучи бессилен, он не посмел остановить его, а так шел за ним в темноте до тех пор, пока наконец привидение вдруг оглянулось и, остановясь, спросило: «Тебе чего хочется?» — и показало такой кулак, какого и у живых не найдешь. Будочник сказал: «Ничего», — да и поворотил тот же час назад. Привидение, однако же, было уже гораздо выше ростом, носило преогромные усы и, направив шаги, как казалось, к Обухову мосту, скрылось совершенно в ночной темноте.

    ----------------------------------------------------------------

    Впервые напечатано в третьем томе сочинений Гоголя, вышедшем в 1842 г. Написана повесть в 1839—1841 гг.

    Версия 1.00 от 18 февраля 1998 г. Сверка произведена по Собранию сочинений Н. В. Гоголя в семи томах, изд-во «Художественная литература», Москва, 1967 г.

    Публичная Электронная Библиотека Евгения Пескина — http://public-library.ru/Gogol.Nikolai/ .

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/feed/ 0 1391
    Человек в футляре https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/ https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:42 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/

    Человек в футляре

    Aproximadamente 4.133 palavras.

    Человек в футляре
    https://ru.wikisource.org/wiki/Человек_в_футляре_(Чехов)

    На самом краю села Мироносицкого, в сарае старосты Прокофия расположились на ночлег запоздавшие охотники. Их было только двое: ветеринарный врач Иван Иваныч и учитель гимназии Буркин. У Ивана Иваныча была довольно странная, двойная фамилия — Чимша-Гималайский, которая совсем не шла ему, и его во всей губернии звали просто по имени и отчеству; он жил около города на конском заводе и приехал теперь на охоту, чтобы подышать чистым воздухом. Учитель же гимназии Буркин каждое лето гостил у графов П. и в этой местности давно уже был своим человеком.

    Не спали. Иван Иваныч, высокий, худощавый старик с длинными усами, сидел снаружи у входа и курил трубку; его освещала луна. Буркин лежал внутри на сене, и его не было видно в потёмках.

    Рассказывали разные истории. Между прочим говорили о том, что жена старосты, Мавра, женщина здоровая и не глупая, во всю свою жизнь нигде не была дальше своего родного села, никогда не видела ни города, ни железной дороги, а в последние десять лет всё сидела за печью и только по ночам выходила на улицу.

    — Что же тут удивительного! — сказал Буркин. — Людей, одиноких по натуре, которые, как рак-отшельник или улитка, стараются уйти в свою скорлупу, на этом свете не мало. Быть может, тут явление атавизма, возвращение к тому времени, когда предок человека не был ещё общественным животным и жил одиноко в своей берлоге, а может быть, это просто одна из разновидностей человеческого характера, — кто знает? Я не естественник и не моё дело касаться подобных вопросов; я только хочу сказать, что такие люди, как Мавра, явление не редкое. Да вот, недалеко искать, месяца два назад умер у нас в городе некий Беликов, учитель греческого языка, мой товарищ. Вы о нём слышали, конечно. Он был замечателен тем, что всегда, даже в очень хорошую погоду, выходил в калошах и с зонтиком и непременно в тёплом пальто на вате. И зонтик у него был в чехле, и часы в чехле из серой замши, и когда вынимал перочинный нож, чтобы очинить карандаш, то и нож у него был в чехольчике; и лицо, казалось, тоже было в чехле, так как он всё время прятал его в поднятый воротник. Он носил тёмные очки, фуфайку, уши закладывал ватой, и когда садился на извозчика, то приказывал поднимать верх. Одним словом, у этого человека наблюдалось постоянное и непреодолимое стремление окружить себя оболочкой, создать себе, так сказать, футляр, который уединил бы его, защитил бы от внешних влияний. Действительность раздражала его, пугала, держала в постоянной тревоге, и, быть может, для того, чтобы оправдать эту свою робость, своё отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое и то, чего никогда не было; и древние языки, которые он преподавал, были для него, в сущности, те же калоши и зонтик, куда он прятался от действительной жизни.

    — О, как звучен, как прекрасен греческий язык! — говорил он со сладким выражением; и, как бы в доказательство своих слов, прищурив глаз и подняв палец, произносил: — Антропос!

    И мысль свою Беликов также старался запрятать в футляр. Для него были ясны только циркуляры и газетные статьи, в которых запрещалось что-нибудь. Когда в циркуляре запрещалось ученикам выходить на улицу после девяти часов вечера или в какой-нибудь статье запрещалась плотская любовь, то это было для него ясно, определённо; запрещено — и баста. В разрешении же и позволении скрывался для него всегда элемент сомнительный, что-то недосказанное и смутное. Когда в городе разрешали драматический кружок, или читальню, или чайную, то он покачивал головой и говорил тихо:

    — Оно, конечно, так-то так, всё это прекрасно, да как бы чего не вышло.

    Всякого рода нарушения, уклонения, отступления от правил приводили его в уныние, хотя, казалось бы, какое ему дело? Если кто из товарищей опаздывал на молебен, или доходили слухи о какой-нибудь проказе гимназистов, или видели классную даму поздно вечером с офицером, то он очень волновался и всё говорил, как бы чего не вышло. А на педагогических советах он просто угнетал нас своею осторожностью, мнительностью и своими чисто футлярными соображениями насчёт того, что вот-де в мужской и женской гимназиях молодёжь ведёт себя дурно, очень шумит в классах, — ах, как бы не дошло до начальства, ах, как бы чего не вышло, — и что если б из второго класса исключить Петрова, а из четвёртого — Егорова, то было бы очень хорошо. И что же? Своими вздохами, нытьём, своими тёмными очками на бледном, маленьком лице, — знаете, маленьком лице, как у хорька, — он давил нас всех, и мы уступали, сбавляли Петрову и Егорову балл по поведению, сажали их под арест и в конце концов исключали и Петрова, и Егорова. Было у него странное обыкновение — ходить по нашим квартирам. Придёт к учителю, сядет и молчит и как будто что-то высматривает. Посидит, этак, молча, час-другой и уйдёт. Это называлось у него «поддерживать добрые отношения с товарищами», и, очевидно, ходить к нам и сидеть было для него тяжело, и ходил он к нам только потому, что считал своею товарищескою обязанностью. Мы, учителя, боялись его. И даже директор боялся. Вот подите же, наши учителя народ всё мыслящий, глубоко порядочный, воспитанный на Тургеневе и Щедрине , однако же этот человечек, ходивший всегда в калошах и с зонтиком, держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет! Да что гимназию? Весь город! Наши дамы по субботам домашних спектаклей не устраивали, боялись, как бы он не узнал; и духовенство стеснялось при нём кушать скоромное и играть в карты. Под влиянием таких людей, как Беликов, за последние десять — пятнадцать лет в нашем городе стали бояться всего. Боятся громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги, боятся помогать бедным, учить грамоте…

    Иван Иваныч, желая что-то сказать, кашлянул, но сначала закурил трубку, поглядел на луну и потом уже сказал с расстановкой:

    — Да. Мыслящие, порядочные, читают и Щедрина, и Тургенева, разных там Боклей и прочее, а вот подчинились же, терпели… То-то вот оно и есть.

    — Беликов жил в том же доме, где и я, — продолжал Буркин, — в том же этаже, дверь против двери, мы часто виделись, и я знал его домашнюю жизнь. И дома та же история: халат, колпак, ставни, задвижки, целый ряд всяких запрещений, ограничений, и — ах, как бы чего не вышло! Постное есть вредно, а скоромное нельзя, так как, пожалуй, скажут, что Беликов не исполняет постов, и он ел судака на коровьем масле, — пища не постная, но и нельзя сказать, чтобы скоромная. Женской прислуги он не держал из страха, чтобы о нём не думали дурно, а держал повара Афанасия, старика лет шестидесяти, нетрезвого и полоумного, который когда-то служил в денщиках и умел кое-как стряпать. Этот Афанасий стоял обыкновенно у двери, скрестив руки, и всегда бормотал одно и то же, с глубоким вздохом:

    — Много уж их нынче развелось!

    Спальня у Беликова была маленькая, точно ящик, кровать была с пологом. Ложась спать, он укрывался с головой; было жарко, душно, в закрытые двери стучался ветер, в печке гудело; слышались вздохи из кухни, вздохи зловещие…

    И ему было страшно под одеялом. Он боялся, как бы чего не вышло, как бы его не зарезал Афанасий, как бы не забрались воры, и потом всю ночь видел тревожные сны, а утром, когда мы вместе шли в гимназию, был скучен, бледен, и было видно, что многолюдная гимназия, в которую он шёл, была страшна, противна всему существу его и что идти рядом со мной ему, человеку по натуре одинокому, было тяжко.

    — Очень уж шумят у нас в классах, — говорил он, как бы стараясь отыскать объяснения своему тяжёлому чувству. — Ни на что не похоже.

    И этот учитель греческого языка, этот человек в футляре, можете себе представить, едва не женился.

    Иван Иваныч быстро оглянулся в сарай и сказал:

    — Шутите!

    — Да, едва не женился, как это ни странно. Назначили к нам нового учителя истории и географии, некоего Коваленко, Михаила Саввича, из хохлов. Приехал он не один, а с сестрой Варенькой. Он молодой, высокий, смуглый, с громадными руками, и по лицу видно, что говорит басом, и в самом деле, голос как из бочки: бу-бу-бу… А она уже не молодая, лет тридцати, но тоже высокая, стройная, чернобровая, краснощёкая, — одним словом, не девица, а мармелад, и такая разбитная, шумная, всё поёт малороссийские романсы и хохочет. Чуть что, так и зальётся голосистым смехом: ха-ха-ха! Первое, основательное знакомство с Коваленками у нас, помню, произошло на именинах у директора. Среди суровых, напряжённо скучных педагогов, которые и на именины-то ходят по обязанности, вдруг видим, новая Афродита возродилась из пены: ходит подбоченясь, хохочет, поёт, пляшет… Она спела с чувством «Виют витры», потом ещё романс, и ещё, и всех нас очаровала, — всех, даже Беликова. Он подсел к ней и сказал, сладко улыбаясь:

    — Малороссийский язык своею нежностью и приятною звучностью напоминает древнегреческий.

    Это польстило ей, и она стала рассказывать ему с чувством и убедительно, что в Гадячском уезде у неё есть хутор, а на хуторе живёт мамочка, и там такие груши, такие дыни, такие кабаки! У хохлов тыквы называются кабаками, а кабаки шинками, и варят у них борщ с красненькими и с синенькими «такой вкусный, такой вкусный, что просто — ужас!»

    Слушали мы, слушали, и вдруг всех нас осенила одна и та же мысль.

    — А хорошо бы их поженить, — тихо сказала мне директорша.

    Мы все почему-то вспомнили, что наш Беликов не женат, и нам теперь казалось странным, что мы до сих пор как-то не замечали, совершенно упускали из виду такую важную подробность в его жизни. Как вообще он относится к женщине, как он решает для себя этот насущный вопрос? Раньше это не интересовало нас вовсе; быть может, мы не допускали даже и мысли, что человек, который во всякую погоду ходит в калошах и спит под пологом, может любить.

    — Ему давно уже за сорок, а ей тридцать… — пояснила свою мысль директорша. — Мне кажется, она бы за него пошла.

    Чего только не делается у нас в провинции от скуки, сколько ненужного, вздорного! И это потому, что совсем не делается то, что нужно. Ну вот к чему нам вдруг понадобилось женить этого Беликова, которого даже и вообразить нельзя было женатым? Директорша, инспекторша и все наши гимназические дамы ожили, даже похорошели, точно вдруг увидели цель жизни. Директорша берёт в театре ложу, и смотрим — в её ложе сидит Варенька с этаким веером, сияющая, счастливая, и рядом с ней Беликов, маленький, скрюченный, точно его из дому клещами вытащили. Я даю вечеринку, и дамы требуют, чтобы я непременно пригласил и Беликова и Вареньку. Одним словом, заработала машина. Оказалось, что Варенька не прочь была замуж. Жить ей у брата было не очень-то весело, только и знали, что по целым дням спорили и ругались. Вот вам сцена: идёт Коваленко по улице, высокий, здоровый верзила, в вышитой сорочке, чуб из-под фуражки падает на лоб; в одной руке пачка книг, в другой толстая суковатая палка. За ним идёт сестра, тоже с книгами.

    — Да ты же, Михайлик, этого не читал! — спорит она громко. — Я же тебе говорю, клянусь, ты не читал же этого вовсе!

    — А я тебе говорю, что читал! — кричит Коваленко, гремя палкой по тротуару.

    — Ах же, боже ж мой, Минчик! Чего же ты сердишься, ведь у нас же разговор принципиальный.

    — А я тебе говорю, что я читал! — кричит ещё громче Коваленко.

    А дома, как кто посторонний, так и перепалка. Такая жизнь, вероятно, наскучила, хотелось своего угла, да и возраст принять во внимание; тут уж перебирать некогда, выйдешь за кого угодно, даже за учителя греческого языка. И то сказать, для большинства наших барышень за кого ни выйти, лишь бы выйти. Как бы ни было, Варенька стала оказывать нашему Беликову явную благосклонность.

    А Беликов? Он и к Коваленку ходил так же, как к нам. Придёт к нему, сядет и молчит. Он молчит, а Варенька поёт ему «Виют витры», или глядит на него задумчиво своими тёмными глазами, или вдруг зальётся:

    — Ха-ха-ха!

    В любовных делах, а особенно в женитьбе, внушение играет большую роль. Все — и товарищи, и дамы — стали уверять Беликова, что он должен жениться, что ему ничего больше не остаётся в жизни, как жениться; все мы поздравляли его, говорили с важными лицами разные пошлости, вроде того-де, что брак есть шаг серьёзный; к тому же Варенька была недурна собой, интересна, она была дочь статского советника и имела хутор, а главное, это была первая женщина, которая отнеслась к нему ласково, сердечно, — голова у него закружилась, и он решил, что ему в самом деле нужно жениться.

    — Вот тут бы и отобрать у него калоши и зонтик, — проговорил Иван Иваныч.

    — Представьте, это оказалось невозможным. Он поставил у себя на столе портрет Вареньки и всё ходил ко мне и говорил о Вареньке, о семейной жизни, о том, что брак есть шаг серьёзный, часто бывал у Коваленков, но образа жизни не изменил нисколько. Даже наоборот, решение жениться подействовало на него как-то болезненно, он похудел, побледнел и, казалось, ещё глубже ушёл в свой футляр.

    — Варвара Саввишна мне нравится, — говорил он мне со слабой кривой улыбочкой, — и я знаю, жениться необходимо каждому человеку, но… всё это, знаете ли, произошло как-то вдруг… Надо подумать.

    — Что же тут думать? — говорю ему. — Женитесь, вот и всё.

    — Нет, женитьба — шаг серьёзный, надо сначала взвесить предстоящие обязанности, ответственность… чтобы потом чего не вышло. Это меня так беспокоит, я теперь все ночи не сплю. И, признаться, я боюсь: у неё с братом какой-то странный образ мыслей, рассуждают они как-то, знаете ли, странно, и характер очень бойкий. Женишься, а потом, чего доброго, попадёшь в какую-нибудь историю.

    И он не делал предложения, всё откладывал, к великой досаде директорши и всех наших дам; всё взвешивал предстоящие обязанности и ответственность, и между тем почти каждый день гулял с Варенькой, быть может, думал, что это так нужно в его положении, и приходил ко мне, чтобы поговорить о семейной жизни. И, по всей вероятности, в конце концов он сделал бы предложение и совершился бы один из тех ненужных, глупых браков, каких у нас от скуки и от нечего делать совершаются тысячи, если бы вдруг не произошёл kolossalische Skandal . Нужно сказать, что брат Вареньки, Коваленко, возненавидел Беликова с первого же дня знакомства и терпеть его не мог.

    — Не понимаю, — говорил он нам, пожимая плечами, — не понимаю, как вы перевариваете этого фискала, эту мерзкую рожу. Эх, господа, как вы можете тут жить! Атмосфера у вас удушающая, поганая. Разве вы педагоги, учителя? Вы чинодралы, у вас не храм науки, а управа благочиния, и кислятиной воняет, как в полицейской будке. Нет, братцы, поживу с вами ещё немного и уеду к себе на хутор, и буду там раков ловить и хохлят учить. Уеду, а вы оставайтесь тут со своим Иудой, нехай вин лопне.

    Или он хохотал, хохотал до слёз, то басом, то тонким писклявым голосом, и спрашивал меня, разводя руками:

    — Шо он у меня сидить? Шо ему надо? Сидить и смотрить.

    Он даже название дал Беликову «глитай абож паук». И, понятно, мы избегали говорить с ним о том, что сестра его Варенька собирается за «абож паука». И когда однажды директорша намекнула ему, что хорошо бы пристроить его сестру за такого солидного, всеми уважаемого человека, как Беликов, то он нахмурился и проворчал:

    — Не моё это дело. Пускай она выходит хоть за гадюку, а я не люблю в чужие дела мешаться.

    Теперь слушайте, что дальше. Какой-то проказник нарисовал карикатуру: идёт Беликов в калошах, в подсученных брюках, под зонтом, и с ним под руку Варенька; внизу подпись: «влюблённый антропос». Выражение схвачено, понимаете ли, удивительно. Художник, должно быть, проработал не одну ночь, так как все учителя мужской и женской гимназий, учителя семинарии, чиновники, — все получили по экземпляру. Получил и Беликов. Карикатура произвела на него самое тяжёлое впечатление.

    Выходим мы вместе из дому, — это было как раз первое мая, воскресенье, и мы все, учителя и гимназисты, условились сойтись у гимназии и потом вместе идти пешком за город в рощу, — выходим мы, а он зелёный, мрачнее тучи.

    — Какие есть нехорошие, злые люди! — проговорил он, и губы у него задрожали.

    Мне даже жалко его стало. Идём, и вдруг, можете себе представить, катит на велосипеде Коваленко, а за ним Варенька, тоже на велосипеде, красная, заморённая, но весёлая, радостная.

    — А мы, — кричит она, — вперёд едем! Уже ж такая хорошая погода, такая хорошая, что просто ужас!

    И скрылись оба. Мой Беликов из зелёного стал белым и точно оцепенел. Остановился и смотрит на меня…

    — Позвольте, что же это такое? — спросил он. — Или, быть может, меня обманывает зрение? Разве преподавателям гимназии и женщинам прилично ездить на велосипеде?

    — Что же тут неприличного? — сказал я. — И пусть катаются себе на здоровье.

    — Да как же можно? — крикнул он, изумляясь моему спокойствию. — Что вы говорите?!

    И он был так поражён, что не захотел идти дальше и вернулся домой.

    На другой день он всё время нервно потирал руки и вздрагивал, и было видно по лицу, что ему нехорошо. И с занятий ушёл, что случилось с ним первый раз в жизни. И не обедал. А под вечер оделся потеплее, хотя на дворе стояла совсем летняя погода, и поплёлся к Коваленкам. Вареньки не было дома, застал он только брата.

    — Садитесь, покорнейше прошу, — проговорил Коваленко холодно и нахмурил брови; лицо у него было заспанное, он только что отдыхал после обеда и был сильно не в духе.

    Беликов посидел молча минут десять и начал:

    — Я к вам пришёл, чтоб облегчить душу. Мне очень, очень тяжело. Какой-то пасквилянт нарисовал в смешном виде меня и ещё одну особу, нам обоим близкую. Считаю долгом уверить вас, что я тут ни при чём… Я не подавал никакого повода к такой насмешке, — напротив же, всё время вёл себя как вполне порядочный человек.

    Коваленко сидел, надувшись, и молчал. Беликов подождал немного и продолжал тихо, печальным голосом:

    — И ещё я имею кое-что сказать вам. Я давно служу, вы же только ещё начинаете службу, и я считаю долгом, как старший товарищ, предостеречь вас. Вы катаетесь на велосипеде, а эта забава совершенно неприлична для воспитателя юношества.

    — Почему же? — спросил Коваленко басом.

    — Да разве тут надо ещё объяснять, Михаил Саввич, разве это не понятно? Если учитель едет на велосипеде, то что же остаётся ученикам? Им остаётся только ходить на головах! И раз это не разрешено циркулярно, то и нельзя. Я вчера ужаснулся! Когда я увидел вашу сестрицу, то у меня помутилось в глазах. Женщина или девушка на велосипеде — это ужасно!

    — Что же собственно вам угодно?

    — Мне угодно только одно — предостеречь вас, Михаил Саввич. Вы — человек молодой, у вас впереди будущее, надо вести себя очень, очень осторожно, вы же так манкируете, ох, как манкируете! Вы ходите в вышитой сорочке, постоянно на улице с какими-то книгами, а теперь вот ещё велосипед. О том, что вы и ваша сестрица катаетесь на велосипеде, узнает директор, потом дойдёт до попечителя… Что же хорошего?

    — Что я и сестра катаемся на велосипеде, никому нет до этого дела! — сказал Коваленко и побагровел. — А кто будет вмешиваться в мои домашние и семейные дела, того я пошлю к чертям собачьим.

    Беликов побледнел и встал.

    — Если вы говорите со мной таким тоном, то я не могу продолжать, — сказал он. — И прошу вас никогда так не выражаться в моём присутствии о начальниках. Вы должны с уважением относиться к властям.

    — А разве я говорил что дурное про властей? — спросил Коваленко, глядя на него со злобой. — Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я честный человек и с таким господином, как вы, не желаю разговаривать. Я не люблю фискалов.

    Беликов нервно засуетился и стал одеваться быстро, с выражением ужаса на лице. Ведь это первый раз в жизни он слышал такие грубости.

    — Можете говорить, что вам угодно, — сказал он, выходя из передней на площадку лестницы. — Я должен только предупредить вас: быть может, нас слышал кто-нибудь, и, чтобы не перетолковали нашего разговора и чего-нибудь не вышло, я должен буду доложить господину директору содержание нашего разговора… в главных чертах. Я обязан это сделать.

    — Доложить? Ступай, докладывай!

    Коваленко схватил его сзади за воротник и пихнул, и Беликов покатился вниз по лестнице, гремя своими калошами. Лестница была высокая, крутая, но он докатился донизу благополучно; встал и потрогал себя за нос: целы ли очки? Но как раз в то время, когда он катился по лестнице, вошла Варенька и с нею две дамы; они стояли внизу и глядели — и для Беликова это было ужаснее всего. Лучше бы, кажется, сломать себе шею, обе ноги, чем стать посмешищем; ведь теперь узнает весь город, дойдёт до директора, попечителя, — ах, как бы чего не вышло! — нарисуют новую карикатуру, и кончится всё это тем, что прикажут подать в отставку…

    Когда он поднялся, Варенька узнала его и, глядя на его смешное лицо, помятое пальто, калоши, не понимая, в чём дело, полагая, что это он упал сам нечаянно, не удержалась и захохотала на весь дом:

    — Ха-ха-ха!

    И этим раскатистым, заливчатым «ха-ха-ха» завершилось всё: и сватовство, и земное существование Беликова. Уже он не слышал, что говорила Варенька, и ничего не видел. Вернувшись к себе домой, он прежде всего убрал со стола портрет, а потом лёг и уже больше не вставал.

    Дня через три пришёл ко мне Афанасий и спросил, не надо ли послать за доктором, так как-де с барином что-то делается. Я пошёл к Беликову. Он лежал под пологом, укрытый одеялом, и молчал; спросишь его, а он только да или нет — и больше ни звука. Он лежит, а возле бродит Афанасий, мрачный, нахмуренный, и вздыхает глубоко; а от него водкой, как из кабака.

    Через месяц Беликов умер. Хоронили мы его все, то есть обе гимназии и семинария. Теперь, когда он лежал в гробу, выражение у него было кроткое, приятное, даже весёлое, точно он был рад, что наконец его положили в футляр, из которого он уже никогда не выйдет. Да, он достиг своего идеала! И как бы в честь его во время похорон была пасмурная, дождливая погода, и все мы были в калошах и с зонтами. Варенька тоже была на похоронах и, когда гроб опускали в могилу, всплакнула. Я заметил, что хохлушки только плачут или хохочут, среднего же настроения у них не бывает.

    Признаюсь, хоронить таких людей, как Беликов, это большое удовольствие. Когда мы возвращались с кладбища, то у нас были скромные постные физиономии; никому не хотелось обнаружить этого чувства удовольствия, — чувства, похожего на то, какое мы испытывали давно-давно, ещё в детстве, когда старшие уезжали из дому и мы бегали по саду час-другой, наслаждаясь полною свободой. Ах, свобода, свобода! Даже намёк, даже слабая надежда на её возможность даёт душе крылья, не правда ли?

    Вернулись мы с кладбища в добром расположении. Но прошло не больше недели, и жизнь потекла по-прежнему, такая же суровая, утомительная, бестолковая, жизнь, не запрещённая циркулярно, но и не разрешённая вполне; не стало лучше. И в самом деле, Беликова похоронили, а сколько ещё таких человеков в футляре осталось, сколько их ещё будет!

    — То-то вот оно и есть, — сказал Иван Иваныч и закурил трубку.

    — Сколько их ещё будет! — повторил Буркин.

    Учитель гимназии вышел из сарая. Это был человек небольшого роста, толстый, совершенно лысый, с чёрной бородой чуть не по пояс; и с ним вышли две собаки.

    — Луна-то, луна! — сказал он, глядя вверх.

    Была уже полночь. Направо видно было всё село, длинная улица тянулась далеко, вёрст на пять. Всё было погружено в тихий, глубокий сон; ни движения, ни звука, даже не верится, что в природе может быть так тихо. Когда в лунную ночь видишь широкую сельскую улицу с её избами, стогами, уснувшими ивами, то на душе становится тихо; в этом своём покое, укрывшись в ночных тенях от трудов, забот и горя, она кротка, печальна, прекрасна, и кажется, что и звёзды смотрят на неё ласково и с умилением и что зла уже нет на земле и всё благополучно. Налево с края села начиналось поле; оно было видно далеко, до горизонта, и во всю ширь этого поля, залитого лунным светом, тоже ни движения, ни звука.

    — То-то вот оно и есть, — повторил Иван Иваныч. — А разве то, что мы живём в городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные бумаги, играем в винт — разве это не футляр? А то, что мы проводим всю жизнь среди бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин, говорим и слушаем разный вздор — разве это не футляр? Вот если желаете, то я расскажу вам одну очень поучительную историю.

    — Нет, уж пора спать, — сказал Буркин. — До завтра!

    Оба пошли в сарай и легли на сене. И уже оба укрылись и задремали, как вдруг послышались лёгкие шаги: туп, туп… Кто-то ходил недалеко от сарая; пройдёт немного и остановится, а через минуту опять: туп, туп… Собаки заворчали.

    — Это Мавра ходит, — сказал Буркин.

    Шаги затихли.

    — Видеть и слышать, как лгут, — проговорил Иван Иваныч, поворачиваясь на другой бок, — и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и всё это из-за куска хлеба, из-за тёплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена, — нет, больше жить так невозможно!

    — Ну, уж это вы из другой оперы, Иван Иваныч, — сказал учитель. — Давайте спать.

    И минут через десять Буркин уже спал. А Иван Иваныч всё ворочался с боку на бок и вздыхал, а потом встал, опять вышел наружу и, севши у дверей, закурил трубочку.

    Примечания

    ↑

    Напечатно по: Полное собрание сочинений Ант. П. Чехова. Приложение к журналу «Нива» на 1903 г. — 2-е изд. — СПб.: Издательство А. Ф. Маркса , 1903. — Т. XII. — С. 130—143.

    ↑

    греч. άνθρωπος — человек

    ↑

    Генри Томас Бокль (1821—1862) — английский историк и социолог-позитивист. ( Примечание ред. Викитеки )

    ↑

    « Глитай абож паук » — от украинского названия драмы М. Л. Кропивницкого

    «Мироед, или Паук» (укр. «Глитай, або ж Павук» , 1882). ( Примечание ред. Викитеки )

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/feed/ 0 1389
    Чайка https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/ https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:41 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/

    Чайка

    Aproximadamente 13.851 palavras.

    Чайка
    https://ru.wikisource.org/wiki/Чайка_(Чехов)

    ЧАЙКА КОМЕДИЯ В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

    Источник: Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения в восемнадцати томах. Том тринадцатый. Пьесы (1895—1904). — М.: Наука, 1986.

    ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

    Ирина Николаевна Аркадина, по мужу Треплева, актриса.

    Константин Гаврилович Треплев, ее сын, молодой человек.

    Петр Николаевич Сорин, ее брат.

    Нина Михайловна Заречная, молодая девушка, дочь богатого помещика.

    Илья Афанасьевич Шамраев, поручик в отставке, управляющий у Сорина.

    Полина Андреевна, его жена.

    Маша, его дочь.

    Борис Алексеевич Тригорин, беллетрист.

    Евгений Сергеевич Дорн, врач.

    Семен Семенович Медведенко, учитель.

    Яков, работник.

    Повар.

    Горничная.

    Действие происходит в усадьбе Сорина. — Между третьим и четвертым действием проходит два года.

    ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

    Часть парка в имении Сорина. Широкая аллея, ведущая по направлению от зрителей в глубину парка к озеру, загорожена эстрадой, наскоро сколоченной для домашнего спектакля, так что озера совсем не видно. Налево и направо у эстрады кустарник. Несколько стульев, столик. Только что зашло солнце. На эстраде за опущенным занавесом Яков и другие работники; слышатся кашель и стук. Маша и Медведенко идут слева, возвращаясь с прогулки.

    Медведенко. Отчего вы всегда ходите в черном?

    Маша. Это траур по моей жизни. Я несчастна.

    Медведенко. Отчего? (В раздумье.) Не понимаю… Вы здоровы, отец у вас хотя и небогатый, но с достатком. Мне живется гораздо тяжелее, чем вам. Я получаю всего 23 рубля в месяц, да еще вычитают с меня в эмеритуру, а все же я не ношу траура. (Садятся.)

    Маша. Дело не в деньгах. И бедняк может быть счастлив.

    Медведенко. Это в теории, а на практике выходит так: я, да мать, да две сестры и братишка, а жалованья всего 23 рубля. Ведь есть и пить надо? Чаю и сахару надо? Табаку надо? Вот тут и вертись.

    Маша (оглядываясь на эстраду). Скоро начнется спектакль.

    Медведенко. Да. Играть будет Заречная, а пьеса сочинения Константина Гавриловича. Они влюблены друг в друга, и сегодня их души сольются в стремлении дать один и тот же художественный образ. А у моей души и у вашей нет общих точек соприкосновения. Я люблю вас, не могу от тоски сидеть дома, каждый день хожу пешком шесть верст сюда да шесть обратно и встречаю один лишь индифферентизм с вашей стороны. Это понятно. Я без средств, семья у меня большая… Какая охота идти за человека, которому самому есть нечего?

    Маша. Пустяки. (Нюхает табак.) Ваша любовь трогает меня, но я не могу отвечать взаимностью, вот и все. (Протягивает ему табакерку.) Одолжайтесь.

    Медведенко. Не хочется.

    Пауза.

    Маша. Душно, должно быть, ночью будет гроза. Вы всё философствуете или говорите о деньгах. По-вашему, нет большего несчастья, как бедность, а по-моему, в тысячу раз легче ходить в лохмотьях и побираться, Чем… Впрочем, вам не понять этого…

    Входят справа Сорин и Треплев.

    Сорин (опираясь на трость). Мне, брат, в деревне как-то не того, и, понятная вещь, никогда я тут не привыкну. Вчера лег в десять и сегодня утром проснулся в девять с таким чувством, как будто от долгого спанья у меня мозг прилип к черепу и все такое. (Смеется.) А после обеда нечаянно опять уснул, и теперь я весь разбит, испытываю кошмар, в конце концов…

    Треплев. Правда, тебе нужно жить в городе. (Увидев Машу и Медведенка.) Господа, когда начнется, вас позовут, а теперь нельзя здесь. Уходите, пожалуйста.

    Сорин (Маше). Марья Ильинична, будьте так добры, попросите вашего папашу, чтобы он распорядился отвязать собаку, а то она воет. Сестра опять всю ночь не спала.

    Маша. Говорите с моим отцом сами, а я не стану. Увольте, пожалуйста. (Медведенку.) Пойдемте!

    Медведенко (Треплеву). Так вы перед началом пришлите сказать. (Оба уходят.)

    Сорин. Значит, опять всю ночь будет выть собака. Вот история, никогда в деревне я не жил, как хотел. Бывало, возьмешь отпуск на 28 дней и приедешь сюда, чтобы отдохнуть и все, но тут тебя так доймут всяким вздором; что уж с первого дня хочется вон. (Смеется.) Всегда я уезжал отсюда с удовольствием… Ну, а теперь я в отставке, деваться некуда, в конце концов. Хочешь — не хочешь, живи…

    Яков (Треплеву). Мы, Константин Гаврилыч, купаться пойдем.

    Треплев. Хорошо, только через десять минут будьте на местах. (Смотрит на часы.) Скоро начнется.

    Яков. Слушаю. (Уходит.)

    Треплев (окидывая взглядом эстраду). Вот тебе и театр. Занавес, потом первая кулиса, потом вторая и дальше пустое пространство. Декораций никаких. Открывается вид прямо на озеро и на горизонт. Поднимем занавес ровно в половине девятого, когда взойдет луна.

    Сорин. Великолепно.

    Треплев. Если Заречная опоздает, то, конечно, пропадет весь эффект. Пора бы уж ей быть. Отец и мачеха стерегут ее, и вырваться ей из дому так же трудно, как из тюрьмы. (Поправляет дяде галстук.) Голова и борода у тебя взлохмачены. Надо бы постричься, что ли…

    Сорин (расчесывая бороду). Трагедия моей жизни. У меня и в молодости была такая наружность, будто я запоем пил и все. Меня никогда не любили женщины. (Садясь.) Отчего сестра не в духе?

    Треплев. Отчего? Скучает. (Садясь рядом.) Ревнует. Она уже и против меня, и против спектакля, и против моей пьесы, потому что ее беллетристу может понравиться Заречная. Она не знает моей пьесы, но уже ненавидит ее.

    Сорин (смеется). Выдумаешь, право…

    Треплев. Ей уже досадно, что вот на этой маленькой сцене будет иметь успех Заречная, а не она. (Посмотрев на часы.) Психологический курьез — моя мать. Бесспорно талантлива, умна, способна рыдать над книжкой, отхватит тебе всего Некрасова наизусть, за больными ухаживает, как ангел; но попробуй похвалить при ней Дузе! Ого-го! Нужно хвалить только ее одну, нужно писать о ней, кричать, восторгаться ее необыкновенною игрой в «La dame aux camelias» или в «Чад жизни», но так как здесь, в деревне, нет этого дурмана, то вот она скучает и злится, и все мы — ее враги, все мы виноваты. Затем, она суеверна, боится трех свечей, тринадцатого числа. Она скупа. У нее в Одессе в банке семьдесят тысяч — это я знаю наверное. А попроси у нее взаймы, она станет плакать.

    Сорин. Ты вообразил, что твоя пьеса не нравится матери, и уже волнуешься и все. Успокойся, мать тебя обожает.

    Треплев (обрывая у цветка лепестки). Любит — не любит, любит — не любит, любит — не любит. (Смеется.) Видишь, моя мать меня не любит. Еще бы! Ей хочется жить, любить, носить светлые кофточки, а мне уже двадцать пять лет, и я постоянно напоминаю ей, что она уже не молода. Когда меня нет, ей только тридцать два года, при мне же сорок три, и за это она меня ненавидит. Она знает также, что я не признаю театра. Она любит театр, ей кажется, что она служит человечеству, святому искусству, а по-моему, современный театр — это рутина, предрассудок. Когда поднимается занавес и при вечернем освещении, в комнате с тремя стенами, эти великие таланты, жрецы святого искусства изображают, как люди едят, пьют, любят, ходят, носят свои пиджаки; когда из пошлых картин и фраз стараются выудить мораль, — мораль маленькую, удобопонятную, полезную в домашнем обиходе; когда в тысяче вариаций мне подносят всё одно и то же, одно и то же, одно и то же, — то я бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила ему мозг своею пошлостью.

    Сорин. Без театра нельзя.

    Треплев. Нужны новые формы. Новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нужно. (Смотрит на часы.) Я люблю мать, сильно люблю; но она курит, пьет, открыто живет с этим беллетристом, имя ее постоянно треплют в газетах — и это меня утомляет. Иногда же просто во мне говорит эгоизм обыкновенного смертного; бывает жаль, что у меня мать известная актриса, и, кажется, будь это обыкновенная женщина, то я был бы счастливее. Дядя, что может быть отчаяннее и глупее положения: бывало, у нее сидят в гостях сплошь всё знаменитости, артисты и писатели, и между ними только один я — ничто, и меня терпят только потому, что я ее сын. Кто я? Что я? Вышел из третьего курса университета по обстоятельствам, как говорится, от редакции не зависящим, никаких талантов, денег ни гроша, а по паспорту я — киевский мещанин. Мой отец ведь киевский мещанин, хотя тоже был известным актером. Так вот, когда, бывало, в ее гостиной все эти артисты и писатели обращали на меня свое милостивое внимание, то мне казалось, что своими взглядами они измеряли мое ничтожество, — я угадывал их мысли и страдал от унижения…

    Сорин. Кстати, скажи, пожалуйста, что за человек ее беллетрист? Не поймешь его. Всё молчит.

    Треплев. Человек умный, простой, немножко, знаешь, меланхоличный. Очень порядочный. Сорок лет будет ему еще не скоро, но он уже знаменит и сыт, сыт по горло… Теперь он пьет одно только пиво и может любить только немолодых. Что касается его писаний, то… как тебе сказать? Мило, талантливо… но… после Толстого или Зола не захочешь читать Тригорина.

    Сорин. А я, брат, люблю литераторов. Когда-то я страстно хотел двух вещей: хотел жениться и хотел стать литератором, но не удалось ни то, ни другое. Да. И маленьким литератором приятно быть, в конце концов.

    Треплев (прислушивается). Я слышу шаги… (Обнимает дядю.) Я без нее жить не могу… Даже звук ее шагов прекрасен… Я счастлив безумно. (Быстро идет навстречу Нине Заречной, которая входит.) Волшебница, мечта моя…

    Нина (взволнованно). Я не опоздала… Конечно, я не опоздала…

    Треплев (целуя ее руки). Нет, нет, нет…

    Нина. Весь день я беспокоилась, мне было так страшно! Я боялась, что отец не пустит меня… Но он сейчас уехал с мачехой. Красное небо, уже начинает восходить луна, и я гнала лошадь, гнала. (Смеется.) Но я рада. (Крепко жмет руку Сорина.)

    Сорин (смеется). Глазки, кажется, заплаканы… Ге-ге! Нехорошо!

    Нина. Это так… Видите, как мне тяжело дышать. Через полчаса я уеду, надо спешить. Нельзя, нельзя, бога ради не удерживайте. Отец не знает, что я здесь.

    Треплев. В самом деле, уже пора начинать. Надо идти звать всех.

    Сорин. Я схожу и всё. Сию минуту. (Идет вправо и поет.) «Во Францию два гренадера…» (Оглядывается.) Раз так же вот я запел, а один товарищ прокурора и говорит мне: «А у вас, ваше превосходительство, голос сильный»… Потом подумал и прибавил: «Но… Противный». (Смеется и уходит.)

    Нина. Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема… боятся, как бы я не пошла в актрисы… А меня тянет сюда к озеру, как чайку… Мое сердце полно вами. (Оглядывается.)

    Треплев. Мы одни.

    Нина. Кажется, кто-то там…

    Треплев. Никого.

    Поцелуй.

    Нина. Это какое дерево?

    Треплев. Вяз.

    Нина. Отчего оно такое темное?

    Треплев. Уже вечер, темнеют все предметы. Не уезжайте рано, умоляю вас.

    Нина. Нельзя.

    Треплев. А если я поеду к вам, Нина? Я всю ночь буду стоять в саду и смотреть на ваше окно.

    Нина. Нельзя, вас заметит сторож. Трезор еще не привык к вам и будет лаять.

    Треплев. Я люблю вас.

    Нина. Тсс…

    Треплев (услышав шаги). Кто там? Вы, Яков?

    Яков (за эстрадой). Точно так.

    Треплев. Становитесь по местам. Пора. Луна восходит?

    Яков. Точно так.

    Треплев. Спирт есть? Сера есть? Когда покажутся красные глаза, нужно, чтобы пахло серой. (Нине.) Идите, там все приготовлено. Вы волнуетесь?..

    Нина. Да, очень. Ваша мама — ничего, ее я не боюсь, но у вас Тригорин… Играть при нем мне страшно и стыдно… Известный писатель… Он молод?

    Треплев. Да.

    Нина. Какие у него чудесные рассказы!

    Треплев (холодно). Не знаю, не читал.

    Нина. В вашей пьесе трудно играть. В ней нет живых лиц.

    Треплев. Живые лица! Надо изображать жизнь не такою, как она есть, и не такою, как должна быть, а такою, как она представляется в мечтах.

    Нина. В вашей пьесе мало действия, одна только читка. И в пьесе, по-моему, непременно должна быть любовь…

    Оба уходят за эстраду.

    Входят Полина Андреевна и Дорн.

    Полина Андреевна. Становится сыро. Вернитесь, наденьте калоши.

    Дорн. Мне жарко.

    Полина Андреевна. Вы не бережете себя. Это упрямство. Вы — доктор и отлично знаете, что вам вреден сырой воздух, но вам хочется, чтобы я страдала; вы нарочно просидели вчера весь вечер на террасе…

    Дорн (напевает). «Не говори, что молодость сгубила».

    Полина Андреевна. Вы были так увлечены разговором с Ириной Николаевной… вы не замечали холода. Признайтесь, она вам нравится…

    Дорн. Мне 55 лет.

    Полина Андреевна. Пустяки, для мужчины это не старость. Вы прекрасно сохранились и еще нравитесь женщинам.

    Дорн. Так что же вам угодно?

    Полина Андреевна. Перед актрисой вы все готовы падать ниц. Все!

    Дорн (напевает). «Я вновь пред тобою…» если в обществе любят артистов и относятся к ним иначе, чем, например, к купцам, то это в порядке вещей. Это — идеализм.

    Полина Андреевна. Женщины всегда влюблялись в вас и вешались на шею. Это тоже идеализм?

    Дорн (пожав плечами). Что ж? В отношениях женщин ко мне было много хорошего. Во мне любили главным образом превосходного врача. Лет 10 — 15 назад, вы помните, во всей губернии я был единственным порядочным акушером. Затем всегда я был честным человеком.

    Полина Андреевна (хватает его за руку). Дорогой мой!

    Дорн. Тише. Идут.

    Входят Аркадина под руку с Сориным, Тригорин, Шамраев, Медведенко и Маша.

    Шамраев. В 1873 году в Полтаве на ярмарке она играла изумительно. Один восторг! Чудно играла! Не изволите ли также знать, где теперь комик Чадин, Павел Семеныч? В Расплюеве был неподражаем, лучше Садовского, клянусь вам, многоуважаемая. Где он теперь?

    Аркадина. Вы всё спрашиваете про каких-то допотопных. Откуда я знаю! (Садится.)

    Шамраев (вздохнув). Пашка Чадин! Таких уж нет теперь. Пала сцена, Ирина Николаевна! Прежде были могучие дубы, а теперь мы видим одни только пни.

    Дорн. Блестящих дарований теперь мало, это правда, но средний актер стал гораздо выше.

    Шамраев. Не могу с вами согласиться. Впрочем, это дело вкуса. De gustibus aut bene, aut nihil .

    Треплев выходит из-за эстрады.

    Аркадина (сыну). Мой милый сын, когда же начало?

    Треплев. Через минуту. Прошу терпения.

    Аркадина (читает из «Гамлета»). «Мой сын! Ты очи обратил мне внутрь души, и я увидела ее в таких кровавых, в таких смертельных язвах — нет спасенья!»

    Треплев (из «Гамлета»). «И для чего ж ты поддалась пороку, любви искала в бездне преступленья?»

    За эстрадой играют в рожок.

    Господа, начало! Прошу внимания!

    Пауза.

    Я начинаю. (Стучит палочкой и говорит громко.) О вы, почтенные старые тени, которые носитесь в ночную пору над этим озером, усыпите нас, и пусть нам приснится то, что будет через двести тысяч лет!

    Сорин. Через двести тысяч лет ничего не будет.

    Треплев. Так вот пусть изобразят нам это ничего.

    Аркадина. Пусть. Мы спим.

    Поднимается занавес; открывается вид на озеро; луна над горизонтом, отражение ее в воде; на большом камне сидит Нина Заречная, вся в белом.

    Нина. Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли… Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах. Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно.

    Пауза.

    Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни, в воду, в облака, а души их всех слились в одну. Общая мировая душа — это я… я… Во мне душа и Александра Великого, и Цезаря, и Шекспира, и Наполеона, и последней пиявки. Во мне сознания людей слились с инстинктами животных, и я помню все, все, все, и каждую жизнь в себе самой я переживаю вновь.

    Показываются болотные огни.

    Аркадина (тихо). Это что-то декадентское.

    Треплев (умоляюще и с упреком). Мама!

    Нина. Я одинока. Раз в сто лет я открываю уста, чтобы говорить, и мой голос звучит в этой пустоте уныло, и никто не слышит… И вы, бледные огни, не слышите меня… Под утро вас рождает гнилое болото, и вы блуждаете до зари, но без мысли, без воли, без трепетания жизни. Боясь, чтобы в вас не возникла жизнь, отец вечной материи, дьявол, каждое мгновение в вас, как в камнях и в воде, производит обмен атомов, и вы меняетесь непрерывно. Во вселенной остается постоянным и неизменным один лишь дух.

    Пауза.

    Как пленник, брошенный в пустой глубокий колодец, я не знаю, где я и что меня ждет. От меня не скрыто лишь, что в упорной, жестокой борьбе с дьяволом, началом материальных сил, мне суждено победить, и после того материя и дух сольются в гармонии прекрасной и наступит царство мировой воли. Но это будет лишь, когда мало-помалу, через длинный, длинный ряд тысячелетий, и луна, и светлый Сириус, и земля обратятся в пыль… А до тех пор ужас, ужас…

    Пауза; на фоне озера показываются две красных точки.

    Вот приближается мой могучий противник, дьявол. Я вижу его страшные багровые глаза…

    Аркадина. Серой пахнет. Это так нужно?

    Треплев. Да.

    Аркадина (смеется). Да, это эффект.

    Треплев. Мама!

    Нина. Он скучает без человека…

    Полина Андреевна (Дорну). Вы сняли шляпу. Наденьте, а то простудитесь.

    Аркадина. Это доктор снял шляпу перед дьяволом, отцом вечной материи.

    Треплев (вспылив, громко). Пьеса кончена! Довольно! Занавес!

    Аркадина. Что же ты сердишься?

    Треплев. Довольно! Занавес! Подавай занавес! (Топнув ногой.) Занавес!

    Занавес опускается.

    Виноват! Я выпустил из вида, что писать пьесы и играть на сцене могут только немногие избранные. Я нарушил монополию! Мне… Я… (Хочет еще что-то сказать, но машет рукой и уходит влево.)

    Аркадина. Что с ним?

    Сорин. Ирина, нельзя так, матушка, обращаться с молодым самолюбием.

    Аркадина. Что же я ему сказала?

    Сорин. Ты его обидела.

    Аркадина. Он сам предупреждал, что это шутка, и я относилась к его пьесе, как к шутке.

    Сорин. Все-таки…

    Аркадина. Теперь оказывается, что он написал великое произведение! Скажите, пожалуйста! Стало быть, устроил он этот спектакль и надушил серой не для шутки, а для демонстрации… Ему хотелось поучить нас, как надо писать и что нужно играть. Наконец, это становится скучно. Эти постоянные вылазки против меня и шпильки, воля ваша, надоедят хоть кому! Капризный, самолюбивый мальчик.

    Сорин. Он хотел доставить тебе удовольствие.

    Аркадина. Да? Однако же вот он не выбрал какой-нибудь обыкновенной пьесы, а заставил нас прослушать этот декадентский бред. Ради шутки я готова слушать и бред, но ведь тут претензии на новые формы, на новую эру в искусстве. А, по-моему, никаких тут новых форм нет, а просто дурной характер.

    Тригорин. Каждый пишет так, как хочет и как может.

    Аркадина. Пусть он пишет как хочет и как может, только пусть оставит меня в покое.

    Дорн. Юпитер, ты сердишься…

    Аркадина. Я не Юпитер, а женщина. (Закуривает.) Я не сержусь, мне только досадно, что молодой человек так скучно проводит время. Я не хотела его обидеть.

    Медведенко. Никто не имеет основания отделять дух от материи, так как, быть может, самый дух есть совокупность материальных атомов. (Живо, Тригорину.) А вот, знаете ли, описать бы в пьесе и потом сыграть на сцене, как живет наш брат — учитель. Трудно, трудно живется!

    Аркадина. Это справедливо, но не будем говорить ни о пьесах, ни об атомах. Вечер такой славный! Слышите, господа, поют? (Прислушивается.) Как хорошо!

    Полина Андреевна. Это на том берегу.

    Пауза.

    Аркадина (Тригорину). Сядьте возле меня. Лет 10-15 назад, здесь, на озере, музыка и пение слышались непрерывно почти каждую ночь. Тут на берегу шесть помещичьих усадеб. Помню, смех, шум, стрельба, и всё романы, романы… Jeune premier’ом и кумиром всех этих шести усадеб был тогда вот, рекомендую (кивает на Дорна), доктор Евгений Сергеич. И теперь он очарователен, но тогда был неотразим. Однако меня начинает мучить совесть. За что я обидела моего бедного мальчика? Я непокойна. (Громко.) Костя! Сын! Костя!

    Маша. Я пойду поищу его.

    Аркадина. Пожалуйста, милая.

    Маша (идет влево). Ау! Константин Гаврилович!.. Ау! (Уходит.)

    Нина (выходя из-за эстрады.) Очевидно, продолжения не будет, мне можно выйти. Здравствуйте! (Целуется с Аркадиной и Полиной Андреевной.)

    Сорин. Браво! браво!

    Аркадина. Браво! браво! Мы любовались. С такою наружностью, с таким чудным голосом нельзя, грешно сидеть в деревне. У вас должен быть талант. Слышите? Вы обязаны поступить на сцену!

    Нина. О, это моя мечта! (Вздохнув.) Но она никогда не осуществится.

    Аркадина. Кто знает? Вот позвольте вам представить: Тригорин, Борис Алексеевич.

    Нина. Ах, я так рада… (Сконфузившись.) Я всегда вас читаю…

    Аркадина (усаживая ее возле). Не конфузьтесь, милая. Он знаменитость, но у него простая душа. Видите, он сам сконфузился.

    Дорн. Полагаю, теперь можно поднять занавес, а то жутко.

    Шамраев (громко). Яков, подними-ка, братец, занавес!

    Занавес поднимается.

    Нина (Тригорину). Не правда ли, странная пьеса?

    Тригорин. Я ничего не понял. Впрочем, смотрел я с удовольствием. Вы так искренно играли. И декорация была прекрасная.

    Пауза.

    Должно быть, в этом озере много рыбы.

    Нина. Да.

    Тригорин. Я люблю удить рыбу. Для меня нет больше наслаждения, как сидеть под вечер на берегу и смотреть на поплавок.

    Нина. Но, я думаю, кто испытал наслаждение творчества, для того уже все другие наслаждения не существуют.

    Аркадина (смеясь). Не говорите так. Когда ему говорят хорошие слова, то он проваливается.

    Шамраев. Помню, в Москве в оперном театре однажды знаменитый Сильва взял нижнее до. А в это время, как нарочно, сидел на галерее бас из наших синодальных певчих, и вдруг, можете себе представить наше крайнее изумление, мы слышим с галереи: «Браво, Сильва!» — целою октавой ниже… Вот этак (низким баском): браво, Сильва… Театр так и замер.

    Пауза.

    Дорн. Тихий ангел пролетел.

    Нина. А мне пора. Прощайте.

    Аркадина. Куда? Куда так рано? Мы вас не пустим.

    Нина. Меня ждет папа.

    Аркадина. Какой он, право… (Целуются.) Ну, что делать. Жаль, жаль вас отпускать.

    Нина. Если бы вы знали, как мне тяжело уезжать!

    Аркадина. Вас бы проводил кто-нибудь, моя крошка.

    Нина (испуганно). О, нет, нет!

    Сорин (ей, умоляюще). Останьтесь!

    Нина. Не могу, Петр Николаевич.

    Сорин. Останьтесь на один час и всё. Ну что, право…

    Нина (подумав, сквозь слезы). Нельзя! (Пожимает руку и быстро уходит.)

    Аркадина. Несчастная девушка в сущности. Говорят, ее покойная мать завещала мужу всё свое громадное состояние, всё до копейки, и теперь эта девочка осталась ни с чем, так как отец ее уже завещал всё своей второй жене. Это возмутительно.

    Дорн. Да, ее папенька порядочная-таки скотина, надо отдать ему полную справедливость.

    Сорин (потирая озябшие руки). Пойдемте-ка, господа, и мы, а то становится сыро. У меня ноги болят.

    Аркадина. Они у тебя как деревянные, едва ходят. Ну, пойдем, старик злосчастный. (Берет его под руку.)

    Шамраев (подавая руку жене). Мадам?

    Сорин. Я слышу, опять воет собака. (Шамраеву.) Будьте добры, Илья Афанасьевич, прикажите отвязать ее.

    Шамраев. Нельзя, Петр Николаевич, боюсь, как бы воры в амбар не забрались. Там у меня просо. (Идущему рядом Медведенку.) Да, на целую октаву ниже: «Браво, Сильва!» А ведь не певец, простой синодальный певчий.

    Медведенко. А сколько жалованья получает синодальный певчий?

    Все уходят, кроме Дорна.

    Дорн (один). Не знаю, быть может, я ничего не понимаю или сошел с ума, но пьеса мне понравилась. В ней что-то есть. Когда эта девочка говорила об одиночестве и потом, когда показались красные глаза дьявола, у меня от волнения дрожали руки. Свежо, наивно… Вот, кажется, он идет. Мне хочется наговорить ему побольше приятного.

    Треплев (входит). Уже нет никого.

    Дорн. Я здесь.

    Треплев. Меня по всему парку ищет Машенька. Несносное создание.

    Дорн. Константин Гаврилович, мне ваша пьеса чрезвычайно понравилась. Странная она какая-то, и конца я не слышал, и все-таки впечатление сильное. Вы талантливый человек, вам надо продолжать.

    Треплев крепко жмет ему руку и обнимает порывисто.

    Фуй, какой нервный. Слезы на глазах… Я что хочу сказать? Вы взяли сюжет из области отвлеченных идей. Так и следовало, потому что художественное произведение непременно должно выражать какую-нибудь большую мысль. Только то прекрасно, что серьезно. Как вы бледны!

    Треплев. Так вы говорите — продолжать?

    Дорн. Да… Но изображайте только важное и вечное. Вы знаете, я прожил свою жизнь разнообразно и со вкусом, я доволен, но если бы мне пришлось испытать подъем духа, какой бывает у художников во время творчества, то, мне кажется, я презирал бы свою материальную оболочку и все, что этой оболочке свойственно, и уносился бы от земли подальше в высоту.

    Треплев. Виноват, где Заречная?

    Дорн. И вот еще что. В произведении должна быть ясная, определенная мысль. Вы должны знать, для чего пишете, иначе, если пойдете по этой живописной дороге без определенной цели, то вы заблудитесь и ваш талант погубит вас.

    Треплев (нетерпеливо). Где Заречная?

    Дорн. Она уехала домой.

    Треплев (в отчаянии). Что же мне делать? Я хочу ее видеть… Мне необходимо ее видеть… Я поеду…

    Маша входит.

    Дорн (Треплеву). Успокойтесь, мой друг.

    Треплев. Но все-таки я поеду. Я должен поехать.

    Маша. Идите, Константин Гаврилович, в дом. Вас ждет ваша мама. Она непокойна.

    Треплев. Скажите ей, что я уехал. И прошу вас всех, оставьте меня в покое! Оставьте! Не ходите за мной!

    Дорн. Но, но, но, милый… нельзя так… Нехорошо.

    Треплев (сквозь слезы). Прощайте, доктор. Благодарю… (Уходит.)

    Дорн (вздохнув). Молодость, молодость!

    Маша. Когда нечего больше сказать, то говорят: молодость, молодость… (Нюхает табак.)

    Дорн (берет у нее табакерку и швыряет в кусты). Это гадко!

    Пауза.

    В доме, кажется, играют. Надо идти.

    Маша. Погодите.

    Дорн. Что?

    Маша. Я еще раз хочу вам сказать. Мне хочется поговорить… (Волнуясь.) Я не люблю своего отца… но к вам лежит мое сердце. Почему-то я всею душой чувствую, что вы мне близки… Помогите же мне. Помогите, а то я сделаю глупость, я насмеюсь над своею жизнью, испорчу ее… Не могу дольше…

    Дорн. Что? В чем помочь?

    Маша. Я страдаю. Никто, никто не знает моих страданий! (Кладет ему голову на грудь, тихо.) Я люблю Константина.

    Дорн. Как все нервны! Как все нервны! И сколько любви… О, колдовское озеро! (Нежно.) Но что же я могу сделать, дитя мое? Что? Что?

    Занавес

    ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

    Площадка для крокета. В глубине направо дом с большою террасой, налево видно озеро, в котором, отражаясь, сверкает солнце. Цветники. Полдень. Жарко. Сбоку площадки, в тени старой липы, сидят на скамье Аркадина, Дорн и Маша. У Дорна на коленях раскрытая книга.

    Аркадина (Маше). Вот встанемте.

    Обе встают.

    Станем рядом. Вам двадцать два года, а мне почти вдвое. Евгений Сергеич, кто из нас моложавее?

    Дорн. Вы, конечно.

    Аркадина. Вот-с… А почему? Потому что я работаю, я чувствую, я постоянно в суете, а вы сидите всё на одном месте, не живете… И у меня правило: не заглядывать в будущее. Я никогда не думаю ни о старости, ни о смерти. Чему быть, того не миновать.

    Маша. А у меня такое чувство, как будто я родилась уже давно-давно; жизнь свою я тащу волоком, как бесконечный шлейф… И часто не бывает никакой охоты жить. (Садится.) Конечно, это все пустяки. Надо встряхнуться, сбросить с себя все это.

    Дорн (напевает тихо). «Расскажите вы ей, цветы мои…»

    Аркадина. Затем, я корректна, как англичанин. Я, милая, держу себя в струне, как говорится, и всегда одета и причесана comme il faut . Чтобы я позволила себе выйти из дому, хотя бы вот в сад, в блузе или непричесанной? Никогда. Оттого я и сохранилась, что никогда не была фефёлой, не распускала себя, как некоторые… (Подбоченясь, прохаживается по площадке.) Вот вам — как цыпочка. Хоть пятнадцатилетнюю девочку играть.

    Дорн. Ну-с. Тем не менее все-таки я продолжаю. (Берет книгу.) Мы остановились на лабазнике и крысах…

    Аркадина. И крысах. Читайте. (Садится.) Впрочем, дайте мне, я буду читать. Моя очередь. (Берет книгу и ищет в ней глазами.) И крысах… Вот оно… (Читает.) «И, разумеется, для светских людей баловать романистов и привлекать их к себе так же опасно, как лабазнику воспитывать крыс в своих амбарах. А между тем их любят. Итак, когда женщина избрала писателя, которого она желает заполонить, она осаждает его посредством комплиментов, любезностей и угождений…» Ну, это у французов, может быть, но у нас ничего подобного, никаких программ. У нас женщина обыкновенно, прежде чем заполонить писателя, сама уже влюблена по уши, сделайте милость. Недалеко ходить, взять хоть меня и Тригорина…

    Идет Сорин, опираясь на трость, и рядом с ним Нина; Медведенко катит за ними пустое кресло.

    Сорин (тоном, каким ласкают детей). Да? У нас радость? Мы сегодня веселы, в конце концов? (Сестре.) У нас радость! Отец и мачеха уехали в Тверь, и мы теперь свободны на целых три дня.

    Нина (садится рядом с Аркадиной и обнимает ее). Я счастлива! Я теперь принадлежу вам.

    Сорин (садится в свое кресло). Она сегодня красивенькая.

    Аркадина. Нарядная, интересная… За это вы умница. (Целует Нину.) Но не нужно очень хвалить, а то сглазим. Где Борис Алексеевич?

    Нина. Он в купальне рыбу удит.

    Аркадина. Как ему не надоест! (Хочет продолжать читать.)

    Нина. Это вы что?

    Аркадина. Мопассан «На воде», милочка. (Читает несколько строк про себя.) Ну, дальше неинтересно и неверно. (Закрывает книгу.) Непокойна у меня душа. Скажите, что с моим сыном? Отчего он так скучен и суров? Он целые дни проводит на озере, и я его почти совсем не вижу.

    Маша. У него нехорошо на душе. (Нине, робко.) Прошу вас, прочтите из его пьесы!

    Нина (пожав плечами). Вы хотите? Это так неинтересно!

    Маша (сдерживая восторг). Когда он сам читает что-нибудь, то глаза у него горят и лицо становится бледным. У него прекрасный, печальный голос; а манеры, как у поэта.

    Слышно, как храпит Сорин.

    Дорн. Спокойной ночи!

    Аркадина. Петруша!

    Сорин. А?

    Аркадина. Ты спишь?

    Сорин. Нисколько.

    Пауза.

    Аркадина. Ты не лечишься, а это нехорошо, брат.

    Сорин. Я рад бы лечиться, да вот доктор не хочет.

    Дорн. Лечиться в шестьдесят лет!

    Сорин. И в шестьдесят лет жить хочется.

    Дорн (досадливо). Э! Ну, принимайте валериановые капли.

    Аркадина. Мне кажется, ему хорошо бы поехать куда-нибудь на воды.

    Дорн. Что ж? Можно поехать. Можно и не поехать.

    Аркадина. Вот и пойми.

    Дорн. И понимать нечего. Все ясно.

    Пауза.

    Медведенко. Петру Николаевичу следовало бы бросить курить.

    Сорин. Пустяки.

    Дорн. Нет, не пустяки. Вино и табак обезличивают. После сигары или рюмки водки вы уже не Петр Николаевич, а Петр Николаевич плюс еще кто-то, у вас расплывается ваше я, и вы уже относитесь к самому себе, как к третьему лицу — он.

    Сорин (смеется). Вам хорошо рассуждать. Вы пожили на своем веку, а я? Я прослужил по судебному ведомству 28 лет, но еще не жил, ничего не испытал, в конце концов, и, понятная вещь, жить мне очень хочется. Вы сыты и равнодушны и потому имеете наклонность к философии, я же хочу жить и потому пью за обедом херес и курю сигары и все. Вот и все.

    Дорн. Надо относиться к жизни серьезно, а лечиться в шестьдесят лет, жалеть, что в молодости мало наслаждался, это, извините, легкомыслие.

    Маша (встает). Завтракать пора, должно быть. (Идет ленивою, вялою походкой.) Ногу отсидела… (Уходит.)

    Дорн. Пойдет и перед завтраком две рюмочки пропустит.

    Сорин. Личного счастья нет у бедняжки.

    Дорн. Пустое, ваше превосходительство.

    Сорин. Вы рассуждаете, как сытый человек.

    Аркадина. Ах, что может быть скучнее этой вот милой деревенской скуки! Жарко, тихо, никто ничего не делает, все философствуют… Хорошо с вами, друзья, приятно вас слушать, но… сидеть у себя в номере и учить роль — куда лучше!

    Нина (восторженно). Хорошо! Я понимаю вас.

    Сорин. Конечно, в городе лучше. Сидишь в своем кабинете, лакей никого не впускает без доклада, телефон… на улице извозчики и все…

    Дорн (напевает). «Расскажите вы ей, цветы мои…»

    Входит Шамраев, за ним Полина Андреевна.

    Шамраев. Вот и наши. Добрый день! (Целует руку у Аркадиной, потом у Нины.) Весьма рад видеть вас в добром здоровье. (Аркадиной.) Жена говорит, что вы собираетесь сегодня ехать с нею вместе в город. Это правда?

    Аркадина. Да, мы собираемся.

    Шамраев. Гм… Это великолепно, но на чем же вы поедете, многоуважаемая? Сегодня у нас возят рожь, все работники заняты. А на каких лошадях, позвольте вас спросить?

    Аркадина. На каких? Почем я знаю — на каких!

    Сорин. У нас же выездные есть.

    Шамраев (волнуясь). Выездные? А где я возьму хомуты? Где я возьму хомуты? Это удивительно! Это непостижимо! Высокоуважаемая! Извините, я благоговею перед вашим талантом, готов отдать за вас десять лет жизни, но лошадей я вам не могу дать!

    Аркадина. Но если я должна ехать? Странное дело!

    Шамраев. Многоуважаемая! Вы не знаете, что значит хозяйство!

    Аркадина (вспылив). Это старая история! В таком случае я сегодня же уезжаю в Москву. Прикажите нанять для меня лошадей в деревне, а то я уйду на станцию пешком!

    Шамраев (вспылив). В таком случае я отказываюсь от места! Ищите себе другого управляющего! (Уходит.)

    Аркадина. Каждое лето так, каждое лето меня здесь оскорбляют! Нога моя здесь больше не будет!

    Уходит влево, где предполагается купальня; через минуту видно, как она проходит в дом; за нею идет Григорий с удочками и с ведром.

    Сорин (вспылив). Это нахальство! Это черт знает что такое! Мне это надоело, в конце концов. Сейчас же подать сюда всех лошадей!

    Нина (Полине Андреевне). Отказать Ирине Николаевне, знаменитой артистке! Разве всякое желание ее, даже каприз, не важнее вашего хозяйства? Просто невероятно!

    Полина Андреевна (в отчаянии). Что я могу? Войдите в мое положение: что я могу?

    Сорин (Нине). Пойдемте к сестре… Мы все будем умолять ее, чтобы она не уезжала. Не правда ли? (Глядя по направлению, куда ушел Шамраев.) Невыносимый человек! Деспот!

    Нина (мешая ему встать). Сидите, сидите… Мы вас довезем…

    Она и Медведенко катят кресло.

    О, как это ужасно!..

    Сорин. Да, да, это ужасно… Но он не уйдет, я сейчас поговорю с ним.

    Уходят; остаются только Дорн и Полина Андреевна.

    Дорн. Люди скучны. В сущности следовало бы вашего мужа отсюда просто в шею, а ведь все кончится тем, что эта старая баба Петр Николаевич и его сестра попросят у него извинения. Вот увидите!

    Полина Андреевна. Он и выездных лошадей послал в поле. И каждый день такие недоразумения. Если бы вы знали, как это волнует меня! Я заболеваю; видите, я дрожу… Я не выношу его грубости. (Умоляюще.) Евгений, дорогой, ненаглядный, возьмите меня к себе… Время наше уходит, мы уже не молоды, и хоть бы в конце жизни нам не прятаться, не лгать…

    Пауза.

    Дорн. Мне пятьдесят пять лет, уже поздно менять свою жизнь.

    Полина Андреевна. Я знаю, вы отказываете мне, потому что, кроме меня, есть женщины, которые вам близки. Взять всех к себе невозможно. Я понимаю. Простите, я надоела вам.

    Нина показывается около дома; она рвет цветы.

    Дорн. Нет, ничего.

    Полина Андреевна. Я страдаю от ревности. Конечно, вы доктор, вам нельзя избегать женщин. Я понимаю…

    Дорн (Нине, которая подходит). Как там?

    Нина. Ирина Николаевна плачет, а у Петра Николаевича астма.

    Дорн (встает). Пойти дать обоим валериановых капель…

    Нина (подает ему цветы). Извольте!

    Дорн. Merci bien. (Идет к дому.)

    Полина Андреевна (идя с ним). Какие миленькие цветы! (Около дома, глухим голосом.) Дайте мне эти цветы! Дайте мне эти цветы! (Получив цветы, рвет их и бросает в сторону.)

    Оба идут в дом.

    Нина (одна). Как странно видеть, что известная артистка плачет, да еще по такому пустому поводу! И не странно ли, знаменитый писатель, любимец публики, о нем пишут во всех газетах, портреты его продаются, его переводят на иностранные языки, а он целый день ловит рыбу и радуется, что поймал двух головлей. Я думала, что известные люди горды, неприступны, что они презирают толпу и своею славой, блеском своего имени как бы мстят ей за то, что она выше всего ставит знатность происхождения и богатство. Но они вот плачут, удят рыбу, играют в карты, смеются и сердятся, как все…

    Треплев (входит без шляпы, с ружьем и с убитою чайкой). Вы одни здесь?

    Нина. Одна.

    Треплев кладет у ее ног чайку.

    Что это значит?

    Треплев. Я имел подлость убить сегодня эту чайку. Кладу у ваших ног.

    Нина. Что с вами? (Поднимает чайку и глядит на нее.)

    Треплев (после паузы). Скоро таким же образом я убью самого себя.

    Нина. Я вас не узнаю.

    Треплев. Да, после того, как я перестал узнавать вас. Вы изменились ко мне, ваш взгляд холоден, мое присутствие стесняет вас.

    Нина. В последнее время вы стали раздражительны, выражаетесь все непонятно, какими-то символами. И вот эта чайка тоже, по-видимому, символ, но, простите, я не понимаю… (Кладет чайку на скамью.) Я слишком проста, чтобы понимать вас.

    Треплев. Это началось с того вечера, когда так глупо провалилась моя пьеса. Женщины не прощают неуспеха. Я все сжег, все до последнего клочка. Если бы вы знали, как я несчастлив! Ваше охлаждение страшно, невероятно, точно я проснулся и вижу вот, будто это озеро вдруг высохло или утекло в землю. Вы только что сказали, что вы слишком просты, чтобы понимать меня. О, что тут понимать?! Пьеса не понравилась, вы презираете мое вдохновение, уже считаете меня заурядным, ничтожным, каких много… (Топнув ногой.) Как это я хорошо понимаю, как понимаю! У меня в мозгу точно гвоздь, будь он проклят вместе с моим самолюбием, которое сосет мою кровь, сосет, как змея… (Увидев Тригорина, который идет, читая книжку.) Вот идет истинный талант; ступает, как Гамлет, и тоже с книжкой. (Дразнит.) «Слова, слова, слова…» Это солнце еще не подошло к вам, а вы уже улыбаетесь, взгляд ваш растаял в его лучах. Не стану мешать вам. (Уходит быстро.)

    Тригорин (записывая в книжку). Нюхает табак и пьет водку… Всегда в черном. Ее любит учитель…

    Нина. Здравствуйте, Борис Алексеевич!

    Тригорин. Здравствуйте. Обстоятельства неожиданно сложились так, что, кажется, мы сегодня уезжаем. Мы с вами едва ли еще увидимся когда-нибудь. А жаль. Мне приходится не часто встречать молодых девушек, молодых и интересных, я уже забыл и не могу себе ясно представить, как чувствуют себя в 18 — 19 лет, и потому у меня в повестях и рассказах молодые девушки обыкновенно фальшивы. Я бы вот хотел хоть один час побыть на вашем месте, чтобы узнать, как вы думаете и вообще что вы за штучка.

    Нина. А я хотела бы побывать на вашем месте.

    Тригорин. Зачем?

    Нина. Чтобы узнать, как чувствует себя известный талантливый писатель. Как чувствуется известность? Как вы ощущаете то, что вы известны?

    Тригорин. Как? Должно быть, никак. Об этом я никогда не думал. (Подумав.) Что-нибудь из двух: или вы преувеличиваете мою известность, или же вообще она никак не ощущается.

    Нина. А если читаете про себя в газетах?

    Тригорин. Когда хвалят, приятно, а когда бранят, то потом два дня чувствуешь себя не в духе.

    Нина. Чудный мир! Как я завидую вам, если бы вы знали! Жребий людей различен. Одни едва влачат свое скучное, незаметное существование, все похожие друг на друга, все несчастные; другим же, как, например, вам, — вы один из миллиона, — выпала на долю жизнь интересная, светлая, полная значения… Вы счастливы…

    Тригорин. Я? (Пожимая плечами.) Гм… Вы вот говорите об известности, о счастье, о какой-то светлой, интересной жизни, а для меня все эти хорошие слова, простите, все равно что мармелад, которого я никогда не ем. Вы очень молоды и очень добры.

    Нина. Ваша жизнь прекрасна!

    Тригорин. Что же в ней особенно хорошего? (Смотрит на часы.) Я должен сейчас идти и писать. Извините, мне некогда… (Смеется.) Вы, как говорится, наступили на мою самую любимую мозоль, и вот я начинаю волноваться и немного сердиться. Впрочем, давайте говорить. Будем говорить о моей прекрасной, светлой жизни… Ну-с, с чего начнем? (Подумав немного.) Бывают насильственные представления, когда человек день и ночь думает, например, все о луне, и у меня есть своя такая луна. День и ночь одолевает меня одна неотвязчивая мысль: я должен писать, я должен писать, я должен… Едва кончил повесть, как уже почему-то должен писать другую, потом третью, после третьей четвертую… Пишу непрерывно, как на перекладных, и иначе не могу. Что же тут прекрасного и светлого, я вас спрашиваю? О, что за дикая жизнь! Вот я с вами, я волнуюсь, а между тем каждое мгновение помню, что меня ждет неоконченная повесть. Вижу вот облако, похожее на рояль. Думаю: надо будет упомянуть где-нибудь в рассказе, что плыло облако, похожее на рояль. Пахнет гелиотропом. Скорее мотаю на ус: приторный запах, вдовий цвет, упомянуть при описании летнего вечера. Ловлю себя и вас на каждой фразе, на каждом слове и спешу скорее запереть все эти фразы и слова в свою литературную кладовую: авось пригодится! Когда кончаю работу, бегу в театр или удить рыбу; тут бы и отдохнуть, забыться, ан — нет, в голове уже ворочается тяжелое чугунное ядро — новый сюжет, и уже тянет к столу, и надо спешить опять писать и писать. И так всегда, всегда, и нет мне покоя от самого себя, и я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для меда, который я отдаю кому-то в пространство, я обираю пыль с лучших своих цветов, рву самые цветы и топчу их корни. Разве я не сумасшедший? Разве мои близкие и знакомые держат себя со мною, как со здоровым? «Что пописываете? Чем нас подарите?» Одно и то же, одно и то же, и мне кажется, что это внимание знакомых, похвалы, восхищение, — все это обман, меня обманывают, как больного, и я иногда боюсь, что вот-вот подкрадутся ко мне сзади, схватят и повезут, как Поприщина, в сумасшедший дом. А в те годы, в молодые, лучшие годы, когда я начинал, мое писательство было одним сплошным мучением. Маленький писатель, особенно когда ему не везет, кажется себе неуклюжим, неловким, лишним, нервы у него напряжены, издерганы; неудержимо бродит он около людей, причастных к литературе и к искусству, непризнанный, никем не замечаемый, боясь прямо и смело глядеть в глаза, точно страстный игрок, у которого нет денег. Я не видел своего читателя, но почему-то в моем воображении он представлялся мне недружелюбным, недоверчивым. Я боялся публики, она была страшна мне, и когда мне приходилось ставить свою новую пьесу, то мне казалось всякий раз, что брюнеты враждебно настроены, а блондины холодно равнодушны. О, как это ужасно! Какое это было мучение!

    Нина. Позвольте, но разве вдохновение и самый процесс творчества не дают вам высоких, счастливых минут?

    Тригорин. Да. Когда пишу, приятно. И корректуру читать приятно, но… едва вышло из печати, как я не выношу, и вижу уже, что оно не то, ошибка, что его не следовало бы писать вовсе, и мне досадно, на душе дрянно… (Смеясь.) А публика читает: «Да, мило, талантливо… Мило, но далеко до Толстого», или: «Прекрасная вещь, но „Отцы и дети“ Тургенева лучше». И так до гробовой доски все будет только мило и талантливо, мило и талантливо — больше ничего, а как умру, знакомые, проходя мимо могилы, будут говорить: «Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель, но он писал хуже Тургенева».

    Нина. Простите, я отказываюсь понимать вас. Вы просто избалованы успехом.

    Тригорин. Каким успехом? Я никогда не нравился себе. Я не люблю себя как писателя. Хуже всего, что я в каком-то чаду и часто не понимаю, что я пишу… Я люблю вот эту воду, деревья, небо, я чувствую природу, она возбуждает во мне страсть, непреодолимое желание писать. Но ведь я не пейзажист только, я ведь еще гражданин, я люблю родину, народ, я чувствую, что если я писатель, то я обязан говорить о народе, об его страданиях, об его будущем, говорить о науке, о правах человека и прочее и прочее, и я говорю обо всем, тороплюсь, меня со всех сторон подгоняют, сердятся, я мечусь из стороны в сторону, как лисица, затравленная псами, вижу, что жизнь и наука все уходят вперед и вперед, а я все отстаю и отстаю, как мужик, опоздавший на поезд, и, в конце концов, чувствую, что я умею писать только пейзаж, а во всем остальном я фальшив и фальшив до мозга костей.

    Нина. Вы заработались, и у вас нет времени и охоты сознать свое значение. Пусть вы недовольны собою, но для других вы велики и прекрасны! Если бы я была таким писателем, как вы, то я отдала бы толпе всю свою жизнь, но сознавала бы, что счастье ее только в том, чтобы возвышаться до меня, и она возила бы меня на колеснице.

    Тригорин. Ну, на колеснице… Агамемнон я, что ли?

    Оба улыбнулись.

    Нина. За такое счастье, как быть писательницей или артисткой, я перенесла бы нелюбовь близких, нужду, разочарование, я жила бы под крышей и ела бы только ржаной хлеб, страдала бы от недовольства собою, от сознания своих несовершенств, но зато бы уж я потребовала славы… настоящей, шумной славы… (Закрывает лицо руками.) Голова кружится… Уф!..

    Голос Аркадиной (из дому): «Борис Алексеевич!»

    Тригорин. Меня зовут… Должно быть, укладываться. А не хочется уезжать. (Оглядывается на озеро.) Ишь ведь какая благодать!.. Хорошо!

    Нина. Видите на том берегу дом и сад?

    Тригорин. Да.

    Нина. Это усадьба моей покойной матери. Я там родилась. Я всю жизнь провела около этого озера и знаю на нем каждый островок.

    Тригорин. Хорошо у вас тут! (Увидев чайку.) А это что?

    Нина. Чайка. Константин Гаврилыч убил.

    Тригорин. Красивая птица. Право, не хочется уезжать. Вот уговорите-ка Ирину Николаевну, чтобы она осталась. (Записывает в книжку.)

    Нина. Что это вы пишете?

    Тригорин. Так, записываю… Сюжет мелькнул… (Пряча книжку.) Сюжет для небольшого рассказа: на берегу озера с детства живет молодая девушка, такая, как вы; любит озеро, как чайка, и счастлива, и свободна, как чайка. Но случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил ее, как вот эту чайку.

    Пауза.

    В окне показывается Аркадина.

    Аркадина. Борис Алексеевич, где вы?

    Тригорин. Сейчас! (Идет и оглядывается на Нину; у окна, Аркадиной.) Что?

    Аркадина. Мы остаемся.

    Тригорин уходит в дом.

    Нина (подходит к рампе; после некоторого раздумья). Сон!

    Занавес

    ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

    Столовая в доме Сорина. Направо и налево двери. Буфет. Шкап с лекарствами. Посреди комнаты стол. Чемодан и картонки; заметны приготовления к отъезду. Тригорин завтракает, Маша стоит у стола.

    Маша. Все это я рассказываю вам, как писателю. Можете воспользоваться. Я вам по совести: если бы он ранил себя серьезно, то я не стала бы жить ни одной минуты. А все же я храбрая. Вот взяла и решила: вырву эту любовь из своего сердца, с корнем вырву.

    Тригорин. Каким же образом?

    Маша. Замуж выхожу. За Медведенка.

    Тригорин. Это за учителя?

    Маша. Да.

    Тригорин. Не понимаю, какая надобность.

    Маша. Любить безнадежно, целые годы все ждать чего-то… А как выйду замуж, будет уже не до любви, новые заботы заглушат все старое. И все-таки, знаете ли, перемена. Не повторить ли нам?

    Тригорин. А не много ли будет?

    Маша. Ну, вот! (Наливает по рюмке.) Вы не смотрите на меня так. Женщины пьют чаще, чем вы думаете. Меньшинство пьет открыто, как я, а большинство тайно. Да. И всё водку или коньяк. (Чокается.) Желаю вам! Вы человек простой, жалко с вами расставаться.

    Пьют.

    Тригорин. Мне самому не хочется уезжать. Маша. А вы попросите, чтобы она осталась. Тригорин. Нет, теперь не останется. Сын ведет себя крайне бестактно. То стрелялся, а теперь, говорят, собирается меня на дуэль вызвать. А чего ради? Дуется, фыркает, проповедует новые формы… Но ведь всем хватит места, и новым и старым, — зачем толкаться? Маша. Ну, и ревность. Впрочем, это не мое дело.

    Пауза.

    Яков проходит слева направо с чемоданом; входит Нина и останавливается у окна.

    Мой учитель не очень-то умен, но добрый человек и бедняк, и меня сильно любит. Его жалко. И его мать старушку жалко. Ну-с, позвольте пожелать вам всего хорошего. Не поминайте лихом. (Крепко пожимает руку.) Очень вам благодарна за ваше доброе расположение. Пришлите же мне ваши книжки, непременно с автографом. Только не пишите «многоуважаемой», а просто так: «Марье, родства не помнящей, неизвестно для чего живущей на этом свете». Прощайте! (Уходит.)

    Нина (протягивая в сторону Тригорина руку, сжатую в кулак). Чёт или нечет?

    Тригорин. Чёт.

    Нина (вздохнув). Нет. У меня в руке только одна горошина. Я загадала: идти мне в актрисы или нет? Хоть бы посоветовал кто.

    Тригорин. Тут советовать нельзя.

    Пауза.

    Нина. Мы расстаемся и… пожалуй, более уже не увидимся. Я прошу вас принять от меня на память вот этот маленький медальон. Я приказала вырезать ваши инициалы… а с этой стороны название вашей книжки: «Дни и ночи».

    Тригорин. Как Грациозно! (Целует медальон.) Прелестный подарок!

    Нина. Иногда вспоминайте обо мне.

    Тригорин. Я буду вспоминать. Я буду вспоминать вас, какою вы были в тот ясный день — помните? — неделю назад, когда вы были в светлом платье… мы разговаривали… еще тогда на скамье лежала белая чайка.

    Нина (задумчиво). Да, чайка…

    Пауза.

    Больше нам говорить нельзя, сюда идут… Перед отъездом дайте мне две минуты, умоляю вас… (Уходит влево.)

    Одновременно входят справа Аркадина, Сорин во фраке со звездой, потом Яков, озабоченный укладкой.

    Аркадина. Оставайся-ка, старик, дома. Тебе ли с твоим ревматизмом разъезжать по гостям? (Тригорину.) Это кто сейчас вышел? Нина?

    Тригорин. Да.

    Аркадина. Pardon, мы помешали… (Садится.) Кажется, все уложила. Замучилась.

    Тригорин (читает на медальоне). «Дни и ночи», страница 121, строки 11 и 12.

    Яков (убирая со стола). Удочки тоже прикажете уложить?

    Тригорин. Да, они мне еще понадобятся. А книги отдай кому-нибудь.

    Яков. Слушаю.

    Тригорин (про себя). Страница 121, строки 11 и 12. Что же в этих строках? (Аркадиной.) Тут в доме есть мои книжки?

    Аркадина. У брата в кабинете, в угловом шкапу.

    Тригорин. Страница 121… (Уходит.)

    Аркадина. Право, Петруша, остался бы дома…

    Сорин. Вы уезжаете, без вас мне будет тяжело дома.

    Аркадина. А в городе что же?

    Сорин. Особенного ничего, но все же. (Смеется.) Будет закладка земского дома и все такое… Хочется хоть на час-другой воспрянуть от этой пискариной жизни, а то очень уж я залежался, точно старый мундштук. Я приказал подавать лошадей к часу, в одно время и выедем.

    Аркадина (после паузы). Ну, живи тут, не скучай, не простуживайся. Наблюдай за сыном. Береги его. Наставляй.

    Пауза.

    Вот уеду, так и не буду знать, отчего стрелялся Константин. Мне кажется, главной причиной была ревность, и чем скорее я увезу отсюда Тригорина, тем лучше.

    Сорин. Как тебе сказать? Были и другие причины. Понятная вещь, человек молодой, умный, живет в деревне, в глуши, без денег, без положения, без будущего. Никаких занятий. Стыдится и боится своей праздности. Я его чрезвычайно люблю, и он ко мне привязан, но все же, в конце концов, ему кажется, что он лишний в доме, что он тут нахлебник, приживал. Понятная вещь, самолюбие…

    Аркадина. Горе мне с ним! (В раздумье.) Поступить бы ему на службу, что ли…

    Сорин (насвистывает, потом нерешительно). Мне кажется, было бы самое лучшее, если бы ты… дала ему немного денег. Прежде всего ему нужно одеться по-человечески и все. Посмотри, один и тот же сюртучишко он таскает три года, ходит без пальто… (Смеется.) Да и погулять малому не мешало бы… Поехать за границу, что ли… Это ведь не дорого стоит.

    Аркадина. Все-таки… Пожалуй, на костюм я еще могу, но чтоб за границу… Нет, в настоящее время и на костюм не могу. (Решительно.) Нет у меня денег!

    Сорин смеется.

    Нет!

    Сорин (насвистывает). Так-с. Прости, милая, не сердись. Я тебе верю… Ты великодушная, благородная женщина.

    Аркадина (сквозь слезы). Нет у меня денег!

    Сорин. Будь у меня деньги, понятная вещь, я бы сам дал ему, но у меня ничего нет, ни пятачка. (Смеется.) Всю мою пенсию у меня забирает управляющий и тратит на земледелие, скотоводство, пчеловодство, и деньги мои пропадают даром. Пчелы дохнут, коровы дохнут, лошадей мне никогда не дают…

    Аркадина. Да, у меня есть деньги, но ведь я артистка; одни туалеты разорили совсем.

    Сорин. Ты добрая, милая… Я тебя уважаю… Да… Но опять со мною что-то того… (Пошатывается.) Голова кружится. (Держится за стол.) Мне дурно и все.

    Аркадина (испуганно). Петруша! (Стараясь поддержать его.) Петруша, дорогой мой… (Кричит.) Помогите мне! Помогите!..

    Входят Треплев с повязкой на голове, Медведенко.

    Ему дурно!

    Сорин. Ничего, ничего… (Улыбается и пьет воду.) Уже прошло… и все…

    Треплев (матери). Не пугайся, мама, это не опасно. С дядей теперь это часто бывает. (Дяде.) Тебе, дядя, надо полежать.

    Сорин. Немножко, да… А все-таки в город я поеду… Полежу и поеду… понятная вещь… (Идет, опираясь на трость.)

    Медведенко (ведет его под руку). Есть загадка: утром на четырех, в полдень на двух, вечером на трех…

    Сорин (смеется). Именно. А ночью на спине. Благодарю вас, я сам могу идти…

    Медведенко. Ну вот, церемонии!..

    Он и Сорин уходят.

    Аркадина. Как он меня напугал!

    Треплев. Ему нездорово жить в деревне. Тоскует. Вот если бы ты, мама, вдруг расщедрилась и дала ему взаймы тысячи полторы-две, то он мог бы прожить в городе целый год.

    Аркадина. У меня нет денег. Я актриса, а не банкирша.

    Пауза.

    Треплев. Мама, перемени мне повязку. Ты это хорошо делаешь.

    Аркадина (достает из аптечного шкапа иодоформ и ящик с перевязочным материалом). А доктор опоздал.

    Треплев. Обещал быть к десяти, а уже полдень.

    Аркадина. Садись. (Снимает у него с головы повязку.) Ты как в чалме. Вчера один приезжий спрашивал на кухне, какой ты национальности. А у тебя почти совсем зажило. Остались самые пустяки. (Целует его в голову.) А ты без меня опять не сделаешь чик-чик?

    Треплев. Нет, мама. То была минута безумного отчаяния, когда я не мог владеть собою. Больше это не повторится. (Целует ей руку.) У тебя золотые руки. Помню, очень давно, когда ты еще служила на казенной сцене, — я тогда был маленьким, — у нас во дворе была драка, сильно побили жилицу-прачку. Помнишь? Ее подняли без чувств… ты все ходила к ней, носила лекарства, мыла в корыте ее детей. Неужели не помнишь?

    Аркадина. Нет. (Накладывает новую повязку.)

    Треплев. Две балерины жили тогда в том же доме, где мы… Ходили к тебе кофе пить…

    Аркадина. Это помню.

    Треплев. Богомольные они такие были.

    Пауза.

    В последнее время, вот в эти дни, я люблю тебя так же нежно и беззаветно, как в детстве. Кроме тебя, теперь у меня никого не осталось. Только зачем, зачем между мной и тобой стал этот человек.

    Аркадина. Ты не понимаешь его, Константин. Это благороднейшая личность…

    Треплев. Однако, когда ему доложили, что я собираюсь вызвать его на дуэль, благородство не помешало ему сыграть труса. Уезжает. Позорное бегство!

    Аркадина. Какой вздор! Я сама увожу его отсюда. Наша близость, конечно, не может тебе нравиться, но ты умен и интеллигентен, я имею право требовать от тебя, чтобы ты уважал мою свободу.

    Треплев. Я уважаю твою свободу, но и ты позволь мне быть свободным и относиться к этому человеку как я хочу. Благороднейшая личность! Вот мы с тобою почти ссоримся из-за него, а он теперь где-нибудь в гостиной или в саду смеется надо мной и над тобой, развивает Нину, старается окончательно убедить ее, что он гений.

    Аркадина. Для тебя наслаждение говорить мне неприятности. Я уважаю этого человека и прошу при мне не выражаться о нем дурно.

    Треплев. А я не уважаю. Ты хочешь, чтобы я тоже считал его гением, но, прости, я лгать не умею, от его произведений мне претит.

    Аркадина. Это зависть. Людям не талантливым, но с претензиями, ничего больше не остается, как порицать настоящие таланты. Нечего сказать, утешение!

    Треплев (иронически). Настоящие таланты! (Гневно.) Я талантливее вас всех, коли на то пошло! (Срывает с головы повязку.) Вы, рутинеры, захватили первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что делаете вы сами, а остальное вы гнетете и душите! Не признаю я вас! Не признаю ни тебя, ни его!

    Аркадина. Декадент!..

    Треплев. Отправляйся в свой милый театр и играй там в жалких, бездарных пьесах!

    Аркадина. Никогда я не играла в таких пьесах. Оставь меня! Ты и жалкого водевиля написать не в состоянии. Киевский мещанин! Приживал!

    Треплев. Скряга!

    Аркадина. Оборвыш!

    Треплев садится и тихо плачет

    Ничтожество! (Пройдясь в волнении.) Не плачь. Не нужно плакать… (Плачет.) Не надо… (Целует его в лоб, в щеки, в голову.) Милое мое дитя, прости… Прости свою грешную мать. Прости меня несчастную.

    Треплев (обнимает ее.) Если бы ты знала! Я все потерял. Она меня не любит, я уже не могу писать… пропали все надежды…

    Аркадина. Не отчаивайся… Все обойдется. Я сейчас увезу его, она опять тебя полюбит. (Утирает ему слезы.) Будет. Мы уже помирились.

    Треплев (целует ей руки). Да, мама.

    Аркадина (нежно). Помирись и с ним. Не надо дуэли… Ведь не надо?

    Треплев. Хорошо… Только, мама, позволь мне не встречаться с ним. Мне это тяжело… выше сил… (Входит Тригорин.) Вот… Я выйду… (Быстро убирает в шкап лекарства.) А повязку уже доктор сделает…

    Тригорин (ищет в книжке). Страница 121… строки 11 и 12… Вот… (Читает.) «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее».

    Треплев подбирает с полу повязку и уходит.

    Аркадина (поглядев на часы). Скоро лошадей подадут.

    Тригорин (про себя). Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее.

    Аркадина. У тебя, надеюсь, все уже уложено?

    Тригорин (нетерпеливо). Да, да… (В раздумье.) Отчего в этом призыве чистой души послышалась мне печаль и мое сердце так болезненно сжалось?.. Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее. (Аркадиной.) Останемся еще на один день!

    Аркадина отрицательно качает головой.

    Останемся!

    Аркадина. Милый, я знаю, что удерживает тебя здесь. Но имей над собою власть. Ты немного опьянел, отрезвись.

    Тригорин. Будь ты тоже трезва, будь умна, рассудительна, умоляю тебя, взгляни на все это, как истинный друг… (Жмет ей руку.) Ты способна на жертвы… Будь моим другом, отпусти меня…

    Аркадина (в сильном волнении). Ты так увлечен?

    Тригорин. Меня манит к ней! Быть может, это именно то, что мне нужно.

    Аркадина. Любовь провинциальной девочки? О, как ты мало себя знаешь!

    Тригорин. Иногда люди спят на ходу, так вот я говорю с тобою, а сам будто сплю и вижу ее во сне… Мною овладели сладкие, дивные мечты… Отпусти…

    Аркадина (дрожа). Нет, нет… Я обыкновенная женщина, со мною нельзя говорить так… Не мучай меня, Борис… Мне страшно…

    Тригорин. Если захочешь, ты можешь быть необыкновенною. Любовь юная, прелестная, поэтическая, уносящая в мир грёз, — на земле только она одна может дать счастье! Такой любви я не испытал еще… В молодости было некогда, я обивал пороги редакций, боролся с нуждой… Теперь вот она, эта любовь, пришла наконец, манит… Какой же смысл бежать от нее?

    Аркадина (с гневом). Ты сошел с ума!

    Тригорин. И пускай.

    Аркадина. Вы все сговорились сегодня мучить меня! (Плачет.)

    Тригорин (берет себя за голову). Не понимает! Не хочет понять!

    Аркадина. Неужели я уже так стара и безобразна, что со мною можно, не стесняясь, говорить о других женщинах? (Обнимает его и целует.) О, ты обезумел! Мой прекрасный, дивный… Ты, последняя страница моей жизни! (Становится на колени.) Моя радость, моя гордость, мое блаженство… (Обнимает его колени.) Если ты покинешь меня, хотя на один час, то я не переживу, сойду с ума, мой изумительный, великолепный, мой повелитель…

    Тригорин. Сюда могут войти. (Помогает ей встать.)

    Аркадина. Пусть, я не стыжусь моей любви к тебе. (Целует ему руки.) Сокровище мое, отчаянная голова, ты хочешь безумствовать, но я не хочу, не пущу… (Смеется.) Ты мой… ты мой… И этот лоб мой, и глаза мои, я эти прекрасные шелковистые волосы тоже мои… Ты весь мой. Ты такой талантливый, умный, лучший из всех теперешних писателей, ты единственная надежда России… У тебя столько искренности, простоты, свежести, здорового юмора… Ты можешь одним штрихом передать главнее, что характерно для лица или пейзажа, люди у тебя, как живые. О, тебя нельзя читать без восторга! Ты думаешь, это фимиам? Я льщу? Ну, посмотри мне в глаза… посмотри… Похожа я на лгунью? Вот и видишь, я одна умею ценить тебя; одна говорю тебе правду, мой милый, чудный… Поедешь? Да? Ты меня не покинешь?..

    Тригорин. У меня нет своей воли… У меня никогда не было своей воли… Вялый, рыхлый, всегда покорный — неужели это может нравиться женщине? Бери меня, увози, но только не отпускай от себя ни на шаг…

    Аркадина (про себя). Теперь он мой. (Развязно, как ни в чем не бывало.) Впрочем, если хочешь, можешь остаться. Я уеду сама, а ты приедешь потом, через неделю. В самом деле, куда тебе спешить?

    Тригорин. Нет, уж поедем вместе.

    Аркадина. Как хочешь. Вместе, так вместе…

    Пауза.

    Тригорин записывает в книжку.

    Что ты?

    Тригорин. Утром слышал хорошее выражение: «Девичий бор»… Пригодится. (Потягивается.) Значит, ехать? Опять вагоны, станции, буфеты, отбивные котлеты, разговоры…

    Шамраев (входит). Имею честь с прискорбием заявить, что лошади поданы. Пора уже, многоуважаемая, ехать на станцию; поезд приходит в два и пять минут. Так вы же, Ирина Николаевна, сделайте милость, не забудьте навести справочку: где теперь актер Суздальцев? Жив ли? Здоров ли? Вместе пивали когда-то… В «Ограбленной почте» играл неподражаемо… С ним тогда, помню, в Елисаветграде служил трагик Измайлов, тоже личность замечательная… Не торопитесь, многоуважаемая, пять минут еще можно. Раз в одной мелодраме они играли заговорщиков, и когда их вдруг накрыли, то надо было сказать: «Мы попали в западню», а Измайлов — «Мы попали в запендю»… (Хохочет.) Запендю!..

    Пока он говорит, Яков хлопочет около чемоданов, горничная приносит Аркадиной шляпу, манто, зонтик, перчатки; все помогают Аркадиной одеться. Из левой двери выглядывает повар, который немного погодя входит нерешительно. Входит Полина Андреевна, потом Сорин и Медведенко.

    Полина Андреевна (с корзиночкой). Вот вам слив на дорогу… Очень сладкие. Может, захотите полакомиться…

    Аркадина. Вы очень добры, Полина Андреевна.

    Полина Андреевна. Прощайте, моя дорогая! Если что было не так, то простите. (Плачет.)

    Аркадина (обнимает ее). Все было хорошо, все было хорошо. Только вот плакать не нужно.

    Полина Андреевна. Время наше уходит!

    Аркадина. Что же делать!

    Сорин (в пальто с пелериной, в шляпе, с палкой, выходит из левой двери; проходя через комнату). Сестра, пора, как бы не опоздать, в конце концов. Я иду садиться. (Уходит.)

    Медведенко. А я пойду пешком на станцию… провожать. Я живо… (Уходит.)

    Аркадина. До свиданья, мои дорогие… Если будем живы и здоровы, летом опять увидимся…

    Горничная, Яков и повар целуют у нее руку.

    Не забывайте меня. (Подает повару рубль.) Вот вам рубль на троих.

    Повар. Покорнейше благодарим, барыня. Счастливой вам дороги! Много вами довольны!

    Яков. Дай бог час добрый!

    Шамраев. Письмецом бы осчастливили! Прощайте, Борис Алексеевич!

    Аркадина. Где Константин? Скажите ему, что я уезжаю. Надо проститься. Ну, не поминайте лихом. (Якову.) Я дала рубль повару. Это на троих.

    Все уходят вправо. Сцена пуста. За сценой шум, какой бывает, когда провожают. Горничная возвращается, чтобы взять со стола корзину со сливами, и опять уходит.

    Тригорин (возвращаясь). Я забыл свою трость. Она, кажется, там на террасе.

    Идет и у левой двери встречается с Ниной, которая входит.

    Это вы? Мы уезжаем…

    Нина. Я чувствовала, что мы еще увидимся. (Возбужденно.) Борис Алексеевич, я решила бесповоротно, жребий брошен, я поступаю на сцену. Завтра меня уже не будет здесь, я ухожу от отца, покидаю все, начинаю новую жизнь… Я уезжаю, как и вы… в Москву. Мы увидимся там.

    Тригорин (оглянувшись). Остановитесь в «Славянском Базаре»… Дайте мне тотчас же знать… Молчановка, дом Грохольского… Я тороплюсь…

    Пауза.

    Нина. Еще одну минуту…

    Тригорин (вполголоса). Вы так прекрасны… О, какое счастье думать, что мы скоро увидимся!

    Она склоняется к нему на грудь.

    Я опять увижу эти чудные глаза, невыразимо прекрасную, нежную улыбку… эти кроткие черты, выражение ангельской чистоты… Дорогая моя…

    Продолжительный поцелуй.

    Занавес

    Между третьим и четвертым действием проходит два года.

    ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

    Одна из гостиных в доме Сорина, обращенная Константином Треплевым в рабочий кабинет. Направо и налево двери, ведущие во внутренние покои. Прямо стеклянная дверь на террасу. Кроме обычной гостиной мебели, в правом углу письменный стол, возле левой двери турецкий диван, шкап с книгами, книги на окнах, на стульях. — Вечер. Горит одна лампа под колпаком. Полумрак. Слышно, как шумят деревья и воет ветер в трубах. Стучит сторож. Медведенко и Маша входят.

    Маша (окликает). Константин Гаврилыч! Константин Гаврилыч! (Осматриваясь.) Нет никого. Старик каждую минуту все спрашивает, где Костя, где Костя… Жить без него не может…

    Медведенко. Боится одиночества. (Прислушиваясь.) Какая ужасная погода! Это уже вторые сутки.

    Маша (припускает огня в лампе). На озере волны. Громадные.

    Медведенко. В саду темно. Надо бы сказать, чтобы сломали в саду тот театр. Стоит голый, безобразный, как скелет, и занавеска от ветра хлопает. Когда я вчера вечером проходил мимо, то мне показалось, будто кто в нем плакал.

    Маша. Ну, вот…

    Пауза.

    Медведенко. Поедем, Маша, домой!

    Маша (качает отрицательно головой). Я здесь останусь ночевать.

    Медведенко (умоляюще). Маша, поедем! Наш ребеночек, небось, голоден.

    Маша. Пустяки. Его Матрена покормит.

    Пауза.

    Медведенко. Жалко. Уже третью ночь без матери.

    Маша. Скучный ты стал. Прежде, бывало, хоть пофилософствуешь, а теперь все ребенок, домой, ребенок, домой, — и больше от тебя ничего не услышишь.

    Медведенко. Поедем, Маша!

    Маша. Поезжай сам.

    Медведенко. Твой отец не даст мне лошади.

    Маша. Даст. Ты попроси, он и даст.

    Медведенко. Пожалуй, попрошу. Значит, ты завтра приедешь?

    Маша (нюхает табак). Ну, завтра. Пристал…

    Входят Треплев и Полина Андреевна; Треплев принес подушки и одеяло, а Полина Андреевна постельное белье; кладут на турецкий диван, затем Треплев идет к своему столу и садится.

    Зачем это, мама?

    Полина Андреевна. Петр Николаевич просил постлать ему у Кости.

    Маша. Давайте я… (Постилает постель.) Полина Андреевна (вздохнув). Старый что малый… (Подходит к письменному столу и, облокотившись, смотрит в рукопись.)

    Пауза.

    Медведенко. Так я пойду. Прощай, Маша. (Целует у жены руку.) Прощайте, мамаша. (Хочет поцеловать руку у тещи.)

    Полина Андреевна (досадливо). Ну! Иди с богом.

    Медведенко. Прощайте, Константин Гаврилыч.

    Треплев молча подает руку; Медведенко уходит.

    Полина Андреевна (глядя в рукопись). Никто не думал и не гадал, что из вас, Костя, выйдет настоящий писатель. А вот, слава богу, и деньги стали вам присылать из журналов. (Проводит рукой по его волосам.) И красивый стал… Милый Костя, хороший, будьте поласковее с моей Машенькой!..

    Маша (постилая). Оставьте его, мама.

    Полина Андреевна (Треплеву). Она славненькая.

    Пауза.

    Женщине, Костя, ничего не нужно, только взгляни на нее ласково. По себе знаю.

    Треплев встает из-за стола и молча уходит.

    Маша. Вот и рассердили. Надо было приставать!

    Полина Андреевна. Жалко мне тебя, Машенька.

    Маша. Очень нужно!

    Полина Андреевна. Сердце мое за тебя переболело. Я ведь все вижу, все понимаю.

    Маша. Все глупости. Безнадежная любовь — это только в романах. Пустяки. Не нужно только распускать себя и все чего-то ждать, ждать у моря погоды… Раз в сердце завелась любовь, надо ее вон. Вот обещали перевести мужа в другой уезд. Как переедем туда — все забуду… с корнем из сердца вырву.

    Через две комнаты играют меланхолический вальс.

    Полина Андреевна. Костя играет. Значит, тоскует.

    Маша (делает бесшумно два-три тура вальса). Главное, мама, перед глазами не видеть. Только бы дали моему Семену перевод, а там, поверьте, в один месяц забуду. Пустяки все это.

    Открывается левая дверь, Дорн и Медведенко катят в кресле Сорина.

    Медведенко. У меня теперь в доме шестеро. А мука семь гривен пуд.

    Дорн. Вот тут и вертись.

    Медведенко. Вам хорошо смеяться. Денег у вас куры не клюют.

    Дорн. Денег? За тридцать лет практики, мой друг, беспокойной практики, когда я не принадлежал себе ни днем, ни ночью, мне удалось скопить только две тысячи, да и те я прожил недавно за границей. У меня ничего нет.

    Маша (мужу). Ты не уехал?

    Медведенко (виновато). Что ж? Когда не дают лошади!

    Маша (с горькою досадой, вполголоса). Глаза бы мои тебя не видели!

    Кресло останавливается в левой половине комнаты; Полина Андреевна, Маша и Дорн садятся возле; Медведенко, опечаленный, отходит в сторону.

    Дорн. Сколько у вас перемен, однако! Из гостиной сделали кабинет.

    Маша. Здесь Константину Гаврилычу удобнее работать. Он может когда угодно выходить в сад и там думать.

    Стучит сторож.

    Сорин. Где сестра?

    Дорн. Поехала на станцию встречать Тригорина. Сейчас вернется.

    Сорин. Если вы нашли нужным выписать сюда сестру, значит, я опасно болен. (Помолчав.) Вот история, я опасно болен, а между тем мне не дают никаких лекарств.

    Дорн. А чего вы хотите? Валериановых капель? Соды? Хины?

    Сорин. Ну, начинается философия. О, что за наказание! (Кивнув головой на диван.) Это для меня постлано?

    Полина Андреевна. Для вас, Петр Николаевич.

    Сорин. Благодарю вас.

    Дорн (напевает). «Месяц плывет по ночным небесам…»

    Сорин. Вот хочу дать Косте сюжет для повести. Она должна называться так: «Человек, который хотел». «L’homme qui a voulu». В молодости когда-то хотел я сделаться литератором — и не сделался; хотел красиво говорить — и говорил отвратительно (дразнит себя): «и всё и всё такое, того, не того»… и, бывало, резюме везешь, везешь, даже в пот ударит; хотел жениться — и не женился; хотел всегда жить в городе — и вот кончаю свою жизнь в деревне, и все.

    Дорн. Хотел стать действительным статским советником — и стал.

    Сорин (смеется). К этому я не стремился. Это вышло само собою.

    Дорн. Выражать недовольство жизнью в шестьдесят два года, согласитесь, — это не великодушно.

    Сорин. Какой упрямец. Поймите, жить хочется!

    Дорн. Это легкомыслие. По законам природы всякая жизнь должна иметь конец.

    Сорин. Вы рассуждаете, как сытый человек. Вы сыты и потому равнодушны к жизни, вам все равно. Но умирать и вам будет страшно.

    Дорн. Страх смерти — животный страх… Надо подавлять его. Сознательно боятся смерти только верующие в вечную жизнь, которым страшно бывает своих грехов. А вы, во-первых, неверующий, во-вторых — какие у вас грехи? Вы двадцать пять лет прослужили по судебному ведомству — только всего.

    Сорин (смеется). Двадцать восемь…

    Входит Треплев и садится на скамеечке у ног Сорина. Маша все время не отрывает от него глаз.

    Дорн. Мы мешаем Константину Гавриловичу работать.

    Треплев. Нет, ничего.

    Пауза.

    Медведенко. Позвольте вас спросить, доктор, какой город за границей вам больше понравился?

    Дорн. Генуя.

    Треплев. Почему Генуя?

    Дорн. Там превосходная уличная толпа. Когда вечером выходишь из отеля, то вся улица бывает запружена народом. Движешься потом в толпе без всякой цели, туда-сюда, по ломаной линии, живешь с нею вместе, сливаешься с нею психически и начинаешь верить, что в самом деле возможна одна мировая душа, вроде той, которую когда-то в вашей пьесе играла Нина Заречная. Кстати, где теперь Заречная? Где она и как?

    Треплев. Должно быть, здорова.

    Дорн. Мне говорили, будто она повела какую-то особенную жизнь. В чем дело?

    Треплев. Это, доктор, длинная история.

    Дорн. А вы покороче.

    Пауза.

    Треплев. Она убежала из дому и сошлась с Тригориным. Это вам известно?

    Дорн. Знаю.

    Треплев. Был у нее ребенок. Ребенок умер. Тригорин разлюбил ее и вернулся к своим прежним привязанностям, как и следовало ожидать. Впрочем, он никогда не покидал прежних, а по бесхарактерности как-то ухитрился и тут и там. Насколько я мог понять из того, что мне известно, личная жизнь Нины не удалась совершение.

    Дорн. А сцена?

    Треплев. Кажется, еще хуже. Дебютировала она под Москвой в дачном театре, потом уехала в провинцию. Тогда я не упускал ее из виду и некоторое время куда она, туда и я. Бралась она все за большие роли, но играла грубо, безвкусно, с завываниями, с резкими жестами. Бывали моменты, когда она талантливо вскрикивала, талантливо умирала, но это были только моменты.

    Дорн. Значит, все-таки есть талант?

    Треплев. Понять было трудно. Должно быть, есть. Я ее видел, но она не хотела меня видеть, и прислуга не пускала меня к ней в номер. Я понимал ее настроение и не настаивал на свидании.

    Пауза.

    Что же вам еще сказать? Потом я, когда уже вернулся домой, получал от нее письма. Письма умные, теплые, интересные; она не жаловалась, но я чувствовал, что она глубоко несчастна; что ни строчка, то больной, натянутый нерв. И воображение немного расстроено. Она подписывалась Чайкой. В «Русалке» мельник говорит, что он ворон, так она в письмах все повторяла, что она чайка. Теперь она здесь.

    Дорн. То есть как, здесь?

    Треплев. В городе, на постоялом дворе. Уже дней пять как живет там в номере. Я было поехал к ней, и вот Марья Ильинишна ездила, но она никого не принимает. Семен Семенович уверяет, будто вчера после обеда видел ее в поле, в двух верстах отсюда.

    Медведенко. Да, я видел. Шла в ту сторону, к городу. Я поклонился, спросил, отчего не идет к нам в гости. Она сказала, что придет.

    Треплев. Не придет она.

    Пауза.

    Отец и мачеха не хотят ее знать. Везде расставили сторожей, чтобы даже близко не допускать ее к усадьбе. (Отходит с доктором к письменному столу.) Как легко, доктор, быть философом на бумаге и как это трудно на деле!

    Сорин. Прелестная была девушка.

    Дорн. Что-с?

    Сорин. Прелестная, говорю, была девушка. Действительный статский советник Сорин был даже в нее влюблен некоторое время.

    Дорн. Старый ловелас.

    Слышен смех Шамраева.

    Полина Андреевна. Кажется, наши приехали со станции…

    Треплев. Да, я слышу маму.

    Входят Аркадина, Тригорин, за ними Шамраев.

    Шамраев (входя). Мы все стареем, выветриваемся под влиянием стихий, а вы, многоуважаемая, все еще молоды… Светлая кофточка, живость… грация…

    Аркадина. Вы опять хотите сглазить меня, скучный человек!

    Тригорин (Сорину). Здравствуйте, Петр Николаевич! Что это вы все хвораете? Нехорошо! (Увидев Машу, радостно.) Марья Ильинична!

    Маша. Узнали? (Жмет ему руку.)

    Тригорин. Замужем?

    Маша. Давно.

    Тригорин. Счастливы? (Раскланивается с Дорном и с Медведенком, потом нерешительно подходит к Треплеву.) Ирина Николаевна говорила, что вы уже забыли старое и перестали гневаться.

    Треплев протягивает ему руку.

    Аркадина (сыну). Вот Борис Алексеевич привез журнал с твоим новым рассказом.

    Треплев (принимая книгу, Тригорину). Благодарю вас. Вы очень любезны.

    Садятся.

    Тригорин. Вам шлют поклон ваши почитатели… В Петербурге и в Москве вообще заинтересованы вами, и меня всё спрашивают про вас. Спрашивают: какой он, сколько лет, брюнет или блондин. Думают все почему-то, что вы уже не молоды. И никто не знает вашей настоящей фамилии, так как вы печатаетесь под псевдонимом. Вы таинственны, как Железная маска.

    Треплев. Надолго к нам?

    Тригорин. Нет, завтра же думаю в Москву. Надо. Тороплюсь кончить повесть и затем еще обещал дать что-нибудь в сборник. Одним словом — старая история.

    Пока они разговаривают, Аркадина и Полина Андреевна ставят среди комнаты ломберный стол и раскрывают его; Шамраев зажигает свечи, ставит стулья. Достают из шкапа лото.

    Погода встретила меня неласково. Ветер жестокий. Завтра утром, если утихнет, отправлюсь на озеро удить рыбу. Кстати, надо осмотреть сад и то место, где — помните? — играли вашу пьесу. У меня созрел мотив, надо только возобновить в памяти место действия.

    Маша (отцу). Папа, позволь мужу взять лошадь! Ему нужно домой.

    Шамраев (дразнит). Лошадь… домой… (Строго.) Сама видела: сейчас посылали на станцию. Не гонять же опять.

    Маша. Но ведь есть другие лошади… (Видя, что отец молчит, машет рукой.) С вами связываться…

    Медведенко. Я, Маша, пешком пойду. Право…

    Полина Андреевна (вздохнув). Пешком, в такую погоду… (Садится за ломберный стол.) Пожалуйте, господа.

    Медведенко. Ведь всего только шесть верст… Прощай… (Целует жене руку.) Прощайте, мамаша.

    Теща нехотя протягивает ему для поцелуя руку.

    Я бы никого не беспокоил, но ребеночек… (Кланяется всем.) Прощайте… (Уходит; походка виноватая.)

    Шамраев. Небось дойдет. Не генерал.

    Полина Андреевна (стучит по столу). Пожалуйте, господа. Не будем терять времени, а то скоро ужинать позовут.

    Шамраев, Маша и Дорн садятся за стол.

    Аркадина (Тригорину). Когда наступают длинные осенние вечера, здесь играют в лото. Вот взгляните: старинное лото, в которое еще играла с нами покойная мать, когда мы были детьми. Не хотите ли до ужина сыграть с нами партию? (Садится с Тригориным за стол.) Игра скучная, но если привыкнуть к ней, то ничего. (Сдает всем по три карты.)

    Тригорин (перелистывая журнал). Свою новость прочел, а моей даже не разрезал. (Кладет журнал на письменный стол, потом направляется к левой двери; проходя мимо матери, целует ее в голову.)

    Аркадина. А ты, Костя?

    Треплев. Прости, что-то не хочется… Я пройдусь. (Уходит.)

    Аркадина. Ставка — гривенник. Поставьте за меня, доктор.

    Дорн. Слушаю-с.

    Маша. Все поставили? Я начинаю… Двадцать два!

    Аркадина. Есть.

    Маша. Три!..

    Дорн, Так-с.

    Маша. Поставили три? Восемь! Восемьдесят один! Десять!

    Шамраев. Не спеши.

    Аркадина. Как меня в Харькове принимали, батюшки мои, до сих пор голова кружится!

    Маша. Тридцать четыре!

    За сценой играют меланхолический вальс.

    Аркадина. Студенты овацию устроили… Три корзины, два венка и вот… (Снимает с груди брошь и бросает на стол.)

    Шамраев. Да, это вещь…

    Маша. Пятьдесят!..

    Дорн. Ровно пятьдесят?

    Аркадина. На мне был удивительный туалет… Что-что, а уж одеться я не дура.

    Полина Андреевна. Костя играет. Тоскует, бедный.

    Шамраев. В газетах бранят его очень.

    Маша. Семьдесят семь!

    Аркадина. Охота обращать внимание.

    Тригорин. Ему не везет. Все никак не может попасть в свой настоящий тон. Что-то странное, неопределенное, порой даже похожее на бред. Ни одного живого лица.

    Маша. Одиннадцать!

    Аркадина (оглянувшись на Сорина). Петруша, тебе скучно?

    Пауза.

    Спит.

    Дорн. Спит действительный статский советник.

    Маша. Семь! Девяносто!

    Тригорин. Если бы я жил в такой усадьбе, у озера, то разве я стал бы писать? Я поборол бы в себе эту страсть и только и делал бы, что удил рыбу.

    Маша. Двадцать восемь!

    Тригорин. Поймать ерша или окуня — это такое блаженство!

    Дорн. А я верю в Константина Гаврилыча. Что-то есть! Что-то есть! Он мыслит образами, рассказы его красочны, ярки, и я их сильно чувствую. Жаль только, что он не имеет определенных задач. Производит впечатление, и больше ничего, а ведь на одном впечатлении далеко не уедешь. Ирина Николаевна, вы рады, что у вас сын писатель?

    Аркадина. Представьте, я еще не читала. Все некогда.

    Маша. Двадцать шесть!

    Треплев тихо входит и идет к своему столу.

    Шамраев (Тригорину). А у нас, Борис Алексеевич, осталась ваша вещь.

    Тригорин. Какая?

    Шамраев. Как-то Константин Гаврилыч застрелил чайку, и вы поручили мне заказать из нее чучело.

    Тригорин. Не помню. (Раздумывая.) Не помню!

    Маша. Шестьдесят шесть! Один!

    Треплев (распахивает окно, прислушивается). Как темно! Не понимаю, отчего я испытываю такое беспокойство.

    Аркадина. Костя, закрой окно, а то дует.

    Треплев закрывает окно.

    Маша. Восемьдесят восемь!

    Тригорин. У меня партия, господа.

    Аркадина (весело). Браво! браво!

    Шамраев. Браво!

    Аркадина. Этому человеку всегда и везде везет. (Встает.) А теперь пойдемте закусить чего-нибудь. Наша знаменитость не обедала сегодня. После ужина будем продолжать. (Сыну.) Костя, оставь свои рукописи, пойдем есть.

    Треплев. Не хочу, мама, я сыт.

    Аркадина. Как знаешь. (Будит Сорина.) Петруша, ужинать! (Берет Шамраева под руку.) Я расскажу вам, как меня принимали в Харькове…

    Полина Андреевна тушит на столе свечи, потом она и Дорн катят кресло. Все уходят в левую дверь; на сцене остается один Треплев за письменным столом.

    Треплев (собирается писать; пробегает то, что уже написало). Я так много говорил о новых формах, а теперь чувствую, что сам мало-помалу сползаю к рутине. (Читает.) «Афиша на заборе гласила… Бледное лицо, обрамленное темными волосами…» Гласила, обрамленное… Это бездарно. (Зачеркивает.) Начну с того, как героя разбудил шум дождя, а остальное все вон. Описание лунного вечера длинно и изысканно. Тригорин выработал себе приемы, ему легко… У него на плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса — вот и лунная ночь готова, а у меня я трепещущий свет, и тихое мерцание звезд, и далекие звуки рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе… Это мучительно.

    Пауза.

    Да, я все больше и больше прихожу к убеждению, что дело не в старых и не в новых формах, а в том, что человек пишет, не думая ни о каких формах, пишет, потому что это свободно льется из его души.

    Кто-то стучит в окно, ближайшее к столу.

    Что такое? (Глядит в окно.) Ничего не видно… (Отворяет стеклянную дверь и смотрит в сад.) Кто-то пробежал вниз по ступеням. (Окликает.) Кто здесь?

    Уходит; слышно, как он быстро идет по террасе; через полминуты возвращается с Ниной Заречной.

    Нина! Нина!

    Нина кладет ему голову на грудь и сдержанно рыдает.

    (Растроганный.) Нина! Нина! Это вы… вы… Я точно предчувствовал, весь день душа моя томилась ужасно. (Снимает с нее шляпу и тальму.) О, моя добрая, моя ненаглядная, она пришла! Не будем плакать, не будем.

    Нина. Здесь есть кто-то.

    Треплев. Никого.

    Нина. Заприте двери, а то войдут.

    Треплев. Никто не войдет.

    Нина. Я знаю, Ирина Николаевна здесь. Заприте двери…

    Треплев (запирает правую дверь на ключ, подходит к левой). Тут нет замка. Я заставлю креслом. (Ставит у двери кресло.) Не бойтесь, никто не войдет.

    Нина (пристально глядит ему в лицо). Дайте я посмотрю на вас. (Оглядываясь.) Тепло, хорошо… Здесь тогда была гостиная. Я сильно изменилась?

    Треплев. Да… Вы похудели, и у вас глаза стали больше. Нина, как-то странно, что я вижу вас. Отчего вы не пускали меня к себе? Отчего вы до сих пор не приходили? Я знаю, вы здесь живете уже почти неделю… Я каждый день ходил к вам по нескольку раз, стоял у вас под окном, как нищий.

    Нина. Я боялась, что вы меня ненавидите. Мне каждую ночь все снится, что вы смотрите на меня и не узнаете. Если бы вы знали! С самого приезда я все ходила тут… около озера. Около вашего дома была много раз и не решалась войти. Давайте сядем.

    Садятся.

    Сядем и будем говорить, говорить. Хорошо здесь, тепло, уютно… Слышите — ветер? У Тургенева есть место: «Хорошо тому, кто в такие ночи сидит под кровом дома, у кого есть теплый угол». Я — чайка… Нет, не то. (Трет себе лоб.) О чем я? Да… Тургенев… «И да поможет господь всем бесприютным скитальцам»… Ничего. (Рыдает.)

    Треплев. Нина, вы опять… Нина!

    Нина. Ничего, мне легче от этого… Я уже два года не плакала. Вчера поздно вечером я пошла посмотреть в саду, цел ли наш театр. А он до сих пор стоит. Я заплакала в первый раз после двух лет, и у меня отлегло, стало яснее на душе. Видите, я уже не плачу. (Берет его за руку.) Итак, вы стали уже писателем… Вы писатель, я — актриса… Попали и мы с вами в круговорот… Жила я радостно, по-детски — проснешься утром и запоешь; любила вас, мечтала о славе, а теперь? Завтра рано утром ехать в Елец в третьем классе… с мужиками, а в Ельце образованные купцы будут приставать с любезностями. Груба жизнь!

    Треплев. Зачем в Елец?

    Нина. Взяла ангажемент на всю зиму. Пора ехать.

    Треплев. Нина, я проклинал вас, ненавидел, рвал ваши письма и фотографии, но каждую минуту я сознавал, что душа моя привязана к вам навеки. Разлюбить вас я не в силах, Нина. С тех пор, как я потерял вас и как начал печататься, жизнь для меня невыносима, — я страдаю… Молодость мою вдруг как оторвало, и мне кажется, что я уже прожил на свете девяносто лет. Я зову вас, целую землю, по которой вы ходили; куда бы я ни смотрел, всюду мне представляется ваше лицо, эта ласковая улыбка, которая светила мне в лучшие годы моей жизни…

    Нина (растерянно). Зачем он так говорит, зачем он так говорит?

    Треплев. Я одинок, не согрет ничьей привязанностью, мне холодно, как в подземелье, и, что бы я ни писал, все это сухо, черство, мрачно. Останьтесь здесь, Нина, умоляю вас, или позвольте мне уехать с вами!

    Нина быстро надевает шляпу и тальму.

    Нина, зачем? Бога ради, Нина… (Смотрит, как она одевается.)

    Пауза.

    Нина. Лошади мои стоят у калитки. Не провожайте, я сама дойду… (Сквозь слезы.) Дайте воды…

    Треплев (дает ей напиться). Вы куда теперь?

    Нина. В город.

    Пауза.

    Ирина Николаевна здесь?

    Треплев. Да… В четверг дяде было нехорошо, мы ей телеграфировали, чтобы она приехала.

    Нина. Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить. (Склоняется к столу.) Я так утомилась! Отдохнуть бы… отдохнуть! (Поднимает голову.) Я — чайка… Не то. Я — актриса. Ну, да! (Услышав смех Аркадиной и Тригорина, прислушивается, потом бежит к левой двери и смотрит в замочную скважину.) И он здесь… (Возвращаясь к Треплеву.) Ну, да… Ничего… Да… Он не верил в театр, все смеялся над моими мечтами, и мало-помалу я тоже перестала верить и пала духом… А тут заботы любви, ревность, постоянный страх за маленького… Я стала мелочною, ничтожною, играла бессмысленно… Я не знала, что делать с руками, не умела стоять на сцене, не владела голосом. Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно. Я — чайка. Нет, не то… Помните, вы подстрелили чайку? Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил… Сюжет для небольшого рассказа… Это не те… (Трет себе лоб.) О чем я?.. Я говорю о сцене. Теперь уж я не так… Я уже настоящая актриса, я играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной. А теперь, пока живу здесь, я все хожу пешком, все хожу и думаю, думаю и чувствую, как с каждым днем растут мои душевные силы… Я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле — все равно, играем мы на сцене или пишем — главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни.

    Треплев (печально). Вы нашли свою дорогу, вы знаете, куда идете, а я все еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно. Я не верую и не знаю, в чем мое призвание.

    Нина (прислушиваясь). Тсс… Я пойду. Прощайте. Когда я стану большою актрисой, приезжайте взглянуть на меня. Обещаете? А теперь… (Жмет ему руку.) Уже поздно. Я еле на ногах стою… я истощена, мне хочется есть…

    Треплев. Останьтесь, я дам вам поужинать…

    Нина. Нет, нет… Не провожайте, я сама дойду… Лошади мои близко… Значит, она привезла его с собою? Что ж, все равно. Когда увидите Тригорина, то не говорите ему ничего… Я люблю его. Я люблю его даже сильнее, чем прежде… Сюжет для небольшого рассказа… Люблю, люблю страстно, до отчаяния люблю. Хорошо было прежде, Костя! Помните? Какая ясная, теплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства, — чувства, похожие на нежные, изящные цветы… Помните? (Читает.) «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли. Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах…» (Обнимает порывисто Треплева и убегает в стеклянную дверь.)

    Треплев (после паузы). Нехорошо, если кто-нибудь встретит ее в саду и потом скажет маме. Это может огорчить маму…

    В продолжение двух минут молча рвет все свои рукописи и бросает под стол, потом отпирает правую дверь и уходит.

    Дорн (стараясь отворить левую дверь). Странно. Дверь как будто заперта… (Входит и ставит на место кресло.) Скачка с препятствиями.

    Входят Аркадина, Полина Андреевна, за ними Яков с бутылками и Маша, потом Шамраев и Тригорин.

    Аркадина. Красное вино и пиво для Бориса Алексеевича ставьте сюда, на стол. Мы будем играть и пить. Давайте садиться, господа.

    Полина Андреевна (Якову). Сейчас же подавай и чай. (Зажигает свечи, садится за ломберный стол.)

    Шамраев (подводит Тригорина к шкапу). Вот вещь, о которой я давеча говорил… (Достает из шкапа чучело чайки.) Ваш заказ.

    Тригорин (глядя на чайку). Не помню! (Подумав.) Не помню!

    Направо за сценой выстрел; все вздрагивают.

    Аркадина (испуганно). Что такое?

    Дорн. Ничего. Это, должно быть, в моей походной аптеке что-нибудь лопнуло. Не беспокойтесь. (Уходит в правую дверь, через полминуты возвращается.) Так и есть. Лопнула склянка с эфиром. (Напевает.) «Я вновь пред тобою стою очарован…»

    Аркадина (садясь за стол). Фуй, я испугалась. Это мне напомнило, как… (Закрывает лицо руками.) Даже в глазах потемнело…

    Дорн (перелистывая журнал, Тригорину). Тут месяца два назад была напечатана одна статья… письмо из Америки, и я хотел вас спросить, между прочим… (берет Тригорина за талию и отводит к рампе)… так как я очень интересуюсь этим вопросом… (Тоном ниже, вполголоса.) Уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился…

    Занавес

    ↑

    О вкусах — или хорошо или ничего (лат.).

    ↑

    как следует (франц.).

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/feed/ 0 1387
    Холстомер https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/ https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:41 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/

    Холстомер

    Aproximadamente 11.520 palavras.

    Холстомер
    https://ru.wikisource.org/wiki/Холстомер_(Толстой)

    Холстомер

    I · II · III · IV · V · VI · VII · VIII · IX · X · XI · XII

    Посвящается памяти М. А. Стаховича

    ГЛАВА I

    Всё выше и выше поднималось небо, шире расплывалась заря, белее становилось матовое серебро росы, безжизненнее становился серп месяца, звучнее — лес, люди начинали подниматься, и на барском конном дворе чаще и чаще слышалось фырканье, возня по соломе и даже сердитое визгливое ржанье столпившихся и повздоривших за что-то лошадей.

    — Но-о! успеешь! проголодались! — сказал старый табунщик, отворяя скрипящие ворота. — Куда? — крикнул он, замахиваясь на кобылку, которая сунулась было в ворота.

    Табунщик Нестер был одет в казакин, подпоясанный ремнем с набором, кнут у него был захлестнут через плечо, и хлеб в полотенце был за поясом. В руках он нес седло и уздечку.

    Лошади нисколько не испугались и не оскорбились насмешливым тоном табунщика, они сделали вид, что им все равно, и неторопливо отошли от ворот, только одна старая караковая гривастая кобыла приложила ухо и быстро повернулась задом. При этом случае молодая кобылка, стоявшая сзади и до которой это вовсе не касалось, взвизгнула и поддала задом первой попавшейся лошади.

    — Но-о! — еще громче и грознее закричал табунщик в направился в угол двора.

    Из всех лошадей, находившихся на варке (их было около сотни), меньше всех нетерпения показывал пегий мерин, стоявший одиноко в углу под навесом и, прищурив глаза, лизавший дубовую соху сарая. Неизвестно, какой вкус находил в этом пегий мерин, но выражение его было серьезно и задумчиво, когда он это делал.

    — Балуй! — опять тем же тоном обратился к нему табунщик, подходя к нему и кладя на навоз подле него седло и залоснившийся потник.

    Пегий мерин перестал лизать и, не шевелясь, долго смотрел на Нестера. Он не засмеялся, не рассердился, не нахмурился, а понес только всем животом и тяжело, тяжело вздохнул и отвернулся. Табунщик обнял его шею и надел уздечку.

    — Что вздыхаешь? — сказал Нестер.

    Мерин взмахнул хвостом, как будто говоря: «Так, ничего, Нестер». Нестер положил на него потник и седло, причем мерин приложил уши, выражая, должно быть, свое неудовольствие, но его только выбранили за это дрянью и стали стягивать подпруги. При этом мерин надулся, но ему всунули палец в рот и ударили коленом в живот, так что он должен был выпустить дух. Несмотря на то, когда зубом подтягивали трок, он еще раз приложил уши и даже оглянулся. Хотя он знал, что это не поможет, он все-таки считал нужным выразить, что ему это неприятно и всегда будет показывать это. Когда он был оседлан, он отставил оплывшую правую ногу и стал жевать удила, тоже по каким-то особенным соображениям, потому что пора ему было знать, что в удилах не может быть никакого вкуса.

    Нестер по короткому стремени влез на мерина, размотал кнут, выпростал из-под колена казакин, уселся на седле особенной, кучерской, охотничьей, табунщичьей посадкой и дернул за поводья. Мерин поднял голову, изъявляя готовность идти, куда прикажут, но не тронулся с места. Он знал, что, прежде чем ехать, многое еще будут кричать, сидя на нем, приказывать другому табунщику Ваське и лошадям. Действительно, Нестер стал кричать: «Васька! а Васька! Маток выпустил, что ль? Куда ты, лешой! Но! Аль спишь. Отворяй, пущай наперед матки пройдут» — и т. д.

    Ворота заскрипели, Васька, сердитый и заспанный, держа лошадь в поводу, стоял у вереи и пропускал лошадей. Лошади одна за одной, осторожно ступая по соломе и обнюхивая ее, стали проходить: молодые кобылки, стригуны, сосунчики и тяжелые матки, осторожно, по одной, в воротах пронося свои утробы. Молодые кобылки теснились иногда по двое, по трое, кладя друг другу головы через спины, и торопились ногами в воротах, за что всякий раз получали бранные слова от табунщиков. Сосунчики бросались к ногам иногда чужих маток и звонко ржали, отзываясь на короткое гоготанье маток.

    Молодая кобылка-шалунья, как только выбралась за ворота, загнула вниз и набок голову, взнесла задом и взвизгнула; но все-таки не посмела забежать вперед серой старой, осыпанной гречкой Жулдыбы, которая тихим, тяжелым шагом, с боку на бок переваливая брюхо, степенно шла, как всегда, впереди всех лошадей.

    За несколько минут столь оживленный полный варок печально опустел; грустно торчали столбы под пустыми навесами, и виднелась одна измятая, унавоженная солома. Как ни привычна была эта картина опустения пегому мерину, она, должно быть, грустно подействовала на него. Он медленно, как бы кланяясь, опустил и поднял голову, вздохнул, насколько ему позволял стянутый трок, и, ковыляя своими погнутыми нерасходившимися ногами, побрел за табуном, унося на своей костлявой спине старого Нестера.

    «Знаю: теперь, как выедем на дорогу, он станет высекать огонь и закурит свою деревянную трубочку в медной оправе и с цепочкой,— думал мерин. — Я рад этому, потому что рано поутру, с росой, мне приятен этот запах и напоминает много приятного; досадно только, что с трубочкой в зубах старик всегда раскуражится, что-то вообразит о себе и сядет боком, непременно боком; а мне больно с этой стороны. Впрочем, бог с ним, мне не в новости страдать для удовольствия других. Я даже стал уже находить какое-то лошадиное удовольствие в этом. Пускай его хорохорится, бедняк. Ведь только и храбриться ему одному, пока его никто не видит, пускай сидит боком»,— рассуждал мерин и, осторожно ступая покоробленными ногами, шел посередине дороги.

    ГЛАВА II

    Пригнав табун к реке, около которой должны были пастись лошади, Нестер слез и расседлал. Табун между тем уже медленно стал разбираться по не сбитому еще лугу, покрытому росой и паром, поднимавшимся одинаково от луга и от реки, огибавшей его.

    Сняв уздечку с пегого мерина, Нестер почесал его под шеей, в ответ на что мерин, в знак благодарности и удовольствия, закрыл глаза. «Любит, старый пес!» — проговорил Нестер. Мерин же нисколько не любил этого чесанья и только из деликатности притворялся, что оно ему приятно, он помотал головой в знак согласия. Но вдруг, совершенно неожиданно и без всякой причины, Нестер, предполагая, может быть, что слишком большая фамильярность может дать ложные о своем значении мысли пегому мерину, Нестер без всякого приготовления оттолкнул от себя голову мерина и, замахнувшись уздой, очень больно ударил пряжкой узды мерина по сухой ноге и, ничего не говоря, пошел на бугорок к пню, около которого он сиживал обыкновенно.

    Поступок этот хотя и огорчил пегого мерина, он не показал никакого вида и, медленно помахивая вылезшим хвостом и принюхиваясь к чему-то и только для рассеянья пощипывая траву, пошел к реке. Не обращая никакого вниманья на то, что выделывали вокруг него обрадованные утром молодые кобылки, стригунки и сосунчики, и зная, что здоровее всего, особенно в его лета, прежде напиться хорошенько натощак, а потом уже есть, он выбрал где поотложее и просторнее берег и, моча копыты и щетку ног, всунул храп в воду и стал сосать воду сквозь свои прорванные губы, поводить наполнявшимися боками и от удовольствия помахивать своим жидким пегим хвостом с оголенной репицею.

    Бурая кобылка, забияка, всегда дразнившая старика и делавшая ему всякие неприятности, и тут по воде подошла к нему, как будто по своей надобности, но только с тем, чтобы намутить ему воду перед носом. Но пегий уж напился и, как будто не замечая умысла бурой кобылки, спокойно вытащил одну за другой свои увязшие ноги, отряхнул голову и, отойдя в сторонку от молодежи, принялся есть. На различные манеры отставляя ноги и не топча лишней травы, он, почти не разгибаясь, ел ровно три часа. Наевшись так, что брюхо у него повисло, как мешок на худых крутых ребрах, он установился ровно на всех четырех больных ногах так, чтобы было как можно менее больно, особенно правой передней ноге, которая была слабее всех, и заснул.

    Бывает старость величественная, бывает гадкая, бывает жалкая старость. Бывает и гадкая и величественная вместе. Старость пегого мерина была именно такого рода.

    Мерин был роста большого — не менее двух аршин трех вершков. Мастью он было вороно-пегий. Таким он был, но теперь вороные пятна стали грязно-бурого цвета. Пежина его составлялась из трех пятен: одно на голове с кривой, сбоку носа, лысиной и до половины шеи. Длинная и засоренная репьями грива была где белая, где буроватая. Другое пятно шло вдоль правого бока и до половины живота; третье пятно на крупе, захватывая верхнюю часть хвоста и до половины ляжек. Остаток хвоста был белесоватый, пестрый. Большая костлявая голова с глубокими впадинами над глазами и отвисшей, разорванной когда-то черной губой тяжело и низко висела на выгнутой от худобы, как будто деревянной шее. Из-за отвисшей губы виден был прикушенный на сторону черноватый язык и желтые остатки съеденных нижних зубов. Уши, из которых одно было разрезано, опускались низко по бокам и изредка только лениво поводились, чтобы спугивать липших мух. Один клок еще длинный от челки висел сзади за ухом, открытый лоб был углублен и шершав, на просторных салазках мешками висела кожа. На шее и голове жилы связались узлами, вздрагивавшими и дрожавшими при каждом прикосновении мухи. Выражение лица было строго-терпеливое, глубокомысленное и страдальческое. Передние ноги его были дугой согнуты в коленях, на обоих копытах были наплывы, и на одной, на которой пежина доходила до половины ноги, около колена была в кулак большая шишка. Задние ноги были свежее; но стерты на ляжках, видимо, давно, и шерсть уже не зарастала на этих местах. Все ноги казались несоразмерно длинны по худобе стана. Ребра, хотя и крутые, были так открыты и обтянуты, что шкура, казалось, присохла к лощинкам между ними. Холка и спина были испещрены старыми побоями, и сзади была еще свежая опухшая и гноящаяся болячка; черная репица хвоста с обозначавшимися на ней позвонками торчала длинная и почти голая. На буром крупе, около хвоста, была заросшая белыми волосами в ладонь рана, вроде укуса, другая рана-рубец видна была в передней лопатке. Задние коленки и хвост были нечисты от постоянного расстройства желудка. Шерсть по всему телу, хотя и короткая, стояла торчком. Но, несмотря на отвратительную старость этой лошади, невольно задумывался, взглянув на нее, а знаток сразу бы сказал, что это была в свое время замечательно хорошая лошадь.

    Знаток сказал бы даже, что была только одна порода в России, которая могла дать такую широкую кость, такие громадные мослаки, такие копыты, такую тонкость кости ноги, такой постанов шеи, главное, такую кость головы, глаз — большой, черный и светлый, и такие породистые комки жил около головы и шеи, тонкую шкуру и волос. Действительно, было что-то величественное в фигуре этой лошади и в страшном соединении в ней отталкивающих признаков дряхлости, усиленной пестротой шерсти, и приемов и выражения самоуверенности и спокойствия сознательной красоты и силы.

    Как живая развалина, он стоял одиноко посереди росистого луга, а недалеко от него слышались топот, фырканье, молодое ржанье, взвизгиванье рассыпавшегося табуна.

    ГЛАВА III

    Солнце уже выбралось выше леса и ярко блестело на траве и извивах реки. Роса обсыхала и собиралась каплями, кое-где, около болотца и над лесом, как дымок, расходился последний утренний пар. Тучки кудрявились, но ветру еще не было. За рекой щетинкой стояла зеленая, свертывавшаяся в трубку рожь, и пахло свежей зеленью и цветом. Кукушка куковала с прихрипываньем из леса, и Нестер, развалившись на спину, считал, сколько лет ему еще жить. Жаворонки поднимались над рожью и лугом. Запоздалый заяц попался между табуна и, выскочив на простор, сел у куста и прислушивался. Васька задремал, уткнув голову в траву, кобылки еще просторнее, обойдя его, рассыпались понизу. Старые, пофыркивая, прокладывали по росе светлый следок и все выбирали такое место, где бы никто не мешал им, но уж не ели, а только закусывали вкусными травками. Весь табун незаметно подвигался в одном направлении. И опять старая Жулдыба, степенно выступая впереди других, показывала возможность идти дальше. Молодая, в первый раз ожеребившаяся, вороная Мушка беспрестанно гоготала и, подняв хвост, фыркала на своего лиловенького сосунчика, который, дрожа коленами, ковылял около ней. Караковая холостая Ласточка, как атласная, гладкая и блестящая шерстью, опустив голову так, что черная шелковистая челка закрывала ей лоб и глаза, играла с травою,— щипнет и бросит и стукнет мокрой от росы ногой с пушистой щеткой. Один из старших сосунчиков, должно быть воображая себе какую-нибудь игру, уже двадцать шесть раз подняв панашем коротенький кудрявый хвостик, обскакал кругом своей матки, которая спокойно щипала траву, успев уже привыкнуть к характеру своего сына, и только изредка косилась на него большим черным глазом. Один из самых маленьких сосунов, черный, головастый, с удивленно торчащей между ушами челкой и хвостиком, свернутым еще на ту сторону, на которую он был загнут в брюхе матери, уставив уши и тупые глаза, не двигаясь с места, пристально смотрел на сосуна, который скакал и пятился, неизвестно, завидуя или осуждая, зачем он это делает. Которые сосут, подталкивая носом, которые, неизвестно почему, несмотря на зовы матерей, бегут маленькой, неловкой рысцой прямо в противуположную сторону, как будто отыскивая что-то, и потом, неизвестно для чего, останавливаются и ржут отчаянно-пронзительным голосом; которые лежат боком вповалку, которые учатся есть траву, которые чешутся задней ногой за ухом. Две еще жеребые кобылы ходят отдельно и, медленно передвигая ноги, все еще едят. Видно, что их положение уважаемо другими, и никто из молодежи не решается подходить и мешать. Ежели и вздумает какая-нибудь шалунья подойти близко к ним, то одного движенья уха и хвоста достаточно, чтобы показать им всю неприличность их поведенья.

    Стригунки, годовалые кобылки притворяются уж большими и степенными и редко подпрыгивают и сходятся с веселыми компаниями. Они чинно едят траву, выгибая свои лебединые стриженые шейки, и, как будто у них тоже есть хвосты, помахивают своими веничками. Так же, как большие, некоторые ложатся, катаются или чешут друг друга. Самая веселая компания составляется из двухлеток-трехлеток и холостых кобыл. Они ходят почти все вместе и отдельно веселой девичьей гурьбой. Между ними слышится топот, взвизгиванье, ржанье, брыканье. Они сходятся, кладут головы друг другу через плечи, обнюхиваются, прыгают и иногда, всхрапнув и подняв трубой хвост, полурысью, полутропотой гордо и кокетливо пробегают перед товарками. Первой красавицей и затейщицей между всей этой молодежью была шалунья бурая кобылка. Что она затевала, то делали и другие; куда она шла, туда за ней шла и вся гурьба красавиц. Шалунья была в особенно игривом расположенье в это утро. Веселый стих нашел на нее так, как он находит и на людей. Еще на водопое, подшутив над стариком, она побежала вдоль по воде, притворилась, что испугалась чего-то, храпнула и во все ноги понеслась в поле, так что Васька должен был скакать за ней и за другими, увязавшимися за ней. Потом, поев немного, она начала валяться, потом дразнить старух тем, что заходила вперед их, потом отбила одного сосунка и начала бегать за ним, как будто желая укусить его. Мать испугалась и бросила есть, сосунчик кричал жалким голосом, но шалунья ничем даже не тронула его, а только попугала его и доставила зрелище товаркам, которые с сочувствием смотрели на ее проделки. Потом она затеяла вскружить голову чалой лошадке, на которой далеко за рекой по ржам проезжал мужичок с сохою. Она остановилась, гордо, несколько набок, подняла голову, встряхнулась и заржала сладким, нежным и протяжным голосом. И шалость, и чувство, и некоторая грусть выражались в этом ржанье. В нем было и желанье, и обещанье любви, и грусть по ней.

    Вон дергач, в густом тростнике, перебегая с места на место, страстно зовет к себе свою подругу, вон и кукушка и перепел поют любовь, и цветы по ветру пересылают свою душистую пыль друг другу.

    «И я и молода, и хороша, и сильна,— говорило ржанье шалуньи,— а мне не дано было до сей поры испытать сладость этого чувства, не только не дано испытать, но ни один любовник, ни один еще не видал меня».

    И многозначащее ржанье грустно и молодо отозвалось низом и полем и издалека донеслось до чалой лошадки. Она подняла уши и остановилась. Мужик ударил ее лаптем, но чалая лошадка была очарована серебряным звуком далекого ржанья и заржала тоже. Мужик рассердился, дернул ее вожжами и ударил так лаптем по брюху, что она не успела докончить своего ржанья и пошла дальше. Но чалой лошадке стало сладко и грустно, и из далеких ржей долго еще долетали до табуна звуки начатого страстного ржанья и сердитого голоса мужика.

    Ежели от одного звука этого голоса чалая лошадка могла ошалеть так, что забыла свою должность, что бы было с ней, ежели бы она видела всю красавицу шалунью, как она, насторожив уши, растопырив ноздри, втягивая в себя воздух и куда-то порываясь и дрожа всем своим молодым и красивым телом, звала ее.

    Но шалунья долго не задумывалась над своими впечатленьями. Когда голос чалого замолк, она насмешливо поржала еще и, опустив голову, стала копать ногой землю, а потом пошла будить и дразнить пегого мерина. Пегий мерин был всегдашним мучеником и шутом этой счастливой молодежи. Он страдал от этой молодежи больше, чем от людей. Ни тем, ни другим он не делал зла. Людям он был нужен, но за что же мучали его молодые лошади?

    ГЛАВА IV

    Он был стар, они были молоды; он был худ, они были сыты; он был скучен, они были веселы. Стало быть, он был совсем чужой, посторонний, совсем другое существо, и нельзя было жалеть его. Лошади жалеют только самих себя и изредка только тех, в шкуре кого они себя легко могут представить. Но ведь не виноват же был пегий мерин в том, что он был стар и тощ и уродлив?.. Казалось бы, что нет. Но по-лошадиному он был виноват, и правы были всегда только те, которые были сильны, молоды и счастливы, те, у которых было все впереди, те, у которых от ненужного напряженья дрожал каждый мускул и колом поднимался хвост кверху. Может быть, что и сам пегий мерин понимал это и в спокойные минуты соглашался, что он виноват тем, что прожил уже жизнь, что ему надо платить за эту жизнь; но он все-таки был лошадь и не мог удерживаться часто от чувств оскорбленья, грусти и негодованья, глядя на всю эту молодежь, казнившую его за то самое, чему все они будут подлежать в конце жизни. Причиной безжалостности лошадей было тоже и аристократическое чувство. Каждая из них вела свою родословную по отцу или по матери от знаменитого Сметанки, пегий же был неизвестно какого рода; пегий был пришлец, купленный три года тому назад за восемьдесят рублей ассигнациями на ярманке.

    Бурая кобылка, как будто прогуливаясь, подошла к самому носу пегого мерина и толкнула его. Он уж знал, что это такое, и, не открывая глаз, приложил уши и оскалился. Кобылка повернулась задом и сделала вид, что хочет ударить его. Он открыл глаза и отошел в другую сторону. Спать ему уже не хотелось, и он начал есть. Снова шалунья, сопутствуемая своими подругами, подошла к мерину. Двухлетняя лысая кобылка, очень глупая, всегда подражавшая и во всем следовавшая за бурой, подошла с ней вместе и, как всегда поступают подражатели, начала пересаливать то самое, что делала зачинщица. Бурая кобылка обыкновенно подходила как будто по своему делу и проходила мимо самого носа мерина, не глядя на него, так что он решительно не знал, сердиться или нет, и это было действительно смешно. Она сделала это и теперь, но лысая, шедшая за ней и особенно развеселившаяся, уже прямо грудью ударила мерина. Он снова оскалил зубы, взвизгнул и с прытью, которую нельзя бы было ожидать от него, бросился за ней и укусил ее в ляжку. Лысенькая ударила всем задом и тяжело ударила старика по худым голым ребрам. Старик захрипел даже, хотел броситься еще, но потом раздумал и, тяжело вздохнув, отошел в сторону. Должно быть, вся молодежь табуна приняла за личное оскорбление дерзость, которую позволил себе пегий мерин в отношении лысой кобылки, и весь остальной день ему решительно не давали кормиться и ни на минуту не давали покоя, так что табунщик несколько раз унимал их и не мог понять, что с ними сделалось. Мерин так был обижен, что сам подошел к Нестеру, когда старик собрался гнать назад табун, и почувствовал себя счастливее и покойнее, когда его оседлали и сели на него.

    Бог знает, о чем думал старик мерин, унося на своей спине старика Нестера. С горечью ли думал он о неотвязчивой и жестокой молодежи, или, с свойственной старикам презрительной и молчаливой гордостью, прощал своих обидчиков, только он ничем не проявил своих размышлений до самого дома. В этот вечер к Нестеру приехали кумовья, и, прогоняя табун мимо дворовых изб, он заметил телегу с лошадью, привязанную к его крыльцу. Загнав табун, он так поторопился, что, не сняв седла, пустил на двор мерина и, крикнув Ваське, чтоб он расседлал табунного, запер ворота и пошел к кумовьям. Вследствие ли оскорбления, нанесенного лысой кобылке, Сметанкиной правнучке, «коростовой дрянью», купленной на конной и не знающей отца и матери, и оскорбленного поэтому аристократического чувства всего варка, или вследствие того, что мерин в высоком седле без седока представлял странно фантастическое для лошадей зрелище, только на варке произошло в эту ночь что-то необыкновенное. Все лошади, молодые и старые, с оскаленными зубами бегали за мерином, гоняя его по двору, раздавались звуки копыт об его худые бока и тяжелое кряхтение. Мерин не мог более переносить этого, не мог более избегать ударов. Он остановился посередине двора, на лице его выразилось отвратительное слабое озлобление бессильной старости, потом отчаяние; он приложил уши, и вдруг что-то такое сделал, отчего все лошади вдруг затихли. Подошла самая старая кобыла Вязопуриха, понюхала мерина и вздохнула. Вздохнул и мерин.

    ГЛАВА V

    Посередине освещенного луной двора стояла высокая худая фигура мерина с высоким седлом, с торчащей шишкой луки. Лошади неподвижно и в глубоком молчании стояли вокруг него, как будто они что-то новое, необыкновенное узнали от него. И точно, новое и неожиданное они узнали от него.

    Вот что они узнали от него.

    НОЧЬ 1-я

    — Да, я сын Любезного первого и Бабы. Имя мое по родословной Мужик первый. Я Мужик первый по родословной, я Холстомер по-уличному, прозванный так толпою за длинный и размашистый ход, равного которому не было в России. По происхождению нет в мире лошади выше меня по крови. Я никогда бы не сказал вам этого. К чему? Вы бы никогда не узнали меня. Как не узнавала меня Вязопуриха, бывшая со мной вместе в Хреновом и теперь только признавшая меня. Вы бы и теперь не поверили мне, ежели бы не было свидетельства этой Вязопурихи. Я бы никогда не сказал вам этого. Мне не нужно лошадиное сожаление. Но вы хотели этого. Да, я тот Холстомер, которого отыскивают и не находят охотники, тот Холстомер, которого знал сам граф и сбыл с завода за то, что я обежал его любимца Лебедя.

    Когда я родился, я не знал, что такое значит пегий , Я думал, что я лошадь. Первое замечание о моей шерсти, помню, глубоко поразило меня и мою мать. Я родился, должно быть, ночью, к утру я, уже облизанный матерью, стоял на ногах. Помню, что мне все чего-то хотелось и все мне казалось чрезвычайно удивительно и вместе чрезвычайно просто. Денники у нас были в длинном теплом коридоре, с решетчатыми дверьми, сквозь которые все видно было. Мать подставляла мне соски, а я был так еще невинен, что тыкал носом то ей под передние ноги, то под комягу. Вдруг мать оглянулась на решетчатую дверь и, перенесши через меня ногу, посторонилась. Дневальный конюх смотрел к нам в денник через решетку.

    — Ишь ты, Баба-то ожеребилась,— сказал он и стал отворять задвижку; он взошел по свежей постилке и обнял меня руками. — Глянь-ка, Тарас,— крикнул он,— пегой какой, ровно сорока.

    Я рванулся от него и спотыкнулся на колени.

    — Вишь, чертенок,— проговорил он.

    Мать обеспокоилась, но не стала защищать меня и, только тяжело-тяжело вздохнув, отошла немного в сторону. Пришли конюха и стали смотреть меня. Один побежал объявить конюшему. Все смеялись, глядя на мои пежины, и давали мне разные странные названия. Не только я, но и мать не понимала значения этих слов. До сих пор между нами и всеми моими родными не было ни одного пегого. Мы не думали, чтоб в этом было что-нибудь дурное. Сложение же и силу мою и тогда все хвалили.

    — Вишь, какой шустрый,— говорил конюх,— не удержишь.

    Через несколько времени пришел конюший и стал удивляться на мой цвет, он даже казался огорченным.

    — И в кого такая уродина,— сказал он,— генерал его теперь не оставит в заводе. Эх, Баба, посадила ты меня,— обратился он к моей матери. — Хоть бы лысого ожеребила, а то вовсе пегого!

    Мать моя ничего не отвечала и, как всегда в подобных случаях, опять вздохнула.

    — И в какого черта он уродился, точно мужик,— продолжал он,— в заводе нельзя оставить, срам, а хорош, очень хорош,— говорил и он, говорили и все, глядя на меня. Через несколько дней пришел и сам генерал посмотреть на меня, и опять все чему-то ужасались и бранили меня и мою мать за цвет моей шерсти. «А хорош, очень хорош»,— повторял всякий, кто только меня видел.

    До весны мы жили в маточной все порознь, каждый при своей матери, только изредка, когда снег на крышах варков стал уже таять от солнца, нас с матерями стали выпускать на широкий двор, устланный свежей соломой. Тут в первый раз я узнал всех своих родных, близких и дальних. Тут из разных дверей я видел, как выходили с своими сосунками все знаменитые кобылы того времени. Тут была старая Голанка, Мушка — Сметанкина дочь, Краснуха, верховая Доброхотиха, все знаменитости того времени, все собирались тут с своими сосунками, похаживали по солнышку, катались по свежей соломе и обнюхивали друг друга, как и простые лошади. Вид этого варка, наполненного красавицами того времени, я не могу забыть до сих пор. Вам странно думать и верить, что и я был молод и резов, но это так было. Тут была эта самая Вязопуриха, тогда еще годовалым стригунчиком — милой, веселой и резвой лошадкой; но, не в обиду будь ей сказано, несмотря на то, что она редкостью по крови теперь считается между вами, тогда она была из худших лошадей того приплода. Она сама вам подтвердит это.

    Пестрота моя, так не нравившаяся людям, чрезвычайно понравилась всем лошадям; все окружили меня, любовались и заигрывали со мною. Я начал уже забывать слова людей о моей пестроте и чувствовал себя счастливым. Но скоро я узнал первое горе в моей жизни, и причиной его была мать. Когда уже начало таять, воробьи чирикали под навесом и в воздухе сильнее начала чувствоваться весна, мать моя стала переменяться в обращении со мною. Весь нрав ее изменился; то она вдруг без всякой причины начинала играть, бегая по двору, что совершенно не шло к ее почтенному возрасту; то задумывалась и начинала ржать; то кусала и брыкала в своих сестер-кобыл; то начинала обнюхивать меня и недовольно фыркать; то, выходя на солнце, клала свою голову чрез плечо своей двоюродной сестре Купчихе и долго задумчиво чесала ей спину и отталкивала меня от сосков. Один раз пришел конюший, велел надеть на нее недоуздок,— и ее повели из денника. Она заржала, я откликнулся ей и бросился за нею; но она и не оглянулась на меня. Конюх Тарас схватил меня в охапку, в то время как затворяли дверь за выведенной матерью. Я рванулся, сбил конюха в солому,— но дверь была заперта, и я только слышал все удалявшееся ржание матери. И в ржании этом я уже не слышал призыва, а слышал другое выражение. На ее голос далеко отозвался могущественный голос, как я после узнал, Доброго первого, который с двумя конюхами по сторонам шел на свидание с моею матерью. Я не помню, как вышел Тарас из моего денника: мне было слишком грустно. Я чувствовал, что навсегда потерял любовь своей матери. И все оттого, что я пегий, думал я, вспоминая слова людей о своей шерсти, и такое зло меня взяло, что я стал биться об стены денника головой и коленами — и бился до тех пор, пока не вспотел и не остановился в изнеможении.

    Через несколько времени мать вернулась ко мне. Я слышал, как она рысцой и непривычным ходом подбегала к нашему деннику, по коридору. Ей отворили дверь, я не узнал ее, как она помолодела и похорошела. Она обнюхала меня, фыркнула и начала гоготать. По всему выражению ее я видел, что она меня не любила. Она рассказывала мне про красоту Доброго и про свою любовь к нему. Свидания эти продолжались, и между мною и матерью отношения становились холоднее и холоднее.

    Скоро нас выпустили на траву. С этой поры я узнал новые радости, которые мне заменили потерю любви моей матери. У меня были подруги и товарищи, мы вместе учились есть траву, ржать так же, как и большие, и, подняв хвосты, скакать кругами вокруг своих матерей. Это было счастливое время. Мне все прощалось, все меня любили, любовались мною и снисходительно смотрели на все, что бы я ни сделал. Это продолжалось недолго. Тут скоро случилось со мной ужасное. — Мерин вздохнул тяжело-тяжело и пошел прочь от лошадей.

    Заря уже давно занялась. Заскрипели ворота, вошел Нестер. Лошади разошлись. Табунщик оправил седло на мерине и выгнал табун.

    ГЛАВА VI

    НОЧЬ 2-Я

    Как только лошади были загнаны, они опять столпились вокруг пегого.

    — В августе месяце нас разлучили с матерью,— продолжал пегий, — и я не чувствовал особенного горя. Я видел, что мать моя носила уже меньшого моего брата, знаменитого Усана, и я уже не был тем, чем был прежде. Я не ревновал, но я чувствовал, что становился холодней к ней. Кроме того, я знал, что, оставив мать, я поступлю в общее отделение жеребят, где мы стояли по двое и по трое,— и каждый день всей гурьбой молодежи выходили на воздух. Я стоял в одном деннике с Милым. Милый был верховый, и впоследствии на нем ездил император, и его изображали на картинках и в статуях. Тогда он еще был простой сосунок, с глянцевитой нежной шерстью, лебединой шейкой и, как струнки, ровными и тонкими ногами. Он был всегда весел, добродушен и любезен; всегда был готов играть, лизаться и подшутить над лошадью или человеком. Мы с ним невольно подружились, живя вместе, и дружба эта продолжалась во все время нашей молодости. Он был весел и легкомыслен. Он тогда уже начинал любить, заигрывал с кобылками и смеялся над моей невинностью. И, на мое несчастье, я из самолюбия стал подражать ему; и очень скоро увлекся любовью. И эта ранняя склонность моя была причиной величайшей перемены моей судьбы. Случилось так, что я увлекся.

    Вязопуриха была старше меня одним годом, мы с нею были особенно дружны; но под конец осени я заметил, что она начала дичиться меня... ...Но я не стану рассказывать всей этой несчастной истории моей первой любви, она сама помнит мое безумное увлечение, окончившееся для меня самой важной переменой в моей жизни. Табунщики бросились гонять ее и бить меня. Вечером меня загнали в особый денник; я ржал целую ночь, как будто предчувствуя события завтрашнего дня.

    Наутро пришли в коридор моего денника генерал, конюший, конюха и табунщики, и начался страшный крик. Генерал кричал на конюшего, конюший оправдывался, что он не велел меня пускать, а что это самовольно сделали конюха. Генерал сказал, что он всех перепорет, а жеребчиков нельзя держать. Конюший обещался, что все исполнит. Они затихли и ушли. Я ничего не понимал, но я видел, что что-то такое замышлялось обо мне.

    На другой день после этого я уже навеки перестал ржать, я стал тем, что я теперь. Весь свет изменился в моих глазах. Ничто мне не стало мило, я углубился в себя и стал размышлять. Сначала мне все было постыло. Я перестал даже пить, есть и ходить, а уж об игре и думать нечего. Иногда мне приходило в голову взбрыкнуть, поскакать, поржать; но сейчас же представлялся страшный вопрос: зачем? к чему? И последние силы пропадали.

    Один раз меня проваживали вечером, в то время как табун гнали с поля. Я издалека еще увидал облако пыли с неясными знакомыми очертаниями всех наших маток. Я услыхал веселое гоготанье и топот. Я остановился, несмотря на то, что веревка недоуздка, за который меня тянул конюх, резала мне затылок, и стал смотреть на приближающийся табун, как смотрят на всегда потерянное и невозвратимое счастие. Они приближались, и я различал по одной — все мне знакомые, красивые, величавые, здоровые и сытые фигуры. Кое-кто из них тоже оглянулся на меня. Я не чувствовал боль от дерганья недоуздка конюха. Я забылся и невольно, по старой памяти, заржал и побежал рысью; но ржание мое отозвалось грустно, смешно и нелепо. В табуне не засмеялись,— но я заметил, как многие из них из приличия отвернулись от меня. Им, видимо, и гадко, и жалко, и совестно, а главное — смешно было на меня. Им смешно было на мою тонкую невыразительную шею, большую голову (я похудел в это время), на мои длинные, неуклюжие ноги и на глупый аллюр рысцой, который я, по старой привычке, предпринял вокруг конюха. Никто не отозвался на мое ржание, все отвернулись от меня. Я вдруг все понял, понял, насколько я навсегда стал далек от всех их, и не помню, как пришел домой за конюхом.

    Я уже и прежде показывал склонность к серьезности и глубокомыслию, теперь же во мне сделался решительный переворот. Моя пежина, возбуждавшая такое странное презрение в людях, мое странное неожиданное несчастье и еще какое-то особенное положение мое на заводе, которое я чувствовал, но никак еще не мог объяснить себе, заставили меня углубиться в себя. Я задумывался над несправедливостью людей, осуждавших меня за то, что я пегий, я задумывался о непостоянстве материнской и вообще женской любви и зависимости ее от физических условий, и главное, я задумывался над свойствами той странной породы животных, с которыми мы так тесно связаны и которых мы называем людьми,— теми свойствами, из которых вытекала особенность моего положения на заводе, которую я чувствовал, но не мог понять. Значение этой особенности и свойств людских, на которых она была основана, открылось мне по следующему случаю.

    Это было зимою во время праздников. Целый день мне не давали корму и не поили меня. Как я после узнал, это происходило потому, что конюх был пьян. В этот же день конюший взошел ко мне, посмотрел, что нет корму, и начал ругать самыми дурными словами конюха, которого здесь не было, потом ушел. На другой день конюх с другим товарищем взошел в наш денник задавать нам сена, я заметил, что он особенно был бледен и печален; в особенности в выражении длинной спины его было что-то значительное и вызывающее сострадание. Он сердито бросил сено за решетку; я сунулся было головой чрез его плечо; но он кулаком так больно ударил меня по храпу, что я отскочил. Он еще ударил меня сапогом по животу.

    — Кабы не этот коростовый,— сказал он,— ничего бы не было.

    — А что? — спросил другой конюх.

    — Небось графских не ходит проведывать, а своего жеребенка по два раза в день наведывает.

    — Разве отдали ему пегого-то? —спросил другой.

    — Продали, подарили ли, пес их ведает. Графских хоть всех голодом помори — ничего, а вот как смел его жеребенку корму не дать. Ложись,— говорит,— и ну бузовать. Христианства нет. Скотину жалчей человека, креста, видно, на нем нет, сам считал, варвар. Генерал так не парывал, всю спину исполосовал, видно, христианской души нет.

    То, что они говорили о сечении и о христианстве, я хорошо понял,— но для меня совершенно было темно тогда, что такое значили слова: своего, его жеребенка, из которых я видел, что люди предполагали какую-то связь между мною и конюшим. В чем состояла эта связь, я никак не мог понять тогда. Только гораздо уже после, когда меня отделили от других лошадей, я понял, что это значило. Тогда же я никак не мог понять, что такое значило то, что меня называли собственностью человека. Слова: моя лошадь, относимые ко мне, живой лошади, казались мне так же странны, как слова: моя земля, мой воздух, моя вода.

    Но слова эти имели на меня огромное влияние. Я не переставая думал об этом и только долго после самых разнообразных отношении с людьми понял, наконец, значение, которое приписывается людьми этим странным словам. Значение их такое: люди руководятся в жизни не делами, а словами. Они любят не столько возможность делать или не делать что-нибудь, сколько возможность говорить о разных предметах условленные между ними слова. Таковые слова, считающиеся очень важными между ними, суть слова: мой, моя, мое, которые они говорят про различные вещи, существа и предметы, даже про землю, про людей и про лошадей. Про одну и ту же вещь они условливаются, чтобы только один говорил — мое . И тот, кто про наибольшее число вещей по этой условленной между ними игре говорит мое , тот считается у них счастливейшим. Для чего это так, я не знаю; но это так. Я долго прежде старался объяснить себе это какою-нибудь прямою выгодою; но это оказалось несправедливым.

    Многие из тех людей, которые меня, например, называли своей лошадью, не ездили на мне, но ездили на мне совершенно другие. Кормили меня тоже не они, а совершенно другие. Делали мне добро опять-таки не они — те, которые называли меня своей лошадью, а кучера, коновалы и вообще сторонние люди. Впоследствии, расширив круг своих наблюдений, я убедился, что не только относительно нас, лошадей, понятие мое не имеет никакого другого основания, как низкий и животный людской инстинкт, называемый ими чувством или правом собственности. Человек говорит: «дом мой», и никогда не живет в нем, а только заботится о постройке и поддержании дома. Купец говорит: «моя лавка». «Моя лавка сукон», например,— и не имеет одежды из лучшего сукна, которое есть у него в лавке. Есть люди, которые землю называют своею, а никогда не видали этой земли и никогда по ней не проходили. Есть люди, которые других людей называют своими, а никогда не видали этих людей; и все отношение их к этим людям состоит в том, что они делают им зло. Есть люди, которые женщин называют своими женщинами или женами, а женщины эти живут с другими мужчинами. И люди стремятся в жизни не к тому, чтобы делать то, что они считают хорошим, а к тому, чтобы называть как можно больше вещей своими . Я убежден теперь, что в этом-то и состоит существенное различие людей от нас. И потому, не говоря уже о других наших преимуществах перед людьми, мы уже по одному этому смело можем сказать, что стоим в лестнице живых существ выше, чем люди: деятельность людей — по крайней мере, тех, с которыми я был в сношениях, руководима словами, наша же — делом. И вот это право говорить обо мне моя лошадь получил конюший и от этого высек конюха. Это открытие сильно поразило меня и вместе с теми мыслями и суждениями, которые вызывала в людях моя пегая масть, и с задумчивостью, вызванною во мне изменою моей матери, заставило меня сделаться тем серьезным и глубокомысленным мерином, которым я есмь.

    Я был трижды несчастлив: я был пегий, я был мерин, и люди вообразили себе обо мне, что я принадлежал не богу и себе, как это свойственно всему живому, а что я принадлежал конюшему.

    Последствий того, что они вообразили себе это обо мне, было много. Первое из них уж было то, что меня держали отдельно, кормили лучше, чаще гоняли на корде и раньше запрягли. Меня запрягли в первый раз по третьему году. Я помню, как в первый раз сам конюший, который воображал, что я ему принадлежу, с толпою конюхов стали запрягать меня, ожидая от меня буйства или противодействия. Они скрянчили мне губу. Они обвили меня веревками, заводя в оглобли; они надели мне на спину широкий ременный крест и привязали его к оглоблям, чтоб я не бил задом; а я ожидал только случая показать свою охоту и любовь к труду.

    Они удивлялись, что я пошел, как старая лошадь. Меня стали проезжать, и я стал упражняться в беганье рысью. С каждым днем я делал большие и большие успехи, так что чрез три месяца сам генерал и многие другие хвалили мой ход. Но странное дело,— именно потому, что они воображали себе, что я не свой, а конюшего, ход мой получал для них совсем другое значение.

    Жеребцов, моих братьев, проезжали на бегу, вымеряли их пронос, выходили смотреть на них, ездили в золоченых дрожках, накидывали на них дорогие попоны. Я ездил в простых дрожках конюшего по его делам в Чесменку и другие хутора. Все это происходило оттого, что я был пегий, а главное потому, что я был, по их мнению, не графский, а собственность конюшего.

    Завтра, если будем живы, я расскажу вам, какое главное последствие имело для меня это право собственности, которое воображал себе конюший.

    Весь этот день лошади почтительно обращались с Холстомером. Но обращение Нестера было так же грубо. Чалый жеребеночек мужика, уже подходя к табуну, заржал, и бурая кобылка опять кокетничала.

    ГЛАВА VII

    НОЧЬ 3-я

    Народился месяц, и узенький серп его освещал фигуру Холстомера, стоявшего посередине двора. Лошади толпились около него.

    — Главное удивительное последствие для меня того, что я был не графский, не божий, а конюшего,— продолжал пегий,— было то, что то, что составляет главную заслугу нашу,— резвый ход, сделалось причиной моего изгнания. Проезжали на кругу Лебедя, а конюший из Чесменки подъехал на мне и стал у круга. Лебедь прошел мимо нас. Он хорошо ехал, но он все-таки щеголял, не было в нем той спорости, которую я выработал в себе, того, чтобы мгновенно при прикосновении одной ноги отделялась другая и не тратилось бы ни малейшего усилия праздно, а всякое усилие двигало бы вперед. Лебедь прошел мимо нас. Я потянулся в круг, конюший не задержал меня. «А что, померять моего Пегаша?» — крикнул он, и когда Лебедь поравнялся другой раз, он пустил меня. У того уж была набрана скорость, и потому я отстал на первом заезде, но во второй я стал набирать на него, стал близиться к дрожкам, стал равняться, обходить и обошел. Попытали другой раз — то же самое. Я был резвее. И это привело всех в ужас. Решили, чтобы скорее продать меня подальше, чтобы и слуху не было. «А то узнает граф — и беда!» Так говорили они. И меня продали барышнику в Коренной. У барышника я пробыл недолго. Меня купил гусар, приезжавший за ремонтом. Все это было так несправедливо, так жестоко, что я был рад, когда меня вывели из Хреновой и навсегда разлучили со всем, что мне было родно и мило. Мне было слишком тяжело между ними. Им предстояли любовь, почести, свобода, мне — труд, унижения, унижения, труд, и до конца моей жизни! За что? За то, что я был пегий и что от этого я должен был сделаться чьею-то лошадью.

    Дальше в этот вечер Холстомер не мог рассказывать. На варке случилось событие, переполошившее всех лошадей. Купчиха, жеребая запоздавшая кобыла, слушавшая сначала рассказ, вдруг повернулась и медленно отошла под сарай и там начала кряхтеть так громко, что все лошади обратили на нее внимание, потом она легла, потом опять встала, опять легла. Старые матки поняли, что с ней, но молодежь пришла в волненье и, оставив мерина, окружила больную. К утру был новый жеребенок, качавшийся на ножках. Нестер кликнул конюшего, и кобылу с жеребенком отвели в денник, а лошадей погнали без нее.

    ГЛАВА VIII

    НОЧЬ 4-я

    Вечером, когда ворота затворили и все затихло, пегий продолжал так:

    — Много наблюдений над людьми и лошадьми успел я сделать во время всех моих переходов из рук в руки. Дольше всего я был у двух хозяев: у князя, гусарского офицера, потом у старушки, жившей у Николы Явленного.

    У гусарского офицера я провел лучшее время моей жизни.

    Хотя он был причиной моей погибели, хотя он ничего и никого никогда не любил, я любил его и люблю его именно за это. Мне нравилось в нем именно то, что он был красив, счастлив, богат и потому никого не любил. Вы понимаете это наше высокое лошадиное чувство. Его холодность, его жестокость, моя зависимость от него придавали особенную силу моей любви к нему. Убей, загони меня, думал я, бывало, в наши хорошие времена, я тем буду счастливее.

    Он купил меня у барышника, которому за восемьсот рублей продал меня конюший. Он купил меня за то, что ни у кого не было пегих лошадей. Это было мое лучшее время. У него была любовница. Я знал это потому, что каждый день возил его к ней и ее, и иногда возил их вместе. Любовница его была красавица, и он был красавец, и кучер у него был красавец. И я всех их любил за это. И мне было хорошо жить. Жизнь моя проходила так: с утра приходил конюх чистить меня, не сам кучер, а конюх. Конюх был молодой молодчик, взятый из мужиков. Он отворял дверь, выпускал пар лошадиный, выкидывал навоз, снимал попоны и начинал ерзать щеткой по телу и скребницей класть беловатые ряды плоти на избитый шипами накатник пола. Я шутливо покусывал его за рукав, я постукивал ногой. Потом подводили одного за другим к чану холодной воды, и малый любовался на гладкие своего труда пежины, на ногу, прямую, как стрела, с широким копытом, и на лоснящийся круп и спину, хоть спать ложись. За высокие решетки закладывали сено, всыпали овес в дубовые ясли. Приходил Феофан, старший кучер.

    Хозяин и кучер были похожи. И тот и другой ничего не боялись и никого не любили, кроме себя, и за это все любили их. Феофан ходил в красной рубахе и плисовых штанах и поддевке. Я любил, когда он, бывало, в праздник, напомаженный, в поддевке, зайдет в конюшню и крикнет: «Ну, животина, забыла!»— и толканет рукояткой вилок меня по ляжке, но никогда не больно, а только для шутки. Я тотчас же понимал шутку и, прикладывая ухо, щелкал зубами.

    Был у нас вороной жеребец из пары. Меня по ночам запрягали и с ним. Полкан этот не понимал шуток, а был просто зол, как черт. И с ним рядом стоял, через стойло, и, бывало, серьезно грызся. Феофан не боялся его. Бывало, подойдет прямо, крикнет, кажется, убьет,— нет, мимо, и Феофан наденет оброть. Раз мы с ним в паре понесли вниз по Кузнецкому. Ни хозяин, ни кучер не испугались, оба смеялись, кричали на народ и сдерживали и поворачивали, так никого и не задавили.

    В их службе я потерял лучшие свои качества и половину жизни. Тут меня и опоили и разбили на ноги. Но несмотря на то, это было лучшее время моей жизни. В двенадцать приходили, впрягали, мазали копыты, смачивали челку и гриву и вводили в оглобли.

    Сани были камышовые плетеные, бархатные, сбруя с маленькими серебряными пряжечками, вожжи шелковые и одно время — филе. Запряжка была такая, что, когда все поводки, ремешки были прилажены и застегнуты, нельзя было разобрать, где кончается запряжка и начинается лошадь. Запрягут в сарае на развязке. Выйдет Феофан с задом шире плеч, в красном кушаке под мышки, оглядит запряжку, сядет, заправит кафтан, выставит ногу в стремя, пошутит что-нибудь всегда, привесит кнут, которым почти никогда не стегнет меня, только для порядка, и скажет: «Пущай!» И, играя каждым шагом, я трогаю из ворот, и кухарка, вышедшая выплеснуть помои, останавливается на пороге, и мужики, привезшие на двор дрова, таращат глаза. Выедет, проедет и станет. Выйдут лакеи, подъедут кучера, и пойдут разговоры. Всё ждут, часа три иногда стоим у подъезда, изредка проезжаем, заворачиваем и опять становимся.

    Наконец зашумят в дверях, выбежит во фраке седой Тихон с брюшком: «Подавай!» Тогда не было этой глупой манеры говорить: «вперед», как будто я не знаю, что ездят не назад, а вперед. Чмокнет Феофан. Подъедет, и выходит торопливо-небрежно, как будто ничего удивительного нет ни в этих санях, ни в лошади, ни в Феофане, который изогнет спину и вытянет руки так, как их, кажется, держать долго нельзя, выйдет князь в кивере и шинели с бобровым седым воротником, закрывающим румяное, чернобровое красивое лицо, которое бы никогда закрывать не надо, выйдет, побрякивая саблей, шпорами и медными задниками калош, ступая по ковру, как будто торопясь и не обращая внимания на меня и на Феофана, то, на что смотрят и чем любуются все, кроме его. Чмокнет Феофан, я влягу в поводья, и честно, шагом подъедем, станем; я покошусь на князя, взмахну кровной головой и тонкой челкой. Князь в духе, иногда пошутит с Феофаном, Феофан ответит, чуть оборачивая красивую голову, и, не спуская рук, делает чуть заметное, понятное для меня движение вожжами, и раз-раз-раз, все шире и шире, содрогаясь каждым мускулом и кидая снег с грязью под передок, я еду. Тогда тоже не было нынешней глупой манеры кричать: «О!» — как будто у кучера болит что-нибудь, а непонятное: «Пади берегись!» — «Пади берегись!»— покрикивает Феофан, и народ сторонится, и останавливается, и шею кривит, оглядываясь на красавца мерина, красавца кучера и красавца барина.

    Любил я перегнать рысака. Когда, бывало, мы издалека завидим с Феофаном упряжь, достойную нашего усилия, и мы, летя, как вихрь, медленно начинаем наплывать ближе и ближе, уж я кидаю грязь в спинку саней, равняюсь с седоком и над головой фыркаю ему, равняюсь с седелкой, с дугой, уж не вижу его и слышу только-сзади себя все удаляющиеся его звуки. А князь, и Феофан, и я — мы все молчим и делаем вид, что мы просто едем по своему делу, что мы и не замечаем тех, которые попадаются нам на пути на плохих лошадях. Любил я перегнать, но любил я также встретиться с хорошим рысаком; один миг, звук, взгляд, и мы уж разъехались и опять одиноко летим, каждый в свою сторону.

    Заскрипели ворота, и послышались голоса Нестера и Васьки.

    НОЧЬ 5-я

    Погода начала изменяться. Было пасмурно, с утра и росы не было, но тепло, и комары липли. Как только табун загнали, лошади собрались вокруг пегого, и он так кончил свою историю:

    — Счастливая жизнь моя кончилась скоро. Я прожил так только два года. В конце второй зимы случилось самое радостное для меня событие и вслед за ним самое большое мое несчастие. Это было на масленице, я повез князя на бег. На бегу ехали Атласный и Бычок. Не знаю, что он делал там в беседке, но знаю, что он вышел и велел Феофану въехать в круг. Помню, меня ввели в круг, поставили, и поставили Атласного. Атласный ехал с поддужным, я, как был, в городских санках. В завороте я его кинул; и хохот и рев восторга приветствовали меня.

    Когда меня проваживали, за мной ходила толпа. И человек пять предлагали князю тысячи. Он только смеялся, показывая свои белые зубы.

    — Нет,— говорил он,— то не лошадь, а друг, горы золота не возьму. До свиданья, господа,— расстегнул полость, сел.

    — На Стожинку! — Это была квартира его любовницы. И мы полетели. Это был наш последний счастливый день.

    Мы приехали к ней. Он называл ее своею. А она полюбила другого и уехала с ним. Он узнал это у нее на квартире. Было пять часов, и он, не отпрягая меня, поехал за ней. Чего никогда не было: меня стегали кнутом и пускали скакать. В первый раз я сделал сбой, и мне совестно стало, и я хотел поправиться; но вдруг я услыхал, князь кричал не своим голосом: «Валяй!» И свистнул кнут и резнул меня, и я поскакал, ударяя ногой в железо передка. Мы догнали ее за двадцать пять верст. Я довез его, но дрожал всю ночь и не мог ничего есть. Наутро мне дали воды. Я выпил и навек перестал быть той лошадью, какою я был. Я болел, меня мучали и калечили — лечили, как это называют люди. Сошли копыты, сделались наливы, и ноги согнулись, груди не стало и появилась вялость и слабость во всем. Меня продали барышнику. Он меня кормил морковью и еще чем-то и сделал из меня что-то совсем непохожее на меня, но такое, что могло обмануть незнающего. Ни силы, ни езды во мне уже не было. Кроме того, барышник мучал меня тем, что, как только приходили покупатели, он входил в мой денник и начинал больным кнутом стегать и пугать меня, так что доводил до бешенства. Потом затирал рубцы от кнута и выводил. У барышника купила меня старушка. Ездила она все к Николе Явленному и секла кучера. Кучер плакал в моем стойле. И тут я узнал, что слезы имеют приятный соленый вкус. Потом старушка умерла. Приказчик ее взял меня в деревню и продал краснорядцу, потом я объелся пшеницы и еще хуже заболел. Меня продали мужику. Там я пахал, почти ничего не ел, и мне подрезали ногу сошниками. Я опять болел. Цыган выменял меня. Он мучал меня ужасно и, наконец, продал здешнему приказчику. И вот я здесь.

    Все молчали. Стал накрапывать дождь.

    ГЛАВА IX

    Возвращаясь домой в следующий вечер, табун наткнулся на хозяина с гостем. Жулдыба, подходя к дому, покосилась на две мужские фигуры: один был молодой хозяин в соломенной шляпе, другой высокий, толстый, обрюзгший военный. Старуха покосилась на людей и, прижав, прошла подле него; остальные — молодежь — переполошились, замялись, особенно когда хозяин с гостем нарочно вошли в середину лошадей, что-то показывая друг другу и разговаривая.

    — Вот эту я у Воейкова купил — серую в яблоках,— говорил хозяин.

    — А эта молодая вороная белоножка чья? — хороша,— говорил гость. Они перебрали много лошадей, забегая и останавливая. Заметили и бурую кобылку.

    — Это от верховых хреновских осталась у меня порода,— сказал хозяин.

    Они не могли рассмотреть всех лошадей на ходу. Хозяин закричал Нестера, и старик, торопливо постукивая каблуками бока пегого, рысцой выбежал вперед. Пегий ковылял, припадая на одну ногу, но бежал так, что видно было, он ни в каком случае не стал бы роптать, даже ежели бы ему велели бежать так, насколько хватит силы, на край света. Он даже готов был бежать навскачь и даже покушался на это с правой ноги.

    — Вот лучше этой кобылы — я смело могу сказать — нет лошади в России,— сказал хозяин, указывая на одну из кобыл. Гость похвалил. Хозяин взволнованно заходил, забегал, показывал и рассказывал историю и породу каждой лошади. Гостю, очевидно, было скучно слушать хозяина, и он придумывал вопросы, чтобы было похоже, что и он интересуется этим.

    — Да, да,— говорил он рассеянно.

    — Ты взгляни,— говорил хозяин, не отвечая,— ноги взгляни... Дорого досталась, да уж у меня третьяк от нее и едет.

    — Хорошо едет? — сказал гость.

    Так перебрали почти всех лошадей, и показывать больше нечего было. И они замолчали.

    — Ну что ж, пойдем?

    — Пойдем. — Они пошли в ворота. Гость рад был, что кончилось показыванье и что пойдут домой, где можно поесть, попить, покурить, и видимо повеселел. Проходя мимо Нестера, который, сидя на пегом, ожидал еще приказаний, гость хлопнул большой жирной рукой по крупу пегого.

    — Вот расписной-то! — сказал он. — Такой-то у меня был пегий, помнишь, я тебе рассказывал.

    Хозяин услыхал, что говорят не об его лошадях, и не слушал, а, оглядываясь, продолжал смотреть на табун.

    Вдруг над самым ухом его послышалось глупое, слабое, старческое ржание. Это заржал пегий, не кончил и, как будто сконфузился, оборвал. Ни гость, ни хозяин не обратили внимания на это ржанье и прошли домой. Холстомер узнал в обрюзгшем старике своего любимого хозяина, бывшего блестящего богача-красавца Серпуховского.

    ГЛАВА X

    Дождь продолжал моросить. На варке было пасмурно, а в барском доме было совсем другое. У хозяина был накрыт роскошный вечерний чай в роскошной гостиной. За чаем сидели хозяин, хозяйка и приезжий гость.

    Хозяйка беременная, что очень заметно было по ее поднявшемуся животу, прямой, выгнутой позе, по полноте и в особенности по глазам, внутрь кротко и важно смотревшим большим глазам, сидела за самоваром.

    Хозяин держал в руках ящик особенных десятилетних сигар, каких ни у кого не было, по его словам, и сбирался похвастать ими перед гостем. Хозяин был красавец лет двадцати пяти, свежий, холеный, расчесанный. Он дома был одет в свежую широкую, толстую пару, сделанную в Лондоне. На цепочке у него были крупные дорогие брелоки. Запонки рубашки были большие, тоже массивные, золотые, с бирюзой. Борода была à la Наполеон III, и мышиные хвостики были напомажены и торчали так, как только могли это произвести в Париже. На хозяйке было платье шелковой кисеи с большими пестрыми букетами, на голове большие золотые, какие-то особенные шпильки в густых русых, хоть и не вполне своих, но прекрасных волосах. На руках было много браслетов и колец, и всё дорогие. Самовар был серебряный, сервиз тоненький. Лакей, великолепный в своем фраке и белом жилете и галстуке, как статуя, стоял у двери, ожидая приказаний. Мебель была гнутая, изогнутая и яркая; обои темные, большими цветами. Около стола звенела серебряным ошейником левретка, необычайно тонкая, которую звали необычайно трудным аглицким именем, плохо выговариваемым обоими, не знавшими по-аглицки. В углу, в цветах, стояло фортепьяно incrusté

    . От всего веяло новизной, роскошью и редкостностью. Все было очень хорошо, но на всем был особенный отпечаток излишка, богатства и отсутствия умственных интересов.

    Хозяин был рысистый охотник, крепыш-сангвиник, один из тех, которые никогда не переводятся, ездят в собольих шубах, бросают дорогие букеты актрисам, пьют вино самое дорогое, с самой новой маркой, в самой дорогой гостинице, дают призы своего имени и содержат самую дорогую.

    Приезжий, Никита Серпуховской, был человек лет за сорок, высокий, толстый, плешивый, с большими усами и бакенбардами. Он должен был быть очень красив. Теперь он опустился, видимо, физически, и морально, и денежно.

    На нем было столько долгов, что он должен был служить, чтобы его не посадили в яму. Он теперь ехал в губернский город начальником коннозаводства. Ему выхлопотали это его важные родные. Он был одет в военный китель и синие штаны. Китель и штаны были такие, каких бы никто себе не сделал, кроме богача, белье тоже, часы были тоже английские. Сапоги были на каких-то чудных, в палец толщины, подошвах.

    Никита Серпуховской промотал в жизни состояние в два мильона и остался еще должен сто двадцать тысяч. От такого куска всегда остается размах жизни, дающий кредит и возможность почти роскошно прожить еще лет десять. Лет десять уж проходили, и размах кончался, и Никите становилось грустно жить. Он начинал уже попивать, то есть хмелеть от вина, чего прежде с ним не бывало. Пить же, собственно, он никогда не начинал и не кончал. Более же всего заметно было его падение в беспокойстве взглядов (глаза его начинали бегать) и нетвердости интонаций и движений. Это беспокойство поражало тем, что оно, очевидно, недавно пришло к нему, потому что видно было, что он долго привык всю жизнь никого и ничего не бояться и что теперь, недавно только, он дошел тяжелыми страданиями до этого страха, столь несвойственного его натуре. Хозяин и хозяйка замечали это, переглядывались так, что, видимо, понимая друг друга, откладывали только до постели подробное обсуждение этого предмета и переносили бедного Никиту и даже ухаживали за ним. Вид счастья молодого хозяина унижал Никиту и заставлял его, вспоминая свое безвозвратное прошедшее, болезненно завидовать.

    — Что, вам ничего сигары, Мари? — сказал он, обращаясь к даме тем особенным, неуловимым и приобретаемым только опытностью тоном — вежливым, приятельским, но не вполне уважительным, которым говорят люди, знающие свет, с содержанками, в отличие от жен. Не то чтобы он хотел оскорбить ее, напротив, теперь он, скорее, хотел подделаться к ней и ее хозяину, хотя ни за что сам себе не признался бы в этом. Но он уж привык говорить так с такими женщинами. Он знал, что она сама бы удивилась, даже оскорбилась бы, ежели бы он с ней обходился, как с дамой. Притом надо было удержать за собой известный оттенок почтительного тона для настоящей жены своего равного. Он обращался с такими дамами всегда уважительно, но не потому, чтобы он разделял так называемые убеждения, которые проповедуются в журналах (он никогда не читал этой дряни) о уважении к личности каждого человека, о ничтожности брака и т. д., а потому, что так поступают все порядочные люди, а он был порядочный человек, хотя и упавший.

    Он взял сигару. Но хозяин неловко взял горсть сигар и предложил гостю.

    — Нет, ты увидишь, как хороши. Возьми.

    Никита отклонил рукой сигары, и в глазах его мелькнуло чуть заметно оскорбление и стыд.

    — Спасибо. — Он достал сигарочницу. — Попробуй моих.

    Хозяйка была чуткая. Она заметила это и поспешила заговорить с ним:

    — Я очень люблю сигары. Я бы сама курила, если бы не все курили вокруг меня.

    И она улыбнулась своей красивой, доброй улыбкой. Он улыбнулся в ответ ей нетвердо. Двух зубов у него не было.

    — Нет, ты возьми эту,— продолжал нечуткий хозяин.— Другие, те послабее. Фриц, bringen Sie noch eine Kasten ,— сказал он,— dedort zwei

    .

    Немец-лакей принес другой ящик.

    — Ты какие больше любишь? Крепкие? Эти очень хороши. Ты возьми все,— продолжал он совать. Он, видимо, был рад, что было перед кем похвастаться своими редкостями, и ничего не замечал. Серпуховской закурил и поспешил продолжать начатый разговор.

    — Так во сколько тебе пришелся Атласный? — сказал он.

    — Дорог пришелся, не меньше пяти тысяч, но, по крайней мере, уж я обеспечен. Какие дети, я тебе скажу!

    — Едут? — спросил Серпуховской.

    — Хорошо едут. Нынче сын его взял три приза: в Туле, Москве и в Петербурге бежал с воейковским Вороным. Каналья наездник сбил четыре сбоя, а то бы за флагом оставил.

    — Сыр он немного. Голандщины много, вот что я тебе скажу,— сказал Серпуховской.

    — Ну а матки-то на что? Я тебе покажу завтра. Добрыню я дал три тысячи. Ласковую — две тысячи.

    И опять хозяин начал перечислять свое богатство. Хозяйка видела, что Серпуховскому это тяжело и что он притворно слушает.

    — Будете еще чай пить? — спросила она.

    — Не буду,— сказал хозяин и продолжал рассказывать. Она встала, хозяин остановил ее, обнял и поцеловал.

    Серпуховской начал было улыбаться, глядя на них и для них, ненатуральной улыбкой, но когда хозяин встал и, обняв ее, вышел с ней до портьеры — лицо Никиты вдруг изменилось, он тяжело вздохнул, и на обрюзгшем лице его вдруг выразилось отчаяние. Даже злоба была видна на нем.

    ГЛАВА XI

    Хозяин вернулся и, улыбаясь, сел против Никиты. Они помолчали.

    — Да, ты говорил, у Воейкова купил,— сказал. Серпуховской, как будто небрежно.

    — Да — Атласного, ведь я говорил. Мне все хотелось кобыл у Дубовицкого купить. Да дрянь осталась.

    — Он прогорел,— сказал Серпуховской и вдруг остановился и оглянулся кругом. Он вспомнил, что должен этому самому прогоревшему двадцать тысяч. И что если говорить про кого «прогорел», то уж, верно, про него говорят это. Он замолчал.

    Оба опять долго молчали. Хозяин в голове перебирал, чем бы похвастаться перед гостем. Серпуховской придумывал, чем бы показать, что он не считает себя прогоревшим. Но у обоих мысли ходили туго, несмотря на то, что они старались подбодрять себя сигарами. «Что ж, когда выпить?»— думал Серпуховской. «Непременно надо выпить, а то с ним с тоски умрешь»,— думал хозяин.

    — Так как же ты долго здесь пробудешь? — сказал Серпуховской.

    — Да еще с месяц. Что ж, поужинаем, что ль? Фриц, готово?

    Они вышли в столовую. В столовой под лампой стоял стол, уставленный свечами и самыми необыкновенными вещами: сифоны, куколки на пробках, вино необыкновенное в графинах, необыкновенные закуски, водки. Они выпили, съели, еще выпили, еще съели, и разговор завязался. Серпуховской раскраснелся и стал говорить, не робея.

    Они говорили про женщин. У кого какая: цыганка, танцовщица, француженка.

    — Ну что ж, ты оставил Матье? — спросил хозяин. Это была содержанка, которая разорила Серпуховского.

    — Не я, а она. Ах, брат, как вспомнишь, что просадил в своей жизни! Теперь я рад, как заведутся тысяча рублев, рад, право, как уеду от всех. В Москве не могу. Ах, что говорить.

    Хозяину было скучно слушать Серпуховского. Ему хотелось говорить про себя — хвастаться. А Серпуховскому хотелось говорить про себя — про свое блестящее прошедшее. Хозяин налил ему вина и ждал, когда он кончит, чтобы рассказать ему про себя, как у него теперь устроен завод так, как ни у кого не был прежде. И что его Мари не только из-за денег, но сердцем любит его.

    — Я тебе хотел сказать, что в моем заводе... — начал было он. Но Серпуховской перебил его.

    — Было время, могу сказать,— начал он,— что я любил и умел пожить. Ты вот говоришь про езду, ну скажи, какая у тебя самая резвая лошадь?

    Хозяин обрадовался случаю рассказать еще про завод, и он начал было; но Серпуховской опять перебил его.

    — Да, да,— сказал он. — Ведь это у вас, у заводчиков, только для тщеславия, а не для удовольствий и для жизни. А у меня не так было. Вот я тебе говорил нынче, что у меня была ездовая лошадь, пегая, такие же пежины, как под твоим табунщиком. Ох, лошадь же была! Ты не мог знать; это было в сорок втором году, я только приехал в Москву; поехал к барышнику и вижу — пегий мерин. Ладов хороших. Мне понравился. Цена? Тысяча рублей. Мне понравился, я взял и стал ездить. Не было у меня, да и у тебя нет и не будет такой лошади. Лучше я не знал лошади ни ездой, ни силой, ни красотой. Ты мальчишка был тогда, ты не мог знать, но ты слышал, я думаю. Вся Москва знала его.

    — Да, я слышал,— неохотно сказал хозяин,— но я хотел тебе сказать про своих...

    — Так ты слышал. Я купил его так, без породы, без аттестата; потом уж я узнал. Мы с Воейковым добирались. Это был сын Любезного первого, Холстомер. Холсты меряет. Его за пежину отдали с Хреновского завода конюшему, а тот выхолостил и продал барышнику. Таких уж лошадей нет, дружок! Ах, время было. Ах ты, молодость! — пропел он из цыганской песни. Он начинал хмелеть. — Эх, хорошее было время. Мне было двадцать пять лет, у меня было восемьдесят тысяч серебром дохода тогда, ни одного седого волоса, все зубы как жемчуг. За что ни возьмусь, все удается; и все кончилось.

    — Ну, тогда не было той резвости,— сказал хозяин, пользуясь перерывом. — Я тебе скажу, что мои первые лошади стали ходить без...

    — Твои лошади! Да тогда резвее были.

    — Как резвее?

    — Резвее. Я как теперь помню, выехал я раз в Москве на бег на нем. Моих лошадей не было. Я не любил рысистых, у меня были кровные, Генерал, Шоле, Магомет. На пегом я ездил. Кучер у меня был славный малый, я любил его. Тоже спился. Так приехал я. — Серпуховской, когда,— говорят,— ты заведешь рысистых? — Мужиков-то ваших, черт их возьми, у меня извозчичий пегий всех ваших обежит. — Да вот не обегает. — Пари тысяча рублей. — Ударились. Пустили. На пять секунд обошел, тысячу рублей выиграл пари. Да это что. Я на кровных, на тройке, сто верст в три часа сделал. Вся Москва знает.

    И Серпуховской начал врать так складно и так непрерывно, что хозяин не мог вставить ни одного слова и с унылым лицом сидел против него, только для развлечения подливая себе и ему вино в стаканы.

    Стало уж светать. А они все сидели. Хозяину было мучительно скучно. Он встал.

    — Спать — так спать,— сказал Серпуховской, вставая и шатаясь, и, отдуваясь, пошел в отведенную комнату.

    Хозяин лежал с любовницей.

    — Нет, он невозможен. Напился и врет не переставая.

    — И за мной ухаживает.

    — Я боюсь, будет просить денег.

    Серпуховской лежал нераздетый на постели и отдувался.

    «Кажется, я много врал,— подумал он.— Ну все равно. Вино хорошо, но свинья он большая. Купеческое что-то. И я свинья большая,— сказал он сам себе и захохотал. — То я содержал, то меня содержат. Да, Винклерша содержит — я у ней деньги беру. Так ему и надо, так ему и надо! Однако раздеться, сапоги не снимешь».

    — Эй! Эй! — крикнул он, но человек, приставленный к нему, ушел давно спать.

    Он сел, снял китель, жилет и штаны стоптал с себя кое-как, но сапог долго не мог стащить, брюхо мягкое мешало. Кое-как стащил один, другой — бился, бился, запыхался и устал. И так, с ногой в голенище, повалился и захрапел, наполняя всю комнату запахом табаку, вина и грязной старости.

    ГЛАВА XII

    Ежели Холстомер что еще вспоминал в эту ночь, то его развлек Васька. Кинул на него попону и поскакал, до утра он держал его у двери кабака с мужицкой лошадью. Они лизались. Утром он пошел в табун и все чесался.

    «Что-то больно чешется»,— думал он.

    Прошло пять дней. Позвали коновала. Он с радостью сказал:

    — Короста. Позвольте цыганам продать.

    — Зачем? Зарежьте, только чтобы нынче его не было.

    Утро тихое, ясное. Табун пошел в поле. Холстомер остался. Пришел странный человек, худой, черный, грязный, в забрызганном чем-то черном кафтане. Это был драч. Он взял, не поглядев на него, повод оброти, надетой на Холстомера, и повел. Холстомер пошел спокойно, не оглядываясь, как всегда волоча ноги и цепляя задними по соломе. Выйдя за ворота, он потянулся к колодцу, но драч дернул и сказал: «Не к чему».

    Драч и Васька, шедший сзади, пришли в лощинку за кирпичным сараем и, как будто что-то особенное было на этом самом обыкновенном месте, остановились, и драч, передав Ваське повод, снял кафтан, засучил рукава, достал из голенища нож и брусок, стал точить о брусок. Мерин потянулся к поводу, хотел от скуки пожевать его, но далеко было, он вздохнул и закрыл глаза. Губа его повисла, открылись съеденные желтые зубы, и он стал задремывать под звуки точения ножа. Только подрагивала его больная с наплывом отставленная нога. Вдруг он почувствовал, что его взяли под салазки и поднимают кверху голову. Он открыл глаза. Две собаки были перед ним. Одна нюхала по направлению к драчу, другая сидела, глядя на мерина, как будто ожидая чего-то именно от него. Мерин взглянул на них и стал тереть скулою о руку, которая держала его.

    «Лечить, верно, хотят,— подумал он. — Пускай!»

    И точно, он почувствовал, что что-то сделали с его горлом. Ему стало больно, он вздрогнул, ботнул ногой, но удержался и стал ждать, что будет дальше. Дальше сделалось то, что что-то жидкое полилось большой струей ему на шею и грудь. Он вздохнул во все бока. И ему стало легче гораздо. Облегчилась вся тяжесть его жизни. Он закрыл глаза и стал склонять голову — никто не держал ее. Потом стала склоняться шея, потом ноги задрожали, зашаталось все тело. Он не столько испугался, сколько удивился. Все так ново стало. Он удивился, рванулся вперед, вверх. Но вместо этого ноги, сдвинувшись с места, заплелись, он стал валиться на бок и, желая переступить, завалился вперед и на левый бок. Драч подождал, пока прекратились судороги, отогнал собак, подвинувшихся ближе, и потом, взяв за ногу и отворотив мерина на спину и велев Ваське держать за ногу, начал свежевать.

    — Тоже лошадь была,— сказал Васька.

    — Кабы посытее, хороша бы кожа была,— сказал драч.

    Табун проходил вечером горой, и тем, которые шли с левого края, видно было что-то красное внизу, около чего возились хлопотливо собаки и перелетали воронья и коршуны. Одна собака, упершись лапами в стерву, мотая головой, отрывала с треском то, что зацепила. Бурая кобылка остановилась, вытянула голову и шею и долго втягивала в себя воздух. Насилу могли отогнать ее.

    На заре в овраге старого леса, в заросшем низу на полянке, радостно выли головастые волченята. Их было пять: четыре почти равные, а один маленький, с головой больше туловища. Худая линявшая волчица, волоча полное брюхо с отвисшими сосками по земле, вышла из кустов и села против волченят. Волченята полукругом стали против нее. Она подошла к самому маленькому и, опустив полено и перегнув морду книзу, сделала несколько судорожных движений и, открыв зубастый зев, натужилась и выхаркнула большой кусок конины. Волченята побольше сунулись к ней, но она угрожающе двинулась к ним и предоставила все маленькому. Маленький, как бы гневаясь, рыча ухватил конину под себя и стал жрать. Так же выхаркнула волчица другому, и третьему, и всем пятерым и тогда легла против них, отдыхая.

    Через неделю валялись у кирпичного сарая только большой череп и два мослака, остальное все было растаскано. На лето мужик, собиравший кости, унес и эти мослаки и череп и пустил их в дело.

    Ходившее по свету, евшее и пившее мертвое тело Серпуховского убрали в землю гораздо после. Ни кожа, ни мясо, ни кости его никуда не пригодились. А как уже двадцать лет всем в великую тягость было его ходившее по свету мертвое тело, так и уборка этого тела в землю было только лишним затруднением для людей. Никому уж он давно был не нужен, всем уж давно он был в тягость, но все-таки мертвые, хоронящие мертвых, нашли нужным одеть это, тотчас же загнившее, пухлое тело в хороший мундир, в хорошие сапоги, уложить в новый хороший гроб, с новыми кисточками на четырех углах, потом положить этот новый гроб в другой, свинцовый, и свезти его в Москву и там раскопать давнишние людские кости и именно туда спрятать это гниющее, кишащее червями тело в новом мундире и вычищенных сапогах и засыпать все землею.

    ↑

    Сюжет этот был задуман М. А. Стаховичем, автором «Ночного» и «Наездники», и передан автору А. А. Стаховичем. (Прим. Л. Н. Толстого.)

    ↑

    фр. incrusté — с инкрустацией.

    ↑

    нем. bringen Sie noch eine Kasten, dedort zwei — принесите еще один ящик, там два.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/feed/ 0 1385
    Хамелеон https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/ https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:40 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/

    Хамелеон

    Aproximadamente 1.208 palavras.

    Хамелеон
    https://ru.wikisource.org/wiki/Хамелеон_(Чехов)

    Хамелеон

    Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах

    Сочинения в восемнадцати томах

    М., «Наука», 1983

    Scan: Ershov V. G., 28.03.2006

    Read&Check: sad369 (06.05.2006)

    Через базарную площадь идет полицейский надзиратель Очумелов в новой шинели и с узелком в руке. За ним шагает рыжий городовой с решетом, доверху наполненным конфискованным крыжовником. Кругом тишина… На площади ни души… Открытые двери лавок и кабаков глядят на свет божий уныло, как голодные пасти; около них нет даже нищих.

    — Так ты кусаться, окаянная? — слышит вдруг Очумелов. — Ребята, не пущай ее! Нынче не велено кусаться! Держи! А… а!

    Слышен собачий визг. Очумелов глядит в сторону и видит: из дровяного склада купца Пичугина, прыгая на трех ногах и оглядываясь, бежит собака. За ней гонится человек в ситцевой крахмальной рубахе и расстегнутой жилетке. Он бежит за ней и, подавшись туловищем вперед, падает на землю и хватает собаку за задние лапы. Слышен вторично собачий визг и крик: «Не пущай!» Из лавок высовываются сонные физиономии, и скоро около дровяного склада, словно из земли выросши, собирается толпа.

    — Никак беспорядок, ваше благородие!.. — говорит городовой.

    Очумелов делает полуоборот налево и шагает к сборищу. Около самых ворот склада, видит он, стоит вышеписанный человек в расстегнутой жилетке и, подняв вверх правую руку, показывает толпе окровавленный палец. На полупьяном лице его как бы написано: «Ужо я сорву с тебя, шельма!» да и самый палец имеет вид знамения победы. В этом человеке Очумелов узнает золотых дел мастера Хрюкина. В центре толпы, растопырив передние ноги и дрожа всем телом, сидит на земле сам виновник скандала — белый борзой щенок с острой мордой и желтым пятном на спине. В слезящихся глазах его выражение тоски и ужаса.

    — По какому это случаю тут? — спрашивает Очумелов, врезываясь в толпу. — Почему тут? Это ты зачем палец?.. Кто кричал?

    — Иду я, ваше благородие, никого не трогаю… — начинает Хрюкин, кашляя в кулак. — Насчет дров с Митрий Митричем, — и вдруг эта подлая ни с того, ни с сего за палец… Вы меня извините, я человек, который работающий… Работа у меня мелкая. Пущай мне заплатят, потому — я этим пальцем, может, неделю не пошевельну… Этого, ваше благородие, и в законе нет, чтоб от твари терпеть… Ежели каждый будет кусаться, то лучше и не жить на свете…

    — Гм!.. Хорошо… — говорит Очумелов строго, кашляя и шевеля бровями. — Хорошо… Чья собака? Я этого так не оставлю. Я покажу вам, как собак распускать! Пора обратить внимание на подобных господ, не желающих подчиняться постановлениям! Как оштрафуют его, мерзавца, так он узнает у меня, что значит собака и прочий бродячий скот! Я ему покажу Кузькину мать!.. Елдырин, — обращается надзиратель к городовому, — узнай, чья это собака, и составляй протокол! А собаку истребить надо. Немедля! Она наверное бешеная… Чья это собака, спрашиваю?

    — Это, кажись, генерала Жигалова! — говорит кто-то из толпы.

    — Генерала Жигалова? Гм!.. Сними-ка, Елдырин, с меня пальто… Ужас как жарко! Должно полагать, перед дождем… Одного только я не понимаю: как она могла тебя укусить? — обращается Очумелов к Хрюкину. — Нешто она достанет до пальца? Она маленькая, а ты ведь вон какой здоровила! Ты, должно быть, расковырял палец гвоздиком, а потом и пришла в твою голову идея, чтоб сорвать. Ты ведь… известный народ! Знаю вас, чертей!

    — Он, ваше благородие, цыгаркой ей в харю для смеха, а она — не будь дура и тяпни… Вздорный человек, ваше благородие!

    — Врешь, кривой! Не видал, так, стало быть, зачем врать? Их благородие умный господин и понимают, ежели кто врет, а кто по совести, как перед богом… А ежели я вру, так пущай мировой рассудит. У него в законе сказано… Нынче все равны… У меня у самого брат в жандармах… ежели хотите знать…

    — Не рассуждать!

    — Нет, это не генеральская… — глубокомысленно замечает городовой. — У генерала таких нет. У него все больше легавые…

    — Ты это верно знаешь?

    — Верно, ваше благородие…

    — Я и сам знаю. У генерала собаки дорогие, породистые, а эта — черт знает что! Ни шерсти, ни вида… подлость одна только… И этакую собаку держать?!.. Где же у вас ум? Попадись этакая собака в Петербурге или Москве, то знаете, что было бы? Там не посмотрели бы в закон, а моментально — не дыши! Ты, Хрюкин, пострадал и дела этого так не оставляй… Нужно проучить! Пора…

    — А может быть, и генеральская… — думает вслух городовой. — На морде у ней не написано… Намедни во дворе у него такую видел.

    — Вестимо, генеральская! — говорит голос из толпы.

    — Гм!.. Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто… Что-то ветром подуло… Знобит… Ты отведешь ее к генералу и спросишь там. Скажешь, что я нашел и прислал… И скажи, чтобы ее не выпускали на улицу… Она, может быть, дорогая, а ежели каждый свинья будет ей в нос сигаркой тыкать, то долго ли испортить. Собака — нежная тварь… А ты, болван, опусти руку! Нечего свой дурацкий палец выставлять! Сам виноват!..

    — Повар генеральский идет, его спросим… Эй, Прохор! Поди-ка, милый, сюда! Погляди на собаку… Ваша?

    — Выдумал! Этаких у нас отродясь не бывало!

    — И спрашивать тут долго нечего, — говорит Очумелов. — Она бродячая! Нечего тут долго разговаривать… Ежели сказал, что бродячая, стало быть и бродячая… Истребить, вот и все.

    — Это не наша, — продолжает Прохор. — Это генералова брата, что намеднись приехал. Наш не охотник до борзых. Брат ихний охоч…

    — Да разве братец ихний приехали? Владимир Иваныч? — спрашивает Очумелов, и все лицо его заливается улыбкой умиления. — Ишь ты, господи! А я и не знал! Погостить приехали?

    — В гости…

    — Ишь ты, господи… Соскучились по братце… А я ведь и не знал! Так это ихняя собачка? Очень рад… Возьми ее… Собачонка ничего себе… Шустрая такая… Цап этого за палец! Ха-ха-ха… Ну, чего дрожишь? Ррр… Рр… Сердится, шельма… цуцык этакий…

    Прохор зовет собаку и идет с ней от дровяного склада… Толпа хохочет над Хрюкиным.

    — Я еще доберусь до тебя! — грозит ему Очумелов и, запахиваясь в шинель, продолжает свой путь по базарной площади.

    ПРИМЕЧАНИЯ

    Впервые — «Осколки», 1884, № 36, 8 сентября (ценз. разр. 7 сентября), стр. 4, с подзаголовком: Сценка. Подпись: А. Чехонте.

    Включено без подзаголовка, с мелкими поправками, в сборник «Пестрые рассказы», СПб., 1886, и во все последующие издания сборника.

    Вошло в издание А. Ф. Маркса.

    Печатается по тексту: Чехов , т. II, стр. 96-100, со следующим исправлением:

    Стр. 54, строка 9. И этакую собаку держать?! — вместо : И этакую собаку держат?! (по тексту «Осколков» и сборника «Пестрые рассказы», изд. 1-9) .

    А. С. Лазарев (Грузинский) в письме Н. М. Ежову от 15 сентября 1884 г. привел рассказ «Хамелеон» как пример удачного сочетания обличительной тенденции («вопияние») с задачами юмористического журнала: «Кто говорит, можно и вопиять, но главным образом вопиять, смешивая его с невопиянием и стараясь смешить . Что делать, такая доля! Да и нам с тобой ведь смешное нравится? Точно так же нравится оно и другим. Возьмем пример с Чехонте. В рассказе „Хирургия“ нет вопияния, и все-таки он хорош уже разнообразием . В рассказе „Хамелеон“ есть вопияние, но если и не смешное, то крайне остроумное и оригинальное. Так нужно стараться и нам. Это труднее. Одни резкие слова ставить куда легче» ( ЦГАЛИ , ф. 189, оп. 1, ед. хр. 7).

    М. Горький писал Чехову во второй половине июля 1902 г.: «Вот что: сапожник из села Борисполя, Полтавской губернии, просит Вас прислать ему книжку Вашу, в которой напечатан рассказ „Хамелеон“. Он, сидя в вагоне, слышал, как публика, читавшая этот рассказ и другие, — хвалила Ваши произведения, и вот, не зная Вашего адреса, написал мне, чтобы я попросил Вас послать ему книжку и Ваш портрет. Бедный он, большая семья. Пошлите ему, а?» (М. Горький. Собр. соч. в 30 томах, т. 28. М., 1954, стр. 266).

    При жизни Чехова рассказ был переведен на болгарский, венгерский, немецкий, польский, сербскохорватский, финский и чешский языки.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/feed/ 0 1383
    Хаджи-Мурат https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/ https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:40 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/

    Хаджи-Мурат

    Aproximadamente 35.963 palavras.

    Хаджи-Мурат
    https://ru.wikisource.org/wiki/Хаджи-Мурат_(Толстой)

    Я возвращался домой полями. Была самая середина лета. Луга убрали и только что собирались косить рожь.

    Есть прелестный подбор цветов этого времени года: красные, белые, розовые, душистые, пушистые кашки; наглые маргаритки; молочно-белые с ярко-желтой серединой «любишь-не-любишь» с своей прелой пряной вонью; желтая сурепка с своим медовым запахом; высоко стоящие лиловые и белые тюльпановидные колокольчики; ползучие горошки; желтые, красные, розовые, лиловые, аккуратные скабиозы; с чуть розовым пухом и чуть слышным приятным запахом подорожник; васильки, ярко-синие на солнце и в молодости и голубые и краснеющие вечером и под старость; и нежные, с миндальным запахом, тотчас же вянущие, цветы повилики.

    Я набрал большой букет разных цветов и шел домой, когда заметил в канаве чудный малиновый, в полном цвету, репей того сорта, который у нас называется «татарином» и который старательно окашивают, а когда он нечаянно скошен, выкидывают из сена покосники, чтобы не колоть на него рук. Мне вздумалось сорвать этот репей и положить его в середину букета. Я слез в канаву и, согнав впившегося в середину цветка и сладко и вяло заснувшего там мохнатого шмеля, принялся срывать цветок. Но это было очень трудно: мало того что стебель кололся со всех сторон, даже через платок, которым я завернул руку, — он был так страшно крепок, что я бился с ним минут пять, по одному разрывая волокна. Когда я, наконец, оторвал цветок, стебель уже был весь в лохмотьях, да и цветок уже не казался так свеж и красив. Кроме того, он по своей грубости и аляповатости не подходил к нежным цветам букета. Я пожалел, что напрасно погубил цветок, который был хорош в своем месте, и бросил его. «Какая, однако, энергия и сила жизни, — подумал я, вспоминая те усилия, с которыми я отрывал цветок. — Как он усиленно защищал и дорого продал свою жизнь».

    Дорога к дому шла паровым, только что вспаханным черноземным полем. Я шел наизволок по пыльной черноземной дороге. Вспаханное поле было помещичье, очень большое, так что с обеих сторон дороги и вперед в гору ничего не было видно, кроме черного, ровно взборожденного, еще не скороженного пара. Пахота была хорошая, и нигде по полю не виднелось ни одного растения, ни одной травки, — все было черно. «Экое разрушительное, жестокое существо человек, сколько уничтожил разнообразных живых существ, растений для поддержания своей жизни», — думал я, невольно отыскивая чего-нибудь живого среди этого мертвого черного поля. Впереди меня, вправо от дороги, виднелся какой-то кустик. Когда я подошел ближе, я узнал в кустике такого же «татарина», которого цветок я напрасно сорвал и бросил.

    Куст «татарина» состоял из трех отростков. Один был оторван, и, как отрубленная рука, торчал остаток ветки. На других двух было на каждом по цветку. Цветки эти когда-то были красные, теперь же были черные. Один стебель был сломан, и половина его, с грязным цветком на конце, висела книзу; другой, хотя и вымазанный черноземной грязью, все еще торчал кверху. Видно было, что весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и потому стоял боком, но все-таки стоял. Точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз. Но он все стоит и не сдается человеку, уничтожившему всех его братий кругом его.

    «Экая энергия! — подумал я. — Все победил человек, миллионы трав уничтожил, а этот все не сдается».

    И мне вспомнилась одна давнишняя кавказская история, часть которой я видел, часть слышал от очевидцев, а часть вообразил себе. История эта, так, как она сложилась в моем воспоминании и воображении, вот какая.

    I

    Это было в конце 1851-го года.

    В холодный ноябрьский вечер Хаджи-Мурат въезжал в курившийся душистым кизячным дымом чеченский немирно́й аул Махкет.

    Только что затихло напряженное пение муэдзина, и в чистом горном воздухе, пропитанном запахом кизячного дыма, отчетливо слышны были из-за мычания коров и блеяния овец, разбиравшихся по тесно, как соты, слепленным друг с другом саклям аула, гортанные звуки спорящих мужских голосов и женские и детские голоса снизу от фонтана.

    Хаджи-Мурат этот был знаменитый своими подвигами наиб Шамиля, не выезжавший иначе, как с своим значком в сопровождении десятков мюридов, джигитовавших вокруг него. Теперь, закутанный в башлык и бурку, из-под которой торчала винтовка, он ехал с одним мюридом, стараясь быть как можно меньше замеченным, осторожно вглядываясь своими быстрыми черными глазами в лица попадавшихся ему по дороге жителей.

    Въехав в середину аула, Хаджи-Мурат поехал не по улице, ведшей к площади, а повернул влево, в узенький проулочек. Подъехав ко второй в проулочке, врытой в полугоре сакле, он остановился, оглядываясь. Под навесом перед саклей никого не было, на крыше же за свежесмазанной глиняной трубой лежал человек, укрытый тулупом. Хаджи-Мурат тронул лежавшего на крыше человека слегка рукояткой плетки и цокнул языком. Из-под тулупа поднялся старик в ночной шапке и лоснящемся, рваном бешмете. Глаза старика, без ресниц, были красны и влажны, и он, чтобы разлепить их, мигал ими. Хаджи-Мурат проговорил обычное: «Селям алейкум», — и открыл лицо.

    — Алейкум селям, — улыбаясь беззубым ртом, проговорил старик, узнав Хаджи-Мурата, и, поднявшись на свои худые ноги, стал попадать ими в стоявшие подле трубы туфли с деревянными каблуками. Обувшись, он не торопясь надел в рукава нагольный сморщенный тулуп и полез задом вниз по лестнице, приставленной к крыше. И одеваясь и слезая, старик покачивал головой на тонкой сморщенной, загорелой шее и не переставая шамкал беззубым ртом. Сойдя на землю, он гостеприимно взялся за повод лошади Хаджи-Мурата и правое стремя. Но быстро слезший с своей лошади ловкий, сильный мюрид Хаджи-Мурата, отстранив старика, заменил его.

    Хаджи-Мурат слез с лошади и, слегка прихрамывая, вошел под навес. Навстречу ему из двери быстро вышел лет пятнадцати мальчик и удивленно уставился черными, как спелая смородина, блестящими глазами на приехавших.

    — Беги в мечеть, зови отца, — приказал ему старик и, опередив Хаджи-Мурата, отворил ему легкую скрипнувшую дверь в саклю. В то время как Хаджи-Мурат входил, из внутренней двери вышла немолодая, тонкая, худая женщина, в красном бешмете на желтой рубахе и синих шароварах, неся подушки.

    — Приход твой к счастью, — сказала она и, перегнувшись вдвое, стала раскладывать подушки у передней стены для сидения гостя.

    — Сыновья твои да чтобы живы были, — ответил Хаджи-Мурат, сняв с себя бурку, винтовку и шашку, и отдал их старику.

    Старик осторожно повесил на гвозди винтовку и шашку подле висевшего оружия хозяина, между двумя большими тазами, блестевшими на гладко вымазанной и чисто выбеленной стене.

    Хаджи-Мурат, оправив на себе пистолет за спиною, подошел к разложенным женщиной подушкам и, запахивая черкеску, сел на них. Старик сел против него на свои голые пятки и, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху. Хаджи-Мурат сделал то же. Потом они оба, прочтя молитву, огладили себе руками лица, соединив их в конце бороды.

    — Не хабар? — спросил Хаджи-Мурат старика, то есть: «что нового?»

    — Хабар иок — «нет нового», — отвечал старик, глядя не в лицо, а на грудь Хаджи-Мурата своими красными безжизненными глазами. — Я на пчельнике живу, нынче только пришел сына проведать. Он знает.

    Хаджи-Мурат понял, что старик не хочет говорить того, что знает и что нужно было знать Хаджи-Мурату, и, слегка кивнув головой, не стал больше спрашивать.

    — Хорошего нового ничего нет, — заговорил старик. — Только и нового, что все зайцы совещаются, как им орлов прогнать. А орлы всё рвут то одного, то другого. На прошлой неделе русские собаки у мичицких сено сожгли, раздерись их лицо, — злобно прохрипел старик.

    Вошел мюрид Хаджи-Мурата и, мягко ступая большими шагами своих сильных ног по земляному полу, так же как Хаджи-Мурат, снял бурку, винтовку и шашку и, оставив на себе только кинжал и пистолет, сам повесил их на те же гвозди, на которых висело оружие Хаджи-Мурата.

    — Он кто? — спросил старик у Хаджи-Мурата, указывая на вошедшего.

    — Мюрид мой. Элдар имя ему, — сказал Хаджи-Мурат.

    — Хорошо, — сказал старик и указал Элдару место на войлоке, подле Хаджи-Мурата.

    Элдар сел, скрестив ноги, и молча уставился своими красивыми бараньими глазами на лицо разговорившегося старика. Старик рассказывал, как ихние молодцы на прошлой неделе поймали двух солдат: одного убили, а другого послали в Ведено к Шамилю. Хаджи-Мурат рассеянно слушал, поглядывая на дверь и прислушиваясь к наружным звукам. Под навесом перед саклей послышались шаги, дверь скрипнула, и вошел хозяин.

    Хозяин сакли, Садо, был человек лет сорока, с маленькой бородкой, длинным носом и такими же черными, хотя и не столь блестящими глазами, как у пятнадцатилетнего мальчика, его сына, который бегал за ним и вместе с отцом вошел в саклю и сел у двери. Сняв у двери деревянные башмаки, хозяин сдвинул на затылок давно не бритой, зарастающей черным волосом головы старую, истертую папаху и тотчас же сел против Хаджи-Мурата на корточки.

    Так же как и старик, он, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху, прочел молитву, отер руками лицо и только тогда начал говорить. Он сказал, что от Шамиля был приказ задержать Хаджи-Мурата, живого или мертвого, что вчера только уехали посланные Шамиля, и что народ боится ослушаться Шамиля, и что поэтому надо быть осторожным.

    — У меня в доме, — сказал Садо, — моему кунаку, пока я жив, никто ничего не сделает. А вот в поле как? Думать надо.

    Хаджи-Мурат внимательно слушал и одобрительно кивал головой. Когда Садо кончил, он сказал:

    — Хорошо. Теперь надо послать к русским человека с письмом. Мой мюрид пойдет, только проводника надо.

    — Брата Вату пошлю, — сказал Садо. — Позови Бату, — обратился он к сыну.

    Мальчик, как на пружинах, вскочил на резвые ноги и быстро, махая руками, вышел из сакли. Минут через десять он вернулся с черно-загорелым, жилистым, коротконогим чеченцем в разлезающейся желтой черкеске с оборванными бахромой рукавами и спущенных черных ноговицах. Хаджи-Мурат поздоровался с вновь пришедшим и тотчас же, также не теряя лишних слов, коротко сказал:

    — Можешь свести моего мюрида к русским?

    — Можно, — быстро, весело заговорил Бата. — Все можно. Против меня ни один чеченец не сумеет пройти. А то другой пойдет, все пообещает, да ничего не сделает. А я могу.

    — Ладно, — сказал Хаджи-Мурат. — За труды получишь три, — сказал он, выставляя три пальца.

    Бата кивнул головой в знак того, что он понял, но прибавил, что ему дороги не деньги, а он из чести готов служить Хаджи-Мурату. Все в горах знают Хаджи-Мурата, как он русских свиней бил...

    — Хорошо, — сказал Хаджи-Мурат. — Веревка хороша длинная, а речь короткая.

    — Ну, молчать буду, — сказал Бата.

    — Где Аргун заворачивает, против кручи, поляна в лесу, два стога стоят. Знаешь?

    — Знаю.

    — Там мои три конные меня ждут, — сказал Хаджи-Мурат.

    — Айя! — кивая головой, говорил Бата.

    — Спросишь Хан-Магому. Хан-Магома знает, что делать и что говорить. Его свести к русскому начальнику, к Воронцову, князю. Можешь?

    — Сведу.

    — Свести и назад привести. Можешь?

    — Можно.

    — Сведешь, вернешься в лес, И я там буду.

    — Все сделаю, — сказал Бата, поднялся и, приложив руки к груди, вышел.

    — Еще человека в Гехи послать надо, — сказал Хаджи-Мурат хозяину, когда Бата вышел. — В Гехах надо вот что, — начал было он, взявшись за один из хозырей черкески, но тотчас же опустил руку и замолчал, увидав входивших в саклю двух женщин.

    Одна была жена Садо, та самая немолодая, худая женщина, которая укладывала подушки. Другая была совсем молодая девочка в красных шароварах и зеленом бешмете, с закрывавшей всю грудь занавеской из серебряных монет. На конце ее не длинной, но толстой, жесткой черной косы, лежавшей между плеч худой спины, был привешен серебряный рубль; такие же черные, смородинные глаза, как у отца и брата, весело блестели в молодом, старавшемся быть строгим лице. Она не смотрела на гостей, но видно было, что чувствовала их присутствие.

    Жена Садо несла низкий круглый столик, на котором были чай, пильгиши, блины в масле, сыр, чуре́к — тонко раскатанный хлеб — и мед. Девочка несла таз, кумган и полотенце.

    Садо и Хаджи-Мурат — оба молчали во все время, пока женщины, тихо двигаясь в своих красных бесподошвенных чувяках, устанавливали принесенное перед гостями. Элдар же, устремив свои бараньи глаза на скрещенные ноги, был неподвижен, как статуя, во все то время, пока женщины были в сакле. Только когда женщины вышли и совершенно затихли за дверью их мягкие шаги, Элдар облегченно вздохнул, а Хаджи-Мурат достал один из хозырей черкески, вынул из него пулю, затыкающую его, и из-под пули свернутую трубочкой записку.

    — Сыну отдать, — сказал он, показывая записку.

    — Куда ответ? — спросил Садо.

    — Тебе, а ты мне доставишь.

    — Будет сделано, — сказал Садо и переложил записку в хозырь своей черкески. Потом, взяв в руки кумган, он придвинул к Хаджи-Мурату таз. Хаджи-Мурат засучил рукава бешмета на мускулистых, белых выше кистей руках и подставил их под струю холодной прозрачной воды, которую лил из кумгана Садо. Вытерев руки чистым суровым полотенцем, Хаджи-Мурат подвинулся к еде. То же сделал и Элдар. Пока гости ели, Садо сидел против них и несколько раз благодарил за посещение. Сидевший у двери мальчик, не спуская своих блестящих черных глаз с Хаджи-Мурата, улыбался, как бы подтверждая своей улыбкой слова отца.

    Несмотря на то, что Хаджи-Мурат более суток ничего не ел, он съел только немного хлеба, сыра и, достав из-под кинжала ножичек, набрал меду и намазал его на хлеб.

    — Наш мед хороший. Нынешний год из всех годов мед: и много и хорош, — сказал старик, видимо довольный тем, что Хаджи-Мурат ел его мед.

    — Спасибо, — сказал Хаджи-Мурат и отстранился от еды.

    Элдару хотелось еще есть, но он так же, как его мюршид, отодвинулся от стола и подал Хаджи-Мурату таз и кумган.

    Садо знал, что, принимая Хаджи-Мурата, он рисковал жизнью, так как после ссоры Шамиля с Хаджи-Муратом было объявлено всем жителям Чечни, под угрозой казни, не принимать Хаджи-Мурата. Он знал, что жители аула всякую минуту могли узнать про присутствие Хаджи-Мурата в его доме и могли потребовать его выдачи. Но это не только не смущало, но радовало Садо. Садо считал своим долгом защищать гостя — кунака, хотя бы это стоило ему жизни, и он радовался на себя, гордился собой за то, что поступает так, как должно.

    — Пока ты в моем доме и голова моя на плечах, никто тебе ничего не сделает, — повторил он Хаджи-Мурату.

    Хаджи-Мурат внимательно посмотрел в его блестящие глаза и, поняв, что это была правда, несколько торжественно сказал:

    — Да получишь ты радость и жизнь.

    Садо молча прижал руку к груди в знак благодарности за доброе слово.

    Закрыв ставни сакли и затопив сучья в камине, Садо в особенно веселом и возбужденном состоянии вышел из кунацкой и вошел в то отделение сакли, где жило все его семейство. Женщины еще не спали и говорили об опасных гостях, которые ночевали у них в кунацкой.

    II

    В эту самую ночь из передовой крепости Воздвиженской, в пятнадцати верстах от аула, в котором ночевал Хаджи-Мурат, вышли из укрепления за Чахгиринские ворота три солдата с унтер-офицером. Солдаты были в полушубках и папахах, с скатанными шинелями через плечо и больших сапогах выше колена, как тогда ходили кавказские солдаты. Солдаты с ружьями на плечах шли сначала по дороге, потом, пройдя шагов пятьсот, свернули с нее и, шурша сапогами по сухим листьям, прошли шагов двадцать вправо и остановились у сломанной чинары, черный ствол которой виднелся и в темноте. К этой чинаре высылался обыкновенно секрет.

    Яркие звезды, которые как бы бежали по макушкам дерев, пока солдаты шли лесом, теперь остановились, ярко блестя между оголенных ветвей дерев.

    — Спасибо — сухо, — сказал унтер-офицер Панов, снимая с плеча длинное с штыком ружье, и, брякнув им, прислонил его к стволу дерева. Три солдата сделали то же.

    — А ведь и есть — потерял, — сердито проворчал Панов, — либо забыл, либо выскочила дорогой.

    — Чего ищешь-то? — спросил один из солдат бодрым, веселым голосом.

    — Трубку, черт ее знает куда запропала!

    — Чубук-то цел? — спросил бодрый голос.

    — Чубук - вот он.

    — А в землю прямо?

    — Ну, где там.

    — Это мы наладим живо.

    Курить в секрете запрещалось, но секрет этот был почти не секрет, а скорее передовой караул, который высылался затем, чтобы горцы не могли незаметно подвезти, как они это делали прежде, орудие и стрелять по укреплению, и Панов не считал нужным лишать себя курения и потому согласился на предложение веселого солдата. Веселый солдат достал из кармана ножик и стал копать землю. Выкопав ямку, он обгладил ее, приладил к ней чубучок, потом наложил табаку в ямку, прижал его, и трубка была готова. Серничок загорелся, осветив на мгновение скуластое лицо лежавшего на брюхе солдата. В чубуке засвистело, и Панов почуял приятный запах загоревшейся махорки.

    — Наладил? — сказал он, поднимаясь на ноги.

    — А то как же.

    — Эка молодчина Авдеев! Прокурат малый. Ну-ка?

    Авдеев отвалился набок, давая место Панову и выпуская дым изо рта.

    Накурившись, между солдатами завязался разговор.

    — А сказывали, ротный-то опять в ящик залез. Проигрался, вишь, — сказал один из солдат ленивым голосом.

    — Отдаст, — сказал Панов.

    — Известно, офицер хороший, — подтвердил Авдеев.

    — Хороший, хороший, — мрачно продолжал начавший разговор, — а по моему совету, надо роте поговорить с ним: коли взял, так скажи, сколько, когда отдашь.

    — Как рота рассудит, — сказал Панов, отрываясь от трубки.

    — Известное дело, мир — большой человек, — подтвердил Авдеев.

    — Надо, вишь, овса купить да сапоги к весне справить, денежки нужны, а как он их забрал... — настаивал недовольный.

    — Говорю, как рота хочет, — повторил Панов. — Не в первый раз: возьмет и отдаст.

    В те времена на Кавказе каждая рота заведовала сама через своих выборных всем хозяйством. Она получала деньги от казны по шесть рублей пятьдесят копеек на человека и сама себя продовольствовала: сажала капусту, косила сено, держала свои повозки, щеголяла сытыми ротными лошадьми. Деньги же ротные находились в ящике, ключи от которого были у ротного командира, и случалось часто, что ротный командир брал взаймы из ротного ящика. Так было и теперь, и про это-то и говорили солдаты. Мрачный солдат Никитин хотел потребовать отчет от ротного, а Панов и Авдеев считали, что этого не нужно было.

    После Панова покурил и Никитин и, подстелив под себя шинель, сел, прислонясь к дереву. Солдаты затихли. Только слышно было, как ветер шевелил высоко над головами макушки дерев. Вдруг из-за этого неперестающего тихого шелеста послышался вой, визг, плач, хохот шакалов.

    — Вишь, проклятые, как заливаются, — сказал Авдеев.

    — Это они с тебя смеются, что у тебя рожа набок, — сказал тонкий хохлацкий голос четвертого солдата.

    Опять все затихло, только ветер шевелил сучья дерев, то открывая, то закрывая звезды.

    — А что, Антоныч, — вдруг спросил веселый Авдеев Панова, — бывает тебе когда скучно?

    — Какая же скука? — неохотно отвечал Панов.

    — А мне другой раз так-то скучно, так скучно, что, кажись, и сам не знаю, что бы над собою сделал.

    — Вишь ты! — сказал Панов.

    — Я тогда деньги-то пропил, ведь это все от скуки. Накатило, накатило на меня. Думаю: дай пьян нарежусь.

    — А бывает, с вина еще хуже.

    — И это было. Да куда денешься?

    — Да с чего ж скучаешь-то?

    — Я-то? Да по дому скучаю.

    — Что ж — богато жили?

    — Не то что богачи, а жили справно. Хорошо жили. И Авдеев стал рассказывать то, что он уже много раз рассказывал тому же Панову.

    — Ведь я охотой за брата пошел, — рассказывал Авдеев. — У него ребята сам-пят! А меня только женили. Матушка просить стала. Думаю: что мне! Авось попомнят мое добро. Сходил к барину. Барин у нас хороший, говорит: «Молодец! ступай». Так и пошел за брата.

    — Что ж, это хорошо, — сказал Панов.

    — А вот веришь ли, Антоныч, теперь скучаю. И больше с того и скучаю, что зачем, мол, за брата пошел. Он, мол, теперь царствует, а ты вот мучаешься. И что больше думаю, то хуже. Такой грех, видно.

    Авдеев помолчал.

    — Аль покурим опять? — спросил Авдеев.

    — Ну что ж, налаживай!

    Но курить солдатам не пришлось. Только что Авдеев встал и хотел налаживать опять трубку, как из-за шелеста ветра послышались шаги по дороге. Панов взял ружье и толкнул ногой Никитина. Никитин встал на ноги и поднял шинель. Поднялся и третий — Бондаренко.

    — А я, братцы, какой сон видел...

    Авдеев шикнул на Бондаренку, и солдаты замерли, прислушиваясь. Мягкие шаги людей, обутых не в сапоги, приближались. Все явственнее и явственнее слышалось в темноте хрустение листьев и сухих веток. Потом послышался говор на том особенном, гортанном языке, которым говорят чеченцы. Солдаты теперь не только слышали, но и увидали две тени, проходившие в просвете между деревьями. Одна тень была пониже, другая — повыше. Когда тени поравнялись с солдатами, Панов, с ружьем на руку, вместе с своими двумя товарищами выступил на дорогу.

    — Кто идет? — крикнул он.

    — Чечен мирная, — заговорил тот, который был пониже. Это был Бата. — Ружье иок, шашка иок, — говорил он, показывая на себя. — Кинезь надо.

    Тот, который был повыше, молча стоял подле своего товарища. На нем тоже не было оружия.

    — Лазутчик. Значит — к полковому, — сказал Панов, объясняя своим товарищам.

    — Кинезь Воронцов крепко надо, большой дело надо, — говорил Бата.

    — Ладно, ладно, сведем, — сказал Панов. — Что ж, веди, что ли, ты с Бондаренкой, — обратился он к Авдееву, — а сдашь дежурному, приходи опять. Смотри, — сказал Панов, — осторожней, впереди себя вели идти. А то ведь эти гололобые — ловкачи.

    — А что это? — сказал Авдеев, сделав движение ружьем с штыком, как будто он закалывает. — Пырну разок — и пар вон.

    — Куда ж он годится, коли заколешь, — сказал Бондаренко. — Ну, марш!

    Когда затихли шаги двух солдат с лазутчиками, Панов и Никитин вернулись на свое место.

    — И черт их носит по ночам! — сказал Никитин.

    — Стало быть, нужно, — сказал Панов. — А свежо стало, — прибавил он и, раскатав шинель, надел и сел к дереву.

    Часа через два вернулся и Авдеев с Бондаренкой.

    — Что же, сдали? — спросил Панов.

    — Сдали. А у полкового еще не спят. Прямо к нему свели. А какие эти, братец ты мой, гололобые ребята хорошие, — продолжал Авдеев. — Ей-богу! Я с ними как разговорился.

    — Ты, известно, разговоришься, — недовольно сказал Никитин.

    — Право, совсем как российские. Один женатый. Марушка, говорю, бар? — Бар, говорит. — Баранчук, говорю, бар? — Бар. — Много? — Парочка, говорит. — Так разговорились хорошо. Хорошие ребята.

    — Как же, хорошие, — сказал Никитин, — попадись ему только один на один, он тебе требуху выпустит.

    — Должно, скоро светать будет, — сказал Панов.

    — Да, уж звездочки потухать стали, — сказал Авдеев, усаживаясь.

    И солдаты опять затихли.

    III

    В окнах казарм и солдатских домиков давно уже было темно, но в одном из лучших домов крепости светились еще все окна. Дом этот занимал полковой командир Куринского полка, сын главнокомандующего, флигель-адъютант князь Семен Михайлович Воронцов. Воронцов жил с женой, Марьей Васильевной, знаменитой петербургской красавицей, и жил в маленькой кавказской крепости роскошно, как никто никогда не жил здесь. Воронцову, и в особенности его жене, казалось, что они живут здесь не только скромной, но исполненной лишений жизнью; здешних же жителей жизнь эта удивляла своей необыкновенной роскошью.

    Теперь, в двенадцать часов ночи, в большой гостиной, с ковром во всю комнату, с опущенными тяжелыми портьерами, за ломберным столом, освещенным четырьмя свечами, сидели хозяева с гостями и играли в карты. Один из играющих был сам хозяин, длиннолицый белокурый полковник с флигель-адъютантскими вензелями и аксельбантами, Воронцов; партнером его был кандидат Петербургского университета, недавно выписанный княгиней Воронцовой учитель для ее маленького сына от первого мужа, лохматый юноша угрюмого вида. Против них играли два офицера: один — широколицый, румяный, перешедший из гвардии, ротный командир Полторацкий, и, очень прямо сидевший, с холодным выражением красивого лица, полковой адъютант. Сама княгиня Марья Васильевна, крупная, большеглазая, чернобровая красавица, сидела подле Полторацкого, касаясь его ног своим кринолином и заглядывая ему в карты. И в ее словах, и в ее взглядах, и улыбке, и во всех движениях ее тела, и в духах, которыми от нее пахло, было то, что доводило Полторацкого до забвения всего, кроме сознания ее близости, и он делал ошибку за ошибкой, все более и более раздражая своего партнера.

    — Нет, это невозможно! Опять просолил туза! — весь покраснев, проговорил адъютант, когда Полторацкий скинул туза.

    Полторацкий, точно проснувшись, не понимая глядел своими добрыми, широко расставленными черными глазами на недовольного адъютанта.

    — Ну простите его! — улыбаясь, сказала Марья Васильевна. — Видите, я вам говорила, — обратилась она к Полторацкому.

    — Да вы совсем не то говорили, — улыбаясь, сказал Полторацкий.

    — Разве не то? — сказала она и также улыбнулась. И эта ответная улыбка так страшно взволновала и обрадовала Полторацкого, что он багрово покраснел и, схватив карты, стал мешать их.

    — Не тебе мешать, — строго сказал адъютант и стал своей белой, с перстнем, рукой сдавать карты, так, как будто он только хотел поскорее избавиться от них.

    В гостиную вошел камердинер князя и доложил, что князя требует дежурный.

    — Извините, господа, — сказал Воронцов, с английским акцентом говоря по-русски. — Ты за меня, Marie, сядешь.

    — Согласны? — спросила княгиня, быстро и легко вставая во весь свой высокий рост, шурша шелком и улыбаясь своей сияющей улыбкой счастливой женщины.

    — Я всегда на все согласен, — сказал адъютант, очень довольный тем, что против него играет теперь совершенно не умеющая играть княгиня. Полторацкий же только развел руками, улыбаясь.

    Роббер кончался, когда князь вернулся в гостиную, Он пришел особенно веселый и возбужденный.

    — Знаете, что я вам предложу?

    — Ну?

    — Выпьемте шампанского.

    — На это я всегда готов, — сказал Полторацкий.

    — Что же, это очень приятно, — сказал адъютант.

    — Василий! подайте, — сказал князь.

    — Зачем тебя звали? — спросила Марья Васильевна.

    — Был дежурный и еще один человек.

    — Кто? Что? — поспешно спросила Марья Васильевна.

    — Не могу сказать, — пожав плечами, сказал Воронцов.

    — Не можешь сказать, — повторила Марья Васильевна.— Это мы увидим.

    Принесли шампанского. Гости выпили по стакану и, окончив игру и разочтясь, стали прощаться.

    — Ваша рота завтра назначена в лес? — спросил князь Полторацкого.

    — Моя. А что?

    — Так мы увидимся завтра с вами, — сказал князь, слегка улыбаясь.

    — Очень рад, — сказал Полторацкий, хорошенько не понимая того, что ему говорил Воронцов, и озабоченный только тем, как он сейчас пожмет большую белую руку Марьи Васильевны.

    Марья Васильевна, как всегда, не только крепко пожала, но и сильно тряхнула руку Полторацкого. И еще раз напомнив ему его ошибку, когда он пошел с бубен, она улыбнулась ему, как показалось Полторацкому, прелестной, ласковой и значительной улыбкой.

    ————————

    Полторацкий шел домой в том восторженном настроении, которое могут понимать только люди, как он, выросшие и воспитанные в свете, когда они, после месяцев уединенной военной жизни, вновь встречают женщину из своего прежнего круга. Да еще такую женщину, как княгиня Воронцова.

    Подойдя к домику, в котором он жил с товарищем, он толкнул входную дверь, но дверь была заперта. Он стукнул. Дверь не отпиралась. Ему стало досадно, и он стал барабанить в запертую дверь ногой и шашкой. За дверью послышались шаги, и Вавило, крепостной дворовый человек Полторацкого, откинул крючок.

    — С чего вздумал запирать?! Болван!

    — Да разве можно, Алексей Владимир...

    — Опять пьян! Вот я тебе покажу, как можно... Полторацкий хотел ударить Вавилу, но раздумал.

    — Ну, черт с тобой. Свечу зажги.

    — Сею минутую.

    Вавило был действительно выпивши, а выпил он потому, что был на именинах у каптенармуса. Вернувшись домой, он задумался о своей жизни в сравнении с жизнью Ивана Макеича, каптенармуса. Иван Макеич имел доходы, был женат и надеялся через год выйти в чистую. Вавило же был мальчиком взят в верх, то есть в услужение господам, и вот уже ему было сорок с лишком лет, а он не женился и жил походной жизнью при своем безалаберном барине. Барин был хороший, дрался мало, но какая же это была жизнь! «Обещал дать вольную, когда вернется с Кавказа. Да куда же мне идти с вольной. Собачья жизнь!» — думал Вавило. И ему так захотелось спать, что он, боясь, чтобы кто-нибудь не вошел и не унес что-нибудь, закинул крючок и заснул.

    Полторацкий вошел в комнату, где он спал вместе с товарищем Тихоновым.

    — Ну что, проигрался? — сказал проснувшийся Тихонов.

    — Ан нет, семнадцать рублей выиграл, и клико бутылочку распили.

    — И на Марью Васильевну смотрел?

    — И на Марью Васильевну смотрел, — повторил Полторацкий.

    — Скоро уж вставать, — сказал Тихонов, — и в шесть надо уж выступать.

    — Вавило, — крикнул Полторацкий. — Смотри, хорошенько буди меня завтра в пять.

    — Как же вас будить, когда вы деретесь.

    — Я говорю, чтоб разбудить. Слышал?

    — Слушаю.

    Вавило ушел, унося сапоги и платье.

    А Полторацкий лег в постель и, улыбаясь, закурил папироску и потушил свечу. Он в темноте видел перед собою улыбающееся лицо Марьи Васильевны.

    ————————

    У Воронцовых тоже не сейчас заснули. Когда гости ушли, Марья Васильевна подошла к мужу и, остановившись перед ним, строго сказала:

    — Eh bieu, vous allez me dire ce que c’est?

    — Mais, ma chère...

    — Pas de «ma chère»! C’est un émissaire, n’est-ce pas?

    — Quand même je ne puis pas vous le dire

    .

    — Vous ne pouvez pas? Alors c’est moi qui vais vous le dire!

    — Vous?

    — Хаджи-Мурат? да? — сказала княгиня, слыхавшая уже несколько дней о переговорах с Хаджи-Муратом и предполагавшая, что у ее мужа был сам Хаджи-Мурат.

    Воронцов не мог отрицать, но разочаровал жену в том, что был не сам Хаджи-Мурат, а только лазутчик, объявивший, что Хаджи-Мурат завтра выедет к нему в то место, где назначена рубка леса.

    Среди однообразия жизни в крепости молодые Воронцовы — и муж и жена — были очень рады этому событию. Поговорив о том, как приятно будет это известие его отцу, муж с женой в третьем часу легли спать.

    ↑

    фр. Eh bieu, vous allez me dire ce que c’est? — Ну, ты скажешь мне, в чем дело?

    ↑

    фр. Mais, ma chère... — Но, дорогая...

    ↑

    фр. Pas de «ma chère»! C’est un émissaire, n’est-ce pas? — При чем тут "дорогая"! Это, конечно, лазутчик?

    ↑

    фр. Quand même je ne puis pas vous le dire — Тем не менее я не могу тебе сказать.

    ↑

    фр. Vous ne pouvez pas? Alors c’est moi qui vais vous le dire! — Не можешь? Ну, так я тебе скажу!

    ↑

    фр. Vous? — Ты?

    IV

    После тех трех бессонных ночей, которые он провел, убегая от высланных против него мюридов Шамиля, Хаджи-Мурат заснул тотчас же, как только Садо вышел из сакли, пожелав ему спокойной ночи. Он спал не раздеваясь, облокотившись на руку, утонувшую локтем в подложенные ему хозяином пуховые красные подушки. Недалеко от него, у стены, спал Элдар. Элдар лежал на спине, раскинув широко свои сильные, молодые члены, так что высокая грудь его с черными хозырями на белой черкеске была выше откинувшейся свежебритой, синей головы, свалившейся с подушки. Оттопыренная, как у детей, с чуть покрывавшим ее пушком верхняя губа его точно прихлебывала, сжимаясь и распускаясь. Он спал так же, и как и Хаджи-Мурат: одетый, с пистолетом за поясом и кинжалом. В камине сакли догорали сучья, и в печурке чуть светился ночник.

    В середине ночи скрипнула дверь в кунацкой, и Хаджи-Мурат тотчас же поднялся и взялся за пистолет. В комнату, мягко ступая по земляному полу, вошел Садо.

    — Что надо? — спросил Хаджи-Мурат бодро, как будто никогда не спал.

    — Думать надо, — сказал Садо, усаживаясь на корточки перед Хаджи-Муратом. — Женщина с крыши видела, как ты ехал, — сказал он, — и рассказала мужу, а теперь весь аул знает. Сейчас прибегала к жене соседка, сказывала, что старики собрались у мечети и хотят остановить тебя.

    — Ехать надо, — сказал Хаджи-Мурат.

    — Кони готовы, — сказал Садо и быстро вышел из сакли.

    — Элдар, — прошептал Хаджи-Мурат, и Элдар, услыхав свое имя и, главное, голос своего мюршида, вскочил на сильные ноги, оправляя папаху. Хаджи-Мурат надел оружие на бурку. Элдар сделал то же. И оба молча вышли из сакли под навес. Черноглазый мальчик подвел лошадей. На стук копыт по убитой дороге улицы чья-то голова высунулась из двери соседней сакли, и, стуча деревянными башмаками, пробежал какой-то человек в гору к мечети.

    Месяца не было, но звезды ярко светили в черном небе, и в темноте видны были очертания крыш саклей и больше других здание мечети с минаретом в верхней части аула. От мечети доносился гул голосов.

    Хаджи-Мурат, быстро прихватив ружье, вложил ногу в узкое стремя и, беззвучно, незаметно перекинув тело, неслышно сел на высокую подушку седла.

    — Бог да воздаст вам! — сказал он, обращаясь к хозяину, отыскивая привычным движением правой ноги другое стремя, и чуть-чуть тронул мальчика, державшего лошадь, плетью, в знак того, чтобы он посторонился. Мальчик посторонился, и лошадь, как будто сама зная, что ей надо делать, бодрым шагом тронулась из проулка на главную дорогу. Элдар ехал сзади; Садо, в шубе, быстро размахивая руками, почти бежал за ними, перебегая то на одну, то на другую сторону узкой улицы. У выезда, через дорогу, показалась движущаяся тень, потом — другая.

    — Стой! Кто едет? Остановись! — крикнул голос, и несколько людей загородили дорогу.

    Вместо того чтобы остановиться, Хаджи-Мурат выхватил пистолет из-за пояса и, прибавляя хода, направил лошадь прямо на заграждавших дорогу людей. Стоявшие на дороге люди разошлись, и Хаджи-Мурат, не оглядываясь, большой иноходью пустился вниз по дороге. Элдар большой рысью ехал за ним. Позади их щелкнули два выстрела, просвистели две пули, не задевшие ни его, ни Элдара. Хаджи-Мурат продолжал ехать тем же ходом. Отъехав шагов триста, он остановил слегка запыхавшуюся лошадь и стал прислушиваться. Впереди, внизу, шумела быстрая вода. Сзади слышны были перекликающиеся петухи в ауле. Из-за этих звуков послышался приближающийся лошадиный топот и говор позади Хаджи-Мурата. Хаджи-Мурат тронул лошадь я поехал тем же ровным про́ездом.

    Ехавшие сзади скакали и скоро догнали Хаджи-Мурата. Их было человек двадцать верховых. Это были жители аула, решившие задержать Хаджи-Мурата или по крайней мере, для очистки себя перед Шамилем, сделать вид, что они хотят задержать его. Когда они приблизились настолько, что стали видны в темноте, Хаджи-Мурат остановился, бросив поводья, и, привычным движением левой руки отстегнув чехол винтовки, правой рукой вынул ее. Элдар сделал то же.

    — Чего надо? — крикнул Хаджи-Мурат. — Взять хотите? Ну, бери! — И он поднял винтовку. Жители аула остановились.

    Хаджи-Мурат, держа винтовку в руке, стал спускаться в лощину. Конные, не приближаясь, ехали за ним. Когда Хаджи-Мурат переехал на другую сторону лощины, ехавшие за ним верховые закричали ему, чтобы он выслушал то, что они хотят сказать. В ответ на это Хаджи-Мурат выстрелил из винтовки и пустил свою лошадь вскачь. Когда он остановил ее, погони за ним уже не слышно было; не слышно было и петухов, а только яснее слышалось в лесу журчание воды и изредка плач филина. Черная стена леса была совсем близко. Это был тот самый лес, в котором дожидались его его мюриды. Подъехав к лесу, Хаджи-Мурат остановился и, забрав много воздуху в легкие, засвистал и потом затих, прислушиваясь. Через минуту такой же свист послышался из леса. Хаджи-Мурат свернул с дороги и поехал в лес. Проехав шагов сто, Хаджи-Мурат увидал сквозь стволы деревьев костер, тени людей, сидевших у огня, и до половины освещенную огнем стреноженную лошадь в седле.

    Один из сидевших у костра людей быстро встал и подошел к Хаджи-Мурату, взявшись за повод и за стремя. Это был аварец Ханефи, названый брат Хаджи-Мурата, заведующий его хозяйством.

    — Огонь потушить, — сказал Хаджи-Мурат, слезая с лошади. Люди стали раскидывать костер и топтать горевшие сучья.

    — Был здесь Вата? — спросил Хаджи-Мурат, подходя к расстеленной бурке.

    — Был, давно ушли с Хан-Магомой.

    — По какой дороге пошли?

    — По этой, — отвечал Ханефи, указывая на противоположную сторону той, по которой приехал Хаджи-Мурат.

    — Ладно, — сказал Хаджи-Мурат и, сняв винтовку, стал заряжать ее. — Поберечься надо, гнались за мной, — сказал он, обращаясь к человеку, тушившему огонь.

    Это был чеченец Гамзало. Гамзало подошел к бурке, взял лежавшую на ней в чехле винтовку и молча пошел на край поляны, к тому месту, из которого подъехал Хаджи-Мурат. Элдар, слезши с лошади, взял лошадь Хаджи-Мурата и, высоко подтянув обеим головы, привязал их к деревьям, потом, так же как Гамзало, с винтовкой за плечами стал на другой край поляны. Костер был потушен, и лес не казался уже таким черным, как прежде, и на небе, хотя и слабо, но светились звезды.

    Поглядев на звезды; на Стожары, поднявшиеся уже на половину неба, Хаджи-Мурат рассчитал, что было далеко за полночь и что давно уже была пора ночной молитвы. Он спросил у Ханефи кумган, всегда возимый с собой в сумах, и, надев бурку, пошел к воде.

    Разувшись и совершив омовение, Хаджи-Мурат стал босыми ногами на бурку, потом сел на икры и, сначала заткнув пальцами уши и закрыв глаза, произнес, обращаясь на восток, обычные молитвы.

    Окончив молитву, он вернулся на свое место, где были переметные сумы, и, сев на бурку, облокотил руки на колена и, опустив голову, задумался.

    Хаджи-Мурат всегда верил в свое счастие. Затевая что-нибудь, он был вперед твердо уверен в удаче, — и все удавалось ему. Так это было, за редкими исключениями, во все продолжение его бурной военной жизни. Так, он надеялся, что будет и теперь. Он представлял себе, как он с войском, которое даст ему Воронцов, пойдет на Шамиля и захватит его в плен, и отомстит ему, и как русский царь наградит его, и он опять будет управлять не только Аварией, но и всей Чечней, которая покорится ему. С этими мыслями он не заметил, как заснул.

    Он видел во сне, как он с своими молодцами, с песнью и криком «Хаджи-Мурат идет» летит на Шамиля и захватывает его с его женами, и слышит, как плачут и рыдают его жены. Он проснулся. Песня «Ля илляха», и крики: «Хаджи-Мурат идет», и плач жен Шамиля — это были вой, плач и хохот шакалов, который разбудил его. Хаджи-Мурат поднял голову, взглянул на светлевшееся уже сквозь стволы дерев небо на востоке и спросил у сидевшего поодаль от него мюрида о Хан-Магоме. Узнав, что Хан-Магома еще не возвращался, Хаджи-Мурат опустил голову и тотчас же опять задремал.

    Разбудил его веселый голос Хана-Магомы, возвращавшегося с Ватою из своего посольства. Хан-Магома тотчас же подсел к Хаджи-Мурату и стал рассказывать, как солдаты встретили их и проводили к самому князю, как он говорил с самим князем, как князь радовался и обещал утром встретить их там, где русские будут рубить лес, за Мичиком, на Шалинской поляне. Бата перебивал речь своего сотоварища, вставляя свои подробности.

    Хаджи-Мурат расспросил подробно о том, какими именно словами отвечал Воронцов на предложение Хаджи-Мурата выйти к русским. И Хан-Магома и Бата в один голос говорили, что князь обещал принять Хаджи-Мурата как гостя и сделать так, чтобы ему хорошо было. Хаджи-Мурат расспросил еще про дорогу, и когда Хан-Магома заверил его, что он хорошо знает дорогу и прямо приведет туда, Хаджи-Мурат достал деньги и отдал Бате обещанные три рубля; своим же велел достать из переметных сум свое с золотой насечкой оружие и папаху с чалмою, самим же мюридам почиститься, чтобы приехать к русским в хорошем виде. Пока чистили оружие, седла, сбрую и коней, звезды померкли, стало совсем светло, и потянул предрассветный ветерок.

    V

    Рано утром, еще в темноте, две роты с топорами, под командой Полторацкого, вышли за десять верст за Чахгиринские ворота и, рассыпав цепь стрелков, как только стало светать, принялись за рубку леса. К восьми часам туман, сливавшийся с душистым дымом шипящих и трещащих на кострах сырых сучьев, начал подниматься кверху, и рубившие лес, прежде за пять шагов не видавшие, а только слышавшие друг друга, стали видеть и костры, и заваленную деревьями дорогу, шедшую через лес; солнце то показывалось светлым пятном в тумане, то опять скрывалось. На полянке, поодаль от дороги, сидели на барабанах: Полторацкий с своим субалтерн-офицером Тихоновым, два офицера 3-й роты и бывший кавалергард, разжалованный за дуэль, товарищ Полторацкого по Пажескому корпусу, барон Фрезе. Вокруг барабанов валялись бумажки от закусок, окурки и пустые бутылки. Офицеры выпили водки, закусили и пили портер. Барабанщик откупоривал восьмую бутылку. Полторацкий, несмотря на то, что не выспался, был в том особенном настроении подъема душевных сил и доброго, беззаботного веселья, в котором он чувствовал себя всегда среди своих солдат и товарищей там, где могла быть опасность.

    Между офицерами шел оживленный разговор о последней новости, смерти генерала Слепцова. В этой смерти никто не видел того важнейшего в этой жизни момента — окончания ее и возвращения к тому источнику, из которого она вышла, а виделось только молодечество лихого офицера, бросившегося с шашкой, на горцев и отчаянно рубившего их.

    Хотя все, в особенности побывавшие в делах офицеры, знали и могли знать, что на войне тогда на Кавказе, да и никогда нигде не бывает той рубки врукопашную шашками, которая всегда предполагается и описывается (а если и бывает такая рукопашная шашками и штыками, то рубят и колют всегда только бегущих), эта фикция рукопашной признавалась офицерами и придавала им ту спокойную гордость и веселость, с которой они, одни в молодецких, другие, напротив, в самых скромных позах, сидели на барабанах, курили, пили и шутили, не заботясь о смерти, которая, так же как и Слепцова, могла всякую минуту постигнуть каждого из них. И действительно, как бы в подтверждение их ожидания в середине их разговора влево от дороги послышался бодрящий, красивый звук винтовочного, резко щелкнувшего выстрела, и пулька, весело посвистывая, пролетела где-то в туманном воздухе и щелкнулась в дерево. Несколько грузно-громких выстрелов солдатских ружей ответили на неприятельский выстрел.

    — Эге! — крикнул веселым голосом Полторацкий, — ведь это в цепи! Ну, брат Костя, — обратился он к Фрезе, — твое счастие. Иди к роте. Мы сейчас такое устроим сражение, что прелесть! И представление сделаем.

    Разжалованный барон вскочил на ноги и быстрым шагом пошел в область дыма, где была его рота. Полторацкому подали его маленького каракового кабардинца, он сел на него и, выстроив роту, повел ее к цепи по направлению выстрелов. Цепь стояла на опушке леса перед спускающейся голой балкой. Ветер тянул на лес, и не только спуск балки, но и та сторона ее были ясно видны.

    Когда Полторацкий подъехал к цепи, солнце выглянуло из-за тумана, и на противоположной стороне балки, у другого начинавшегося там мелкого леса, сажен за сто, виднелось несколько всадников. Чеченцы эти были те, которые преследовали Хаджи-Мурата и хотели видеть его приезд к русским. Один из них выстрелил по цепи. Несколько солдат из цепи ответили ему. Чеченцы отъехали назад, и стрельба прекратилась. Но когда Полторацкий подошел с ротой, он велел стрелять, и только что была передана команда, по всей линии цепи послышался непрерывный веселый, бодрящий треск ружей, сопровождаемый красиво расходившимися дымками. Солдаты, радуясь развлечению, торопились заряжать и выпускали заряд за зарядом. Чеченцы, очевидно, почувствовали задор и, выскакивая вперед, один за другим выпустили несколько выстрелов по солдатам. Один из их выстрелов ранил солдата. Солдат этот был тот самый Авдеев, который был в секрете. Когда товарищи подошли к нему, он лежал кверху спиной, держа обеими руками рану в животе, и равномерно покачивался.

    — Только стал ружье заряжать, слышу — чикнуло, — говорил солдат, бывший с ним в паре. — Смотрю, а он ружье выпустил.

    Авдеев был из роты Полторацкого. Увидев собравшуюся кучку солдат, Полторацкий подъехал к ним.

    — Что, брат, попало? — сказал он. — Куда? Авдеев не отвечал.

    — Только стал заряжать, ваше благородие, — заговорил солдат, бывший в паре с Авдеевым, — слышу — чикнуло, смотрю — он ружье выпустил.

    — Те-те, — пощелкал языком Полторацкий.— Что же, больно, Авдеев?

    — Не больно, а идти не дает. Винца бы, ваше благородие.

    Водка, то есть спирт, который пили солдаты на Кавказе, нашелся, и Панов, строго нахмурившись, поднес Авдееву крышку спирта. Авдеев начал пить, но тотчас же отстранил крышку рукой.

    — Не признает душа, — сказал он. — Пей сам.

    Панов допил спирт. Авдеев опять попытался подняться и опять сел. Расстелили шинель и положили на нее Авдеева.

    — Ваше благородие, полковник едет, — сказал фельдфебель Полторацкому.

    — Ну ладно, распорядись ты, — сказал Полторацкий и, взмахнув плетью, поехал большой рысью навстречу Воронцову.

    Воронцов ехал на своем английском, кровном рыжем жеребце, сопутствуемый адъютантом полка, казаком и чеченцем-переводчиком.

    — Что это у вас? — спросил он Полторацкого.

    — Да вот выехала партия, напала на цепь, — отвечал ему Полторацкий.

    — Ну-ну, и всё вы затеяли.

    — Да не я, князь, — улыбаясь, сказал Полторацкий, — сами лезли.

    — Я слышал, солдата ранили?

    — Да, очень жаль. Солдат хороший.

    — Тяжело?

    — Кажется, тяжело, — в живот.

    — А я, вы знаете, куда еду? — спросил Воронцов.

    — Не знаю.

    — Неужели не догадываетесь?

    — Нет.

    — Хаджи-Мурат вышел и сейчас встретит нас.

    — Не может быть!

    — Вчера лазутчик от него был, — сказал Воронцов, с трудом сдерживая улыбку радости. — Сейчас должен ждать меня на Шалинской поляне; так вы рассыпьте стрелков до поляны и потом приезжайте ко мне.

    — Слушаю, — сказал Полторацкий, приложив руку к папахе, и поехал к своей роте. Сам он свел цепь на правую сторону, с левой же стороны велел это сделать фельдфебелю. Раненого между тем четыре солдата унесли в крепость.

    Полторацкий уже возвращался к Воронцову, когда увидал сзади себя догоняющих его верховых. Полторацкий остановился и подождал их.

    Впереди всех ехал на белогривом коне, в белой черкеске, в чалме на папахе и в отделанном золотом оружии человек внушительного вида. Человек этот был Хаджи-Мурат. Он подъехал к Полторацкому и сказал ему что-то по-татарски. Полторацкий, подняв брови, развел руками в знак того, что не понимает, и улыбнулся. Хаджи-Мурат ответил улыбкой на улыбку, и улыбка эта поразила Полторацкого своим детским добродушием. Полторацкий никак не ожидал видеть таким этого страшного горца. Он ожидал мрачного, сухого, чуждого человека, а перед ним был самый простой человек, улыбавшийся такой доброй улыбкой, что он казался не чужим, а давно знакомым приятелем. Только одно было в нем особенное: это были его широко расставленные глаза, которые внимательно, проницательно и спокойно смотрели в глаза другим людям.

    Свита Хаджи-Мурата состояла из четырех человек. Был в этой свите тот Хан-Магома, который нынче ночью ходил к Воронцову. Это был румяный, с черными, без век, яркими глазами, круглолицый человек, сияющий жизнерадостным выражением. Был еще коренастый волосатый человек с сросшимися бровями. Этот был тавлинец Ханефи, заведующий всем имуществом Хаджи-Мурата. Он вел с собой заводную лошадь с туго наполненными переметными сумами. Особенно же выделялись из свиты два человека: один — молодой, тонкий, как женщина, в поясе и широкий в плечах, с чуть пробивающейся русой бородкой, красавец с бараньими глазами, — это был Элдар, и другой, кривой на один глаз, без бровей и без ресниц, с рыжей подстриженной бородой и шрамом через нос и лицо, — чеченец Гамзало.

    Полторацкий указал Хаджи-Мурату на показавшегося по дороге Воронцова. Хаджи-Мурат направился к нему и, подъехав вплоть, приложил правую руку к груди и сказал что-то по-татарски и остановился. Чеченец-переводчик перевел:

    — Отдаюсь, говорит, на волю русского царя, хочу, говорит, послужить ему. Давно хотел, говорит. Шамиль не пускал.

    Выслушав переводчика, Воронцов протянул руку в замшевой перчатке Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат взглянул на эту руку, секунду помедлил, но потом крепко сжал ее и еще сказал что-то, глядя то на переводчика, то на Воронцова.

    — Он, говорит, ни к кому не хотел выходить, а только к тебе, потому ты сын сардаря. Тебя уважал крепко.

    Воронцов кивнул головой в знак того, что благодарит. Хаджи-Мурат еще сказал что-то, указывая на свою свиту.

    — Он говорит, что люди эти, его мюриды, будут так же, как и он, служить русским.

    Воронцов оглянулся на них, кивнул и им головой.

    Веселый, черноглазый, без век, Хан-Магома, также кивая головой, что-то, должно быть, смешное проговорил Воронцову, потому что волосатый аварец оскалил улыбкой ярко-белые зубы. Рыжий же Гамзало только блеснул на мгновение одним своим красным глазом на Воронцова и опять уставился на уши своей лошади.

    Когда Воронцов и Хаджи-Мурат, сопутствуемые свитой, проезжали назад к крепости, солдаты, снятые с цепи и собравшиеся кучкой, делали свои замечания:

    — Сколько душ загубил, проклятый, теперь, поди, как его ублаготворять будут, — сказал один.

    — А то как же. Первый камандер у Шмеля был. Теперь, небось...

    — А молодчина, что говорить, джигит.

    — А рыжий-то, рыжий, — как зверь, косится.

    — Ух, собака, должно быть.

    Все особенно заметили рыжего.

    Там, где шла рубка, солдаты, бывшие ближе к дороге, выбегали смотреть. Офицер крикнул на них, но Воронцов остановил его.

    — Пускай посмотрят своего старого знакомого. Ты знаешь, кто это? — спросил Воронцов у ближе стоявшего солдата, медленно выговаривая слова с своим аглицким акцентом.

    — Никак нет, ваше сиятельство.

    — Хаджи-Мурат, — слыхал?

    — Как не слыхать, ваше сиятельство, били его много раз.

    — Ну, да и от него доставалось.

    — Так точно, ваше сиятельство, — отвечал солдат, довольный тем, что удалось поговорить с начальником.

    Хаджи-Мурат понимал, что говорят про него, и веселая улыбка светилась в его глазах. Воронцов в самом веселом расположении духа вернулся в крепость.

    VI

    Воронцов был очень доволен тем, что ему, именно ему, удалось выманить и принять главного, могущественнейшего, второго после Шамиля, врага России. Одно было неприятно: командующий войсками в Воздвиженской был генерал Меллер-Закомельский, и, по-настоящему, надо было через него вести все дело. Воронцов же сделал все сам, не донося ему, так что могла выйти неприятность. И эта мысль отравляла немного удовольствие Воронцова.

    Подъехав к своему дому, Воронцов поручил полковому адъютанту мюридов Хаджи-Мурата, а сам ввел его к себе в дом.

    Княгиня Марья Васильевна, нарядная, улыбающаяся, вместе с сыном, шестилетним красавцем, кудрявым мальчиком, встретила Хаджи-Мурата в гостиной, и Хаджи-Мурат, приложив свои руки к груди, несколько торжественно сказал через переводчика, который вошел с ним, что он считает себя кунаком князя, так как он принял его к себе, а что вся семья кунака так же священна для кунака, как и он сам. И наружность и манеры Хаджи-Мурата понравились Марье Васильевне. То же, что он вспыхнул, покраснел, когда она подала ему свою большую белую руку, еще более расположило ее в его пользу. Она предложила ему сесть и, спросив его, пьет ли он кофей, велела подать. Хаджи-Мурат, однако, отказался от кофея, когда ему подали его. Он немного понимал по-русски, но не мог говорить, и когда не понимал, улыбался, и улыбка его понравилась Марье Васильевне так же, как и Полторацкому. Кудрявый же, востроглазый сынок Марьи Васильевны, которого мать называла Булькой, стоя подле матери, не спускал глаз с Хаджи-Мурата, про которого он слышал как про необыкновенного воина.

    Оставив Хаджи-Мурата у жены, Воронцов пошел в канцелярию, чтобы сделать распоряжение об извещении начальства о выходе Хаджи-Мурата. Написав донесение начальнику левого фланга, генералу Козловскому, в Грозную, и письмо отцу, Воронцов поспешил домой, боясь недовольства жены за то, что навязал ей чужого, страшного человека, с которым надо было обходиться так, чтобы и не обидеть и не слишком приласкать. Но страх его был напрасен. Хаджи-Мурат сидел на кресле, держа на колене Бульку, пасынка Воронцова, и, склонив голову, внимательно слушал то, что ему говорил переводчик, передавая слова смеющейся Марьи Васильевны. Марья Васильевна говорила ему, что если он будет отдавать всякому кунаку ту свою вещь, которую кунак этот похвалит, то ему скоро придется ходить, как Адаму...

    Хаджи-Мурат при входе князя снял с колена удивленного и обиженного этим Бульку и встал, тотчас же переменив игривое выражение лица на строгое и серьезное. Он сел только тогда, когда сел Воронцов. Продолжая разговор, он ответил на слова Марьи Васильевны тем, что такой их закон, что все, что понравилось кунаку, то надо отдать кунаку.

    — Твоя сын — кунак, — сказал он по-русски, гладя по курчавым волосам Бульку, влезшего ему опять на колено.

    — Он прелестен, твой разбойник, — по-французски сказала Марья Васильевна мужу. — Булька стал любоваться его кинжалом — он подарил его ему.

    Булька показал кинжал отчиму.

    — C’est un objet de prix

    , — сказала Марья Васильевна.

    — Il faudra trouver l’occasion de lui faire cadeau

    , — сказал Воронцов.

    Хаджи-Мурат сидел, опустив глаза, и, гладя мальчика по курчавой голове, приговаривал:

    — Джигит, джигит.

    — Прекрасный кинжал, прекрасный, — сказал Воронцов, вынув до половины отточенный булатный кинжал с дорожкой посередине. — Благодарствуй.

    — Спроси его, чем я могу услужить ему, — сказал Воронцов переводчику.

    Переводчик передал, и Хаджи-Мурат тотчас же отвечал, что ему ничего не нужно, но что он просит, чтобы его теперь отвели в место, где бы он мог помолиться. Воронцов позвал камердинера и велел ему исполнить желание Хаджи-Мурата.

    Как только Хаджи-Мурат остался один в отведенной ему комнате, лицо его изменилось: исчезло выражение удовольствия и то ласковости, то торжественности, и выступило выражение озабоченности.

    Прием, сделанный ему Воронцовым, был гораздо лучше того, что он ожидал. Но чем лучше был этот прием, тем меньше доверял Хаджи-Мурат Воронцову и его офицерам. Он боялся всего: и того, что его схватят, закуют и сошлют в Сибирь или просто убьют, и потому был настороже.

    Он спросил у пришедшего Элдара, где поместили мюридов, где лошади и не отобрали ли у них оружие.

    Элдар донес, что лошади в княжеской конюшне, людей поместили в сарае, оружие оставили при них и переводчик угащивает их едою и чаем.

    Хаджи-Мурат, недоумевая, покачал головой и, раздевшись, стал на молитву. Окончив ее, он велел принести себе серебряный кинжал и, одевшись и подпоясавшись, сел с ногами на тахту, дожидаясь того, что будет.

    В пятом часу его позвали обедать к князю.

    За обедом Хаджи-Мурат ничего не ел, кроме плова, которого он взял себе на тарелку из того самого места, из которого взяла себе Марья Васильевна.

    — Он боится, чтобы мы не отравили его, — сказала Марья Васильевна мужу. — Он взял, где я взяла. — И тотчас обратилась к Хаджи-Мурату через переводчика, спрашивая, когда он теперь опять будет молиться. Хаджи-Мурат поднял пять пальцев и показал на солнце.

    — Стало быть, скоро.

    Воронцов вынул брегет и прижал пружинку, — часы пробили четыре и одну четверть. Хаджи-Мурата, очевидно, удивил этот звон, и он попросил позвонить еще и посмотреть часы.

    — Voilà l’occasion. Donnez-lui la montre

    , — сказала Марья Васильевна мужу.

    Воронцов тотчас предложил часы Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат приложил руку к груди и взял часы. Несколько раз он нажимал пружинку, слушал и одобрительно покачивал головой.

    После обеда князю доложили об адъютанте Меллера-Закомельского.

    Адъютант передал князю, что генерал, узнав об выходе Хаджи-Мурата, очень недоволен тем, что ему но было доложено об этом, и что он требует, чтобы Хаджи-Мурат сейчас же был доставлен к нему. Воронцов сказал, что приказание генерала будет исполнено, и, через переводчика передав Хаджи-Мурату требование генерала, попросил его идти вместе с ним к Меллеру.

    Марья Васильевна, узнав о том, зачем приходил адъютант, тотчас же поняла, что между ее мужем и генералом может произойти неприятность, и, несмотря на все отговоры мужа, собралась вместе с ним и Хаджи-Муратом к генералу.

    — Vous feriez beaucoup mieux de rester; c’est mon affaire, mais pas la vôtre

    .

    — Vous ne pouvez pas m’empêcher d’aller voir madame la générale

    .

    — Можно бы в другое время.

    — А я хочу теперь.

    Делать было нечего. Воронцов согласился, и они пошли все трое.

    Когда они вошли, Меллер с мрачной учтивостью проводил Марью Васильевну к жене, адъютанту же велел проводить Хаджи-Мурата в приемную и не выпускать никуда до его приказания.

    — Прошу, — сказал он Воронцову, отворяя дверь в кабинет и пропуская в нее князя вперед себя.

    Войдя в кабинет, он остановился перед князем и, не прося его сесть, сказал:

    — Я здесь воинский начальник, и потому все переговоры с неприятелем должны быть ведены через меня. Почему вы не донесли мне о выходе Хаджи-Мурата?

    — Ко мне пришел лазутчик и объявил желание Хаджи-Мурата отдаться мне, — отвечал Воронцов, бледнея от волнения, ожидая грубой выходки разгневанного генерала и вместе с тем заражаясь его гневом.

    — Я спрашиваю, почему не донесли мне?

    — Я намеревался сделать это, барон, но...

    — Я вам не барон, а ваше превосходительство.

    И тут вдруг прорвалось долго сдерживаемое раздражение барона. Он высказал все, что давно накипело у него в душе.

    — Я не затем двадцать семь лет служу своему государю, чтобы люди, со вчерашнего дня начавшие служить, пользуясь своими родственными связями, у меня под носом распоряжались тем, что их не касается.

    — Ваше превосходительство! Я прошу вас не говорить того, что несправедливо, — перебил его Воронцов.

    — Я говорю правду и не позволю... — еще раздражительнее заговорил генерал.

    В это время, шурша юбками, вошла Марья Васильевна и за ней невысокая скромная дама, жена Меллера-Закомельского.

    — Ну, полноте, барон, Simon не хотел вам сделать неприятности, — заговорила Марья Васильевна.

    — Я, княгиня, не про то говорю...

    — Ну, знаете, лучше оставим это. Знаете: худой спор лучше доброй ссоры. Что я говорю... — Она засмеялась.

    И сердитый генерал покорился обворожительной улыбке красавицы. Под усами его мелькнула улыбка.

    — Я признаю, что я был неправ, — сказал Воронцов, — но...

    — Ну, и я погорячился, — сказал Меллер и подал руку князю.

    Мир был установлен, и решено было на время оставить Хаджи-Мурата у Меллера, а потом отослать к начальнику левого фланга.

    Хаджи-Мурат сидел рядом в комнате и, хотя не понимал того, что говорили, понял то, что ему нужно было понять: что они спорили о нем, и что его выход от Шамиля есть дело огромной важности для русских, и что поэтому, если только его не сошлют и не убьют, ему много можно будет требовать от них. Кроме того, понял он и то, что Меллер-Закомельский, хотя и начальник, не имеет того значения, которое имеет Воронцов, его подчиненный, и что важен Воронцов, а не важен Меллер-Закомельский; и поэтому, когда Меллер-Закомельский позвал к себе Хаджи-Мурата и стал расспрашивать его, Хаджи-Мурат держал себя гордо и торжественно, говоря, что вышел из гор, чтобы служить белому царю, и что он обо всем даст отчет только его сардарю, то есть главнокомандующему, князю Воронцову, в Тифлисе.

    ↑

    фр. C’est un objet de prix — Это ценная вещь.

    ↑

    фр. Il faudra trouver l’occasion de lui faire cadeau — Надо будет найти случай отдарить его.

    ↑

    фр. Voilà l’occasion. Donnez-lui la montre — Вот случай. Подари ему часы.

    ↑

    фр. Vous feriez beaucoup mieux de rester; c’est mon affaire, mais pas la vôtre — Ты сделала бы гораздо лучше, если бы осталась; это мое дело, а не твое.

    ↑

    фр. Vous ne pouvez pas m’empêcher d’aller voir madame la générale — Ты не можешь препятствовать мне навестить генеральшу.

    VII

    Раненого Авдеева снесли в госпиталь, помещавшийся в небольшом крытом тесом доме на выезде из крепости, и положили в общую палату на одну из пустых коек. В палате было четверо больных: один — метавшийся в жару тифозный, другой — бледный, с синевой под глазами, лихорадочный, дожидавшийся пароксизма и непрестанно зевавший, и еще два раненных в набеге три недели тому назад — один в кисть руки (этот был на ногах), другой в плечо (этот сидел на койке). Все, кроме тифозного, окружили принесенного и расспрашивали принесших.

    — Другой раз палят, как горохом осыпают, и — ничего, а тут всего раз пяток выстрелили, — рассказывал один из принесших.

    — Кому что назначено!

    — Ох, — громко крякнул, сдерживая боль, Авдеев, когда его стали класть на койку. Когда же его положили, он нахмурился и не стонал больше, но только не переставая шевелил ступнями. Он держал рану руками и неподвижно смотрел перед собой.

    Пришел доктор и велел перевернуть раненого, чтобы посмотреть, не вышла ли пуля сзади.

    — Это что ж? — спросил доктор, указывая на перекрещивающиеся белые рубцы на спине и заду.

    — Это старок, ваше высокоблагородие, — кряхтя, проговорил Авдеев.

    Это были следы его наказания за пропитые деньги.

    Авдеева опять перевернули, и доктор долго ковырял зондом в животе и нащупал пулю, но не мог достать ее. Перевязав рану и заклеив ее липким пластырем, доктор ушел. Во все время ковыряния раны и перевязывания ее Авдеев лежал с стиснутыми зубами и закрытыми глазами. Когда же доктор ушел, он открыл глаза и удивленно оглянулся вокруг себя. Глаза его были направлены на больных и фельдшера, но он как будто не видел их, а видел что-то другое, очень удивлявшее его.

    Пришли товарищи Авдеева — Панов и Серёгин, Авдеев все так же лежал, удивленно глядя перед собою. Он долго не мог узнать товарищей, несмотря на то, что глаза его смотрели прямо на них.

    — Ты, Пётра, чего домой приказать не хочешь ли? — сказал Панов.

    Авдеев не отвечал, хотя и смотрел в лицо Панову.

    — Я говорю, домой приказать не хочешь ли чего? — опять спросил Панов, трогая его за холодную ширококостую руку.

    Авдеев как будто очнулся.

    — А, Антоныч пришел!

    — Да вот пришел. Не прикажешь ли чего домой? Серёгин напишет.

    — Серёгин, — сказал Авдеев, с трудом переводя глаза на Серёгина, — напишешь?.. Так вот отпиши: «Сын, мол, ваш Петруха долго жить приказал». Завиствовал брату. Я тебе нонче сказывал. А теперь, значит, сам рад. Не замай живет. Дай бог ему, я рад. Так и пропиши.

    Сказав это, он долго молчал, уставившись глазами на Панова.

    — Ну, а трубку нашел? — вдруг спросил он. Панов покачал головой и не отвечал.

    — Трубку, трубку, говорю, нашел? — повторил Авдеев.

    — В сумке была.

    — То-то. Ну, а теперь свечку мне дайте, я сейчас помирать буду, — сказал Авдеев.

    В это время пришел Полторацкий проведать своего солдата.

    — Что, брат, плохо? — сказал он.

    Авдеев закрыл глаза и отрицательно покачал головой. Скуластое лицо его было бледно и строго. Он ничего не ответил и только опять повторил, обращаясь к Панову:

    — Свечку дай. Помирать буду.

    Ему дали свечу в руку, но пальцы не сгибались, и ее вложили между пальцев и придерживали. Полторацкий ушел, и пять минут после его ухода фельдшер приложил ухо к сердцу Авдеева и сказал, что он кончился.

    Смерть Авдеева в реляции, которая была послана в Тифлис, описывалась следующим образом: «23 ноября две роты Куринского полка выступили из крепости для рубки леса. В середине дня значительное скопище горцев внезапно атаковало рубщиков. Цепь начала отступать, и в это время вторая рота ударила в штыки и опрокинула горцев. В деле легко ранены два рядовых и убит один. Горцы же потеряли около ста человек убитыми и ранеными».

    VIII

    В тот самый день, когда Петруха Авдеев кончался в Воздвиженском госпитале, его старик отец, жена брата, за которого он пошел в солдаты, и дочь старшего брата, девка-невеста, молотили овес на морозном току. Накануне выпал глубокий снег, и к утру сильно заморозило. Старик проснулся еще с третьими петухами и, увидав в замерзшем окне яркий свет месяца, слез с печи, обулся, надел шубу, шапку и пошел на гумно. Проработав там часа два, старик вернулся в избу и разбудил сына и баб. Когда бабы и девка пришли на гумно, ток был расчищен, деревянная лопата стояла воткнутой в белый сыпучий снег и рядом с нею метла прутьями вверх, и овсяные снопы были разостланы в два ряда, волоть с волотью, длинной веревкой по чистому току. Разобрали цепы и стали молотить, равномерно ладя тремя ударами. Старик крепко бил тяжелым цепом, разбивая солому, девка ровным ударом била сверху, сноха отворачивала.

    Месяц зашел, и начинало светать; и уже кончали веревку, когда старший сын, Аким, в полушубке и шапке вышел к работающим.

    — Ты чего лодырничаешь? — крикнул на него отец, останавливаясь молотить и опираясь на цеп.

    — Лошадей убрать надо же.

    — Лошадей убрать, — передразнил отец. — Старуха уберет. Бери цеп. Больно жирен стал. Пьяница!

    — Ты, что ли, меня поил? — пробурчал сын.

    — Чаго? — нахмурившись и пропуская удар, грозно спросил старик.

    Сын молча взял цеп, и работа пошла в четыре цепа: трап, та-па-тап, трап, та-па-тап... Трап! — ударял после трех раз тяжелый цеп старика.

    — Загривок-то, глянь, как у барина доброго. Вот у меня так портки не держатся, — проговорил старик, пропуская свой удар и только, чтобы не потерять такту, переворачивая в воздухе цепинкой.

    Веревку кончили, и бабы граблями стали снимать солому.

    — Дурак Петруха, что за тебя пошел. Из тебя бы в солдатах дурь-то повыбили бы, а он-то дома пятерых таких, как ты, стоил.

    — Ну, будет, батюшка, — сказала сноха, откидывая разбитые свясла.

    — Да, корми вас сам-шёст, а работы и от одного нету. Петруха, бывало, за двоих один работает, не то что...

    По протоптанной из двора тропинке, скрипя по снегу новыми лаптями на туго обвязанных шерстяных онучах, подошла старуха. Мужики сгребали невеяное зерно в ворох, бабы и девка заметали.

    — Выборный заходил. На барщину всем кирпич возить, — сказала старуха. — Я завтракать собрала. Идите, что ль.

    — Ладно. Чалого запряги и ступай, — сказал старик Акиму. — Да смотри, чтоб не так, как намедни, отвечать за тебя. Попомнишь Петруху.

    — Как он был дома, его ругал, — огрызнулся теперь Аким на отца, — а нет его, меня глодаешь.

    — Значит, сто́ишь, — так же сердито сказала мать. — Не с Петрухой тебя сменять.

    — Ну, ладно! — сказал сын.

    — То-то ладно. Муку пропил, а теперь говоришь: ладно.

    — Про старые дрожжи поминать двожды, — сказала сноха, и все, положив цепы, пошли к дому.

    Нелады между отцом и сыном начались уже давно, почти со времени отдачи Петра в солдаты. Уже тогда старик почувствовал, что он променял кукушку на ястреба. Правда, что по закону, как разумел его старик, надо было бездетному идти за семейного. У Акима было четверо детей, у Петра никого, но работник Петр был такой же, как и отец: ловкий, сметливый, сильный, выносливый и, главное, трудолюбивый. Он всегда работал. Если он проходил мимо работающих, так же как и делывал старик, он тотчас же брался помогать — или пройдет ряда два с косой, или навьет воз, или срубит дерево, или порубит дров. Старик жалел его, но делать было нечего. Солдатство было как смерть. Солдат был отрезанный ломоть, и поминать о нем — душу бередить — незачем было. Только изредка, чтобы уколоть старшего сына, старик, как нынче, вспоминал его. Мать же часто поминала меньшего сына и уже давно, второй год, просила старика, чтобы он послал Петрухе деньжонок. Но старик отмалчивался.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/feed/ 0 1381
    Три сестры https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/ https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:39 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/

    Три сестры

    Aproximadamente 16.640 palavras.

    Три сестры
    https://ru.wikisource.org/wiki/Три_сестры_(Чехов)

    Автограф с правкой. Начало пьесы в переработанной редакции.

    Действие первое

    В доме Прозоровых. Гостиная с колоннами, за которыми виден большой зал. Полдень; на дворе солнечно, весело. В зале накрывают стол для завтрака.

    Ольга в синем форменном платье учительницы женской гимназии, все время поправляет ученические тетрадки, стоя и на ходу; Маша в черном платье, со шляпкой на коленях сидит и читает книжку, Ирина в белом платье стоит задумавшись.

    Ольга . Отец умер ровно год назад, как раз в этот день, пятого мая, в твои именины, Ирина. Было очень холодно, тогда шел снег. Мне казалось, я не переживу, ты лежала в обмороке, как мертвая. Но вот прошел год, и мы вспоминаем об этом легко, ты уже в белом платье, лицо твое сияет. (Часы бьют двенадцать.) И тогда также били часы.

    Пауза.

    Помню, когда отца несли, то играла музыка, на кладбище стреляли. Он был генерал, командовал бригадой, между тем народу шло мало. Впрочем, был дождь тогда. Сильный дождь и снег.

    Ирина . Зачем вспоминать!

    За колоннами, в зале около стола показываются барон Тузенбах , Чебутыкин и Соленый .

    Ольга . Сегодня тепло, можно окна держать настежь, а березы еще не распускались. Отец получил бригаду и выехал с нами из Москвы одиннадцать лет назад, и, я отлично помню, в начале мая, вот в эту пору в Москве уже все в цвету, тепло, все залито солнцем. Одиннадцать лет прошло, а я помню там все, как будто выехали вчера. Боже мой! Сегодня утром проснулась, увидела массу света, увидела весну, и радость заволновалась в моей душе, захотелось на родину страстно.

    Чебутыкин . Черта с два!

    Тузенбах . Конечно, вздор.

    Маша , задумавшись над книжкой, тихо насвистывает песню.

    Ольга . Не свисти, Маша. Как это ты можешь!

    Пауза.

    Оттого, что я каждый день в гимназии и потом даю уроки до вечера, у меня постоянно болит голова и такие мысли, точно я уже состарилась. И в самом деле, за эти четыре года, пока служу в гимназии, я чувствую, как из меня выходят каждый день по каплям и силы, и молодость. И только растет и крепнет одна мечта…

    Ирина . Уехать в Москву. Продать дом, покончить все здесь и — в Москву…

    Ольга . Да! Скорее в Москву.

    Чебутыкин и Тузенбах смеются.

    Ирина . Брат, вероятно, будет профессором, он все равно не станет жить здесь. Только вот остановка за бедной Машей.

    Ольга . Маша будет приезжать в Москву на все лето, каждый год.

    Маша тихо насвистывает песню.

    Ирина . Бог даст, все устроится. (Глядя в окно.) Хорошая погода сегодня. Я не знаю, отчего у меня на душе так светло! Сегодня утром вспомнила, что я именинница, и вдруг почувствовала радость, и вспомнила детство, когда еще была жива мама. И какие чудные мысли волновали меня, какие мысли!

    Ольга . Сегодня ты вся сияешь, кажешься необыкновенно красивой. И Маша тоже красива. Андрей был бы хорош, только он располнел очень, это к нему не идет. А я постарела, похудела сильно, оттого, должно быть, что сержусь в гимназии на девочек. Вот сегодня я свободна, я дома, и у меня не болит голова, я чувствую себя моложе, чем вчера. Мне двадцать восемь лет, только… Все хорошо, все от бога, но мне кажется, если бы я вышла замуж и целый день сидела дома, то это было бы лучше.

    Пауза.

    Я бы любила мужа.

    Тузенбах

    (Соленому) . Такой вы вздор говорите, надоело вас слушать. (Входя в гостиную.) Забыл сказать. Сегодня у вас с визитом будет наш новый батарейный командир Вершинин . (Садится у пианино.)

    Ольга . Ну, что ж! Очень рада.

    Ирина . Он старый?

    Тузенбах . Нет, ничего. Самое большее, лет сорок, сорок пять. (Тихо наигрывает.) По-видимому, славный малый. Неглуп, это — несомненно. Только говорит много.

    Ирина . Интересный человек?

    Тузенбах . Да, ничего себе, только жена, теща и две девочки. Притом женат во второй раз. Он делает визиты и везде говорит, что у него жена и две девочки. И здесь скажет. Жена какая-то полоумная, с длинной девической косой, говорит одни высокопарные вещи, философствует и часто покушается на самоубийство, очевидно, чтобы насолить мужу. Я бы давно ушел от такой, но он терпит и только жалуется.

    Соленый

    (входя из залы в гостиную с Чебутыкиным ) . Одной рукой я поднимаю только полтора пуда, а двумя пять, даже шесть пудов. Из этого я заключаю, что два человека сильнее одного не вдвое, а втрое, даже больше…

    Чебутыкин

    (читает на ходу газету) . При выпадении волос… два золотника нафталина на полбутылки спирта… растворить и употреблять ежедневно… (Записывает в книжку.) Запишем-с! (Соленому.) Так вот, я говорю вам, пробочка втыкается в бутылочку, и сквозь нее проходит стеклянная трубочка… Потом вы берете щепоточку самых простых, обыкновеннейших квасцов…

    Ирина . Иван Романыч, милый Иван Романыч!

    Чебутыкин . Что, девочка моя, радость моя?

    Ирина . Скажите мне, отчего я сегодня так счастлива? Точно я на парусах, надо мной широкое голубое небо и носятся большие белые птицы. Отчего это? Отчего?

    Чебутыкин

    (целуя ей обе руки, нежно) . Птица моя белая…

    Ирина . Когда я сегодня проснулась, встала и умылась, то мне вдруг стало казаться, что для меня все ясно на этом свете, и я знаю, как надо жить. Милый Иван Романыч, я знаю все. Человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги. Как хорошо быть рабочим, который встает чуть свет и бьет на улице камни, или пастухом, или учителем, который учит детей, или машинистом на железной дороге… Боже мой, не то что человеком, лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать, чем молодой женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается… о, как это ужасно! В жаркую погоду так иногда хочется пить, как мне захотелось работать. И если я не буду рано вставать и трудиться, то откажите мне в вашей дружбе, Иван Романыч.

    Чебутыкин

    (нежно) . Откажу, откажу…

    Ольга . Отец приучил нас вставать в семь часов. Теперь Ирина просыпается в семь и по крайней мере до девяти лежит и о чем-то думает. А лицо серьезное! (Смеется.)

    Ирина . Ты привыкла видеть меня девочкой и тебе странно, когда у меня серьезное лицо. Мне двадцать лет!

    Тузенбах . Тоска по труде, о боже мой, как она мне понятна! Я не работал ни разу в жизни. Родился я в Петербурге, холодном и праздном, в семье, которая никогда не знала труда и никаких забот. Помню, когда я приезжал домой из корпуса, то лакей стаскивал с меня сапоги, я капризничал в это время, а моя мать смотрела на меня с благоговением и удивлялась, когда другие на меня смотрели иначе. Меня оберегали от труда. Только едва ли удалось оберечь, едва ли! Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку. Я буду работать, а через какие-нибудь 25—30 лет работать будет уже каждый человек. Каждый!

    Чебутыкин . Я не буду работать.

    Тузенбах . Вы не в счет.

    Соленый . Через двадцать пять лет вас уже не будет на свете, слава богу. Года через два-три вы умрете от кондрашки, или я вспылю и всажу вам пулю в лоб, ангел мой. (Вынимает из кармана флакон с духами и опрыскивает себе грудь, руки.)

    Чебутыкин

    (смеется) . А я в самом деле никогда ничего не делал. Как вышел из университета, так не ударил пальцем о палец, даже ни одной книжки не прочел, а читал только одни газеты… (Вынимает из кармана другую газету.) Вот… Знаю по газетам, что был, положим, Добролюбов, а что он там писал — не знаю… Бог его знает…

    Слышно, как стучат в пол из нижнего этажа.

    Вот… Зовут меня вниз, кто-то ко мне пришел. Сейчас приду… погодите… (Торопливо уходит, расчесывая бороду.)

    Ирина . Это он что-то выдумал.

    Тузенбах . Да. Ушел с торжественной физиономией, очевидно, принесет вам сейчас подарок.

    Ирина . Как это неприятно!

    Ольга . Да, это ужасно. Он всегда делает глупости.

    Маша . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… Златая цепь на дубе том… (Встает и напевает тихо.)

    Ольга . Ты сегодня невеселая, {Маша.

    Маша , напевая, надевает шляпу.

    Куда ты?

    Маша . Домой.

    Ирина . Странно…

    Тузенбах . Уходить с именин!

    Маша . Все равно… Приду вечером. Прощай, моя хорошая… (Целует Ирину.) Желаю тебе еще раз, будь здорова, будь счастлива. В прежнее время, когда был жив отец, к нам на именины приходило всякий раз по тридцать-сорок офицеров, было шумно, а сегодня только полтора человека и тихо, как в пустыне… Я уйду… Сегодня я в мерлехлюндии , невесело мне, и ты не слушай меня. (Смеясь сквозь слезы.) После поговорим, а пока прощай, моя милая, пойду куда-нибудь.

    Ирина

    (недовольная) . Ну, какая ты…

    Ольга

    (со слезами) . Я понимаю тебя, Маша .

    Соленый . Если философствует мужчина, то это будет философистика или там софистика; если же философствует женщина или две женщины, то уж это будет — потяни меня за палец.

    Маша . Что вы хотите этим сказать, ужасно страшный человек?

    Соленый . Ничего. Он ахнуть не успел, как на него медведь насел.

    Пауза.

    Маша

    (Ольге, сердито) . Не реви!

    Входят Анфиса и Ферапонт с тортом.

    Анфиса . Сюда, батюшка мой. Входи, ноги у тебя чистые. (Ирине.) Из земской управы, от Протопопова, Михаила Иваныча… Пирог.

    Ирина . Спасибо. Поблагодари. (Принимает торт.)

    Ферапонт . Чего?

    Ирина

    (громче) . Поблагодари!

    Ольга . Нянечка, дай ему пирога. Ферапонт, иди, там тебе пирога дадут.

    Ферапонт . Чего?

    Анфиса . Пойдем, батюшка Ферапонт Спиридоныч. Пойдем… (Уходит с Ферапонтом.)

    Маша . Не люблю я Протопопова, этого Михаила Потапыча, или Иваныча. Его не следует приглашать.

    Ирина . Я не приглашала.

    Маша . И прекрасно.

    Входит Чебутыкин , за ним солдат с серебряным самоваром; гул изумления и недовольства.

    Ольга

    (закрывает лицо руками) . Самовар! Это ужасно! (Уходит в залу к столу.)

    Вместе {

    Ирина . Голубчик Иван Романыч, что вы делаете!

    Тузенбах

    (смеется) . Я говорил вам.

    Маша . Иван Романыч, у вас просто стыда нет!

    Чебутыкин . Милые мои, хорошие мои, вы у меня единственные, вы для меня самое дорогое, что только есть на свете. Мне скоро шестьдесят, я старик, одинокий, ничтожный старик… Ничего во мне нет хорошего, кроме этой любви к вам, и если бы не вы, то я бы давно уже не жил на свете… (Ирине.) Милая, деточка моя, я знаю вас со дня вашего рождения… носил на руках… я любил покойницу маму…

    Ирина . Но зачем такие дорогие подарки!

    Чебутыкин

    (сквозь слезы, сердито) . Дорогие подарки… Ну вас совсем! (Денщику.) Неси самовар туда… (Дразнит.) Дорогие подарки…

    Денщик уносит самовар в залу.

    Анфиса

    (проходя через гостиную) . Милые, полковник незнакомый! Уж пальто снял, деточки, сюда идет. Аринушка, ты же будь ласковая, вежливенькая… (Уходя.) И завтракать уже давно пора… Господи…

    Тузенбах . Вершинин , должно быть.

    Входит Вершинин .

    Подполковник Вершинин!

    Вершинин

    (Маше и Ирине) . Честь имею представиться: Вершинин . Очень, очень рад, что, наконец, я у вас. Какие вы стали! Ай! ай!

    Ирина . Садитесь, пожалуйста. Нам очень приятно.

    Вершинин

    (весело) . Как я рад, как я рад! Но ведь вас три сестры. Я помню — три девочки. Лиц уж не помню, но что у вашего отца, полковника Прозорова, были три маленьких девочки, я отлично помню и видел собственными глазами. Как идет время! Ой, ой, как идет время!

    Тузенбах . Александр Игнатьевич из Москвы.

    Ирина . Из Москвы? Вы из Москвы?

    Вершинин . Да, оттуда. Ваш покойный отец был там батарейным командиром, а я в той же бригаде офицером. (Маше.) Вот ваше лицо немножко помню, кажется.

    Маша . А я вас — нет!

    Ирина . Оля! Оля! (Кричит в залу.) Оля, иди же!

    Ольга входит из залы в гостиную.

    Подполковник Вершинин, оказывается, из Москвы.

    Вершинин . Вы, стало быть, Ольга Сергеевна, старшая… А вы Мария… А вы Ирина — младшая…

    Ольга . Вы из Москвы?

    Вершинин . Да. Учился в Москве и начал службу в Москве, долго служил там, наконец получил здесь батарею — перешел сюда, как видите. Я вас не помню собственно, помню только, что вас было три сестры. Ваш отец сохранился у меня в памяти, вот закрою глаза и вижу, как живого. Я у вас бывал в Москве…

    Ольга . Мне казалось, я всех помню, и вдруг…

    Вершинин . Меня зовут Александром Игнатьевичем…

    Ирина . Александр Игнатьевич, вы из Москвы… Вот неожиданность!

    Ольга . Ведь мы туда переезжаем.

    Ирина . Думаем, к осени уже будем там. Наш родной город, мы родились там… На Старой Басманной улице…

    Обе смеются от радости.

    Маша . Неожиданно земляка увидели. (Живо.) Теперь вспомнила! Помнишь, Оля, у нас говорили: «влюбленный майор». Вы были тогда поручиком и в кого-то были влюблены, и вас все дразнили почему-то майором…

    Вершинин

    (смеется) . Вот, вот… Влюбленный майор, это так…

    Маша . У вас были тогда только усы… О, как вы постарели! (Сквозь слезы.) Как вы постарели!

    Вершинин . Да, когда меня звали влюбленным майором, я был еще молод, был влюблен. Теперь не то.

    Ольга . Но у вас еще ни одного седого волоса. Вы постарели, но еще не стары.

    Вершинин . Однако уже сорок третий год. Вы давно из Москвы?

    Ирина . Одиннадцать лет. Ну, что ты, Маша , плачешь, чудачка… (Сквозь слезы.) И я заплачу…

    Маша . Я ничего. А на какой вы улице жили?

    Вершинин . На Старой Басманной.

    Ольга . И мы там тоже…

    Вершинин . Одно время я жил на Немецкой улице. С Немецкой улицы я хаживал в Красные казармы. Там по пути угрюмый мост, под мостом вода шумит. Одинокому становится грустно на душе.

    Пауза.

    А здесь какая широкая, какая богатая река! Чудесная река!

    Ольга . Да, но только холодно. Здесь холодно и комары…

    Вершинин . Что вы! Здесь такой здоровый, хороший, славянский климат. Лес, река… и здесь тоже березы. Милые, скромные березы, я люблю их больше всех деревьев. Хорошо здесь жить. Только странно, вокзал железной дороги в двадцати верстах… И никто не знает, почему это так.

    Соленый . А я знаю, почему это так.

    Все глядят на него.

    Потому что если бы вокзал был близко, то не был бы далеко, а если он далеко, то, значит, не близко.

    Неловкое молчание.

    Тузенбах . Шутник, Василий Васильич.

    Ольга . Теперь и я вспомнила вас. Помню.

    Вершинин . Я вашу матушку знал.

    Чебутыкин . Хорошая была, царство ей небесное.

    Ирина . Мама в Москве погребена.

    Ольга . В Ново-Девичьем…

    Маша . Представьте, я уж начинаю забывать ее лицо. Так и о нас не будут помнить. Забудут.

    Вершинин . Да. Забудут. Такова уж судьба наша, ничего не поделаешь. То, что кажется нам серьезным, значительным, очень важным, — придет время, — будет забыто или будет казаться неважным.

    Пауза.

    И интересно, мы теперь совсем не можем знать, что, собственно, будет считаться высоким, важным и что жалким, смешным. Разве открытие Коперника или, положим, Колумба не казалось в первое время ненужным, смешным, а какой-нибудь пустой вздор, написанный чудаком, не казался истиной? И может статься, что наша теперешняя жизнь, с которой мы так миримся, будет со временем казаться странной, неудобной, неумной, недостаточно чистой, быть может, даже грешной.

    Тузенбах . Кто знает? А быть может, нашу жизнь назовут высокой и вспомнят о ней с уважением. Теперь нет пыток, нет казней, нашествий, но вместе с тем сколько страданий!

    Соленый

    (тонким голосом.) Цып, цып, цып… Барона кашей не корми, а только дай ему пофилософствовать.

    Тузенбах . Василий Васильич, прошу вас оставить меня в покое… (Садится на другое место.) Это скучно, наконец.

    Соленый

    (тонким голосом) . Цып, цып, цып…

    Тузенбах

    ( Вершинину ) . Страдания, которые наблюдаются теперь, — их так много! — говорят все-таки об известном нравственном подъеме, которого уже достигло общество…

    Вершинин . Да, да, конечно.

    Чебутыкин . Вы только что сказали, барон, нашу жизнь назовут высокой; но люди всё же низенькие… (Встает.) Глядите, какой я низенький. Это для моего утешения надо говорить, что жизнь моя высокая, понятная вещь.

    За сценой игра на скрипке.

    Маша . Это Андрей играет, наш брат.

    Ирина . Он у нас ученый. Должно быть, будет профессором. Папа был военным, а его сын избрал себе ученую карьеру.

    Маша . По желанию папы.

    Ольга . Мы сегодня его задразнили. Он, кажется, влюблен немножко.

    Ирина . В одну здешнюю барышню. Сегодня она будет у нас, по всей вероятности.

    Маша . Ах, как она одевается! Не то чтобы некрасиво, не модно, а просто жалко. Какая-то странная, яркая, желтоватая юбка с этакой пошленькой бахромой и красная кофточка. И щеки такие вымытые, вымытые! Андрей не влюблен — я не допускаю, все-таки у него вкус есть, а просто он так, дразнит нас, дурачится. Я вчера слышала, она выходит за Протопопова, председателя здешней управы. И прекрасно… (В боковую дверь.)

    Андрей , поди сюда! Милый, на минутку!

    Входит Андрей .

    Ольга . Это мой брат, Андрей Сергеич.

    Вершинин . Вершинин.

    Андрей . Прозоров. (Утирает вспотевшее лицо.) Вы к нам батарейным командиром?

    Ольга . Можешь представить, Александр Игнатьич из Москвы.

    Андрей . Да? Ну, поздравляю, теперь мои сестрицы не дадут вам покою.

    Вершинин . Я уже успел надоесть вашим сестрам.

    Ирина . Посмотрите, какую рамочку для портрета подарил мне сегодня Андрей ! (Показывает рамочку.) Это он сам сделал.

    Вершинин

    (глядя на рамочку и не зная, что сказать) . Да… вещь…

    Ирина . И вот ту рамочку, что над пианино, он тоже сделал.

    Андрей машет рукой и отходит.

    Ольга . Он у нас и ученый, и на скрипке играет, и выпиливает разные штучки, одним словом, мастер на все руки. Андрей , не уходи! У него манера — всегда уходить. Поди сюда!

    Маша и Ирина берут его под руки и со смехом ведут назад.

    Маша . Иди, иди!

    Андрей . Оставьте, пожалуйста.

    Маша . Какой смешной! Александра Игнатьевича называли когда-то влюбленным майором, и он нисколько не сердился.

    Вершинин . Нисколько!

    Маша . А я хочу тебя назвать: влюбленный скрипач!

    Ирина . Или влюбленный профессор!..

    Ольга . Он влюблен! Андрюша влюблен!

    Ирина

    (аплодируя) . Браво, браво! Бис! Андрюшка влюблен!

    Чебутыкин

    (подходит сзади к Андрею и берет его обеими руками за талию) . Для любви одной природа нас на свет произвела!

    (Хохочет; он все время с газетой.)

    Андрей . Ну, довольно, довольно… (Утирает лицо.) Я всю ночь не спал и теперь немножко не в себе, как говорится. До четырех часов читал, потом лег, но ничего не вышло. Думал о том, о сем, а тут ранний рассвет, солнце так и лезет в спальню. Хочу за лето, пока буду здесь, перевести одну книжку с английского.

    Вершинин . А вы читаете по-английски?

    Андрей . Да. Отец, царство ему небесное, угнетал нас воспитанием. Это смешно и глупо, но в этом все-таки надо сознаться, после его смерти я стал полнеть и вот располнел в один год, точно мое тело освободилось от гнета. Благодаря отцу я и сестры знаем французский, немецкий и английский языки, а Ирина знает еще по-итальянски. Но чего это стоило!

    Маша . В этом городе знать три языка ненужная роскошь. Даже и не роскошь, а какой-то ненужный придаток, вроде шестого пальца. Мы знаем много лишнего.

    Вершинин . Вот-те на! (Смеется.) Знаете много лишнего! Мне кажется, нет и не может быть такого скучного и унылого города, в котором был бы не нужен умный, образованный человек. Допустим, что среди ста тысяч населения этого города, конечно, отсталого и грубого, таких, как вы, только три. Само собою разумеется, вам не победить окружающей вас темной массы; в течение вашей жизни мало-помалу вы должны будете уступить и затеряться в стотысячной толпе, вас заглушит жизнь, но все же вы не исчезнете, не останетесь без влияния; таких, как вы, после вас явится уже, быть может, шесть, потом двенадцать и так далее, пока наконец такие, как вы, не станут большинством. Через двести, триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, изумительной. Человеку нужна такая жизнь, и если ее нет пока, то он должен предчувствовать ее, ждать, мечтать, готовиться к ней, он должен для этого видеть и знать больше, чем видели и знали его дед и отец. (Смеется.) А вы жалуетесь, что знаете много лишнего.

    Маша

    (снимает шляпу) . Я остаюсь завтракать.

    Ирина

    (со вздохом) . Право, все это следовало бы записать…

    Андрея нет, он незаметно ушел.

    Тузенбах . Через много лет, вы говорите, жизнь на земле будет прекрасной, изумительной. Это правда. Но, чтобы участвовать в ней теперь, хотя издали, нужно приготовляться к ней, нужно работать…

    Вершинин

    (встает) . Да. Сколько, однако, у вас цветов! (Оглядываясь.) И квартира чудесная. Завидую! А я всю жизнь мою болтался по квартиркам с двумя стульями, с одним диваном, и с печами, которые всегда дымят. У меня в жизни не хватало именно вот таких цветов… (Потирает руки.) Эх! Ну, да что!

    Тузенбах . Да, нужно работать. Вы, небось, думаете: расчувствовался немец. Но я, честное слово, русский и по-немецки даже не говорю. Отец у меня православный…

    Пауза.

    Вершинин

    (ходит по сцене) . Я часто думаю: что если бы начать жизнь снова, притом сознательно? Если бы одна жизнь, которая уже прожита, была, как говорится, начерно, другая — начисто! Тогда каждый из нас, я думаю, постарался бы прежде всего не повторять самого себя, по крайней мере создал бы для себя иную обстановку жизни, устроил бы себе такую квартиру с цветами, с массою света… У меня жена, двое девочек, притом жена дама нездоровая и так далее, и так далее, ну, а если бы начинать жизнь сначала, то я не женился бы… Нет, нет!

    Входит Кулыгин в форменном фраке.

    Кулыгин

    (подходит к Ирине) . Дорогая сестра, позволь мне поздравить тебя с днем твоего ангела и пожелать искренно, от души, здоровья и всего того, что можно пожелать девушке твоих лет. И позволь поднести тебе в подарок вот эту книжку. (Подает книжку.) История нашей гимназии за пятьдесят лет, написанная мною. Пустяшная книжка, написана от нечего делать, но ты все-таки прочти. Здравствуйте, господа! ( Вершинину .) Кулыгин, учитель здешней гимназии. Надворный советник. (Ирине.) В этой книжке ты найдешь список всех кончивших курс в нашей гимназии за эти пятьдесят лет. Feci quod potui, faciant meliora potentes .

    (Целует Машу.)

    Ирина . Но ведь на Пасху ты уже подарил мне такую книжку.

    Кулыгин

    (смеется) . Не может быть! В таком случае отдай назад, или вот лучше отдай полковнику. Возьмите, полковник. Когда-нибудь прочтете от скуки.

    Вершинин . Благодарю вас. (Собирается уйти.) Я чрезвычайно рад, что познакомился…

    Ольга . Вы уходите? Нет, нет!

    Ирина . Вы останетесь у нас завтракать. Пожалуйста.

    Ольга . Прошу вас!

    Вершинин

    (кланяется) . Я, кажется, попал на именины. Простите, я не знал, не поздравил вас… (Уходит с Ольгой в залу.)

    Кулыгин . Сегодня, господа, воскресный день, день отдыха, будем же отдыхать, будем веселиться каждый сообразно со своим возрастом и положением. Ковры надо будет убрать на лето и спрятать до зимы… Персидским порошком или нафталином… Римляне были здоровы, потому что умели трудиться, умели и отдыхать, у них была mens sana in corpore sano . Жизнь их текла по известным формам. Наш директор говорит: главное во всякой жизни — это ее форма… Что теряет свою форму, то кончается — и в нашей обыденной жизни то же самое. (Берет Машу за талию, смеясь.)

    Маша меня любит. Моя жена меня любит. И оконные занавески тоже туда с коврами… Сегодня я весел, в отличном настроении духа. Маша , в четыре часа сегодня мы у директора. Устраивается прогулка педагогов и их семейств.

    Маша . Не пойду я.

    Кулыгин

    (огорченный) . Милая Маша, почему?

    Маша . После об этом… (Сердито.) Хорошо, я пойду, только отстань, пожалуйста… (Отходит.)

    Кулыгин . А затем вечер проведем у директора. Несмотря на свое болезненное состояние, этот человек старается прежде всего быть общественным. Превосходная, светлая личность. Великолепный человек. Вчера после совета он мне говорит: «Устал, Федор Ильич! Устал!» (Смотрит на стенные часы, потом на свои.) Ваши часы спешат на семь, минут. Да, говорит, устал!

    За сценой игра на скрипке.

    Ольга . Господа, милости просим, пожалуйте завтракать! Пирог!

    Кулыгин . Ах, милая моя Ольга, милая моя! Я вчера работал с утра до одиннадцати часов вечера, устал и сегодня чувствую себя счастливым. (Уходит в залу к столу.) Милая моя…

    Чебутыкин

    (кладет газету в карман, причесывает бороду) . Пирог? Великолепно!

    Маша

    ( Чебутыкину строго) . Только смотрите: ничего не пить сегодня. Слышите? Вам вредно пить.

    Чебутыкин . Эва! У меня уж прошло. Два года, как запоя не было. (Нетерпеливо.) Э, матушка, да не все ли равно!

    Маша . Все-таки не смейте пить. Не смейте. (Сердито, но так, чтобы не слышал муж.) Опять, черт подери, скучать целый вечер у директора!

    Тузенбах . Я бы не пошел на вашем месте… Очень просто.

    Чебутыкин . Не ходите, дуся моя.

    Маша . Да, не ходите… Эта жизнь проклятая, невыносимая… (Идет в залу.)

    Чебутыкин

    (идет к ней) . Ну-у!

    Соленый

    (проходя в залу) . Цып, цып, цып…

    Тузенбах . Довольно, Василий Васильич. Будет!

    Соленый . Цып, цып, цып…

    Кулыгин

    (весело) . Ваше здоровье, полковник! Я педагог, и здесь в доме свой человек, Машин муж… Она добрая, очень добрая…

    Вершинин . Я выпью вот этой темной водки… (Пьет.) Ваше здоровье! (Ольге.) Мне у вас так хорошо!..

    В гостиной остаются только Ирина и Тузенбах .

    Ирина . Маша сегодня не в духе. Она вышла замуж восемнадцати лет, когда он казался ей самым умным человеком. А теперь не то. Он самый добрый, но не самый умный.

    Ольга

    (нетерпеливо) . Андрей , иди же наконец!

    Андрей

    (за сценой) . Сейчас. (Входит и идет к столу.)

    Тузенбах . О чем вы думаете?

    Ирина . Так. Я не люблю и боюсь этого вашего Соленого. Он говорит одни глупости…

    Тузенбах . Странный он человек. Мне и жаль его, и досадно, но больше жаль. Мне кажется, он застенчив… Когда мы вдвоем с ним, то он бывает очень умен и ласков, а в обществе он грубый человек, бретер. Не ходите, пусть пока сядут за стол. Дайте мне побыть около вас. О чем вы думаете?

    Пауза.

    Вам двадцать лет, мне еще нет тридцати. Сколько лет нам осталось впереди, длинный, длинный ряд дней, полных моей любви к вам…

    Ирина . Николай Львович, не говорите мне о любви.

    Тузенбах

    (не слушая) . У меня страстная жажда жизни, борьбы, труда, и эта жажда в душе слилась с любовью к вам, Ирина, и, как нарочно, вы прекрасны, и жизнь мне кажется такой прекрасной! О чем вы думаете?

    Ирина . Вы говорите: прекрасна жизнь. Да, но если она только кажется такой! У нас, трех сестер, жизнь не была еще прекрасной, она заглушала нас, как сорная трава… Текут у меня слезы. Это не нужно… (Быстро вытирает лицо, улыбается.) Работать нужно, работать. Оттого нам невесело и смотрим мы на жизнь так мрачно, что не знаем труда. Мы родились от людей, презиравших труд…

    Наталия Ивановна входит; она в розовом платье, с зеленым поясом.

    Наташа . Там уже завтракать садятся… Я опоздала… (Мельком глядится в зеркало, поправляется.) Кажется, причесана ничего себе… (Увидев Ирину.) Милая Ирина Сергеевна, поздравляю вас! (Целует крепко и продолжительно.) У вас много гостей, мне, право, совестно… Здравствуйте, барон!

    Ольга

    (входя в гостиную) . Ну, вот и Наталия Ивановна. Здравствуйте, моя милая!

    Целуются.

    Наташа . С именинницей. У вас такое большое общество, я смущена ужасно…

    Ольга . Полно, у нас всё свои. (Вполголоса испуганно.) На вас зеленый пояс! Милая, это не хорошо!

    Наташа . Разве есть примета?

    Ольга . Нет, просто не идет… и как-то странно…

    Наташа

    (плачущим голосом) . Да? Но ведь это не зеленый, а скорее матовый. (Идет за Ольгой в залу.)

    В зале садятся завтракать; в гостиной ни души.

    Кулыгин . Желаю тебе, Ирина, жениха хорошего. Пора тебе уж выходить.

    Чебутыкин . Наталья Ивановна, и вам женишка желаю.

    Кулыгин . У Натальи Ивановны уже есть женишок.

    Маша

    (стучит вилкой по тарелке) . Выпью рюмочку винца! Эх-ма, жизнь малиновая, где наша не пропадала!

    Кулыгин . Ты ведешь себя на три с минусом.

    Вершинин . А наливка вкусная. На чем это настоено?

    Соленый . На тараканах.

    Ирина

    (плачущим голосом) . Фу! Фу! Какое отвращение!..

    Ольга . За ужином будет жареная индейка и сладкий пирог с яблоками. Слава богу, сегодня целый день я дома, вечером — дома… Господа, вечером приходите.

    Вершинин . Позвольте и мне прийти вечером!

    Ирина . Пожалуйста.

    Наташа . У них попросту.

    Чебутыкин . Для любви одной природа нас на свет произвела. (Смеется.)

    Андрей

    (сердито) . Перестаньте, господа! Не надоело вам.

    Федотик и Родэ входят с большой корзиной цветов.

    Федотик . Однако уже завтракают.

    Родэ

    (громко и картавя) . Завтракают? Да, уже завтракают…

    Федотик . Погоди минутку! (Снимает фотографию.) Раз! Погоди еще немного… (Снимает другую фотографию.) Два! Теперь готово!

    Берут корзину и идут в залу, где их встречают с шумом.

    Родэ

    (громко) . Поздравляю, желаю всего, всего! Погода сегодня очаровательная, одно великолепие. Сегодня все утро гулял с гимназистами. Я преподаю в гимназии гимнастику…

    Федотик . Можете двигаться, Ирина Сергеевна, можете! (Снимая фотографию.) Вы сегодня интересны. (Вынимает из кармана волчок.) Вот, между прочим, волчок… Удивительный звук…

    Ирина . Какая прелесть!

    Маша . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… Златая цепь на дубе том… (Плаксиво.) Ну, зачем я это говорю? Привязалась ко мне эта фраза с самого утра…

    Кулыгин . Тринадцать за столом!

    Родэ

    (громко) . Господа, неужели вы придаете значение предрассудкам?

    Смех.

    Кулыгин . Если тринадцать за столом, то, значит, есть тут влюбленные. Уж не вы ли, Иван Романович, чего доброго…

    Смех.

    Чебутыкин . Я старый грешник, а вот отчего Наталья Ивановна сконфузилась, решительно понять не могу.

    Громкий смех; Наташа выбегает из залы в гостиную, за ней Андрей .

    Андрей . Полно, не обращайте внимания! Погодите… постойте, прошу вас…

    Наташа . Мне стыдно… Я не знаю, что со мной делается, а они поднимают меня на смех. То, что я сейчас вышла из-за стола, неприлично, но я не могу… не могу… (Закрывает лицо руками.)

    Андрей . Дорогая моя, прошу вас, умоляю, не волнуйтесь. Уверяю вас, они шутят, они от доброго сердца. Дорогая моя, моя хорошая, они все добрые, сердечные люди и любят меня и вас. Идите сюда к окну, нас здесь не видно им… (Оглядывается.)

    Наташа . Я так не привыкла бывать в обществе!..

    Андрей . О молодость, чудная, прекрасная молодость! Моя дорогая, моя хорошая, не волнуйтесь так!.. Верьте мне, верьте… Мне так хорошо, душа полна любви, восторга… О, нас не видят! Не видят! За что, за что я полюбил вас, когда полюбил — о, ничего не понимаю. Дорогая моя, хорошая, чистая, будьте моей женой! Я вас люблю, люблю… как никого никогда…

    Поцелуй.

    Два офицера входят и, увидев целующуюся пару, останавливаются в изумлении.

    Занавес

    Примечания

    ↑

    Золотник — старая русская мера веса, равная 1/96 фунта, или 4,26 г.

    ↑

    Мерлехлюндия — тоска, хандра.

    ↑

    Цитата из старинной оперы-водевиля «Оборотни или Спорь до слез, а об заклад не бейся» (1808 г.), переделанной с фр.

    П.Кобяковым .

    ↑

    лат. Feci quod potui, faciant meliora potentes — Сделал, что мог, пусть, кто может, сделает лучше.

    ↑

    лат. mens sana in corpore sano — здоровый дух в здоровом теле.

    Действие второе

    Декорация первого акта.

    Восемь часов вечера. За сценой на улице едва слышно играют на гармонике. Нет огня.

    Входит Наталья Ивановна в капоте, со свечой; она идет и останавливается у двери, которая ведет в комнату Андрея.

    Наташа . Ты, Андрюша, что делаешь? Читаешь? Ничего, я так только... (Идет, отворяет другую дверь и, заглянув в нее, затворяет.) Огня нет ли...

    Андрей

    (входит с книгой в руке) . Ты что, Наташа?

    Наташа . Смотрю, огня нет ли... Теперь масленица, прислуга сама не своя, гляди да и гляди, чтоб чего не вышло. Вчера в полночь прохожу через столовую, а там свеча горит. Кто зажег, так и не добилась толку. (Ставит свечу.) Который час?

    Андрей

    (взглянув на часы) . Девятого четверть.

    Наташа . А Ольги и Ирины до сих пор еще нет. Не пришли. Всё трудятся бедняжки. Ольга на педагогическом совете, Ирина на телеграфе... (Вздыхает.) Сегодня утром говорю твоей сестре: «Побереги, говорю, себя, Ирина, голубчик». И не слушает. Четверть девятого, говоришь? Я боюсь, Бобик наш совсем нездоров. Отчего он холодный такой? Вчера у него был жар, а сегодня холодный весь... Я так боюсь!

    Андрей . Ничего, Наташа. Мальчик здоров.

    Наташа . Но все-таки лучше пускай диэта. Я боюсь. И сегодня в десятом часу, говорили, ряженые у нас будут, лучше бы они не приходили, Андрюша.

    Андрей . Право, я не знаю. Их ведь звали.

    Наташа . Сегодня мальчишечка проснулся утром и глядит на меня, и вдруг улыбнулся; значит, узнал. «Бобик, говорю, здравствуй! Здравствуй, милый!» А он смеется. Дети понимают, отлично понимают. Так, значит, Андрюша, я скажу, чтобы ряженых не принимали.

    Андрей

    (нерешительно) . Да ведь это как сестры. Они тут хозяйки.

    Наташа . И они тоже, я им скажу. Они добрые... (Идет.) К ужину я велела простокваши. Доктор говорит, тебе нужно одну простоквашу есть, иначе не похудеешь. (Останавливается.) Бобик холодный. Я боюсь, ему холодно в его комнате, пожалуй. Надо бы хоть до теплой погоды поместить его в другой комнате. Например, у Ирины комната как раз для ребенка: и сухо, и целый день солнце. Надо ей сказать, она пока может с Ольгой в одной комнате... Все равно днем дома не бывает, только ночует...

    Пауза.

    Андрюшанчик, отчего ты молчишь?

    Андрей . Так, задумался... Да и нечего говорить...

    Наташа . Да... Что-то я хотела тебе сказать... Ах, да. Там из управы Ферапонт пришел, тебя спрашивает.

    Андрей

    (зевает) . Позови его.

    Наташа уходит; Андрей , нагнувшись к забытой ею свече, читает книгу. Входит Ферапонт ; он в старом трепаном пальто, с поднятым воротником, уши повязаны.

    Здравствуй, душа моя. Что скажешь?

    Ферапонт . Председатель прислал книжку и бумагу какую-то. Вот... (Подает книгу и пакет.)

    Андрей . Спасибо. Хорошо. Отчего же ты пришел так не рано? Ведь девятый час уже.

    Ферапонт . Чего?

    Андрей

    (громче) . Я говорю, поздно пришел, уже девятый час.

    Ферапонт . Так точно. Я пришел к вам, еще светло было, да не пускали всё. Барин, говорят, занят. Ну, что ж. Занят так занят, спешить мне некуда. (Думая, что Андрей спрашивает его о чем-то.) Чего?

    Андрей . Ничего. (Рассматривая книгу.) Завтра пятница, у нас нет присутствия, но я все равно приду... займусь. Дома скучно...

    Пауза.

    Милый дед, как странно меняется, как обманывает жизнь! Сегодня от скуки, от нечего делать, я взял в руки вот эту книгу — старые университетские лекции, и мне стало смешно... Боже мой, я секретарь земской управы, той управы, где председательствует Протопопов, я секретарь, и самое большее, на что я могу надеяться, это — быть членом земской управы! Мне быть членом здешней земской управы, мне, которому снится каждую ночь, что я профессор московского университета, знаменитый ученый, которым гордится русская земля!

    Ферапонт . Не могу знать... Слышу-то плохо...

    Андрей . Если бы ты слышал как следует, то я, быть может, и не говорил бы с тобой. Мне нужно говорить с кем-нибудь, а жена меня не понимает, сестер я боюсь почему-то, боюсь, что они засмеют меня, застыдят... Я не пью, трактиров не люблю, но с каким удовольствием я посидел бы теперь в Москве у Тестова или в Большом Московском, голубчик мой.

    Ферапонт . А в Москве, в управе давеча рассказывал подрядчик, какие-то купцы ели блины; один, который съел сорок блинов, будто помер. Не то сорок, не то пятьдесят. Не упомню.

    Андрей . Сидишь в Москве, в громадной зале ресторана, никого не знаешь и тебя никто не знает, и в то же время не чувствуешь себя чужим. А здесь ты всех знаешь и тебя все знают, но чужой, чужой... Чужой и одинокий.

    Ферапонт . Чего?

    Пауза.

    И тот же подрядчик сказывал — может, и врет, — будто поперек всей Москвы канат протянут.

    Андрей . Для чего?

    Ферапонт . Не могу знать. Подрядчик говорил.

    Андрей . Чепуха. (Читает книгу.) Ты был когда-нибудь в Москве?

    Ферапонт

    (после паузы) . Не был. Не привел бог.

    Пауза.

    Мне идти?

    Андрей . Можешь идти. Будь здоров.

    Ферапонт уходит.

    Будь здоров. (Читая.) Завтра утром придешь, возьмешь тут бумаги... Ступай...

    Пауза.

    Он ушел.

    Звонок.

    Да, дела... (Потягивается и не спеша уходит к себе.)

    За сценой поет нянька, укачивая ребенка. Входят Маша и Вершинин . Пока они потом беседуют, горничная зажигает лампу и свечи.

    Маша . Не знаю.

    Пауза.

    Не знаю. Конечно, много значит привычка. После смерти отца, например, мы долго не могли привыкнуть к тому, что у нас уже нет денщиков. Но и помимо привычки, мне кажется, говорит во мне просто справедливость. Может быть, в других местах и не так, но в нашем городе самые порядочные, самые благородные и воспитанные люди — это военные.

    Вершинин . Мне пить хочется. Я бы выпил чаю.

    Маша

    (взглянув на часы) . Скоро дадут. Меня выдали замуж, когда мне было восемнадцать лет, и я своего мужа боялась, потому что он был учителем, а я тогда едва кончила курс. Он казался мне тогда ужасно ученым, умным и важным. А теперь уж не то, к сожалению.

    Вершинин . Так... да.

    Маша . Про мужа я не говорю, к нему я привыкла, но между штатскими вообще так много людей грубых, не любезных, не воспитанных. Меня волнует, оскорбляет грубость, я страдаю, когда вижу, что человек недостаточно тонок, недостаточно мягок, любезен. Когда мне случается быть среди учителей, товарищей мужа, то я просто страдаю.

    Вершинин . Да-с... Но мне кажется, все равно, что штатский, что военный, одинаково неинтересно, по крайней мере, в этом городе. Все равно! Если послушать здешнего интеллигента, штатского или военного, то с женой он замучился, с домом замучился, с имением замучился, с лошадьми замучился... Русскому человеку в высшей степени свойственен возвышенный образ мыслей, но скажите, почему в жизни он хватает так невысоко? Почему?

    Маша . Почему?

    Вершинин . Почему он с детьми замучился, с женой замучился? А почему жена и дети с ним замучились?

    Маша . Вы сегодня немножко не в духе.

    Вершинин . Может быть. Я сегодня не обедал, ничего не ел с утра. У меня дочь больна немножко, а когда болеют мои девочки, то мною овладевает тревога, меня мучает совесть за то, что у них такая мать. О, если бы вы видели ее сегодня! Что за ничтожество! Мы начали браниться с семи часов утра, а в девять я хлопнул дверью и ушел.

    Пауза.

    Я никогда не говорю об этом, и странно, жалуюсь только вам одной. (Целует руку.) Не сердитесь на меня. Кроме вас одной, у меня нет никого, никого...

    Пауза.

    Маша . Какой шум в печке. У нас незадолго до смерти отца гудело в трубе. Вот точно так.

    Вершинин . Вы с предрассудками?

    Маша . Да.

    Вершинин . Странно это. (Целует руку.) Вы великолепная, чудная женщина. Великолепная, чудная! Здесь темно, но я вижу блеск ваших глаз.

    Маша

    (садится на другой стул) . Здесь светлей...

    Вершинин . Я люблю, люблю, люблю... Люблю ваши глаза, ваши движения, которые мне снятся... Великолепная, чудная женщина!

    Маша

    (тихо смеясь) . Когда вы говорите со мной так, то я почему-то смеюсь, хотя мне страшно. Не повторяйте, прошу вас... (Вполголоса.) А впрочем, говорите, мне все равно... (Закрывает лицо руками.) Мне все равно. Сюда идут, говорите о чем-нибудь другом...

    Ирина и Тузенбах входят через залу.

    Тузенбах . У меня тройная фамилия. Меня зовут барон Тузенбах-Кроне-Альтшауер, но я русский, православный, как вы. Немецкого у меня осталось мало, разве только терпеливость, упрямство, с каким я надоедаю вам. Я провожаю вас каждый вечер.

    Ирина . Как я устала!

    Тузенбах . И каждый вечер буду приходить на телеграф и провожать вас домой, буду десять-двадцать лет, пока вы не прогоните... (Увидев Машу и Вершинина, радостно.) Это вы? Здравствуйте.

    Ирина . Вот я и дома, наконец. (Маше.) Сейчас приходит одна дама, телеграфирует своему брату в Саратов, что у ней сегодня сын умер, и никак не может вспомнить адреса. Так и послала без адреса, просто в Саратов. Плачет. И я ей нагрубила ни с того ни с сего. «Мне, говорю, некогда». Так глупо вышло. Сегодня у нас ряженые?

    Маша . Да.

    Ирина

    (садится в кресле) . Отдохнуть. Устала.

    Тузенбах

    (с улыбкой) . Когда вы приходите с должности, то кажетесь такой маленькой, несчастненькой...

    Пауза.

    Ирина . Устала. Нет, не люблю я телеграфа, не люблю.

    Маша . Ты похудела... (Насвистывает.) И помолодела, и на мальчишку стала похожа лицом.

    Тузенбах . Это от прически.

    Ирина . Надо поискать другую должность, а эта не по мне. Чего я так хотела, о чем мечтала, того-то в ней именно и нет. Труд без поэзии, без мыслей...

    Стук в пол.

    Доктор стучит. (Тузенбаху.) Милый, постучите. Я не могу... устала...

    Тузенбах стучит в пол.

    Сейчас придет. Надо бы принять какие-нибудь меры. Вчера доктор и наш Андрей были в клубе и опять проигрались. Говорят, Андрей двести рублей проиграл.

    Маша

    (равнодушно) . Что ж теперь делать!

    Ирина . Две недели назад проиграл, в декабре проиграл. Скорее бы всё проиграл, быть может, уехали бы из этого города. Господи боже мой, мне Москва снится каждую ночь, я совсем как помешанная. (Смеется.) Мы переезжаем туда в июне, а до июня осталось еще... февраль, март, апрель, май... почти полгода!

    Маша . Надо только, чтобы Наташа не узнала как-нибудь о проигрыше.

    Ирина . Ей, я думаю, все равно.

    Чебутыкин , только что вставший с постели, — он отдыхал после обеда, — входит в залу и причесывает бороду, потом садится там за стол и вынимает из кармана газету.

    Маша . Вот пришел... Он заплатил за квартиру?

    Ирина

    (смеется) . Нет. За восемь месяцев ни копеечки. Очевидно, забыл.

    Маша

    (смеется) . Как он важно сидит!

    Все смеются; пауза.

    Ирина . Что вы молчите, Александр Игнатьич?

    Вершинин . Не знаю. Чаю хочется. Полжизни за стакан чаю! С утра ничего не ел...

    Чебутыкин . Ирина Сергеевна!

    Ирина . Что вам?

    Чебутыкин . Пожалуйте сюда. Venez ici.

    Ирина идет и садится за стол.

    Я без вас не могу.

    Ирина раскладывает пасьянс.

    Вершинин . Что ж? Если не дают чаю, то давайте хоть пофилософствуем.

    Тузенбах . Давайте. О чем?

    Вершинин . О чем? Давайте помечтаем... например, о той жизни, какая будет после нас, лет через двести-триста.

    Тузенбах . Что ж? После нас будут летать на воздушных шарах, изменятся пиджаки, откроют, быть может, шестое чувство и разовьют его, но жизнь останется все та же, жизнь трудная, полная тайн и счастливая. И через тысячу лет человек будет так же вздыхать: «ах, тяжко жить!» — и вместе с тем точно так же, как теперь, он будет бояться и не хотеть смерти.

    Вершинин

    (подумав) . Как вам сказать? Мне кажется, все на земле должно измениться мало-помалу и уже меняется на наших глазах. Через двести-триста, наконец, тысячу лет, — дело не в сроке, — настанет новая, счастливая жизнь. Участвовать в этой жизни мы не будем, конечно, но мы для нее живем теперь, работаем, ну, страдаем, мы творим ее — и в этом одном цель нашего бытия и, если хотите, наше счастье.

    Маша тихо смеется.

    Тузенбах . Что вы?

    Маша . Не знаю. Сегодня весь день смеюсь с утра.

    Вершинин . Я кончил там же, где и вы, в академии я не был; читаю я много, но выбирать книг не умею и читаю, быть может, совсем не то, что нужно, а между тем, чем больше живу, тем больше хочу знать. Мои волосы седеют, я почти старик уже, но знаю мало, ах, как мало! Но все же, мне кажется, самое главное и настоящее я знаю, крепко знаю. И как бы мне хотелось доказать вам, что счастья нет, не должно быть и не будет для нас... Мы должны только работать и работать, а счастье это удел наших далеких потомков.

    Пауза.

    Не я, то хоть потомки потомков моих.

    Федотик и Родэ показываются в зале; они садятся и напевают тихо, наигрывая на гитаре.

    Тузенбах . По-вашему, даже не мечтать о счастье! Но если я счастлив!

    Вершинин . Нет.

    Тузенбах

    (всплеснув руками и смеясь) . Очевидно, мы не понимаем друг друга. Ну, как мне убедить вас?

    Маша тихо смеется.

    (Показывая ей палец.) Смейтесь! (Вершинину.) Не то что через двести или триста, но и через миллион лет жизнь останется такою же, как и была; она не меняется, остается постоянною, следуя своим собственным законам, до которых вам нет дела или, по крайней мере, которых вы никогда не узнаете. Перелетные птицы, журавли, например, летят и летят, и какие бы мысли, высокие или малые, ни бродили в их головах, все же будут лететь и не знать, зачем и куда. Они летят и будут лететь, какие бы философы ни завелись среди них; и пускай философствуют, как хотят, лишь бы летели...

    Маша . Все-таки смысл?

    Тузенбах . Смысл... Вот снег идет. Какой смысл?

    Пауза.

    Маша . Мне кажется, человек должен быть верующим или должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста... Жить и не знать, для чего журавли летят, для чего дети родятся, для чего звезды на небе... Или знать, для чего живешь, или же все пустяки, трын-трава.

    Пауза.

    Вершинин . Все-таки жалко, что молодость прошла...

    Маша . У Гоголя сказано: скучно жить на этом свете, господа!

    Тузенбах . А я скажу: трудно с вами спорить, господа! Ну вас совсем...

    Чебутыкин

    (читая газету) . Бальзак венчался в Бердичеве.

    Ирина напевает тихо.

    Даже запишу себе это в книжку. (Записывает.) Бальзак венчался в Бердичеве. (Читает газету.)

    Ирина

    (раскладывает пасьянс, задумчиво) . Бальзак венчался в Бердичеве.

    Тузенбах . Жребий брошен. Вы знаете, Мария Сергеевна, я подаю в отставку.

    Маша . Слышала. И ничего я не вижу в этом хорошего. Не люблю я штатских.

    Тузенбах . Все равно... (Встает.) Я не красив, какой я военный? Ну, да все равно, впрочем... Буду работать. Хоть один день в моей жизни поработать так, чтобы прийти вечером домой, в утомлении повалиться в постель и уснуть тотчас же. (Уходя в залу.) Рабочие, должно быть, спят крепко!

    Федотик

    (Ирине) . Сейчас на Московской у Пыжикова купил для вас цветных карандашей. И вот этот ножичек...

    Ирина . Вы привыкли обращаться со мной, как с маленькой, но ведь я уже выросла... (Берет карандаши и ножичек, радостно.) Какая прелесть!

    Федотик . А для себя я купил ножик... вот поглядите... нож, еще другой нож, третий, это в ушах ковырять, это ножнички, это ногти чистить...

    Родэ

    (громко) . Доктор, сколько вам лет?

    Чебутыкин . Мне? Тридцать два.

    Смех.

    Федотик . Я сейчас покажу вам другой пасьянс... (Раскладывает пасьянс.)

    Подают самовар; Анфиса около самовара; немного погодя приходит Наташа и тоже суетится около стола; приходит Соленый и, поздоровавшись, садится за стол.

    Вершинин . Однако, какой ветер!

    Маша . Да. Надоела зима. Я уже и забыла, какое лето.

    Ирина . Выйдет пасьянс, я вижу. Будем в Москве.

    Федотик . Нет, не выйдет. Видите, осьмерка легла на двойку пик. (Смеется.) Значит, вы не будете в Москве.

    Чебутыкин

    (читает газету) . Цицикар. Здесь свирепствует оспа.

    Анфиса

    (подходя к Маше) . Маша, чай кушать, матушка. (Вершинину.) Пожалуйте, ваше высокоблагородие... простите, батюшка, забыла имя, отчество...

    Маша . Принеси сюда, няня. Туда не пойду.

    Ирина . Няня!

    Анфиса . Иду-у!

    Наташа

    (Соленому) . Грудные дети прекрасно понимают. «Здравствуй, говорю, Бобик. Здравствуй, милый!» Он взглянул на меня как-то особенно. Вы думаете, во мне говорит только мать, но нет, нет, уверяю вас! Это необыкновенный ребенок.

    Соленый . Если бы этот ребенок был мой, то я изжарил бы его на сковородке и съел бы. (Идет со стаканом в гостиную и садится в угол.)

    Наташа

    (закрыв лицо руками) . Грубый, невоспитанный человек!

    Маша . Счастлив тот, кто не замечает, лето теперь или зима. Мне кажется, если бы я была в Москве, то относилась бы равнодушно к погоде...

    Вершинин . На днях я читал дневник одного французского министра, писанный в тюрьме. Министр был осужден за Панаму. С каким упоением, восторгом упоминает он о птицах, которых видит в тюремном окне и которых не замечал раньше, когда был министром. Теперь, конечно, когда он выпущен на свободу, он уже по-прежнему не замечает птиц. Так же и вы не будете замечать Москвы, когда будете жить в ней. Счастья у нас нет и не бывает, мы только желаем его.

    Тузенбах

    (берет со стола коробку) . Где же конфекты?

    Ирина . Соленый съел.

    Тузенбах . Все?

    Анфиса

    (подавая чай) . Вам письмо, батюшка.

    Вершинин . Мне? (Берет письмо.) От дочери. (Читает.) Да, конечно... Я, извините, Мария Сергеевна, уйду потихоньку. Чаю не буду пить. (Встает взволнованный.) Вечно эти истории...

    Маша . Что такое? Не секрет?

    Вершинин

    (тихо) . Жена опять отравилась. Надо идти. Я пройду незаметно. Ужасно неприятно все это. (Целует Маше руку.) Милая моя, славная, хорошая женщина... Я здесь пройду потихоньку... (Уходит.)

    Анфиса . Куда же он? А я чай подала... Экой какой.

    Маша

    (рассердившись) . Отстань! Пристаешь тут, покоя от тебя нет... (Идет с чашкой к столу.) Надоела ты мне, старая!

    Анфиса . Что ж ты обижаешься? Милая!

    Голос Андрея . Анфиса!

    Анфиса

    (дразнит) . Анфиса! Сидит там... (Уходит.)

    Маша

    (в зале у стола, сердито) . Дайте же мне сесть! (Мешает на столе карты.) Расселись тут с картами. Пейте чай!

    Ирина . Ты, Машка, злая.

    Маша . Раз я злая, не говорите со мной. Не трогайте меня!

    Чебутыкин

    (смеясь) . Не трогайте ее, не трогайте...

    Маша . Вам шестьдесят лет, а вы, как мальчишка, всегда городите черт знает что.

    Наташа

    (вздыхает) . Милая Маша, к чему употреблять в разговоре такие выражения? При твоей прекрасной наружности в приличном светском обществе ты, я тебе прямо скажу, была бы просто очаровательна, если бы не эти твои слова. Je vous prie, pardonnez moi, Marie, mais vous avez des manières un peu grossières .

    Тузенбах

    (сдерживая смех) . Дайте мне... дайте мне... Там, кажется, коньяк...

    Наташа . Il parait, que mon Бобик déjà ne dort pas , проснулся. Он у меня сегодня нездоров. Я пойду к нему, простите... (Уходит.)

    Ирина . А куда ушел Александр Игнатьич?

    Маша . Домой. У него опять с женой что-то необычайное.

    Тузенбах

    (идет к Соленому, в руках графинчик с коньяком) . Все вы сидите один, о чем-то думаете — и не поймешь, о чем. Ну, давайте мириться. Давайте выпьем коньяку.

    Пьют.

    Сегодня мне придется играть на пианино всю ночь, вероятно, играть всякий вздор... Куда ни шло!

    Соленый . Почему мириться? Я с вами не ссорился.

    Тузенбах . Всегда вы возбуждаете такое чувство, как будто между нами что-то произошло. У вас характер странный, надо сознаться.

    Соленый

    (декламируя) . Я странен, не странен кто ж! Не сердись, Алеко!

    Тузенбах . И при чем тут Алеко...

    Пауза.

    Соленый . Когда я вдвоем с кем-нибудь, то ничего, я как все, но в обществе я уныл, застенчив и... говорю всякий вздор. Но все-таки я честнее и благороднее очень, очень многих. И могу это доказать.

    Тузенбах . Я часто сержусь на вас, вы постоянно придираетесь ко мне, когда мы бываем в обществе, но все же вы мне симпатичны почему-то. Куда ни шло, напьюсь сегодня. Выпьем!

    Соленый . Выпьем.

    Пьют.

    Я против вас, барон, никогда ничего не имел. Но у меня характер Лермонтова. (Тихо.) Я даже немножко похож на Лермонтова... как говорят... (Достает из кармана флакон с духами и льет на руки.)

    Тузенбах . Подаю в отставку. Баста! Пять лет все раздумывал и, наконец, решил. Буду работать.

    Соленый

    (декламируя) . Не сердись, Алеко... Забудь, забудь мечтания свои...

    Пока они говорят, Андрей входит с книгой тихо и садится у свечи.

    Тузенбах . Буду работать.

    Чебутыкин

    (идя в гостиную с Ириной) . И угощение было тоже настоящее кавказское: суп с луком, а на жаркое — чехартма, мясное.

    Соленый . Черемша вовсе не мясо, а растение вроде нашего лука.

    Чебутыкин . Нет-с, ангел мой. Чехартма не лук, а жаркое из баранины.

    Соленый . А я вам говорю, черемша — лук.

    Чебутыкин . А я вам говорю, чехартма — баранина.

    Соленый . А я вам говорю, черемша — лук.

    Чебутыкин . Что же я буду с вами спорить! Вы никогда не были на Кавказе и не ели чехартмы.

    Соленый . Не ел, потому что терпеть не могу. От черемши такой же запах, как от чеснока.

    Андрей

    (умоляюще) . Довольно, господа! Прошу вас!

    Тузенбах . Когда придут ряженые?

    Ирина . Обещали к девяти; значит, сейчас.

    Тузенбах

    (обнимает Андрея) . Ах вы сени, мои сени, сени новые мои...

    Андрей

    (пляшет и поет) . Сени новые, кленовые...

    Чебутыкин

    (пляшет) . Решетчаты-е!

    Смех.

    Тузенбах

    (целует Андрея) . Черт возьми, давайте выпьем. Андрюша, давайте выпьем на ты. И я с тобой, Андрюша, в Москву, в университет.

    Соленый . В какой? В Москве два университета.

    Андрей . В Москве один университет.

    Соленый . А я вам говорю — два.

    Андрей . Пускай хоть три. Тем лучше.

    Соленый . В Москве два университета!

    Ропот и шиканье.

    В Москве два университета: старый и новый. А если вам неугодно слушать, если мои слова раздражают вас, то я могу не говорить. Я даже могу уйти в другую комнату... (Уходит в одну из дверей.)

    Тузенбах . Браво, браво! (Смеется.) Господа, начинайте, я сажусь играть! Смешной этот Соленый... (Садится за пианино, играет вальс.)

    Маша

    (танцует вальс одна) . Барон пьян, барон пьян, барон пьян!

    Входит Наташа .

    Наташа

    (Чебутыкину) . Иван Романыч! (Говорит о чем-то Чебутыкину, потом тихо уходит.)

    Чебутыкин трогает Тузенбаха за плечо и шепчет ему о чем-то.

    Ирина . Что такое?

    Чебутыкин . Нам пора уходить. Будьте здоровы.

    Тузенбах . Спокойной ночи. Пора уходить.

    Ирина . Позвольте... А ряженые?..

    Андрей

    (сконфуженный) . Ряженых не будет. Видишь ли, моя милая, Наташа говорит, что Бобик не совсем здоров, и потому... Одним словом, я не знаю, мне решительно все равно.

    Ирина

    (пожимая плечами) . Бобик нездоров!

    Маша . Где наша не пропадала! Гонят, стало быть надо уходить. (Ирине.) Не Бобик болен, а она сама... Вот! (Стучит пальцем по лбу.) Мещанка!

    Андрей уходит в правую дверь к себе, Чебутыкин идет за ним; в зале прощаются.

    Федотик . Какая жалость! Я рассчитывал провести вечерок, но если болен ребеночек, то, конечно... Я завтра принесу ему игрушечку...

    Родэ

    (громко) . Я сегодня нарочно выспался после обеда, думал, что всю ночь буду танцевать. Ведь теперь только девять часов!

    Маша . Выйдем на улицу, там потолкуем. Решим, что и как.

    Слышно: «Прощайте! Будьте здоровы!» Слышен веселый смех Тузенбаха. Все уходят. Анфиса и горничная убирают со стола, тушат огни. Слышно, как поет нянька. Андрей в пальто и шляпе и Чебутыкин тихо входят.

    Чебутыкин . Жениться я не успел, потому что жизнь промелькнула, как молния, да и потому, что безумно любил твою матушку, которая была замужем...

    Андрей . Жениться не нужно. Не нужно, потому что скучно.

    Чебутыкин . Так-то оно так, да одиночество. Как там ни философствуй, а одиночество страшная штука, голубчик мой... Хотя в сущности... конечно, решительно все равно!

    Андрей . Пойдемте скорей.

    Чебутыкин . Что же спешить? Успеем.

    Андрей . Я боюсь, жена бы не остановила.

    Чебутыкин . А!

    Андрей . Сегодня я играть не стану, только так посижу. Нездоровится... Что мне делать, Иван Романыч, от одышки?

    Чебутыкин . Что спрашивать! Не помню, голубчик. Не знаю.

    Андрей . Пройдем кухней.

    Уходят.

    Звонок, потом опять звонок; слышны голоса, смех.

    Ирина

    (входит) . Что там?

    Анфиса

    (шепотом) . Ряженые!

    Звонок.

    Ирина . Скажи, нянечка, дома нет никого. Пусть извинят.

    Анфиса уходит. Ирина в раздумье ходит по комнате; она взволнована. Входит Соленый.

    Соленый

    (в недоумении) . Никого нет... А где же все?

    Ирина . Ушли домой.

    Соленый . Странно. Вы одни тут?

    Ирина . Одна.

    Пауза.

    Прощайте.

    Соленый . Давеча я вел себя недостаточно сдержанно, нетактично. Но вы не такая, как все, вы высоки и чисты, вам видна правда... Вы одна, только вы одна можете понять меня. Я люблю, глубоко, бесконечно люблю...

    Ирина . Прощайте! Уходите.

    Соленый . Я не могу жить без вас. (Идя за ней.) О, мое блаженство! (Сквозь слезы.) О, счастье! Роскошные, чудные, изумительные глаза, каких я не видел ни у одной женщины...

    Ирина

    (холодно) . Перестаньте, Василий Васильич!

    Соленый . Первый раз я говорю о любви к вам, и точно я не на земле, а на другой планете. (Трет себе лоб.) Ну, да все равно. Насильно мил не будешь, конечно... Но счастливых соперников у меня не должно быть... Не должно... Клянусь вам всем святым, соперника я убью... О, чудная!

    Наташа проходит со свечой.

    Наташа

    (заглядывает в одну дверь, в другую и проходит мимо двери, ведущей в комнату мужа) . Тут Андрей. Пусть читает. Вы простите, Василий Васильич, я не знала, что вы здесь, я по-домашнему.

    Соленый . Мне все равно. Прощайте! (Уходит.)

    Наташа . А ты устала, милая, бедная моя девочка! (Целует Ирину.) Ложилась бы спать пораньше.

    Ирина . Бобик спит?

    Наташа . Спит. Но неспокойно спит. Кстати, милая, я хотела тебе сказать, да все то тебя нет, то мне некогда... Бобику в теперешней детской, мне кажется, холодно и сыро. А твоя комната такая хорошая для ребенка. Милая, родная, переберись пока к Оле!

    Ирина

    (не понимая) . Куда?

    Слышно, к дому подъезжает тройка с бубенчиками.

    Наташа . Ты с Олей будешь в одной комнате, пока что, а твою комнату Бобику. Он такой милашка, сегодня я говорю ему: «Бобик, ты мой! Мой!» А он на меня смотрит своими глазеночками.

    Звонок.

    Должно быть, Ольга. Как она поздно!

    Горничная подходит к Наташе и шепчет ей на ухо.

    Протопопов? Какой чудак. Приехал Протопопов, зовет меня покататься с ним на тройке. (Смеется.) Какие странные эти мужчины...

    Звонок.

    Кто-то там пришел. Поехать разве на четверть часика прокатиться... (Горничной.) Скажи, сейчас.

    Звонок.

    Звонят... там Ольга, должно быть. (Уходит.)

    Горничная убегает; Ирина сидит задумавшись; входят Кулыгин , Ольга , за ними Вершинин .

    Кулыгин . Вот тебе и раз. А говорили, что у них будет вечер.

    Вершинин . Странно, я ушел недавно, полчаса назад, и ждали ряженых...

    Ирина . Все ушли.

    Кулыгин . И Маша ушла? Куда она ушла? А зачем Протопопов внизу ждет на тройке? Кого он ждет?

    Ирина . Не задавайте вопросов... Я устала.

    Кулыгин . Ну, капризница...

    Ольга . Совет только что кончился. Я замучилась. Наша начальница больна, теперь я вместо нее. Голова, голова болит, голова... (Садится.) Андрей проиграл вчера в карты двести рублей... Весь город говорит об этом...

    Кулыгин . Да, и я устал на совете. (Садится.)

    Вершинин . Жена моя сейчас вздумала попугать меня, едва не отравилась. Все обошлось, и я рад, отдыхаю теперь... Стало быть, надо уходить? Что ж, позвольте пожелать всего хорошего. Федор Ильич, поедемте со мной куда-нибудь! Я дома не могу оставаться, совсем не могу... Поедемте!

    Кулыгин . Устал. Не поеду. (Встает.) Устал. Жена домой пошла?

    Ирина . Должно быть.

    Кулыгин

    (целует Ирине руку) . Прощай. Завтра и послезавтра целый день отдыхать. Всего хорошего! (Идет.) Чаю очень хочется. Рассчитывал провести вечер в приятном обществе и — o, fallacem hominum spem !.. Винительный падеж при восклицании...

    Вершинин . Значит, один поеду. (Уходит с Кулыгиным, посвистывая.)

    Ольга . Голова болит, голова... Андрей проиграл... весь город говорит... Пойду лягу. (Идет.) Завтра я свободна... О, боже мой, как это приятно! Завтра свободна, послезавтра свободна... Голова болит, голова... (Уходит.)

    Ирина

    (одна) . Все ушли. Никого нет.

    На улице гармоника, нянька поет песню.

    Наташа

    (в шубе и шапке идет через залу; за ней горничная) . Через полчаса я буду дома. Только проедусь немножко. (Уходит.)

    Ирина

    (оставшись одна, тоскует) . В Москву! В Москву! В Москву!

    Занавес

    Примечания

    ↑

    фр. Je vous prie, pardonnez moi, Marie, mais vous avez des manières un peu grossières — Прошу извинить меня, Мари, но у вас несколько грубые манеры.

    ↑

    фр. Il parait, que mon Бобик déjà ne dort pas — Кажется, мой Бобик уже не спит

    ↑

    лат. fallacem hominum spem — О, призрачная надежда людская!

    Действие третье

    Комната Ольги и Ирины. Налево и направо постели, загороженные ширмами. Третий час ночи. За сценой бьют в набат по случаю пожара, начавшегося уже давно. Видно, что в доме еще не ложились спать. На диване лежит Маша , одетая, как обыкновенно, в черное платье.

    Входят Ольга и Анфиса .

    Анфиса . Сидят теперь внизу под лестницей… А говорю — «пожалуйте наверх, нешто, говорю, можно так», — плачут. «Папаша, говорят, не знаем где. Не дай бог, говорят, сгорел». Выдумали! И на дворе какие-то… тоже раздетые.

    Ольга

    (вынимает из шкапа платья) . Вот это серенькое возьми… И вот это… Кофточку тоже… И эту юбку бери, нянечка… Что же это такое, боже мой! Кирсановский переулок сгорел весь, очевидно… Это возьми… Это возьми… (Кидает ей на руки платье.) Вершинины бедные напугались… Их дом едва не сгорел. Пусть у нас переночуют… домой их нельзя пускать… У бедного Федотика все сгорело, ничего не осталось…

    Анфиса . Ферапонта позвала бы, Олюшка, а то не донесу…

    Ольга

    (звонит) . Не дозвонишься… (В дверь.) Подите сюда, кто там есть!

    В открытую дверь видно окно, красное от зарева; слышно, как мимо дома проезжает пожарная команда.

    Какой это ужас. И как надоело!

    Входит Ферапонт .

    Вот возьми снеси вниз… Там под лестницей стоят барышни Колотилины… отдай им. И это отдай…

    Ферапонт . Слушаю. В двенадцатом году Москва тоже горела. Господи ты боже мой! Французы удивлялись.

    Ольга . Иди, ступай…

    Ферапонт . Слушаю. (Уходит.)

    Ольга . Нянечка, милая, всё отдавай. Ничего нам не надо, всё отдавай, нянечка… Я устала, едва на ногах стою… Вершининых нельзя отпускать домой… Девочки лягут в гостиной, Александра Игнатьича вниз к барону… Федотика тоже к барону, или пусть у нас в зале… Доктор, как нарочно, пьян, ужасно пьян, и к нему никого нельзя. И жену Вершинина тоже в гостиной.

    Анфиса

    (утомленно) . Олюшка милая, не гони ты меня! Не гони!

    Ольга . Глупости ты говоришь, няня. Никто тебя не гонит.

    Анфиса

    (кладет ей голову на грудь) . Родная моя, золотая моя, я тружусь, я работаю… Слаба стану, все скажут: пошла! А куда я пойду? Куда? Восемьдесят лет. Восемьдесят второй год…

    Ольга . Ты посиди, нянечка… Устала ты, бедная… (Усаживает ее.) Отдохни, моя хорошая. Побледнела как!

    Наташа входит.

    Наташа . Там говорят, поскорее нужно составить общество для помощи погорельцам. Что ж? Прекрасная мысль. Вообще нужно помогать бедным людям, это обязанность богатых. Бобик и Софочка спят себе, спят, как ни в чем не бывало. У нас так много народу везде, куда ни пойдешь, полон дом. Теперь в городе инфлюэнца, боюсь, как бы не захватили дети.

    Ольга

    (не слушая ее) . В этой комнате не видно пожара, тут покойно…

    Наташа . Да… Я, должно быть, растрепанная. (Перед зеркалом.) Говорят, я пополнела… и не правда! Ничуть! А Маша спит, утомилась, бедная… (Анфисе холодно.) При мне не смей сидеть! Встань! Ступай отсюда!

    Анфиса уходит; пауза.

    И зачем ты держишь эту старуху, не понимаю!

    Ольга

    (оторопев) . Извини, я тоже не понимаю…

    Наташа . Ни к чему она тут. Она крестьянка, должна в деревне жить… Что за баловство! Я люблю в доме порядок! Лишних не должно быть в доме. (Гладит ее по щеке.) Ты, бедняжка, устала! Устала наша начальница! А когда моя Софочка вырастет и поступит в гимназию, я буду тебя бояться.

    Ольга . Не буду я начальницей.

    Наташа . Тебя выберут, Олечка. Это решено.

    Ольга . Я откажусь. Не могу… Это мне не по силам… (Пьет воду.) Ты сейчас так грубо обошлась с няней… Прости, я не в состоянии переносить… даже в глазах потемнело…

    Наташа

    (взволнованно) . Прости, Оля, прости… Я не хотела тебя огорчать.

    Маша встает, берет подушку и уходит, сердитая.

    Ольга . Пойми, милая… мы воспитаны, быть может, странно, но я не переношу этого. Подобное отношение угнетает меня, я заболеваю… я просто падаю духом!

    Наташа . Прости, прости… (Целует ее.)

    Ольга . Всякая, даже малейшая грубость, неделикатно сказанное слово волнует меня…

    Наташа . Я часто говорю лишнее, это правда, но согласись, моя милая, она могла бы жить в деревне.

    Ольга . Она уже тридцать лет у нас.

    Наташа . Но ведь теперь она не может работать! Или я тебя не понимаю, или же ты не хочешь меня понять. Она не способна к труду, она только спит или сидит.

    Ольга . И пускай сидит.

    Наташа

    (удивленно) . Как пускай сидит? Но ведь она же прислуга. (Сквозь слезы.) Я тебя не понимаю, Оля. У меня нянька есть, кормилица есть, у нас горничная, кухарка… для чего же нам еще эта старуха? Для чего?

    За сценой бьют в набат.

    Ольга . В эту ночь я постарела на десять лет.

    Наташа . Нам нужно уговориться, Оля. Раз навсегда… Ты в гимназии, я — дома, у тебя ученье, у меня — хозяйство. И если я говорю что насчет прислуги, то знаю, что говорю; я знаю, что го-во-рю… И чтоб завтра же не было здесь этой старой воровки, старой хрычовки… (стучит ногами) этой ведьмы!.. Не сметь меня раздражать! Не сметь! (Спохватившись.) Право, если ты не переберешься вниз, то мы всегда будем ссориться. Это ужасно.

    Входит Кулыгин .

    Кулыгин . Где Маша? Нам пора бы уже домой. Пожар, говорят, стихает. (Потягивается.) Сгорел только один квартал, а ведь был ветер, вначале казалось, горит весь город. (Садится.) Утомился. Олечка моя милая… Я часто думаю: если бы не Маша, то я на тебе б женился, Олечка. Ты очень хорошая… Замучился. (Прислушивается.)

    Ольга . Что?

    Кулыгин . Как нарочно, у доктора запой, пьян он ужасно. Как нарочно! (Встает.) Вот он идет сюда, кажется… Слышите? Да, сюда… (Смеется.) Экий какой, право… Я спрячусь. (Идет в угол к шкапу.) Этакий разбойник.

    Ольга . Два года не пил, а тут вдруг взял и напился… (Идет с Наташей в глубину комнаты.)

    Чебутыкин входит; не шатаясь, как трезвый, проходит по комнате, останавливается, смотрит, потом подходит к рукомойнику и начинает мыть руки.

    Чебутыкин

    (угрюмо) . Черт бы всех побрал… подрал… Думают, я доктор, умею лечить всякие болезни, а я не знаю решительно ничего, все позабыл, что знал, ничего не помню, решительно ничего.

    Ольга и Наташа , незаметно для него, уходят.

    Черт бы побрал. В прошлую среду лечил на Засыпи женщину — умерла, и я виноват, что она умерла. Да… Кое-что знал лет двадцать пять назад, а теперь ничего не помню. Ничего… В голове пусто, на душе холодно. Может быть, я и не человек, а только делаю вид, что у меня руки и ноги… и голова; может быть, я и не существую вовсе, а только кажется мне, что я хожу, ем, сплю. (Плачет.) О, если бы не существовать! (Перестает плакать, угрюмо.) Черт знает… Третьего дня разговор в клубе; говорят, Шекспир , Вольтер… Я не читал, совсем не читал, а на лице своем показал, будто читал. И другие тоже, как я. Пошлость! Низость! И та женщина, что уморил в среду, вспомнилась… и все вспомнилось, и стало на душе криво, гадко, мерзко… пошел, запил…

    Ирина , Вершинин и Тузенбах входят; на Тузенбахе штатское платье, новое и модное.

    Ирина . Здесь посидим. Сюда никто не войдет.

    Вершинин . Если бы не солдаты, то сгорел бы весь город. Молодцы! (Потирает от удовольствия руки.) Золотой народ! Ах, что за молодцы!

    Кулыгин

    (подходя к ним) . Который час, господа?

    Тузенбах . Уже четвертый час. Светает.

    Ирина . Все сидят в зале, никто не уходит. И ваш этот Соленый сидит… (Чебутыкину.) Вы бы, доктор, шли спать.

    Чебутыкин . Ничего-с… Благодарю-с. (Причесывает бороду.)

    Кулыгин

    (смеется) . Назюзюкался, Иван Романыч! (Хлопает по плечу.) Молодец! In vino veritas , говорили древние.

    Тузенбах . Меня всё просят устроить концерт в пользу погорельцев.

    Ирина . Ну, кто там…

    Тузенбах . Можно бы устроить, если захотеть. Марья Сергеевна, например, играет на рояле чудесно.

    Кулыгин . Чудесно играет!

    Ирина . Она уже забыла. Три года не играла… или четыре.

    Тузенбах . Здесь в городе решительно никто не понимает музыки, ни одна душа, но я, я понимаю и честным словом уверяю вас, Марья Сергеевна играет великолепно, почти талантливо.

    Кулыгин . Вы правы, барон. Я ее очень люблю, Машу. Она славная.

    Тузенбах . Уметь играть так роскошно и в то же время сознавать, что тебя никто, никто не понимает!

    Кулыгин

    (вздыхает) . Да… Но прилично ли ей участвовать в концерте?

    Пауза.

    Я ведь, господа, ничего не знаю. Может быть, это и хорошо будет. Должен признаться, наш директор хороший человек, даже очень хороший, умнейший, но у него такие взгляды… Конечно, не его дело, но все-таки, если хотите, то я, пожалуй, поговорю с ним.

    Чебутыкин берет в руки фарфоровые часы и рассматривает их.

    Вершинин . На пожаре я загрязнился весь, ни на что не похож.

    Пауза.

    Вчера я мельком слышал, будто нашу бригаду хотят перевести куда-то далеко. Одни говорят, в Царство Польское, другие — будто в Читу.

    Тузенбах . Я тоже слышал. Что ж? Город тогда совсем опустеет.

    Ирина . И мы уедем!

    Чебутыкин

    (роняет часы, которые разбиваются) . Вдребезги!

    Пауза; все огорчены и сконфужены.

    Кулыгин

    (подбирает осколки) . Разбить такую дорогую вещь — ах, Иван Романыч, Иван Романыч! Ноль с минусом вам за поведение!

    Ирина . Это часы покойной мамы.

    Чебутыкин . Может быть… Мамы так мамы. Может, я не разбивал, а только кажется, что разбил. Может быть, нам только кажется, что мы существуем, а на самом деле нас нет. Ничего я не знаю, никто ничего не знает. (У двери.) Что смотрите? У Наташи романчик с Протопоповым, а вы не видите… Вы вот сидите тут и ничего не видите, а у Наташи романчик с Протопоповым… (Поет.) Не угодно ль этот финик вам принять… (Уходит.)

    Вершинин . Да… (Смеется.) Как все это в сущности странно!

    Пауза.

    Когда начался пожар, я побежал скорей домой; подхожу, смотрю — дом наш цел и невредим и вне опасности, но мои две девочки стоят у порога в одном белье, матери нет, суетится народ, бегают лошади, собаки, и у девочек на лицах тревога, ужас, мольба, не знаю что; сердце у меня сжалось, когда я увидел эти лица. Боже мой, думаю, что придется пережить еще этим девочкам в течение долгой жизни! Я хватаю их, бегу и все думаю одно: что им придется пережить еще на этом свете!

    Набат; пауза.

    Прихожу сюда, а мать здесь, кричит, сердится.

    Маша входит с подушкой и садится на диван.

    И когда мои девочки стояли у порога в одном белье, босые, и улица была красной от огня, был страшный шум, то я подумал, что нечто похожее происходило много лет назад, когда набегал неожиданно враг, грабил, зажигал… Между тем, в сущности, какая разница между тем, что есть и что было! А пройдет еще немного времени, каких-нибудь двести-триста лет, и на нашу теперешнюю жизнь также будут смотреть и со страхом, и с насмешкой, все нынешнее будет казаться и угловатым, и тяжелым, и очень неудобным, и странным. О, наверное, какая это будет жизнь, какая жизнь! (Смеется.) Простите, я опять зафилософствовался. Позвольте продолжать, господа. Мне ужасно хочется философствовать, такое у меня теперь настроение.

    Пауза.

    Точно спят все. Так я говорю: какая это будет жизнь! Вы можете себе только представить… Вот таких, как вы, в городе теперь только три, в следующих поколениях — больше, все больше и больше, и придет время, когда все изменится по-вашему, жить будут по-вашему, а потом и вы устареете, народятся люди, которые будут лучше вас… (Смеется.) Сегодня у меня какое-то особенное настроение. Хочется жить чертовски… (Поет.) Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны… (Смеется.)

    Маша . Трам-там-там…

    Вершинин . Трам-там…

    Маша . Тра-ра-ра?

    Вершинин . Тра-та-та. (Смеется.)

    Входит Федотик .

    Федотик

    (танцует) . Погорел, погорел! Весь дочиста!

    Смех.

    Ирина . Что ж за шутки. Все сгорело?

    Федотик

    (смеется) . Все дочиста. Ничего не осталось. И гитара сгорела, и фотография сгорела, и все мои письма… И хотел подарить вам записную книжечку — тоже сгорела.

    Входит Соленый .

    Ирина . Нет, пожалуйста, уходите, Василий Васильич. Сюда нельзя.

    Соленый . Почему же это барону можно, а мне нельзя?

    Вершинин . Надо уходить, в самом деле. Как пожар?

    Соленый . Говорят, стихает. Нет, мне положительно странно, почему это барону можно, а мне нельзя? (Вынимает флакон с духами и прыскается.)

    Вершинин . Трам-там-там.

    Маша . Трам-там.

    Вершинин

    (смеется, Соленому) . Пойдемте в залу.

    Соленый . Хорошо-с, так и запишем. Мысль эту можно б боле пояснить, да боюсь, как бы гусей не раздразнить… (Глядя на Тузенбаха.) Цып, цып, цып…

    Уходит с Вершининым и Федотиком .

    Ирина . Как накурил этот Соленый… (В недоумении.) Барон спит! Барон! Барон!

    Тузенбах

    (очнувшись) . Устал я, однако… Кирпичный завод… Это я не брежу, а в самом деле, скоро поеду на кирпичный завод, начну работать… Уже был разговор. (Ирине нежно.) Вы такая бледная, прекрасная, обаятельная… Мне кажется, ваша бледность проясняет темный воздух, как свет… Вы печальны, вы недовольны жизнью… О, поедемте со мной, поедемте работать вместе!

    Маша . Николай Львович, уходите отсюда.

    Тузенбах

    (смеясь) . Вы здесь? Я не вижу. (Целует Ирине руку.) Прощайте, я пойду… Я гляжу на вас теперь, и вспоминается мне, как когда-то давно, в день ваших именин, вы, бодрая, веселая, говорили о радостях труда… И какая мне тогда мерещилась счастливая жизнь! Где она? (Целует руку.) У вас слезы на глазах. Ложитесь спать, уж светает… начинается утро… Если бы мне было позволено отдать за вас жизнь свою!

    Маша . Николай Львович, уходите! Ну, что право…

    Тузенбах . Ухожу… (Уходит.)

    Маша

    (ложится) . Ты спишь, Федор?

    Кулыгин . А?

    Маша . Шел бы домой.

    Кулыгин . Милая моя Маша, дорогая моя Маша…

    Ирина . Она утомилась. Дал бы ей отдохнуть, Федя.

    Кулыгин . Сейчас уйду… Жена моя хорошая, славная… Люблю тебя, мою единственную…

    Маша

    (сердито) . Amo, amas, amat, amamus, amatis, amant .

    Кулыгин

    (смеется) . Нет, право, она удивительная. Женат я на тебе семь лет, а кажется, венчались только вчера. Честное слово. Нет, право, ты удивительная женщина. Я доволен, я доволен, я доволен!

    Маша . Надоело, надоело, надоело… (Встает и говорит сидя.) И вот не выходит у меня из головы… Просто возмутительно. Сидит гвоздем в голове, не могу молчать. Я про Андрея… Заложил он этот дом в банке, и все деньги забрала его жена, а ведь дом принадлежит не ему одному, а нам четверым! Он должен это знать, если он порядочный человек.

    Кулыгин . Охота тебе, Маша! На что тебе? Андрюша кругом должен, ну, и бог с ним.

    Маша . Это во всяком случае возмутительно. (Ложится.)

    Кулыгин . Мы с тобой не бедны. Я работаю, хожу в гимназию, потом уроки даю… Я честный человек. Простой… Omnia mea mecum porto , как говорится.

    Маша . Мне ничего ненужно, но меня возмущает несправедливость.

    Пауза.

    Ступай, Федор.

    Кулыгин

    (целует ее) . Ты устала, отдохни с полчасика, а я там посижу, подожду. Спи… (Идет.) Я доволен, я доволен, я доволен. (Уходит.)

    Ирина . В самом деле, как измельчал наш Андрей, как он выдохся и постарел около этой женщины! Когда-то готовился в профессора, а вчера хвалился, что попал, наконец, в члены земской управы. Он член управы, а Протопопов председатель… Весь город говорит, смеется, и только он один ничего не знает и не видит… И вот все побежали на пожар, а он сидит у себя в комнате и никакого внимания. Только на скрипке играет. (Нервно.) О, ужасно, ужасно, ужасно! (Плачет.) Я не могу, не могу переносить больше!.. Не могу, не могу!..

    Ольга входит, убирает около своего столика.

    (Громко рыдает.) Выбросьте меня, выбросьте, я больше не могу!..

    Ольга

    (испугавшись) . Что ты, что ты? Милая!

    Ирина

    (рыдая) . Куда? Куда все ушло? Где оно? О, боже мой, боже мой! Я все забыла, забыла… у меня перепуталось в голове… Я не помню, как по-итальянски окно или вот потолок… Все забываю, каждый день забываю, а жизнь уходит и никогда не вернется, никогда, никогда мы не уедем в Москву… Я вижу, что не уедем…

    Ольга . Милая, милая…

    Ирина

    (сдерживаясь) . О, я несчастная… Не могу я работать, не стану работать. Довольно, довольно! Была телеграфисткой, теперь служу в городской управе и ненавижу, презираю все, что только мне дают делать… Мне уже двадцать четвертый год, работаю уже давно, и мозг высох, похудела, подурнела, постарела, и ничего, ничего, никакого удовлетворения, а время идет, и все кажется, что уходишь от настоящей прекрасной жизни, уходишь все дальше и дальше, в какую-то пропасть. Я в отчаянии, я в отчаянии! И как я жива, как не убила себя до сих пор, не понимаю…

    Ольга . Не плачь, моя девочка, не плачь… Я страдаю.

    Ирина . Я не плачу, не плачу… Довольно… Ну, вот я уже не плачу. Довольно… Довольно!

    Ольга . Милая, говорю тебе как сестра, как друг, если хочешь моего совета, выходи за барона!

    Ирина тихо плачет.

    Ведь ты его уважаешь, высоко ценишь… Он, правда, некрасивый, но он такой порядочный, чистый… Ведь замуж выходят не из любви, а только для того, чтобы исполнить свой долг. Я, по крайней мере, так думаю, и я бы вышла без любви. Кто бы ни посватал, все равно бы пошла, лишь бы порядочный человек. Даже за старика бы пошла…

    Ирина . Я все ждала, переселимся в Москву, там мне встретится мой настоящий, я мечтала о нем, любила… Но оказалось, все вздор, все вздор…

    Ольга

    (обнимает сестру) . Милая моя, прекрасная сестра, я все понимаю; когда барон Николай Львович оставил военную службу и пришел к нам в пиджаке, то показался мне таким некрасивым, что я даже заплакала… Он спрашивает: «что вы плачете?» Как я ему скажу! Но если бы бог привел ему жениться на тебе, то я была бы счастлива. Тут ведь другое, совсем другое.

    Наташа со свечой проходит через сцену из правой двери в левую молча.

    Маша

    (садится) . Она ходит так, как будто она подожгла.

    Ольга . Ты, Маша, глупая. Самая глупая в нашей семье это ты. Извини, пожалуйста.

    Пауза.

    Маша . Мне хочется каяться, милые сестры. Томится душа моя. Покаюсь вам и уж больше никому, никогда… Скажу сию минуту. (Тихо.) Это моя тайна, но вы всё должны знать… Не могу молчать…

    Пауза.

    Я люблю, люблю… Люблю этого человека… Вы его только что видели… Ну, да что там. Одним словом, люблю Вершинина…

    Ольга

    (идет к себе за ширму) . Оставь это. Я все равно не слышу.

    Маша . Что же делать! (Берется за голову.) Он казался мне сначала странным, потом я жалела его… потом полюбила… полюбила с его голосом, его словами, несчастьями, двумя девочками…

    Ольга

    (за ширмой) . Я не слышу, все равно. Какие бы ты глупости ни говорила, я все равно не слышу.

    Маша . Э, чуднáя ты, Оля. Люблю — такая, значит, судьба моя. Значит, доля моя такая… И он меня любит… Это все страшно. Да? Не хорошо это? (Тянет Ирину за руку, привлекает к себе.) О моя милая… Как-то мы проживем нашу жизнь, что из нас будет… Когда читаешь роман какой-нибудь, то кажется, что все это старо, и все так понятно, а как сама полюбишь, то и видно тебе, что никто ничего не знает и каждый должен решать сам за себя… Милые мои, сестры мои… Призналась вам, теперь буду молчать… Буду теперь, как гоголевский сумасшедший… молчание… молчание…

    Входит Андрей , за ним Ферапонт .

    Андрей

    (сердито) . Что тебе нужно? Я не понимаю.

    Ферапонт

    (в дверях, нетерпеливо) . Я, Андрей Сергеич, уж говорил раз десять.

    Андрей . Во-первых, я тебе не Андрей Сергеич, а ваше высокоблагородие!

    Ферапонт . Пожарные, ваше высокородие, просят, дозвольте на реку садом проехать. А то кругом ездиют, ездиют — чистое наказание.

    Андрей . Хорошо. Скажи, хорошо.

    Ферапонт уходит.

    Надоели. Где Ольга?

    Ольга показывается из-за ширмы.

    Я пришел к тебе, дай мне ключ от шкапа, я затерял свой. У тебя есть такой маленький ключик.

    Ольга подает ему молча ключ. Ирина идет к себе за ширму; пауза.

    А какой громадный пожар! Теперь стало утихать. Черт знает, разозлил меня этот Ферапонт, я сказал ему глупость… Ваше высокоблагородие…

    Пауза.

    Что же ты молчишь, Оля?

    Пауза.

    Пора уже оставить эти глупости и не дуться так, здорово-живешь… Ты, Маша, здесь, Ирина здесь, ну вот прекрасно — объяснимся начистоту, раз навсегда. Что вы имеете против меня? Что?

    Ольга . Оставь, Андрюша. Завтра объяснимся. (Волнуясь.) Какая мучительная ночь!

    Андрей

    (он очень смущен) . Не волнуйся. Я совершенно хладнокровно вас спрашиваю: что вы имеете против меня? Говорите прямо.

    Голос Вершинина : «Трам-там-там!»

    Маша

    (встает, громко) . Тра-та-та! (Ольге.) Прощай, Оля, господь с тобой. (Идет за ширму, целует Ирину.) Спи покойно… Прощай, Андрей. Уходи, они утомлены… завтра объяснишься… (Уходит.)

    Ольга . В самом деле, Андрюша, отложим до завтра… (Идет к себе за ширму.) Спать пора.

    Андрей . Только скажу и уйду. Сейчас… Во-первых, вы имеете что-то против Наташи, моей жены, и это я замечаю с самого дня моей свадьбы. Если желаете знать, Наташа прекрасный, честный человек, прямой и благородный — вот мое мнение. Свою жену я люблю и уважаю, понимаете, уважаю и требую, чтобы ее уважали также и другие. Повторяю, она честный, благородный человек, а все ваши неудовольствия, простите, это просто капризы…

    Пауза.

    Во-вторых, вы как будто сердитесь за то, что я не профессор, не занимаюсь наукой. Но я служу в земстве, я член земской управы и это свое служение считаю таким же святым и высоким, как служение науке. Я член земской управы и горжусь этим, если желаете знать…

    Пауза.

    В-третьих… Я еще имею сказать… Я заложил дом, не испросив у вас позволения… В этом я виноват, да, и прошу меня извинить. Меня побудили к тому долги… тридцать пять тысяч… Я уже не играю в карты, давно бросил, но главное, что могу сказать в свое оправдание, это то, что вы девушки, вы получаете пенсию, я же не имел… заработка, так сказать…

    Пауза.

    Кулыгин

    (в дверь) . Маши здесь нет? (Встревоженно.) Где же она? Это странно… (Уходит.)

    Андрей . Не слушают. Наташа превосходный, честный человек. (Ходит по сцене молча, потом останавливается.) Когда я женился, я думал, что мы будем счастливы… все счастливы… Но боже мой… (Плачет.) Милые мои сестры, дорогие сестры, не верьте мне, не верьте… (Уходит.)

    Кулыгин

    (в дверь встревоженно) . Где Маша? Здесь Маши нет? Удивительное дело. (Уходит.)

    Набат, сцена пустая.

    Ирина

    (за ширмами) . Оля! Кто это стучит в пол?

    Ольга . Это доктор Иван Романыч. Он пьян.

    Ирина . Какая беспокойная ночь!

    Пауза.

    Оля! (Выглядывает из-за ширм.) Слышала? Бригаду берут от нас, переводят куда-то далеко.

    Ольга . Это слухи только.

    Ирина . Останемся мы тогда одни… Оля!

    Ольга . Ну?

    Ирина . Милая, дорогая, я уважаю, я ценю барона, он прекрасный человек, я выйду за него, согласна, только поедем в Москву! Умоляю тебя, поедем! Лучше Москвы нет ничего на свете! Поедем, Оля! Поедем!

    Занавес

    Примечания

    ↑

    лат. In vino veritas — Истина в вине

    ↑

    лат. Amo, amas, amat, amamus, amatis, amant — Люблю, любишь, любит, любим, любите, любят

    ↑

    лат. Omnia mea mecum porto — Все мое ношу с собой

    Действие четвертое

    Старый сад при доме Прозоровых. Длинная еловая аллея, в конце которой видна река. На той стороне реки — лес. Направо терраса дома; здесь на столе бутылки и стаканы; видно, что только что пили шампанское. Двенадцать часов дня. С улицы к реке через сад ходят изредка прохожие; быстро проходят человек пять солдат.

    Чебутыкин в благодушном настроении, которое не покидает его в течение всего акта, сидит в кресле, в саду, ждет, когда его позовут; он в фуражке и с палкой. Ирина , Кулыгин с орденом на шее, без усов, и Тузенбах , стоя на террасе, провожают Федотика и Родэ , которые сходят вниз; оба офицера в походной форме.

    Тузенбах

    (целуется с Федотиком) . Вы хороший, мы жили так дружно. (Целуется с Родэ.) Еще раз… Прощайте, дорогой мой!

    Ирина . До свиданья!

    Федотик . Не до свиданья, а прощайте, мы больше уже никогда не увидимся!

    Кулыгин . Кто знает! (Вытирает глаза, улыбается.) Вот и я заплакал.

    Ирина . Когда-нибудь встретимся.

    Федотик . Лет через десять-пятнадцать? Но тогда мы едва узнаем друг друга, холодно поздороваемся… (Снимает фотографию.) Стойте… Еще в последний раз.

    Родэ

    (обнимает Тузенбаха) . Не увидимся больше… (Целует руку Ирине.) Спасибо за все, за все!

    Федотик

    (с досадой) . Да постой!

    Тузенбах . Даст бог, увидимся. Пишите же нам. Непременно пишите.

    Родэ

    (окидывает взглядом сад) . Прощайте, деревья! (Кричит.) Гоп-гоп!

    Пауза.

    Прощай, эхо!

    Кулыгин . Чего доброго женитесь там, в Польше… Жена полька обнимет и скажет: «кохане!» (Смеется.)

    Федотик

    (взглянув на часы) . Осталось меньше часа. Из нашей батареи только Соленый пойдет на барже, мы же со строевой частью. Сегодня уйдут три батареи дивизионно, завтра опять три — и в городе наступит тишина и спокойствие.

    Тузенбах . И скучища страшная.

    Родэ . А Мария Сергеевна где?

    Кулыгин . Маша в саду.

    Федотик . С ней проститься.

    Родэ . Прощайте, надо уходить, а то я заплачу… (Обнимает быстро Тузенбаха и Кулыгина, целует руку Ирине.) Прекрасно мы здесь пожили…

    Федотик

    (Кулыгину) . Это вам на память… книжка с карандашиком… Мы здесь пойдем к реке…

    Отходят, оба оглядываются.

    Родэ

    (кричит) . Гоп-гоп!

    Кулыгин

    (кричит) . Прощайте!

    В глубине сцены Федотик и Родэ встречаются с Машей и прощаются с нею; она уходит с ними.

    Ирина . Ушли… (Садится на нижнюю ступень террасы.)

    Чебутыкин . А со мной забыли проститься.

    Ирина . Вы же чего?

    Чебутыкин . Да и я как-то забыл. Впрочем, скоро увижусь с ними, ухожу завтра. Да… Еще один денек остался. Через год дадут мне отставку, опять приеду сюда и буду доживать свой век около вас. Мне до пенсии только один годочек остался… (Кладет в карман газету, вынимает другую.) Приеду сюда к вам и изменю жизнь коренным образом. Стану таким тихоньким, благо… благоугодным, приличненьким…

    Ирина . А вам надо бы изменить жизнь, голубчик. Надо бы как-нибудь.

    Чебутыкин . Да. Чувствую. (Тихо напевает.) Тарара… бумбия… сижу на тумбе я…

    Кулыгин . Неисправим Иван Романыч! Неисправим!

    Чебутыкин . Да вот к вам бы на выучку. Тогда бы исправился.

    Ирина . Федор сбрил себе усы. Видеть не могу!

    Кулыгин . А что?

    Чебутыкин . Я бы сказал, на что теперь похожа ваша физиономия, да не могу.

    Кулыгин . Что ж! Так принято, это modus vivendi Директор у нас с выбритыми усами, и я тоже, как стал инспектором, побрился. Никому не нравится, а для меня все равно. Я доволен. С усами я или без усов, а я одинаково доволен… (Садится.)

    В глубине сцены Андрей провозит в колясочке спящего ребенка.

    Ирина . Иван Романыч, голубчик, родной мой, я страшно обеспокоена. Вы вчера были на бульваре, скажите, что произошло там?

    Чебутыкин . Что произошло? Ничего. Пустяки. (Читает газету.) Все равно!

    Кулыгин . Так рассказывают, будто Соленый и барон встретились вчера на бульваре около театра…

    Тузенбах . Перестаньте! Ну, что право… (Машет рукой и уходит в дом.)

    Кулыгин . Около театра… Соленый стал придираться к барону, а тот не стерпел, сказал что-то обидное…

    Чебутыкин . Не знаю. Чепуха все.

    Кулыгин . В какой-то семинарии учитель написал на сочинении «чепуха», а ученик прочел «реникса» — думал, по-латыни написано. (Смеется.) Смешно удивительно. Говорят, Соленый влюблен в Ирину и будто возненавидел барона… Это понятно. Ирина очень хорошая девушка. Она даже похожа на Машу, такая же задумчивая. Только у тебя, Ирина, характер мягче. Хотя и у Маши, впрочем, тоже очень хороший характер. Я ее люблю, Машу.

    В глубине сада за сценой: «Ау! Гоп-гоп!»

    Ирина

    (вздрагивает) . Меня как-то все пугает сегодня.

    Пауза.

    У меня уже все готово, я после обеда отправляю свои вещи. Мы с бароном завтра венчаемся, завтра же уезжаем на кирпичный завод, и послезавтра я уже в школе, начинается новая жизнь. Как-то мне поможет бог! Когда я держала экзамен на учительницу, то даже плакала от радости, от благости…

    Пауза.

    Сейчас приедет подвода за вещами…

    Кулыгин . Так-то оно так, только как-то все это не серьезно. Одни только идеи, а серьезного мало. Впрочем, от души тебе желаю.

    Чебутыкин

    (в умилении) . Славная моя, хорошая… Золотая моя… Далеко вы ушли, не догонишь вас. Остался я позади, точно перелетная птица, которая состарилась, не может лететь. Летите, мои милые, летите с богом!

    Пауза.

    Напрасно, Федор Ильич, вы усы себе сбрили.

    Кулыгин . Будет вам! (Вздыхает.) Вот сегодня уйдут военные, и все опять пойдет по-старому. Что бы там ни говорили, Маша хорошая, честная женщина, я ее очень люблю и благодарю свою судьбу. Судьба у людей разная… Тут в акцизе служит некто Козырев. Он учился со мной, его уволили из пятого класса гимназии за то, что никак не мог понять ut consecutivum. Теперь он ужасно бедствует, болен, и я, когда встречаюсь, то говорю ему: «Здравствуй, ut consecutivum» — Да, говорит, именно consecutivum… а сам кашляет. А мне вот всю мою жизнь везет, я счастлив, вот имею даже Станислава второй степени и сам теперь преподаю другим это ut consecutivum. Конечно, я умный человек, умнее очень многих, но счастье не в этом…

    В доме играют на рояле «Молитву девы».

    Ирина . А завтра вечером я уже не буду слышать этой «Молитвы девы», не буду встречаться с Протопоповым…

    Пауза.

    А Протопопов сидит там в гостиной; и сегодня пришел…

    Кулыгин . Начальница еще не приехала?

    В глубине сцены тихо проходит Маша , прогуливаясь.

    Ирина . Нет. За ней послали. Если б только вы знали, как мне трудно жить здесь одной, без Оли… Она живет в гимназии; она начальница, целый день занята делом, а я одна, мне скучно, нечего делать, и ненавистна комната, в которой живу… Я так и решила: если мне не суждено быть в Москве, то так тому и быть. Значит, судьба. Ничего не поделаешь… Всё в божьей воле, это правда. Николай Львович сделал мне предложение… Что ж? Подумала и решила. Он хороший человек, удивительно даже, такой хороший… И у меня вдруг точно крылья выросли на душе, я повеселела, стало мне легко и опять захотелось работать, работать… Только вот вчера произошло что-то, какая-то тайна нависла надо мной…

    Чебутыкин . Реникса. Чепуха.

    Наташа

    (в окно) . Начальница!

    Кулыгин . Приехала начальница. Пойдем.

    Уходит с Ириной в дом.

    Чебутыкин

    (читает газету и тихо напевает) . Тара-ра… бумбия… сижу на тумбе я…

    Маша подходит; в глубине Андрей провозит колясочку.

    Маша . Сидит себе здесь, посиживает…

    Чебутыкин . А что?

    Маша

    (садится) . Ничего…

    Пауза.

    Вы любили мою мать?

    Чебутыкин . Очень.

    Маша . А она вас?

    Чебутыкин

    (после паузы) . Этого я уже не помню.

    Маша . Мой здесь? Так когда-то наша кухарка Марфа говорила про своего городового: мой. Мой здесь?

    Чебутыкин . Нет еще.

    Маша . Когда берешь счастье урывочками, по кусочкам, потом его теряешь, как я, то мало-помалу грубеешь, становишься злющей. (Указывает себе на грудь.) Вот тут у меня кипит… (Глядя на брата Андрея, который провозит колясочку.) Вот Андрей наш, братец… Все надежды пропали. Тысячи народа поднимали колокол, потрачено было много труда и денег, а он вдруг упал и разбился. Вдруг, ни с того ни с сего. Так и Андрей…

    Андрей . И когда, наконец, в доме успокоятся. Такой шум.

    Чебутыкин . Скоро. (Смотрит на часы, потом заводит их; часы бьют.) У меня часы старинные, с боем… Первая, вторая и пятая батарея уйдут ровно в час.

    Пауза.

    А я завтра.

    Андрей . Навсегда?

    Чебутыкин . Не знаю. Может, через год вернусь. Хотя черт его знает… все равно…

    Слышно, как где-то далеко играют на арфе и скрипке.

    Андрей . Опустеет город. Точно его колпаком накроют.

    Пауза.

    Что-то произошло вчера около театра; все говорят, а я не знаю.

    Чебутыкин . Ничего. Глупости. Соленый стал придираться к барону, а тот вспылил и оскорбил его, и вышло так в конце концов, что Соленый обязан был вызвать его на дуэль. (Смотрит на часы.) Пора бы, кажется, уж… В половине первого, в казенной роще, вот в той, что отсюда видать за рекой… Пиф-паф. (Смеется.) Соленый воображает, что он Лермонтов, и даже стихи пишет. Вот шутки шутками, а уж у него третья дуэль.

    Маша . У кого?

    Чебутыкин . У Соленого.

    Маша . А у барона?

    Чебутыкин . Что у барона?

    Пауза.

    Маша . В голове у меня перепуталось… Все-таки, я говорю, не следует им позволять. Он может ранить барона или даже убить.

    Чебутыкин . Барон хороший человек, но одним бароном больше, одним меньше — не все ли равно? Пускай! Все равно!

    За садом крик: «Ау! Гоп-гоп!»

    Подождешь. Это Скворцов кричит, секундант. В лодке сидит.

    Пауза.

    Андрей . По-моему, и участвовать на дуэли, и присутствовать на ней, хотя бы в качестве врача, просто безнравственно.

    Чебутыкин . Это только кажется… Ничего нет на свете, нас нет, мы не существуем, а только кажется, что существуем… И не все ли равно!

    Маша . Так вот целый день говорят, говорят… (Идет.) Живешь в таком климате, того гляди снег пойдет, а тут еще эти разговоры… (Останавливаясь.) Я не пойду в дом, я не могу туда ходить… Когда придет Вершинин, скажете мне… (Идет по аллее.) А уже летят перелетные птицы… (Глядит вверх.) Лебеди, или гуси… Милые мои, счастливые мои… (Уходит.)

    Андрей . Опустеет наш дом. Уедут офицеры, уедете вы, сестра замуж выйдет, и останусь в доме я один.

    Чебутыкин . А жена?

    Ферапонт входит с бумагами.

    Андрей . Жена есть жена. Она честная, порядочная, ну, добрая, но в ней есть при всем том нечто принижающее ее до мелкого, слепого, этакого шаршавого животного. Во всяком случае, она не человек. Говорю вам как другу, единственному человеку, которому могу открыть свою душу. Я люблю Наташу, это так, но иногда она мне кажется удивительно пошлой, и тогда я теряюсь, не понимаю, за что, отчего я так люблю ее, или, по крайней мере, любил…

    Чебутыкин

    (встает) . Я, брат, завтра уезжаю, может, никогда не увидимся, так вот тебе мой совет. Знаешь, надень шапку, возьми в руки палку и уходи… уходи и иди, иди без оглядки. И чем дальше уйдешь, тем лучше.

    Соленый проходит в глубине сцены с двумя офицерами ; увидев Чебутыкина, он поворачивает к нему; офицеры идут дальше.

    Соленый . Доктор, пора! Уже половина первого. (Здоровается с Андреем.)

    Чебутыкин . Сейчас. Надоели вы мне все. (Андрею.) Если кто спросит меня, Андрюша, то скажешь, я сейчас… (Вздыхает.) Охо-хо-хо!

    Соленый . Он ахнуть не успел, как на него медведь насел. (Идет с ним.) Что вы кряхтите, старик?

    Чебутыкин . Ну!

    Соленый . Как здоровье?

    Чебутыкин

    (сердито) . Как масло коровье.

    Соленый . Старик волнуется напрасно. Я позволю себе немного, я только подстрелю его, как вальдшнепа. (Вынимает духи и брызгает на руки.) Вот вылил сегодня целый флакон, а они всё пахнут. Они у меня пахнут трупом.

    Пауза.

    Так-с… Помните стихи? А он, мятежный, ищет бури, как будто в бурях есть покой…

    Чебутыкин . Да. Он ахнуть не успел, как на него медведь насел. (Уходит с Соленым.)

    Слышны крики: «Гоп! Ау!» Андрей и Ферапонт входят.

    Ферапонт . Бумаги подписать…

    Андрей

    (нервно) . Отстань от меня! Отстань! Умоляю! (Уходит с колясочкой.)

    Ферапонт . На то ведь и бумаги, чтоб их подписывать. (Уходит в глубину сцены.)

    Входят Ирина и Тузенбах в соломенной шляпе, Кулыгин проходит через сцену, крича: «Ау, Маша, ау!»

    Тузенбах . Это, кажется, единственный человек в городе, который рад, что уходят военные.

    Ирина . Это понятно.

    Пауза.

    Наш город опустеет теперь.

    Тузенбах . Милая, я сейчас приду.

    Ирина . Куда ты?

    Тузенбах . Мне нужно в город, затем… проводить товарищей.

    Ирина . Неправда… Николай, отчего ты такой рассеянный сегодня?

    Пауза.

    Что вчера произошло около театра?

    Тузенбах

    (нетерпеливое движение) . Через час я вернусь и опять буду с тобой. (Целует ей руки.) Ненаглядная моя… (Всматривается ей в лицо.) Уже пять лет прошло, как я люблю тебя, и все не могу привыкнуть, и ты кажешься мне все прекраснее. Какие прелестные, чудные волосы! Какие глаза! Я увезу тебя завтра, мы будем работать, будем богаты, мечты мои оживут. Ты будешь счастлива. Только вот одно, только одно: ты меня не любишь!

    Ирина . Это не в моей власти! Я буду твоей женой, и верной, и покорной, но любви нет, что же делать! (Плачет.) Я не любила ни разу в жизни. О, я так мечтала о любви, мечтаю уже давно, дни и ночи, но душа моя, как дорогой рояль, который заперт и ключ потерян.

    Пауза.

    У тебя беспокойный взгляд.

    Тузенбах . Я не спал всю ночь. В моей жизни нет ничего такого страшного, что могло бы испугать меня, и только этот потерянный ключ терзает мою душу, не дает мне спать. Скажи мне что-нибудь.

    Пауза.

    Скажи мне что-нибудь…

    Ирина . Что? Что? Кругом все так таинственно, старые деревья стоят, молчат… (Кладет голову ему на грудь.)

    Тузенбах . Скажи мне что-нибудь.

    Ирина . Что? Что сказать? Что?

    Тузенбах . Что-нибудь.

    Ирина . Полно! Полно!

    Пауза.

    Тузенбах . Какие пустяки, какие глупые мелочи иногда приобретают в жизни значение, вдруг ни с того ни с сего. По-прежнему смеешься над ними, считаешь пустяками, и все же идешь и чувствуешь, что у тебя нет сил остановиться. О, не будем говорить об этом! Мне весело. Я точно первый раз в жизни вижу эти ели, клены, березы, и все смотрит на меня с любопытством и ждет. Какие красивые деревья и, в сущности, какая должна быть около них красивая жизнь!

    Крик: «Ау! Гоп-гоп!»

    Надо идти, уже пора… Вот дерево засохло, но все же оно вместе с другими качается от ветра. Так, мне кажется, если я и умру, то все же буду участвовать в жизни так или иначе. Прощай, моя милая… (Целует руки.) Твои бумаги, что ты мне дала, лежат у меня на столе, под календарем.

    Ирина . И я с тобой пойду.

    Тузенбах

    (тревожно) . Нет, нет! (Быстро идет, на аллее останавливается.) Ирина!

    Ирина . Что?

    Тузенбах

    (не зная, что сказать) . Я не пил сегодня кофе. Скажешь, чтобы мне сварили… (Быстро уходит.)

    Ирина стоит задумавшись, потом уходит в глубину сцены и садится на качели. Входит Андрей с колясочкой, показывается Ферапонт .

    Ферапонт . Андрей Сергеич, бумаги-то ведь не мои, а казенные. Не я их выдумал.

    Андрей . О, где оно, куда ушло мое прошлое, когда я был молод, весел, умен, когда я мечтал и мыслил изящно, когда настоящее и будущее мое озарялись надеждой? Отчего мы, едва начавши жить, становимся скучны, серы, неинтересны, ленивы, равнодушны, бесполезны, несчастны… Город наш существует уже двести лет, в нем сто тысяч жителей, и ни одного, который не был бы похож на других, ни одного подвижника ни в прошлом, ни в настоящем, ни одного ученого, ни одного художника, ни мало-мальски заметного человека, который возбуждал бы зависть или страстное желание подражать ему. Только едят, пьют, спят, потом умирают… родятся другие и тоже едят, пьют, спят и, чтобы не отупеть от скуки, разнообразят жизнь свою гадкой сплетней, водкой, картами, сутяжничеством, и жены обманывают мужей, а мужья лгут, делают вид, что ничего не видят, ничего не слышат, и неотразимо пошлое влияние гнетет детей, и искра божия гаснет в них, и они становятся такими же жалкими, похожими друг на друга мертвецами, как их отцы и матери… (Ферапонту сердито.) Что тебе?

    Ферапонт . Чего? Бумаги подписать.

    Андрей . Надоел ты мне.

    Ферапонт

    (подавая бумаги) . Сейчас швейцар из казенной палаты сказывал… Будто, говорит, зимой в Петербурге мороз был в двести градусов.

    Андрей . Настоящее противно, но зато когда я думаю о будущем, то как хорошо! Становится так легко, так просторно; и вдали забрезжит свет, я вижу свободу, я вижу, как я и дети мои становимся свободны от праздности, от квасу, от гуся с капустой, от сна после обеда, от подлого тунеядства…

    Ферапонт . Две тысячи людей померзло будто. Народ, говорит, ужасался. Не то в Петербурге, не то в Москве — не упомню.

    Андрей

    (охваченный нежным чувством) . Милые мои сестры, чудные мои сестры! (Сквозь слезы.) Маша, сестра моя…

    Наташа

    (в окне) . Кто здесь разговаривает так громко? Это ты, Андрюша? Софочку разбудишь. Il ne faut pas faire du bruit, la Sophie est dormée déjà. Vous êtes un ours .

    (Рассердившись.) Если хочешь разговаривать, то отдай колясочку с ребенком кому-нибудь другому. Ферапонт, возьми у барина колясочку!

    Ферапонт . Слушаю. (Берет колясочку.)

    Андрей

    (сконфуженно) . Я говорю тихо.

    Наташа

    (за окном, лаская своего мальчика) . Бобик! Шалун Бобик! Дурной Бобик!

    Андрей

    (оглядывая бумаги) . Ладно, пересмотрю и, что нужно, подпишу, а ты снесешь опять в управу…

    (Уходит в дом, читая бумаги; Ферапонт везет колясочку.)

    Наташа

    (за окном) . Бобик, как зовут твою маму? Милый, милый! А это кто? Это тетя Оля. Скажи тете: здравствуй, Оля!

    Бродячие музыканты, мужчина и девушка, играют на скрипке и арфе; из дому выходят Вершинин , Ольга и Анфиса и с минуту слушают молча; подходит Ирина.

    Ольга . Наш сад, как проходной двор, через него и ходят, и ездят. Няня, дай этим музыкантам что-нибудь!..

    Анфиса

    (подает музыкантам) . Уходите с богом, сердечные. (Музыканты кланяются и уходят.) Горький народ. От сытости не заиграешь. (Ирине.) Здравствуй, Ариша! (Целует ее.) И-и, деточка, вот живу! Вот живу! В гимназии на казенной квартире, золотая, вместе с Олюшкой — определил господь на старости лет. Отродясь я, грешница, так не жила… Квартира большая, казенная, и мне цельная комнатка и кроватка. Все казенное. Проснусь ночью и — о господи, матерь божия, счастливей меня человека нету!

    Вершинин

    (взглянув на часы) . Сейчас уходим, Ольга Сергеевна. Мне пора.

    Пауза.

    Я желаю вам всего, всего… Где Мария Сергеевна?

    Ирина . Она где-то в саду. Я пойду поищу ее.

    Вершинин . Будьте добры. Я тороплюсь.

    Анфиса . Пойду и я поищу. (Кричит.) Машенька, ау!

    Уходит вместе с Ириной в глубину сада.

    А-у, а-у!

    Вершинин . Все имеет свой конец. Вот и мы расстаемся. (Смотрит на часы.) Город давал нам что-то вроде завтрака, пили шампанское, городской голова говорил речь, я ел и слушал, а душой был здесь, у вас… (Оглядывает сад.) Привык я к вам.

    Ольга . Увидимся ли мы еще когда-нибудь?

    Вершинин . Должно быть, нет.

    Пауза.

    Жена моя и обе девочки проживут здесь еще месяца два; пожалуйста, если что случится или что понадобится…

    Ольга . Да, да, конечно. Будьте покойны.

    Пауза.

    В городе завтра не будет уже ни одного военного, все станет воспоминанием, и, конечно, для нас начнется новая жизнь…

    Пауза.

    Все делается не по-нашему. Я не хотела быть начальницей и все-таки сделалась ею. В Москве, значит, не быть…

    Вершинин . Ну… Спасибо вам за все. Простите мне, если что не так… Много, очень уж много я говорил — и за это простите, не поминайте лихом.

    Ольга

    (утирает глаза) . Что ж это Маша не идет…

    Вершинин . Что же еще вам сказать на прощание? О чем пофилософствовать?.. (Смеется.) Жизнь тяжела. Она представляется многим из нас глухой и безнадежной, но все же, надо сознаться, она становится все яснее и легче, и, по-видимому, не далеко время, когда она станет совсем ясной. (Смотрит на часы.) Пора мне, пора! Прежде человечество было занято войнами, заполняя все свое существование походами, набегами, победами, теперь же все это отжило, оставив после себя громадное пустое место, которое пока нечем заполнить; человечество страстно ищет и конечно найдет. Ах, только бы поскорее!

    Пауза.

    Если бы, знаете, к трудолюбию прибавить образование, а к образованию трудолюбие. (Смотрит на часы.) Мне, однако, пора…

    Ольга . Вот она идет.

    Маша входит.

    Вершинин . Я пришел проститься…

    Ольга отходит немного в сторону, чтобы не помешать прощанию.

    Маша

    (смотрит ему в лицо) . Прощай…

    Продолжительный поцелуй.

    Ольга . Будет, будет…

    Маша сильно рыдает.

    Вершинин . Пиши мне… Не забывай! Пусти меня… пора… Ольга Сергеевна, возьмите ее, мне уже… пора… опоздал… (Растроганный, целует руки Ольге, потом еще раз обнимает Машу и быстро уходит.)

    Ольга . Будет, Маша! Перестань, милая…

    Входит Кулыгин .

    Кулыгин

    (в смущении) . Ничего, пусть поплачет, пусть… Хорошая моя Маша, добрая моя Маша… Ты моя жена, и я счастлив, что бы там ни было… Я не жалуюсь, не делаю тебе ни одного упрека… вот и Оля свидетельница… Начнем жить опять по-старому, и я тебе ни одного слова, ни намека…

    Маша

    (сдерживая рыдания) . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… златая цепь на дубе том… Я с ума схожу… У лукоморья… дуб зеленый…

    Ольга . Успокойся, Маша… Успокойся… Дай ей воды.

    Маша . Я больше не плачу…

    Кулыгин . Она уже не плачет… она добрая…

    Слышен глухой далекий выстрел.

    Маша . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… Кот зеленый… дуб зеленый… Я путаю… (Пьет воду.) Неудачная жизнь… Ничего мне теперь не нужно… Я сейчас успокоюсь… Все равно… Что значит у лукоморья? Почему это слово у меня в голове? Путаются мысли.

    Ирина входит.

    Ольга . Успокойся, Маша. Ну, вот умница… Пойдем в комнату.

    Маша

    (сердито) . Не пойду я туда. (Рыдает, но тотчас же останавливается.) Я в дом уже не хожу, и не пойду…

    Ирина . Давайте посидим вместе, хоть помолчим. Ведь завтра я уезжаю…

    Пауза.

    Кулыгин . Вчера в третьем классе у одного мальчугана я отнял вот усы и бороду… (Надевает усы и бороду.) Похож на учителя немецкого языка…

    (Смеется.) Не правда ли? Смешные эти мальчишки.

    Маша . В самом деле похож на вашего немца.

    Ольга

    (смеется) . Да.

    Маша плачет.

    Ирина . Будет, Маша!

    Кулыгин . Очень похож…

    Входит Наташа .

    Наташа

    (горничной) . Что? С Софочкой посидит Протопопов, Михаил Иваныч, а Бобика пусть покатает Андрей Сергеич. Столько хлопот с детьми… (Ирине.) Ты завтра уезжаешь, Ирина, — такая жалость. Останься еще хоть недельку. (Увидев Кулыгина, вскрикивает; тот смеется и снимает усы и бороду.) Ну вас совсем, испугали! (Ирине.) Я к тебе привыкла и расстаться с тобой, ты думаешь, мне будет легко? В твою комнату я велю переселить Андрея с его скрипкой — пусть там пилит! — а в его комнату мы поместим Софочку. Дивный, чудный ребенок! Что за девчурочка! Сегодня она посмотрела на меня своими глазками и — «мама»!

    Кулыгин . Прекрасный ребенок, это верно.

    Наташа . Значит, завтра я уже одна тут. (Вздыхает.) Велю прежде всего срубить эту еловую аллею, потом вот этот клен. По вечерам он такой страшный, некрасивый… (Ирине.) Милая, совсем не к лицу тебе этот пояс… Это безвкусица. Надо что-нибудь светленькое. И тут везде я велю понасажать цветочков, цветочков, и будет запах… (Строго.) Зачем здесь на скамье валяется вилка? (Проходя в дом, горничной.) Зачем здесь на скамье валяется вилка, я спрашиваю? (Кричит.) Молчать!

    Кулыгин . Разошлась!

    За сценой музыка играет марш; все слушают.

    Ольга . Уходят.

    Входит Чебутыкин .

    Маша . Уходят наши. Ну, что ж… Счастливый им путь! (Мужу.) Надо домой… Где моя шляпа и тальма…

    Кулыгин . Я в дом отнес… Принесу сейчас. (Уходит в дом.)

    Ольга . Да, теперь можно по домам. Пора.

    Чебутыкин . Ольга Сергеевна!

    Ольга . Что?

    Пауза.

    Что?

    Чебутыкин . Ничего… Не знаю, как сказать вам… (Шепчет ей на ухо.)

    Ольга

    (в испуге) . Не может быть!

    Чебутыкин . Да… такая история… Утомился я, замучился, больше не хочу говорить… (С досадой.) Впрочем, все равно!

    Маша . Что случилось?

    Ольга

    (обнимает Ирину) . Ужасный сегодня день… Я не знаю, как тебе сказать, моя дорогая…

    Ирина . Что? Говорите скорей: что? Бога ради! (Плачет.)

    Чебутыкин . Сейчас на дуэли убит барон.

    Ирина . Я знала, я знала…

    Чебутыкин

    (в глубине сцены садится на скамью) . Утомился… (Вынимает из кармана газету.) Пусть поплачут… (Тихо напевает.) Та-ра-ра-бумбия… сижу на тумбе я… Не все ли равно!

    Три сестры стоят, прижавшись друг к другу.

    Маша . О, как играет музыка! Они уходят от нас, один ушел совсем, совсем навсегда, мы останемся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить… Надо жить…

    Ирина

    (кладет голову на грудь Ольге) . Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн, а пока надо жить… надо работать, только работать! Завтра я поеду одна, буду учить в школе и всю свою жизнь отдам тем, кому она, быть может, нужна. Теперь осень, скоро придет зима, засыплет снегом, а я буду работать, буду работать…

    Ольга

    (обнимает обеих сестер) . Музыка играет так весело, бодро, и хочется жить! О, боже мой! Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живет теперь. О, милые сестры, жизнь наша еще не кончена. Будем жить! Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем… Если бы знать, если бы знать!

    Музыка играет все тише и тише; Кулыгин , веселый, улыбающийся, несет шляпу и тальму, Андрей везет другую колясочку, в которой сидит Бобик.

    Чебутыкин

    (тихо напевает) . Тара… ра… бумбия… сижу на тумбе я… (Читает газету.) Все равно! Все равно!

    Ольга . Если бы знать, если бы знать!

    Занавес

    Примечания

    ↑

    фр. Il ne faut pas faire du bruit, la Sophie est dormée déjà. Vous êtes un ours — Не шумите, Софи уже спит. Вы медведь

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/feed/ 0 1379
    Тарас Бульба https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/ https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:38 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/

    Тарас Бульба

    Aproximadamente 37.226 palavras.

    Тарас Бульба
    https://ru.wikisource.org/wiki/Тарас_Бульба_(Гоголь)

    Тарас Бульба

    Редакция 1842 г.

    I

    — А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой! Что это на вас за поповские подрясники? И эдак все ходят в академии? — Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе и приехавших домой к отцу.

    Сыновья его только что слезли с коней. Это были два дюжие молодца, еще смотревшие исподлобья, как недавно выпущенные семинаристы. Крепкие, здоровые лица их были покрыты первым пухом волос, которого еще не касалась бритва. Они были очень смущены таким приемом отца и стояли неподвижно, потупив глаза в землю.

    — Стойте, стойте! Дайте мне разглядеть вас хорошенько, — продолжал он, поворачивая их, — какие же длинные на вас свитки! [ Свиткой называется верхняя одежда у малороссиян. — Прим. Н. В. Гоголя ] Экие свитки! Таких свиток еще и на свете не было. А побеги который-нибудь из вас! я посмотрю, не шлепнется ли он на землю, запутавшися в полы.

    — Не смейся, не смейся, батьку! — сказал наконец старший из них.

    — Смотри ты, какой пышный ! А отчего ж бы не смеяться?

    — Да так, хоть ты мне и батько, а как будешь смеяться, то, ей-богу, поколочу!

    — Ах ты, сякой-такой сын! Как, батька?.. — сказал Тарас Бульба, отступивши с удивлением несколько шагов назад.

    — Да хоть и батька. За обиду не посмотрю и не уважу никого.

    — Как же хочешь ты со мною биться? разве на кулаки?

    — Да уж на чем бы то ни было.

    — Ну, давай на кулаки! — говорил Тарас Бульба, засучив рукава, — посмотрю я, что за человек ты в кулаке!

    И отец с сыном, вместо приветствия после давней отлучки, начали насаживать друг другу тумаки и в бока, и в поясницу, и в грудь, то отступая и оглядываясь, то вновь наступая.

    — Смотрите, добрые люди: одурел старый! совсем спятил с ума! — говорила бледная, худощавая и добрая мать их, стоявшая у порога и не успевшая еще обнять ненаглядных детей своих. — Дети приехали домой, больше году их не видали, а он задумал невесть что: на кулаки биться!

    — Да он славно бьется! — говорил Бульба, остановившись. — Ей-богу, хорошо! — продолжал он, немного оправляясь, — так, хоть бы даже и не пробовать. Добрый будет козак! Ну, здорово, сынку! почеломкаемся! — И отец с сыном стали целоваться. — Добре, сынку! Вот так колоти всякого, как меня тузил; никому не спускай! А все-таки на тебе смешное убранство: что это за веревка висит? А ты, бейбас, что стоишь и руки опустил? — говорил он, обращаясь к младшему, — что ж ты, собачий сын, не колотишь меня?

    — Вот еще что выдумал! — говорила мать, обнимавшая между тем младшего. — И придет же в голову этакое, чтобы дитя родное било отца. Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет его биться!

    — Э, да ты мазунчик, как я вижу! — говорил Бульба. -Не слушай, сынку, матери: она-баба, она ничего не знает. Какая вам нежба? Ваша нежба — чистое поле да добрый конь: вот ваша нежба! А видите вот эту саблю? вот ваша матерь! Это все дрянь, чем набивают головы ваши; и академия, и все те книжки, буквари, и философия — все это ка зна що , я плевать на все это! — Здесь Бульба пригнал в строку такое слово, которое даже не употребляется в печати. — А вот, лучше, я вас на той же неделе отправлю на Запорожье. Вот где наука так наука! Там вам школа; там только наберетесь разуму.

    — И всего только одну неделю быть им дома? — говорила жалостно, со слезами на глазах, худощавая старуха мать. — И погулять им, бедным, не удастся; не удастся и дому родного узнать, и мне не удастся наглядеться на них!

    — Полно, полно выть, старуха! Козак не на то, чтобы возиться с бабами. Ты бы спрятала их обоих себе под юбку, да и сидела бы на них, как на куриных яйцах. Ступай, ступай, да ставь нам скорее на стол все, что есть. Не нужно пампушек, медовиков, маковников и других пундиков ; тащи нам всего барана, козу давай, меды сорокалетние! Да горелки побольше, не с выдумками горелки, не с изюмом и всякими вытребеньками , а чистой, пенной горелки, чтобы играла и шипела как бешеная.

    Бульба повел сыновей своих в светлицу, откуда проворно выбежали две красивые девки-прислужницы в червонных монистах, прибиравшие комнаты. Они, как видно, испугались приезда паничей, не любивших спускать никому, или же просто хотели соблюсти свой женский обычай: вскрикнуть и броситься опрометью, увидевши мужчину, и потому долго закрываться от сильного стыда рукавом. Светлица была убрана во вкусе того времени, о котором живые намеки остались только в песнях да в народных думах, уже не поющихся более на Украйне бородатыми старцами-слепцами в сопровождении тихого треньканья бандуры, в виду обступившего народа; во вкусе того бранного, трудного времени, когда начались разыгрываться схватки и битвы на Украйне за унию. Все было чисто, вымазано цветной глиною. На стенах — сабли, нагайки, сетки для птиц, невода и ружья, хитро обделанный рог для пороху, золотая уздечка на коня и путы с серебряными бляхами. Окна в светлице были маленькие, с круглыми тусклыми стеклами, какие встречаются ныне только в старинных церквах, сквозь которые иначе нельзя было глядеть, как приподняв надвижное стекло. Вокруг окон и дверей были красные отводы. На полках по углам стояли кувшины, бутыли и фляжки зеленого и синего стекла, резные серебряные кубки, позолоченные чарки всякой работы: венецейской, турецкой, черкесской, зашедшие в светлицу Бульбы всякими путями, через третьи и четвертые руки, что было весьма обыкновенно в те удалые времена. Берестовые скамьи вокруг всей комнаты; огромный стол под образами в парадном углу; широкая печь с запечьями, уступами и выступами, покрытая цветными пестрыми изразцами, — все это было очень знакомо нашим двум молодцам, приходившим каждый год домой на каникулярное время; приходившим потому, что у них не было еще коней, и потому, что не в обычае было позволять школярам ездить верхом. У них были только длинные чубы, за которые мог выдрать их всякий козак, носивший оружие. Бульба только при выпуске их послал им из табуна своего пару молодых жеребцов.

    Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин, кто только был налицо; и когда пришли двое из них и есаул Дмитро Товкач, старый его товарищ, он им тот же час представил сыновей, говоря: «Вот смотрите, какие молодцы! На Сечь их скоро пошлю». Гости поздравили и Бульбу, и обоих юношей и сказали им, что доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь.

    — Ну ж, паны-браты, садись всякий, где кому лучше, за стол. Ну, сынки! прежде всего выпьем горелки! — так говорил Бульба. — Боже, благослови! Будьте здоровы, сынки: и ты, Остап, и ты, Андрий! Дай же боже, чтоб вы на войне всегда были удачливы! Чтобы бусурменов били, и турков бы били, и татарву били бы; когда и ляхи начнут что против веры нашей чинить, то и ляхов бы били! Ну, подставляй свою чарку; что, хороша горелка? А как по-латыни горелка? То-то, сынку, дурни были латынцы: они и не знали, есть ли на свете горелка. Как, бишь, того звали, что латинские вирши писал? Я грамоте разумею не сильно, а потому и не знаю: Гораций, что ли?

    «Вишь, какой батько! — подумал про себя старший сын, Остап, — все старый, собака, знает, а еще и прикидывается».

    — Я думаю, архимандрит не давал вам и понюхать горелки, — продолжал Тарас. — А признайтесь, сынки, крепко стегали вас березовыми и свежим вишняком по спине и по всему, что ни есть у козака? А может, так как вы сделались уже слишком разумные, так, может, и плетюганами пороли? Чай, не только по субботам, а доставалось и в середу и в четверги?

    — Нечего, батько, вспоминать, что было, — отвечал хладнокровно Остап, — что было, то прошло!

    — Пусть теперь попробует! — сказал Андрий. — Пускай только теперь кто-нибудь зацепит. Вот пусть только подвернется теперь какая-нибудь татарва, будет знать она, что за вещь козацкая сабля!

    — Добре, сынку! ей-богу, добре! Да когда на то пошло, то и я с вами еду! ей-богу, еду! Какого дьявола мне здесь ждать? Чтоб я стал гречкосеем, домоводом, глядеть за овцами да за свиньями да бабиться с женой? Да пропади она: я козак, не хочу! Так что же, что нет войны? Я так поеду с вами на Запорожье, погулять. Ей-богу, поеду! — И старый Бульба мало-помалу горячился, горячился, наконец рассердился совсем, встал из-за стола и, приосанившись, топнул ногою. — Затра же едем! Зачем откладывать! Какого врага мы можем здесь высидеть? На что нам эта хата? К чему нам все это? На что эти горшки? — Сказавши это, он начал колотить и швырять горшки и фляжки.

    Бедная старушка, привыкшая уже к таким поступкам своего мужа, печально глядела, сидя на лавке. Она не смела ничего говорить; но услыша о таком страшном для нее решении, она не могла удержаться от слез; взглянула на детей своих, с которыми угрожала ей такая скорая разлука, — и никто бы не мог описать всей безмолвной силы ее горести, которая, казалось, трепетала в глазах ее и в судорожно сжатых губах.

    Бульба был упрям страшно. Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак). Это было, точно, необыкновенное явленье русской силы: его вышибло из народной груди огниво бед. Вместо прежних уделов, мелких городков, наполненных псарями и ловчими, вместо враждующих и торгующих городами мелких князей возникли грозные селения, курени и околицы, связанные общей опасностью и ненавистью против нехристианских хищников. Уже известно всем из истории, как их вечная борьба и беспокойная жизнь спасли Европу от неукротимых набегов, грозивших ее опрокинуть. Короли польские, очутившиеся, наместо удельных князей, властителями сих пространных земель, хотя отдаленными и слабыми, поняли значенье козаков и выгоды таковой бранной сторожевой жизни. Они поощряли их и льстили сему расположению. Под их отдаленною властью гетьманы, избранные из среды самих же козаков, преобразовали околицы и курени в полки и правильные округи. Это не было строевое собранное войско, его бы никто не увидал; но в случае войны и общего движенья в восемь дней, не больше, всякий являлся на коне, во всем своем вооружении, получа один только червонец платы от короля, — и в две недели набиралось такое войско, какого бы не в силах были набрать никакие рекрутские наборы. Кончился поход — воин уходил в луга и пашни, на днепровские перевозы, ловил рыбу, торговал, варил пиво и был вольный козак. Современные иноземцы дивились тогда справедливо необыкновенным способностям его. Не было ремесла, которого бы не знал козак: накурить вина, снарядить телегу, намолоть пороху, справить кузнецкую, слесарную работу и, в прибавку к тому, гулять напропалую, пить и бражничать, как только может один русский, — все это было ему по плечу. Кроме рейстровых козаков , считавших обязанностью являться во время войны, можно было во всякое время, в случае большой потребности, набрать целые толпы охочекомонных : стоило только есаулам пройти по рынкам и площадям всех сел и местечек и прокричать во весь голос, ставши на телегу: «Эй вы, пивники, броварники ! полно вам пиво варить, да валяться по запечьям, да кормить своим жирным телом мух! Ступайте славы рыцарской и чести добиваться! Вы, плугари, гречкосеи, овцепасы, баболюбы! полно вам за плугом ходить, да пачкатъ в земле свои желтые чеботы, да подбираться к жинкам и губить силу рыцарскую! Пора доставать козацкой славы!» И слова эти были как искры, падавшие на сухое дерево. Пахарь ломал свой плуг, бровари и пивовары кидали свои кади и разбивали бочки, ремесленник и торгаш посылал к черту и ремесло и лавку, бил горшки в доме. И все, что ни было, садилось на коня. Словом, русский характер получил здесь могучий, широкий размах, дюжую наружность.

    Тарас был один из числа коренных, старых полковников: весь был он создан для бранной тревоги и отличался грубой прямотой своего нрава. Тогда влияние Польши начинало уже оказываться на русском дворянстве. Многие перенимали уже польские обычаи, заводили роскошь, великолепные прислуги, соколов, ловчих, обеды, дворы. Тарасу было это не по сердцу. Он любил простую жизнь козаков и перессорился с теми из своих товарищей, которые были наклонны к варшавской стороне, называя их холопьями польских панов. Вечно неугомонный, он считал себя законным защитником православия. Самоуправно входил в села, где только жаловались на притеснения арендаторов и на прибавку новых пошлин с дыма. Сам с своими козаками производил над ними расправу и положил себе правилом, что в трех случаях всегда следует взяться за саблю, именно: когда комиссары не уважили в чем старшин и стояли пред ними в шапках, когда поглумились над православием и не почтили предковского закона и, наконец, когда враги были бусурманы и турки, против которых он считал во всяком случае позволительным поднять оружие во славу христианства.

    Теперь он тешил себя заранее мыслью, как он явится с двумя сыновьями своими на Сечь и скажет: «Вот посмотрите, каких я молодцов привел к вам!»; как представит их всем старым, закаленным в битвах товарищам; как поглядит на первые подвиги их в ратной науке и бражничестве, которое почитал тоже одним из главных достоинств рыцаря. Он сначала хотел было отправить их одних. Но при виде их свежести, рослости, могучей телесной красоты вспыхнул воинский дух его, и он на другой же день решился ехать с ними сам, хотя необходимостью этого была одна упрямая воля. Он уже хлопотал и отдавал приказы, выбирал коней и сбрую для молодых сыновей, наведывался и в конюшни и в амбары, отобрал слуг, которые должны были завтра с ними ехать. Есаулу Товкачу передал свою власть вместе с крепким наказом явиться сей же час со всем полком, если только он подаст из Сечи какую-нибудь весть. Хотя он был и навеселе и в голове его еще бродил хмель, однако ж не забыл ничего. Даже отдал приказ напоить коней и всыпать им в ясли крупной и лучшей пшеницы и пришел усталый от своих забот.

    — Ну, дети, теперь надобно спать, а завтра будем делать то, что бог даст. Да не стели нам постель! Нам не нужна постель. Мы будем спать на дворе.

    Ночь еще только что обняла небо, но Бульба всегда ложился рано. Он развалился на ковре, накрылся бараньим тулупом, потому что ночной воздух был довольно свеж и потому что Бульба любил укрыться потеплее, когда был дома. Он вскоре захрапел, и за ним последовал весь двор; все, что ни лежало в разных его углах, захрапело и запело; прежде всего заснул сторож, потому что более всех напился для приезда паничей.

    Одна бедная мать не спала. Она приникла к изголовью дорогих сыновей своих, лежавших рядом; она расчесывала гребнем их молодые, небрежно всклоченные кудри и смачивала их слезами; она глядела на них вся, глядела всеми чувствами, вся превратилась в одно зрение и не могла наглядеться. Она вскормила их собственною грудью, она возрастила, взлелеяла их — и только на один миг видит их перед собою. «Сыны мои, сыны мои милые! что будет с вами? что ждет вас?» — говорила она, и слезы остановились в морщинах, изменивших ее когда-то прекрасное лицо. В самом деле, она была жалка, как всякая женщина того удалого века. Она миг только жила любовью, только в первую горячку страсти, в первую горячку юности, — и уже суровый прельститель ее покидал ее для сабли, для товарищей, для бражничества. Она видела мужа в год два-три дня, и потом несколько лет о нем не бывало слуху. Да и когда виделась с ним, когда они жили вместе, что за жизнь ее была? Она терпела оскорбления, даже побои; она видела из милости только оказываемые ласки, она была какое-то странное существо в этом сборище безженных рыцарей, на которых разгульное Запорожье набрасывало суровый колорит свой. Молодость без наслаждения мелькнула перед нею, и ее прекрасные свежие щеки и перси без лобзаний отцвели и покрылись преждевременными морщинами. Вся любовь, все чувства, все, что есть нежного и страстного в женщине, все обратилось у ней в одно материнское чувство. Она с жаром, с страстью, с слезами, как степная чайка, вилась над детьми своими. Ее сыновей, ее милых сыновей берут от нее, берут для того, чтобы не увидеть их никогда! Кто знает, может быть, при первой битве татарин срубит им головы и она не будет знать, где лежат брошенные тела их, которые расклюет хищная подорожная птица; а за каждую каплю крови их она отдала бы себя всю. Рыдая, глядела она им в очи, когда всемогущий сон начинал уже смыкать их, и думала: «Авось либо Бульба, проснувшись, отсрочит денька на два отъезд; может быть, он задумал оттого так скоро ехать, что много выпил».

    Месяц с вышины неба давно уже озарял весь двор, наполненный спящими, густую кучу верб и высокий бурьян, в котором потонул частокол, окружавший двор. Она все сидела в головах милых сыновей своих, ни на минуту не сводила с них глаз и не думала о сне. Уже кони, чуя рассвет, все полегли на траву и перестали есть; верхние листья верб начали лепетать, и мало-помалу лепечущая струя спустилась по ним до самого низу. Она просидела до самого света, вовсе не была утомлена и внутренне желала, чтобы ночь протянулась как можно дольше. Со степи понеслось звонкое ржание жеребенка; красные полосы ясно сверкнули на небе.

    Бульба вдруг проснулся и вскочил. Он очень хорошо помнил все, что приказывал вчера.

    — Ну, хлопцы, полно спать! Пора, пора! Напойте коней! А где стара́? (Так он обыкновенно называл жену свою.) Живее, стара, готовь нам есть: путь лежит великий!

    Бедная старушка, лишенная последней надежды, уныло поплелась в хату. Между тем как она со слезами готовила все, что нужно к завтраку, Бульба раздавал свои приказания, возился на конюшне и сам выбирал для детей своих лучшие убранства. Бурсаки вдруг преобразились: на них явились, вместо прежних запачканных сапогов, сафьянные красные, с серебряными подковами; шаровары шириною в Черное море, с тысячью складок и со сборами, перетянулись золотым очкуром ; к очкуру прицеплены были длинные ремешки, с кистями и прочими побрякушками, для трубки. Казакин алого цвета, сукна яркого, как огонь, опоясался узорчатым поясом; чеканные турецкие пистолеты были задвинуты за пояс; сабля брякала по ногам. Их лица, еще мало загоревшие, казалось, похорошели и побелели; молодые черные усы теперь как-то ярче оттеняли белизну их и здоровый, мощный цвет юности; они были хороши под черными бараньими шапками с золотым верхом. Бедная мать как увидела их, и слова не могла промолвить, и слезы остановились в глазах ее.

    — Ну, сыны, все готово! нечего мешкать! — произнес наконец Бульба. — Теперь, по обычаю христианскому, нужно перед дорогою всем присесть.

    Все сели, не выключая даже и хлопцев, стоявших почтительно у дверей.

    — Теперь благослови, мать, детей своих! — сказал Бульба. — Моли бога, чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую [ рыцарскую — Прим. Н. В. Гоголя ], чтобы стояли всегда за веру Христову, а не то — пусть лучше пропадут, чтобы и духу их не было на свете! Подойдите, дети, к матери: молитва материнская и на воде и на земле спасает.

    Мать, слабая, как мать, обняла их, вынула две небольшие иконы, надела им, рыдая, на шею.

    — Пусть хранит вас… божья матерь… Не забывайте, сынки, мать вашу… пришлите хоть весточку о себе… — Далее она не могла говорить.

    — Ну, пойдем, дети! — сказал Бульба.

    У крыльца стояли оседланные кони. Бульба вскочил на своего Черта, который бешено отшатнулся, почувствовав на себе двадцатипудовое бремя, потому что Тарас был чрезвычайно тяжел и толст.

    Когда увидела мать, что уже и сыны ее сели на коней, она кинулась к меньшому, у которого в чертах лица выражалось более какой-то нежности: она схватила его за стремя, она прилипнула к седлу его и с отчаяньем в глазах не выпускала его из рук своих. Два дюжих козака взяли ее бережно и унесли в хату. Но когда выехали они за ворота, она со всею легкостию дикой козы, несообразной ее летам, выбежала за ворота, с непостижимою силою остановила лошадь и обняла одного из сыновей с какою-то помешанною, бесчувственною горячностию; ее опять увели.

    Молодые козаки ехали смутно и удерживали слезы, боясь отца, который, с своей стороны, был тоже несколько смущен, хотя старался этого не показывать. День был серый; зелень сверкала ярко; птицы щебетали как-то вразлад. Они, проехавши, оглянулись назад; хутор их как будто ушел в землю; только видны были над землей две трубы скромного их домика да вершины дерев, по сучьям которых они лазили, как белки; один только дальний луг еще стлался перед ними, — тот луг, по которому они могли припомнить всю историю своей жизни, от лет, когда катались по росистой траве его, до лет, когда поджидали в нем чернобровую козачку, боязливо перелетавшую через него с помощию своих свежих, быстрых ног. Вот уже один только шест над колодцем с привязанным вверху колесом от телеги одиноко торчит в небе; уже равнина, которую они проехали, кажется издали горою и все собою закрыла. — Прощайте и детство, и игры, и всё, и всё!

    II

    Все три всадника ехали молчаливо. Старый Тарас думал о давнем: перед ним проходила его молодость, его лета, его протекшие лета, о которых всегда плачет козак, желавший бы, чтобы вся жизнь его была молодость. Он думал о том, кого он встретит на Сечи из своих прежних сотоварищей. Он вычислял, какие уже перемерли, какие живут еще. Слеза тихо круглилась на его зенице, и поседевшая голова его уныло понурилась.

    Сыновья его были заняты другими мыслями. Но нужно сказать поболее о сыновьях его. Они были отданы по двенадцатому году в Киевскую академию, потому что все почетные сановники тогдашнего времени считали необходимостью дать воспитание своим детям, хотя это делалось с тем, чтобы после совершенно позабыть его. Они тогда были, как все поступавшие в бурсу, дики, воспитаны на свободе, и там уже они обыкновенно несколько шлифовались и получали что-то общее, делавшее их похожими друг на друга. Старший, Остап, начал с того свое поприще, что в первый год еще бежал. Его возвратили, высекли страшно и засадили за книгу. Четыре раза закапывал он свой букварь в землю, и четыре раза, отодравши его бесчеловечно, покупали ему новый. Но, без сомнения, он повторил бы и в пятый, если бы отец не дал ему торжественного обещания продержать его в монастырских служках целые двадцать лет и не поклялся наперед, что он не увидит Запорожья вовеки, если не выучится в академии всем наукам. Любопытно, что это говорил тот же самый Тарас Бульба, который бранил всю ученость и советовал, как мы уже видели, детям вовсе не заниматься ею. С этого времени Остап начал с необыкновенным старанием сидеть за скучною книгою и скоро стал наряду с лучшими. Тогдашний род учения страшно расходился с образом жизни: эти схоластические, грамматические, риторические и логические тонкости решительно не прикасались к времени, никогда не применялись и не повторялись в жизни. Учившиеся им ни к чему не могли привязать своих познаний, хотя бы даже менее схоластических. Самые тогдашние ученые более других были невежды, потому что вовсе были удалены от опыта. Притом же это республиканское устройство бурсы, это ужасное множество молодых, дюжих, здоровых людей — все это должно было им внушить деятельность совершенно вне их учебного занятия. Иногда плохое содержание, иногда частые наказания голодом, иногда многие потребности, возбуждающиеся в свежем, здоровом, крепком юноше, — все это, соединившись, рождало в них ту предприимчивость, которая после развивалась на Запорожье. Голодная бурса рыскала по улицам Киева и заставляла всех быть осторожными. Торговки, сидевшие на базаре, всегда закрывали руками своими пироги, бублики, семечки из тыкв, как орлицы детей своих, если только видели проходившего бурсака. Консул , долженствовавший, по обязанности своей, наблюдать над подведомственными ему сотоварищами, имел такие страшные карманы в своих шароварах, что мог поместить туда всю лавку зазевавшейся торговки. Эти бурсаки составляли совершенно отдельный мир: в круг высший, состоявший из польских и русских дворян, они не допускались. Сам воевода, Адам Кисель, несмотря на оказываемое покровительство академии, не вводил их в общество и приказывал держать их построже. Впрочем, это наставление было вовсе излишне, потому что ректор и профессоры-монахи не жалели лоз и плетей, и часто ликторы по их приказанию пороли своих консулов так жестоко, что те несколько недель почесывали свои шаровары. Многим из них это было вовсе ничего и казалось немного чем крепче хорошей водки с перцем; другим наконец сильно надоедали такие беспрестанные припарки, и они убегали на Запорожье, если умели найти дорогу и если не были перехватываемы на пути. Остап Бульба, несмотря на то что начал с большим старанием учить логику и даже богословие, никак не избавлялся неумолимых розг. Естественно, что все это должно было как-то ожесточить характер и сообщить ему твердость, всегда отличавшую козаков. Остап считался всегда одним из лучших товарищей. Он редко предводительствовал другими в дерзких предприятиях — обобрать чужой сад или огород, но зато он был всегда одним из первых, приходивших под знамена предприимчивого бурсака, и никогда, ни в каком случае, не выдавал своих товарищей. Никакие плети и розги не могли заставить его это сделать. Он был суров к другим побуждениям, кроме войны и разгульной пирушки; по крайней мере, никогда почти о другом не думал. Он был прямодушен с равными. Он имел доброту в таком виде, в каком она могла только существовать при таком характере и в тогдашнее время. Он душевно был тронут слезами бедной матери, и это одно только его смущало и заставляло задумчиво опустить голову.

    Меньшой брат его, Андрий, имел чувства несколько живее и как-то более развитые. Он учился охотнее и без напряжения, с каким обыкновенно принимается тяжелый и сильный характер. Он был изобретательнее своего брата; чаще являлся предводителем довольно опасного предприятия и иногда с помощию изобретательного ума своего умел увертываться от наказания, тогда как брат его Остап, отложивши всякое попечение, скидал с себя свитку и ложился на пол, вовсе не думая просить о помиловании. Он также кипел жаждою подвига, но вместе с нею душа его была доступна и другим чувствам. Потребность любви вспыхнула в нем живо, когда он перешел за восемнадцать лет. Женщина чаще стала представляться горячим мечтам его; он, слушая философические диспуты, видел ее поминутно, свежую, черноокую, нежную. Пред ним беспрерывно мелькали ее сверкающие, упругие перси, нежная, прекрасная, вся обнаженная рука; самое платье, облипавшее вокруг ее девственных и вместе мощных членов, дышало в мечтах его каким-то невыразимым сладострастием. Он тщательно скрывал от своих товарищей эти движения страстной юношеской души, потому что в тогдашний век было стыдно и бесчестно думать козаку о женщине и любви, не отведав битвы. Вообще в последние годы он реже являлся предводителем какой-нибудь ватаги, но чаще бродил один где-нибудь в уединенном закоулке Киева, потопленном в вишневых садах, среди низеньких домиков, заманчиво глядевших на улицу. Иногда он забирался и в улицу аристократов, в нынешнем старом Киеве, где жили малороссийские и польские дворяне и домы были выстроены с некоторою прихотливостию. Один раз, когда он зазевался, наехала почти на него колымага какого-то польского пана, и сидевший на козлах возница с престрашными усами хлыснул его довольно исправно бичом. Молодой бурсак вскипел: с безумною смелостию схватил он мощною рукою своею за заднее колесо и остановил колымагу. Но кучер, опасаясь разделки, ударил по лошадям, они рванули — и Андрий, к счастию успевший отхватить руку, шлепнулся на землю, прямо лицом в грязь. Самый звонкий и гармонический смех раздался над ним. Он поднял глаза и увидел стоявшую у окна красавицу, какой еще не видывал отроду: черноглазую и белую, как снег, озаренный утренним румянцем солнца. Она смеялась от всей души, и смех придавал сверкающую силу ее ослепительной красоте. Он оторопел. Он глядел на нее, совсем потерявшись, рассеянно обтирая с лица своего грязь, которою еще более замазывался. Кто бы была эта красавица? Он хотел было узнать от дворни, которая толпою, в богатом убранстве, стояла за воротами, окружив игравшего молодого бандуриста. Но дворня подняла смех, увидевши его запачканную рожу, и не удостоила его ответом. Наконец он узнал, что это была дочь приехавшего на время ковенского воеводы. В следующую же ночь, с свойственною одним бурсакам дерзостью, он пролез чрез частокол в сад, взлез на дерево, которое раскидывалось ветвями на самую крышу дома; с дерева перелез он на крышу и через трубу камина пробрался прямо в спальню красавицы, которая в это время сидела перед свечою и вынимала из ушей своих дорогие серьги. Прекрасная полячка так испугалась, увидевши вдруг перед собою незнакомого человека, что не могла произнесть ни одного слова; но когда приметила, что бурсак стоял, потупив глаза и не смея от робости пошевелить рукою, когда узнала в нем того же самого, который хлопнулся перед ее глазами на улице, смех вновь овладел ею. Притом в чертах Андрия ничего не было страшного: он был очень хорош собою. Она от души смеялась и долго забавлялась над ним. Красавица была ветрена, как полячка, но глаза ее, глаза чудесные, пронзительно-ясные, бросали взгляд долгий, как постоянство. Бурсак не мог пошевелить рукою и был связан, как в мешке, когда дочь воеводы смело подошла к нему, надела ему на голову свою блистательную диадему, повесила на губы ему серьги и накинула на него кисейную прозрачную шемизетку с фестонами, вышитыми золотом. Она убирала его и делала с ним тысячу разных глупостей с развязностию дитяти, которою отличаются ветреные полячки и которая повергла бедного бурсака в еще большее смущение. Он представлял смешную фигуру, раскрывши рот и глядя неподвижно в ее ослепительные очи. Раздавшийся в это время у дверей стук испугал ее. Она велела ему спрятаться под кровать, и как только беспокойство прошло, она кликнула свою горничную, пленную татарку, и дала ей приказание осторожно вывесть его в сад и оттуда отправить через забор. Но на этот раз бурсак наш не так счастливо перебрался через забор: проснувшийся сторож хватил его порядочно по ногам, и собравшаяся дворня долго колотила его уже на улице, покамест быстрые ноги не спасли его. После этого проходить возле дома было очень опасно, потому что дворня у воеводы была очень многочисленна. Он встретил ее еще раз в костеле: она заметила его и очень приятно усмехнулась, как давнему знакомому. Он видел ее вскользь еще один раз, и после этого воевода ковенский скоро уехал, и вместо прекрасной черноглазой полячки выглядывало из окон какое-то толстое лицо. Вот о чем думал Андрий, повесив голову и потупив глаза в гриву коня своего.

    А между тем степь уже давно приняла их всех в свои зеленые объятия, и высокая трава, обступивши, скрыла их, и только козачьи черные шапки одни мелькали между ее колосьями.

    — Э, э, э! что же это вы, хлопцы, так притихли? — сказал наконец Бульба, очнувшись от своей задумчивости. — Как будто какие-нибудь чернецы! Ну, разом все думки к нечистому! Берите в зубы люльки, да закурим, да пришпорим коней, да полетим так, чтобы и птица не угналась за нами!

    И козаки, принагнувшись к коням, пропали в траве. Уже и черных шапок нельзя было видеть; одна только струя сжимаемой травы показывала след их быстрого бега.

    Солнце выглянуло давно на расчищенном небе и живительным, теплотворным светом своим облило степь. Все, что смутно и сонно было на душе у козаков, вмиг слетело; сердца их встрепенулись, как птицы.

    Степь чем далее, тем становилась прекраснее. Тогда весь юг, все то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря, было зеленою, девственною пустынею. Никогда плуг не проходил по неизмеримым волнам диких растений. Одни только кони, скрывавшиеся в них, как в лесу, вытоптывали их. Ничего в природе не могло быть лучше. Вся поверхность земли представлялася зелено-золотым океаном, по которому брызнули миллионы разных цветов. Сквозь тонкие, высокие стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые волошки; желтый дров выскакивал вверх своею пирамидальною верхушкою; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности; занесенный бог знает откуда колос пшеницы наливался в гуще. Под тонкими их корнями шныряли куропатки, вытянув свои шеи. Воздух был наполнен тысячью разных птичьих свистов. В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву. Крик двигавшейся в стороне тучи диких гусей отдавался бог весть в каком дальнем озере. Из травы подымалась мерными взмахами чайка и роскошно купалась в синих волнах воздуха. Вон она пропала в вышине и только мелькает одною черною точкою. Вон она перевернулась крылами и блеснула перед солнцем… Черт вас возьми, степи, как вы хороши!..

    Наши путешественники останавливались только на несколько минут для обеда, причем ехавший с ними отряд из десяти козаков слезал с лошадей, отвязывал деревянные баклажки с горелкою и тыквы, употребляемые вместо сосудов. Ели только хлеб с салом или коржи, пили только по одной чарке, единственно для подкрепления, потому что Тарас Бульба не позволял никогда напиваться в дороге, и продолжали путь до вечера. Вечером вся степь совершенно переменялась. Все пестрое пространство ее охватывалось последним ярким отблеском солнца и постепенно темнело, так что видно было, как тень перебегала по нем, и она становилась темнозеленою; испарения подымались гуще, каждый цветок, каждая травка испускала амбру, и вся степь курилась благовонием. По небу, изголуба-темному, как будто исполинскою кистью наляпаны были широкие полосы из розового золота; изредка белели клоками легкие и прозрачные облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрогивался до щек. Вся музыка, звучавшая днем, утихала и сменялась другою. Пестрые суслики выпалзывали из нор своих, становились на задние лапки и оглашали степь свистом. Трещание кузнечиков становилось слышнее. Иногда слышался из какого-нибудь уединенного озера крик лебедя и, как серебро, отдавался в воздухе. Путешественники, остановившись среди полей, избирали ночлег, раскладывали огонь и ставили на него котел, в котором варили себе кулиш ; пар отделялся и косвенно дымился на воздухе. Поужинав, козаки ложились спать, пустивши по траве спутанных коней своих, Они раскидывались на свитках. На них прямо глядели ночные звезды. Они слышали своим ухом весь бесчисленный мир насекомых, наполнявших траву, весь их треск, свист, стрекотанье, — все это звучно раздавалось среди ночи, очищалось в свежем воздухе и убаюкивало дремлющий слух. Если же кто-нибудь из них подымался и вставал на время, то ему представлялась степь усеянною блестящими искрами светящихся червей. Иногда ночное небо в разных местах освещалось дальним заревом от выжигаемого по лугам и рекам сухого тростника, и темная вереница лебедей, летевших на север, вдруг освещалась серебряно-розовым светом, и тогда казалось, что красные платки летали по темному небу.

    Путешественники ехали без всяких приключений. Нигде не попадались им деревья, все та же бесконечная, вольная, прекрасная степь. По временам только в стороне синели верхушки отдаленного леса, тянувшегося по берегам Днепра. Один только раз Тарас указал сыновьям на маленькую, черневшую в дальней траве точку, сказавши: «Смотрите, детки, вон скачет татарин!» Маленькая головка с усами уставила издали прямо на них узенькие глаза свои, понюхала воздух, как гончая собака, и, как серна, пропала, увидевши, что козаков было тринадцать человек. «А ну, дети, попробуйте догнать татарина!.. И не пробуйте — вовеки не поймаете: у него конь быстрее моего Черта». Однако ж Бульба взял предосторожность, опасаясь где-нибудь скрывшейся засады. Они прискакали к небольшой речке, называвшейся Татаркою, впадающей в Днепр, кинулись в воду с конями своими и долго плыли по ней. чтобы скрыть след свой, и тогда уже, выбравшись на берег, они продолжали далее путь.

    Чрез три дни после этого они были уже недалеко от места бывшего предметом их поездки. В воздухе вдруг захолодело; они почувствовали близость Днепра. Вот он сверкает вдали и темною полосою отделился от горизонта. Он веял холодными волнами и расстилался ближе, ближе и, наконец, обхватил половину всей поверхности земли. Это было то место Днепра, где он, дотоле спертый порогами, брал наконец свое и шумел, как море, разлившись по воле; где брошенные в средину его острова вытесняли его еще далее из берегов и волны его стлались широко по земле, не встречая ни утесов, ни возвышений. Козаки сошли с коней своих, взошли на паром и чрез три часа плавания были уже у берегов острова Хортицы, где была тогда Сечь, так часто переменявшая свое жилище.

    Куча народу бранилась на берегу с перевозчиками. Козаки оправили коней. Тарас приосанился, стянул на себе покрепче пояс и гордо провел рукою по усам. Молодые сыны его тоже осмотрели себя с ног до головы с каким-то страхом и неопределенным удовольствием, — и все вместе въехали в предместье, находившееся за полверсты от Сечи. При въезде их оглушили пятьдесят кузнецких молотов, ударявших в двадцати пяти кузницах, покрытых дерном и вырытых в земле. Сильные кожевники сидели под навесом крылец на улице и мяли своими дюжими руками бычачьи кожи. Крамари под ятками сидели с кучами кремней, огнивами и порохом. Армянин развесил дорогие платки. Татарин ворочал на рожнах бараньи катки с тестом. Жид, выставив вперед свою голову, цедил из бочки горелку. Но первый, кто попался им навстречу, это был запорожец, спавший на самой средине дороги, раскинув руки и ноги. Тарас Бульба не мог не остановиться и не полюбоваться на него.

    — Эх, как важно развернулся! Фу ты, какая пышная фигура! — говорил он, остановивши коня.

    В самом деле, это была картина довольно смелая: запорожец как лев растянулся на дороге. Закинутый гордо чуб его захватывал на пол-аршина земли. Шаровары алого дорогого сукна были запачканы дегтем для показания полного к ним презрения. Полюбовавшись, Бульба пробирался далее по тесной улице, которая была загромождена мастеровыми, тут же отправлявшими ремесло свое, и людьми всех наций, наполнявшими это предместие Сечи, которое было похоже на ярмарку и которое одевало и кормило Сечь, умевшую только гулять да палить из ружей.

    Наконец они миновали предместие и увидели несколько разбросанных куреней, покрытых дерном или, по-татарски, войлоком. Иные уставлены были пушками. Нигде не видно было забора или тех низеньких домиков с навесами на низеньких деревянных столбиках, какие были в предместье. Небольшой вал и засека, не хранимые решительно никем, показывали страшную беспечность. Несколько дюжих запорожцев, лежавших с трубками в зубах на самой дороге, посмотрели на них довольно равнодушно и не сдвинулись с места. Тарас осторожно проехал с сыновьями между них, сказавши: «Здравствуйте, панове!» — «Здравствуйте и вы!» — отвечали запорожцы. Везде, по всему полю, живописными кучами пестрел народ. По смуглым лицам видно было, что все они были закалены в битвах, испробовали всяких невзгод. Так вот она, Сечь! Вот то гнездо, откуда вылетают все те гордые и крепкие, как львы! Вот откуда разливается воля и козачество на всю Украйну!

    Путники выехали на обширную площадь, где обыкновенно собиралась рада. На большой опрокинутой бочке сидел запорожец без рубашки: он держал в руках ее и медленно зашивал на ней дыры. Им опять перегородила дорогу целая толпа музыкантов, в средине которых отплясывал молодой запорожец, заломивши шапку чертом и вскинувши руками. Он кричал только: «Живее играйте, музыканты! Не жалей, Фома, горелки православным христианам!» И Фома, с подбитым глазом, мерял без счету каждому пристававшему по огромнейшей кружке. Около молодого запорожца четверо старых выработывали довольно мелко ногами, вскидывались, как вихорь, на сторону, почти на голову музыкантам, и, вдруг опустившись, неслись вприсядку и били круто и крепко своими серебряными подковами плотно убитую землю. Земля глухо гудела на всю округу, и в воздухе далече отдавались гопаки и тропаки, выбиваемые звонкими подковами сапогов. Но один всех живее вскрикивал и летел вслед за другими в танце. Чуприна развевалась по ветру, вся открыта была сильная грудь; теплый зимний кожух был надет в рукава, и пот градом лил с него, как из ведра. «Да сними хоть кожух! — сказал наконец Тарас. — Видишь, как парит!» — «Не можно!» — кричал запорожец. «Отчего?» — «Не можно; у меня уж такой нрав: что скину, то пропью». А шапки уж давно не было на молодце, ни пояса на кафтане, ни шитого платка; все пошло куда следует. Толпа росла; к танцующим приставали другие, и нельзя было видеть без внутреннего движенья, как все отдирало танец самый вольный, самый бешеный, какой только видел когда-либо свет и который, по своим мощным изобретателям, назван козачком.

    — Эх, если бы не конь! — вскрикнул Тарас, — пустился бы, право, пустился бы сам в танец!

    А между тем в народе стали попадаться и степенные, уваженные по заслугам всею Сечью, седые, старые чубы, бывавшие не раз старшинами. Тарас скоро встретил множество знакомых лиц. Остап и Андрий слышали только приветствия: «А, это ты, Печерица! Здравствуй, Козолуп!» — «Откуда бог несет тебя, Тарас?» — «Ты как сюда зашел, Долото?» — «Здорово, Кирдяга! Здорово, Густый! Думал ли я видеть тебя, Ремень?» И витязи, собравшиеся со всего разгульного мира восточной России, целовались взаимно; и тут понеслись вопросы: «А что Касьян? Что Бородавка? Что Колопер? Что Пидсышок?» И слышал только в ответ Тарас Бульба, что Бородавка повешен в Толопане, что с Колопера содрали кожу под Кизикирменом, что Пидсышкова голова посолена в бочке и отправлена в самый Царьград. Понурил голову старый Бульба и раздумчиво говорил: «Добрые были козаки!»

    III

    Уже около недели Тарас Бульба жил с сыновьями своими на Сечи. Остап и Андрий мало занимались военною школою. Сечь не любила затруднять себя военными упражнениями и терять время; юношество воспитывалось и образовывалось в ней одним опытом, в самом пылу битв, которые оттого были почти беспрерывны. Промежутки козаки почитали скучным занимать изучением какой-нибудь дисциплины, кроме разве стрельбы в цель да изредка конной скачки и гоньбы за зверем в степях и лугах; все прочее время отдавалось гульбе — признаку широкого размета душевной воли. Вся Сечь представляла необыкновенное явление. Это было какое-то беспрерывное пиршество, бал, начавшийся шумно и потерявший конец свой. Некоторые занимались ремеслами, иные держали лавочки и торговали; но большая часть гуляла с утра до вечера, если в карманах звучала возможность и добытое добро не перешло еще в руки торгашей и шинкарей. Это общее пиршество имело в себе что-то околдовывающее. Оно не было сборищем бражников, напивавшихся с горя, но было просто бешеное разгулье веселости. Всякий приходящий сюда позабывал и бросал все, что дотоле его занимало. Он, можно сказать, плевал на свое прошедшее и беззаботно предавался воле и товариществу таких же, как сам, гуляк, не имевших ни родных, ни угла, ни семейства, кроме вольного неба и вечного пира души своей. Это производило ту бешеную веселость, которая не могла бы родиться ни из какого другого источника. Рассказы и болтовня среди собравшейся толпы, лениво отдыхавшей на земле, часто так были смешны и дышали такою силою живого рассказа, что нужно было иметь всю хладнокровную наружность запорожца, чтобы сохранять неподвижное выражение лица, не моргнув даже усом, — резкая черта, которою отличается доныне от других братьев своих южный россиянин. Веселость была пьяна, шумна, но при всем том это не был черный кабак, где мрачно-искажающим весельем забывается человек; это был тесный круг школьных товарищей. Разница была только в том, что вместо сидения за указкой и пошлых толков учителя они производили набег на пяти тысячах коней; вместо луга, где играют в мяч, у них были неохраняемые, беспечные границы, в виду которых татарин выказывал быструю свою голову и неподвижно, сурово глядел турок в зеленой чалме своей. Разница та, что вместо насильной воли, соединившей их в школе, они сами собою кинули отцов и матерей и бежали из родительских домов; что здесь были те, у которых уже моталась около шеи веревка и которые вместо бледной смерти увидели жизнь — и жизнь во всем разгуле; что здесь были те, которые, по благородному обычаю, не могли удержать в кармане своем копейки; что здесь были те, которые дотоле червонец считали богатством, у которых, по милости арендаторов-жидов, карманы можно было выворотить без всякого опасения что-нибудь выронить. Здесь были все бурсаки, не вытерпевшие академических лоз и не вынесшие из школы ни одной буквы; но вместе с ними здесь были и те, которые знали, что такое Гораций, Цицерон и Римская республика. Тут было много тех офицеров, которые потом отличались в королевских войсках; тут было множество образовавшихся опытных партизанов, которые имели благородное убеждение мыслить, что все равно, где бы ни воевать, только бы воевать, потому что неприлично благородному человеку быть без битвы. Много было и таких, которые пришли на Сечь с тем, чтобы потом сказать, что они были на Сечи и уже закаленные рыцари. Но кого тут не было? Эта странная республика была именно потребностию того века. Охотники до военной жизни, до золотых кубков, богатых парчей, дукатов и реалов во всякое время могли найти здесь работу. Одни только обожатели женщин не могли найти здесь ничего, потому что даже в предместье Сечи не смела показываться ни одна женщина.

    Остапу и Андрию казалось чрезвычайно странным, что при них же приходила на Сечь гибель народа, и хоть бы кто-нибудь спросил: откуда эти люди, кто они и как их зовут. Они приходили сюда, как будто бы возвращаясь в свой собственный дом, из которого только за час пред тем вышли. Пришедший являлся только к кошевому ; который обыкновенно говорил:

    — Здравствуй! Что, во Христа веруешь?

    — Верую! — отвечал приходивший.

    — И в троицу святую веруешь?

    — Верую!

    — И в церковь ходишь?

    — Хожу!

    — А ну, перекрестись!

    Пришедший крестился.

    — Ну, хорошо, — отвечал кошевой, — ступай же в который сам знаешь курень.

    Этим оканчивалась вся церемония. И вся Сечь молилась в одной церкви и готова была защищать ее до последней капли крови, хотя и слышать не хотела о посте и воздержании. Только побуждаемые сильною корыстию жиды, армяне и татары осмеливались жить и торговать в предместье, потому что запорожцы никогда не любили торговаться, а сколько рука вынула из кармана денег, столько и платили. Впрочем, участь этих корыстолюбивых торгашей была очень жалка. Они были похожи на тех, которые селились у подошвы Везувия, потому что как только у запорожцев не ставало денег, то удалые разбивали их лавочки и брали всегда даром. Сечь состояла из шестидесяти с лишком куреней, которые очень походили на отдельные, независимые республики, а еще более походили на школу и бурсу детей, живущих на всем готовом. Никто ничем не заводился и не держал у себя. Все было на руках у куренного атамана, который за это обыкновенно носил название батька. У него были на руках деньги, платья, весь харч, саламата, каша и даже топливо; ему отдавали деньги под сохран. Нередко происходила ссора у куреней с куренями. В таком случае дело тот же час доходило до драки. Курени покрывали площадь и кулаками ломали друг другу бока, пока одни не пересиливали наконец и не брали верх, и тогда начиналась гульня. Такова была эта Сечь, имевшая столько приманок для молодых людей.

    Остап и Андрий кинулись со всею пылкостию юношей в это разгульное море и забыли вмиг и отцовский дом, и бурсу, и все, что волновало прежде душу, и предались новой жизни. Все занимало их: разгульные обычаи Сечи и немногосложная управа и законы, которые казались им иногда даже слишком строгими среди такой своевольной республики. Если козак проворовался, украл какую-нибудь безделицу, это считалось уже поношением всему козачеству: его, как бесчестного, привязывали к позорному столбу и клали возле него дубину, которою всякий проходящий обязан был нанести ему удар, пока таким образом не забивали его насмерть. Не платившего должника приковывали цепью к пушке, где должен был он сидеть до тех пор, пока кто-нибудь из товарищей не решался его выкупить и заплатить за него долг. Но более всего произвела впечатленья на Андрия страшная казнь, определенная за смертоубийство. Тут же, при нем, вырыли яму, опустили туда живого убийцу и сверх него поставили гроб, заключавший тело им убиенного, и потом обоих засыпали землею. Долго потом все чудился ему страшный обряд казни и все представлялся этот заживо засыпанный человек вместе с ужасным гробом.

    Скоро оба молодые козака стали на хорошем счету у козаков. Часто вместе с другими товарищами своего куреня, а иногда со всем куренем и с соседними куренями выступали они в степи для стрельбы несметного числа всех возможных степных птиц, оленей и коз или же выходили на озера, реки и протоки, отведенные по жребию каждому куреню, закидывать невода, сети и тащить богатые тони на продовольствие всего куреня. Хотя и не было тут науки, на которой пробуется козак, но они стали уже заметны между другими молодыми прямою удалью и удачливостью во всем. Бойко и метко стреляли в цель, переплывали Днепр против течения — дело, за которое новичок принимался торжественно в козацкие круги.

    Но старый Тарас готовил другую им деятельность. Ему не по душе была такая праздная жизнь — настоящего дела хотел он. Он все придумывал, как бы поднять Сечь на отважное предприятие, где бы можно было разгуляться как следует рыцарю. Наконец в один день пришел к кошевому и сказал ему прямо:

    — Что, кошевой, пора бы погулять запорожцам?

    — Негде погулять, — отвечал кошевой, вынувши изо рта маленькую трубку и сплюнув на сторону.

    — Как негде? Можно пойти на Турещину или на Татарву.

    — Не можно ни в Турещину, ни в Татарву, — отвечал кошевой, взявши опять хладнокровно в рот свою трубку.

    — Как не можно?

    — Так. Мы обещали султану мир.

    — Да ведь он бусурмен: и бог и Святое писание велит бить бусурменов.

    — Не имеем права. Если б не клялись еще нашею верою, то, может быть, и можно было бы; а теперь нет, не можно.

    — Как не можно? Как же ты говоришь: не имеем права? Вот у меня два сына, оба молодые люди. Еще ни разу ни тот, ни другой не был на войне, а ты говоришь — не имеем права; а ты говоришь — не нужно идти запорожцам.

    — Ну, уж не следует так.

    — Так, стало быть, следует, чтобы пропадала даром козацкая сила, чтобы человек сгинул, как собака, без доброго дела, чтобы ни отчизне, ни всему христианству не было от него никакой пользы? Так на что же мы живем, на какого черта мы живем? растолкуй ты мне это. Ты человек умный, тебя недаром выбрали в кошевые, растолкуй ты мне, на что мы живем?

    Кошевой не дал ответа на этот запрос Это был упрямый козак. Он немного помолчал и потом сказал:

    — А войне все-таки не бывать.

    — Так не бывать войне? — спросил опять Тарас.

    — Нет.

    — Так уж и думать об этом нечего?

    — И думать об этом нечего.

    «Постой же ты, чертов кулак! — сказал Бульба про себя, — ты у меня будешь знать!» И положил тут же отмстить кошевому.

    Сговорившись с тем и другим, задал он всем попойку, и хмельные козаки, в числе нескольких человек, повалили прямо на площадь, где стояли привязанные к столбу литавры, в которые обыкновенно били сбор на раду. Не нашедши палок, хранившихся всегда у довбиша, они схватили по полену в руки и начали колотить в них. На бой прежде всего прибежал довбиш, высокий человек с одним только глазом, несмотря, однако ж, на то, страшно заспанным.

    — Кто смеет бить в литавры? — закричал он.

    — Молчи! возьми свои палки, да и колоти, когда тебе велят! — отвечали подгулявшие старшины.

    Довбиш вынул тотчас из кармана палки, которые он взял с собою, очень хорошо зная окончание подобных происшествий. Литавры грянули, — и скоро на площадь, как шмели, стали собираться черные кучи запорожцев. Все собрались в кружок, и после третьего боя показались наконец старшины: кошевой с палицей в руке — знаком своего достоинства, судья с войсковою печатью, писарь с чернильницею и есаул с жезлом. Кошевой и старшины сняли шапки и раскланялись на все стороны козакам, которые гордо стояли, подпершись руками в бока.

    — Что значит это собранье? Чего хотите, панове? — сказал кошевой. Брань и крики не дали ему говорить.

    — Клади палицу! Клади, чертов сын, сей же час палицу! Не хотим тебя больше! — кричали из толпы козаки.

    Некоторые из трезвых куреней хотели, как казалось, противиться; но курени, и пьяные и трезвые, пошли на кулаки. Крик и шум сделались общими.

    Кошевой хотел было говорить, но, зная, что разъярившаяся, своевольная толпа может за это прибить его насмерть, что всегда почти бывает в подобных случаях, поклонился очень низко, положил палицу и скрылся в толпе.

    — Прикажете, панове, и нам положить знаки достоинства? — сказали судья, писарь и есаул и готовились тут же положить чернильницу, войсковую печать и жезл.

    — Нет, вы оставайтесь! — закричали из толпы. — нам нужно было только прогнать кошевого, потому что он баба, а нам нужно человека в кошевые.

    — Кого же выберете теперь в кошевые? — сказали старшины.

    — Кукубенка выбрать! — кричала часть.

    — Не хотим Кукубенка! — кричала другая. — Рано ему, еще молоко на губах не обсохло!

    — Шило пусть будет атаманом! — кричали одни. — Шила посадить в кошевые!

    — В спину тебе шило! — кричала с бранью толпа. — Что он за козак, когда проворовался, собачий сын, как татарин? К черту в мешок пьяницу Шила!

    — Бородатого, Бородатого посадим в кошевые!

    — Не хотим Бородатого! К нечистой матери Бородатого!

    — Кричите Кирдягу! — шепнул Тарас Бульба некоторым.

    — Кирдягу! Кирдягу! — кричала толпа. — Бородатого! Бородатого! Кирдягу! Кирдягу! Шила! К черту с Шилом! Кирдягу!

    Все кандидаты, услышавши произнесенными свои имена, тотчас же вышли из толпы, чтобы не подать никакого повода думать, будто бы они помогали личным участьем своим в избрании.

    — Кирдягу! Кирдягу! — раздавалось сильнее прочих. — Бородатого!

    Дело принялись доказывать кулаками, и Кирдяга восторжествовал.

    — Ступайте за Кирдягою! — закричали.

    Человек десяток козаков отделилось тут же из толпы; некоторые из них едва держались на ногах — до такой степени успели нагрузиться, — и отправились прямо к Кирдяге, объявить ему о его избрании.

    Кирдяга, хотя престарелый, но умный козак, давно уже сидел в своем курене и как будто бы не ведал ни о чем происходившем.

    — Что, панове, что вам нужно? — спросил он.

    — Иди, тебя выбрали в кошевые!..

    — Помилосердствуйте, панове! — сказал Кирдяга. — Где мне быть достойну такой чести! Где мне быть кошевым! Да у меня и разума не хватит к отправленью такой должности. Будто уже никого лучшего не нашлось в целом войске?

    — Ступай же, говорят тебе! — кричали запорожцы. Двое из них схватили его под руки, и как он ни упирался ногами, но был наконец притащен на площадь, сопровождаемый бранью, подталкиваньем сзади кулаками, пинками и увещаньями. — Не пяться же, чертов сын! Принимай же честь, собака, когда тебе дают ее!

    Таким образом введен был Кирдяга в козачий круг.

    — Что, панове? — провозгласили во весь народ приведшие его. — Согласны ли вы, чтобы сей козак был у нас кошевым?

    — Все согласны! — закричала толпа, и от крику долго гремело все поле.

    Один из старшин взял палицу и поднес ее новоизбранному кошевому. Кирдяга, по обычаю, тотчас же отказался. Старшина поднес в другой раз. Кирдяга отказался и в другой раз и потом уже, за третьим разом, взял палицу. Ободрительный крик раздался по всей толпе, и вновь далеко загудело от козацкого крика все поле. Тогда выступило из средины народа четверо самых старых, седоусых и седочупринных козаков (слишком старых не было на Сечи, ибо никто из запорожцев не умирал своею смертью) и, взявши каждый в руки земли, которая на ту пору от бывшего дождя растворилась в грязь, положили ее ему на голову. Стекла с головы его мокрая земля, потекла по усам и по щекам и все лицо замазала ему грязью. Но Кирдяга стоял не сдвинувшись и благодарил козаков за оказанную честь.

    Таким образом кончилось шумное избрание, которому, неизвестно, были ли так рады другие, как рад был Бульба: этим он отомстил прежнему кошевому; к тому же и Кирдяга был старый его товарищ и бывал с ним в одних и тех же сухопутных и морских походах, деля суровости и труды боевой жизни. Толпа разбрелась тут же праздновать избранье, и поднялась гульня, какой еще не видывали дотоле Остап и Андрий. Винные шинки были разбиты; мед, горелка и пиво забирались просто, без денег; шинкари были уже рады и тому, что сами остались целы. Вся ночь прошла в криках и песнях, славивших подвиги. И взошедший месяц долго еще видел толпы музыкантов, проходивших по улицам с бандурами, турбанами, круглыми балалайками, и церковных песельников, которых держали на Сечи для пенья в церкви и для восхваленья запорожских дел. Наконец хмель и утомленье стали одолевать крепкие головы. И видно было, как то там, то в другом месте падал на землю козак. Как товарищ, обнявши товарища, расчувствовавшись и даже заплакавши, валился вместе с ним. Там гурьбою улегалась целая куча; там выбирал иной, как бы получше ему улечься, и лег прямо на деревянную колоду. Последний, который был покрепче, еще выводил какие-то бессвязные речи; наконец и того подкосила хмельная сила, и тот повалился — и заснула вся Сечь.

    IV

    А на другой день Тарас Бульба уже совещался с новым кошевым, как поднять запорожцев на какое-нибудь дело. Кошевой был умный и хитрый козак, знал вдоль и поперек запорожцев и сначала сказал: «Не можно клятвы преступить, никак не можно». А потом, помолчавши, прибавил: «Ничего, можно; клятвы мы не преступим, а так кое-что придумаем. Пусть только соберется народ, да не то чтобы по моему приказу, а просто своею охотою. Вы уж знаете, как это сделать. А мы с старшинами тотчас и прибежим на площадь, будто бы ничего не знаем».

    Не прошло часу после их разговора, как уже грянули в литавры. Нашлись вдруг и хмельные и неразумные козаки. Миллион козацких шапок высыпал вдруг на площадь. Поднялся говор: «Кто?.. Зачем?.. Из-за какого дела пробили сбор?» Никто не отвечал. Наконец в том и в другом углу стало раздаваться: «Вот пропадает даром козацкая сила: нет войны!.. Вот старшины забайбачились наповал, позаплыли жиром очи!.. Нет, видно, правды на свете!» Другие козаки слушали сначала, а потом и сами стали говорить: «А и вправду нет никакой правды на свете!» Старшины казались изумленными от таких речей. Наконец кошевой вышел вперед и сказал:

    — Позвольте, панове запорожцы, речь держать!

    — Держи!

    — Вот в рассуждении того теперь идет речь, панове добродийство, — да вы, может быть, и сами лучше это знаете, — что многие запорожцы позадолжались в шинки жидам и своим братьям столько, что ни один черт теперь и веры неймет. Потом опять в рассуждении того пойдет речь, что есть много таких хлопцев, которые еще и в глаза не видали, что такое война, тогда как молодому человеку, — и сами знаете, панове, — без войны не можно пробыть. Какой и запорожец из него, если он еще ни разу не бил бусурмена?

    «Он хорошо говорит», — подумал Бульба.

    — Не думайте, панове, чтобы я, впрочем, говорил это для того, чтобы нарушить мир: сохрани бог! Я только так это говорю. Притом же у нас храм божий — грех сказать, что такое: вот сколько лет уже, как, по милости божией, стоит Сечь, а до сих пор не то уже чтобы снаружи церковь, но даже образа без всякого убранства. Хотя бы серебряную ризу кто догадался им выковать! Они только то и получили, что отказали в духовной иные козаки. Да и даяние их было бедное, потому что почти всё пропили еще при жизни своей. Так я все веду речь эту не к тому, чтобы начать войну с бусурменами: мы обещали султану мир, и нам бы великий был грех, потому что мы клялись по закону нашему.

    — Что ж он путает такое? — сказал про себя Бульба.

    — Да, так видите, панове, что войны не можно начать. Рыцарская честь не велит. А по своему бедному разуму вот что я думаю: пустить с челнами одних молодых, пусть немного пошарпают берега Натолии . Как думаете, панове?

    — Веди, веди всех! — закричала со всех сторон толпа. — За веру мы готовы положить головы!

    Кошевой испугался; он ничуть не хотел подымать всего Запорожья: разорвать мир ему казалось в этом случае делом неправым.

    — Позвольте, панове, еще одну речь держать!

    — Довольно! — кричали запорожцы, — лучше не скажешь!

    — Когда так, то пусть будет так. Я слуга вашей воли. Уж дело известное, и по Писанью известно, что глас народа — глас божий. Уж умнее того нельзя выдумать, что весь народ выдумал. Только вот что: вам известно, панове, что султан не оставит безнаказанно то удовольствие, которым потешатся молодцы. А мы тем временем были бы наготове, и силы у нас были бы свежие, и никого б не побоялись. А во время отлучки и татарва может напасть: они, турецкие собаки, в глаза не кинутся и к хозяину на дом не посмеют прийти, а сзади укусят за пяты, да и больно укусят. Да если уж пошло на то, чтобы говорить правду, у нас и челнов нет столько в запасе, да и пороху не намолото в таком количестве, чтобы можно было всем отправиться. А я, пожалуй, я рад: я слуга вашей воли.

    Хитрый атаман замолчал. Кучи начали переговариваться, куренные атаманы совещаться; пьяных, к счастью, было немного, и потому решились послушаться благоразумного совета.

    В тот же час отправились несколько человек на противуположный берег Днепра, в войсковую скарбницу, где, в неприступных тайниках, под водою и в камышах, скрывалась войсковая казна и часть добытых у неприятеля оружий. Другие все бросились к челнам, осматривать их и снаряжать в дорогу. Вмиг толпою народа наполнился берег. Несколько плотников явились с топорами в руках. Старые, загорелые, широкоплечие, дюженогие запорожцы, с проседью в усах и черноусые, засучив шаровары, стояли по колени в воде и стягивали челны с берега крепким канатом. Другие таскали готовые сухие бревна и всякие деревья. Там обшивали досками челн; там, переворотивши его вверх дном, конопатили и смолили; там увязывали к бокам других челнов, по козацкому обычаю, связки длинных камышей, чтобы не затопило челнов морскою волною; там, дальше по всему прибрежью, разложили костры и кипятили в медных казанах смолу на заливанье судов. Бывалые и старые поучали молодых. Стук и рабочий крик подымался по всей окружности; весь колебался и двигался живой берег.

    В это время большой паром начал причаливать к берегу. Стоявшая на нем толпа людей еще издали махала руками. Это были козаки в оборванных свитках. Беспорядочный наряд — у многих ничего не было, кроме рубашки и коротенькой трубки в зубах, — показывал, что они или только что избегнули какой-нибудь беды, или же до того загулялись, что прогуляли все, что ни было на теле. Из среды их отделился и стал впереди приземистый, плечистый козак, человек лет пятидесяти. Он кричал и махал рукою сильнее всех, но за стуком и криками рабочих не было слышно его слов.

    — А с чем приехали? — спросил кошевой, когда паром приворотил к берегу.

    Все рабочие, остановив свои работы и подняв топоры и долота, смотрели в ожидании.

    — С бедою! — кричал с парома приземистый козак.

    — С какою?

    — Позвольте, панове запорожцы, речь держать?

    — Говори!

    — Или хотите, может быть, собрать раду?

    — Говори, мы все тут.

    Народ весь стеснился в одну кучу.

    — А вы разве ничего не слыхали о том, что делается на гетьманщине?

    — А что? — произнес один из куренных атаманов.

    — Э! что? Видно, вам татарин заткнул клейтухом уши, что вы ничего не слыхали.

    — Говори же, что там делается?

    — А то делается, что и родились и крестились, еще не видали такого.

    — Да говори нам, что делается, собачий сын! — закричал один из толпы, как видно, потеряв терпение.

    — Такая пора теперь завелась, что уже церкви святые теперь не наши.

    — Как не наши?

    — Теперь у жидов они на аренде. Если жиду вперед не заплатишь, то и обедни нельзя править.

    — Что ты толкуешь?

    — И если рассобачий жид не положит значка нечистою своею рукою на святой пасхе, то и святить пасхи нельзя.

    — Врет он, паны-браты, не может быть того, чтобы нечистый жид клал значок на святой пасхе!

    — Слушайте!.. еще не то расскажу: и ксендзы ездят теперь по всей Украйне в таратайках. Да не то беда, что в таратайках, а то беда, что запрягают уже не коней, а просто православных христиан. Слушайте! еще не то расскажу: уже говорят, жидовки шьют себе юбки из поповских риз. Вот какие дела водятся на Украйне, панове! А вы тут сидите на Запорожье да гуляете, да, видно, татарин такого задал вам страху, что у вас уже ни глаз, ни ушей — ничего нет, и вы не слышите, что делается на свете.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/feed/ 0 1377
    Степь https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/ https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:37 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/

    Степь

    Aproximadamente 28.420 palavras.

    Степь
    https://ru.wikisource.org/wiki/Степь_(Чехов)

    I

    Из N., уездного города Z-ой губернии, ранним июльским утром выехала и с громом покатила по почтовому тракту безрессорная, ошарпанная бричка, одна из тех допотопных бричек, на которых ездят теперь на Руси только купеческие приказчики, гуртовщики и небогатые священники. Она тарахтела и взвизгивала при малейшем движении; ей угрюмо вторило ведро, привязанное к ее задку, — и по одним этим звукам да по жалким кожаным тряпочкам, болтавшимся на ее облезлом теле, можно было судить о ее ветхости и готовности идти в слом.

    В бричке сидело двое N-ских обывателей: N-ский купец Иван Иваныч Кузьмичов, бритый, в очках и в соломенной шляпе, больше похожий на чиновника, чем на купца, и другой — отец Христофор Сирийский, настоятель N-ской Николаевской церкви, маленький длинноволосый старичок в сером парусиновом кафтане, в широкополом цилиндре и в шитом, цветном поясе. Первый о чем-то сосредоточенно думал и встряхивал головою, чтобы прогнать дремоту; на лице его привычная деловая сухость боролась с благодушием человека, только что простившегося с родней и хорошо выпившего; второй же влажными глазками удивленно глядел на мир божий и улыбался так широко, что, казалось, улыбка захватывала даже поля цилиндра; лицо его было красно и имело озябший вид. Оба они, как Кузьмичов, так и о. Христофор, ехали теперь продавать шерсть. Прощаясь с домочадцами, они только что сытно закусили пышками со сметаной и, несмотря на раннее утро, выпили… Настроение духа у обоих было прекрасное.

    Кроме только что описанных двух и кучера Дениски, неутомимо стегавшего по паре шустрых гнедых лошадок, в бричке находился еще один пассажир — мальчик лет девяти, с темным от загара и мокрым от слез лицом. Это был Егорушка, племянник Кузьмичова. С разрешения дяди и с благословения о. Христофора, он ехал куда-то поступать в гимназию. Его мамаша, Ольга Ивановна, вдова коллежского секретаря и родная сестра Кузьмичова, любившая образованных людей и благородное общество, умолила своего брата, ехавшего продавать шерсть, взять с собою Егорушку и отдать его в гимназию; и теперь мальчик, не понимая, куда и зачем он едет, сидел на облучке рядом с Дениской, держался за его локоть, чтоб не свалиться, и подпрыгивал, как чайник на конфорке. От быстрой езды его красная рубаха пузырем вздувалась на спине и новая ямщицкая шляпа с павлиньим пером то и дело сползала на затылок. Он чувствовал себя в высшей степени несчастным человеком и хотел плакать.

    Когда бричка проезжала мимо острога, Егорушка взглянул на часовых, тихо ходивших около высокой белой стены, на маленькие решетчатые окна, на крест, блестевший на крыше, и вспомнил, как неделю тому назад, в день Казанской божией матери, он ходил с мамашей в острожную церковь на престольный праздник; а еще ранее, на Пасху, он приходил в острог с кухаркой Людмилой и с Дениской и приносил сюда куличи, яйца, пироги и жареную говядину; арестанты благодарили и крестились, а один из них подарил Егорушке оловянные запонки собственного изделия.

    Мальчик всматривался в знакомые места, а ненавистная бричка бежала мимо и оставляла всё позади. За острогом промелькнули черные, закопченные кузницы, за ними уютное, зеленое кладбище, обнесенное оградой из булыжника; из-за ограды весело выглядывали белые кресты и памятники, которые прячутся в зелени вишневых деревьев и издали кажутся белыми пятнами. Егорушка вспомнил, что, когда цветет вишня, эти белые пятна мешаются с вишневыми цветами в белое море; а когда она спеет, белые памятники и кресты бывают усыпаны багряными, как кровь, точками. За оградой под вишнями день и ночь спали Егорушкин отец и бабушка Зинаида Даниловна. Когда бабушка умерла, ее положили в длинный, узкий гроб и прикрыли двумя пятаками ее глаза, которые не хотели закрываться. До своей смерти она была жива и носила с базара мягкие бублики, посыпанные маком, теперь же она спит, спит…

    А за кладбищем дымились кирпичные заводы. Густой, черный дым большими клубами шел из-под длинных камышовых крыш, приплюснутых к земле, и лениво поднимался вверх. Небо над заводами и кладбищем было смугло, и большие тени от клубов дыма ползли по полю и через дорогу. В дыму около крыш двигались люди и лошади, покрытые красной пылью…

    За заводами кончался город и начиналось поле. Егорушка в последний раз оглянулся на город, припал лицом к локтю Дениски и горько заплакал…

    — Ну, не отревелся еще, рёва! — сказал Кузьмичов. — Опять, баловник, слюни распустил! Не хочешь ехать, так оставайся. Никто силой не тянет!

    — Ничего, ничего, брат Егор, ничего… — забормотал скороговоркой о. Христофор. — Ничего, брат… Призывай бога… Не за худом едешь, а за добром. Ученье, как говорится, свет, а неученье — тьма… Истинно так.

    — Хочешь вернуться? — спросил Кузьмичов.

    — Хо… хочу… — ответил Егорушка, всхлипывая.

    — И вернулся бы. Всё равно попусту едешь, за семь верст киселя хлебать.

    — Ничего, ничего, брат… — продолжал о. Христофор. — Бога призывай… Ломоносов так же вот с рыбарями ехал, однако из него вышел человек на всю Европу. Умственность, воспринимаемая с верой, дает плоды, богу угодные. Как сказано в молитве? Создателю во славу, родителям же нашим на утешение, церкви и отечеству на пользу… Так-то.

    — Польза разная бывает… — сказал Кузьмичов, закуривая дешевую сигару. — Иной двадцать лет обучается, а никакого толку.

    — Это бывает.

    — Кому наука в пользу, а у кого только ум путается. Сестра — женщина непонимающая, норовит всё по благородному и хочет, чтоб из Егорки ученый вышел, а того не понимает, что я и при своих занятиях мог бы Егорку на век осчастливить. Я это к тому вам объясняю, что ежели все пойдут в ученые да в благородные, тогда некому будет торговать и хлеб сеять. Все с голоду поумирают.

    — А ежели все будут торговать и хлеб сеять, тогда некому будет учения постигать.

    И думая, что оба они сказали нечто убедительное и веское, Кузьмичов и о. Христофор сделали серьезные лица и одновременно кашлянули. Дениска, прислушивавшийся к их разговору и ничего не понявший, встряхнул головой и, приподнявшись, стегнул по обеим гнедым. Наступило молчание.

    Между тем перед глазами ехавших расстилалась уже широкая, бесконечная равнина, перехваченная цепью холмов. Теснясь и выглядывая друг из-за друга, эти холмы сливаются в возвышенность, которая тянется вправо от дороги до самого горизонта и исчезает в лиловой дали; едешь-едешь и никак не разберешь, где она начинается и где кончается… Солнце уже выглянуло сзади из-за города и тихо, без хлопот принялось за свою работу. Сначала, далеко впереди, где небо сходится с землею, около курганчиков и ветряной мельницы, которая издали похожа на маленького человечка, размахивающего руками, поползла по земле широкая ярко-желтая полоса; через минуту такая же полоса засветилась несколько ближе, поползла вправо и охватила холмы; что-то теплое коснулось Егорушкиной спины, полоса света, подкравшись сзади, шмыгнула через бричку и лошадей, понеслась навстречу другим полосам, и вдруг вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полутень, улыбнулась и засверкала росой.

    Сжатая рожь, бурьян, молочай, дикая конопля — всё, побуревшее от зноя, рыжее и полумертвое, теперь омытое росою и обласканное солнцем, оживало, чтоб вновь зацвести. Над дорогой с веселым криком носились старички, в траве перекликались суслики, где-то далеко влево плакали чибисы. Стадо куропаток, испуганное бричкой, вспорхнуло и со своим мягким «тррр» полетело к холмам. Кузнечики, сверчки, скрипачи и медведки затянули в траве свою скрипучую, монотонную музыку.

    Но прошло немного времени, роса испарилась, воздух застыл, и обманутая степь приняла свой унылый июльский вид. Трава поникла, жизнь замерла. Загорелые холмы, буро-зеленые, вдали лиловые, со своими покойными, как тень, тонами, равнина с туманной далью и опрокинутое над ними небо, которое в степи, где нет лесов и высоких гор, кажется страшно глубоким и прозрачным, представлялись теперь бесконечными, оцепеневшими от тоски…

    Как душно и уныло! Бричка бежит, а Егорушка видит всё одно и то же — небо, равнину, холмы… Музыка в траве приутихла. Старички улетели, куропаток не видно. Над поблекшей травой, от нечего делать, носятся грачи; все они похожи друг на друга и делают степь еще более однообразной.

    Летит коршун над самой землей, плавно взмахивая крыльями, и вдруг останавливается в воздухе, точно задумавшись о скуке жизни, потом встряхивает крыльями и стрелою несется над степью, и непонятно, зачем он летает и что ему нужно. А вдали машет крыльями мельница…

    Для разнообразия мелькнет в бурьяне белый череп или булыжник; вырастет на мгновение серая каменная баба или высохшая ветла с синей ракшей на верхней ветке, перебежит дорогу суслик, и — опять бегут мимо глаз бурьян, холмы, грачи…

    Но вот, слава богу, навстречу едет воз со снопами. На самом верху лежит девка. Сонная, изморенная зноем, поднимает она голову и глядит на встречных. Дениска зазевался на нее, гнедые протягивают морды к снопам, бричка, взвизгнув, целуется с возом, и колючие колосья, как веником, проезжают по цилиндру о. Христофора.

    — На людей едешь, пухлая! — кричит Дениска. — Ишь, рожу-то раскорячило, словно шмель укусил!

    Девка сонно улыбается и, пошевелив губами, опять ложится… А вот на холме показывается одинокий тополь; кто его посадил и зачем он здесь — бог его знает. От его стройной фигуры и зеленой одежды трудно оторвать глаза. Счастлив ли этот красавец? Летом зной, зимой стужа и метели, осенью страшные ночи, когда видишь только тьму и не слышишь ничего, кроме беспутного, сердито воющего ветра, а главное — всю жизнь один, один… За тополем ярко-желтым ковром, от верхушки холма до самой дороги, тянутся полосы пшеницы. На холме хлеб уже скошен и убран в копны, а внизу еще только косят… Шесть косарей стоят рядом и взмахивают косами, а косы весело сверкают и в такт, все вместе издают звук: «Вжжи, вжжи!» По движениям баб, вяжущих снопы, по лицам косарей, по блеску кос видно, что зной жжет и душит. Черная собака с высунутым языком бежит от косарей навстречу к бричке, вероятно с намерением залаять, но останавливается на полдороге и равнодушно глядит на Дениску, грозящего ей кнутом: жарко лаять! Одна баба поднимается и, взявшись обеими руками за измученную спину, провожает глазами кумачовую рубаху Егорушки. Красный ли цвет ей понравился, или вспомнила она про своих детей, только долго стоит она неподвижно и смотрит вслед…

    Но вот промелькнула и пшеница. Опять тянется выжженная равнина, загорелые холмы, знойное небо, опять носится над землею коршун. Вдали по-прежнему машет крыльями мельница и всё еще она похожа на маленького человечка, размахивающего руками. Надоело глядеть на нее и кажется, что до нее никогда не доедешь, что она бежит от брички.

    О. Христофор и Кузьмичов молчали. Дениска стегал по гнедым и покрикивал, а Егорушка уж не плакал, а равнодушно глядел по сторонам. Зной и степная скука утомили его. Ему казалось, что он давно уже едет и подпрыгивает, что солнце давно уже печет ему в спину. Не проехали еще и десяти верст, а он уже думал: «Пора бы отдохнуть!» С лица дяди мало-помалу сошло благодушие и осталась одна только деловая сухость, а бритому, тощему лицу, в особенности когда оно в очках, когда нос и виски покрыты пылью, эта сухость придает неумолимое, инквизиторское выражение. Отец же Христофор не переставал удивленно глядеть на мир божий и улыбаться. Молча, он думал о чем-то хорошем и веселом, и добрая, благодушная улыбка застыла на его лице. Казалось, что и хорошая, веселая мысль застыла в его мозгу от жары…

    — А что, Дениска, догоним нынче обозы? — спросил Кузьмичов.

    Дениска поглядел на небо, приподнялся, стегнул по лошадям и потом уже ответил:

    — К ночи, бог даст, догоним…

    Послышался собачий лай. Штук шесть громадных степных овчарок вдруг, выскочив точно из засады, с свирепым воющим лаем бросились навстречу бричке. Все они, необыкновенно злые, с мохнатыми паучьими мордами и с красными от злобы глазами, окружили бричку и, ревниво толкая друг друга, подняли хриплый рев. Они ненавидели страстно и, кажется, готовы были изорвать в клочья и лошадей, и бричку, и людей… Дениска, любивший дразнить и стегать, обрадовался случаю и, придав своему лицу злорадное выражение, перегнулся и хлестнул кнутом по овчарке. Псы пуще захрипели, лошади понесли; и Егорушка, еле державшийся на передке, глядя на глаза и зубы собак, понимал, что, свались он, его моментально разнесут в клочья, но страха не чувствовал, а глядел так же злорадно, как Дениска, и жалел, что у него в руках нет кнута.

    Бричка поравнялась с отарой овец.

    — Стой! — закричал Кузьмичов. — Держи! Тпрр…

    Дениска подался всем туловищем назад и осадил гнедых. Бричка остановилась.

    — Поди сюда! — крикнул Кузьмичов чебану. — Уйми собак, будь они прокляты!

    Старик-чебан, оборванный и босой, в теплой шапке, с грязным мешком у бедра и с крючком на длинной палке — совсем ветхозаветная фигура — унял собак и, снявши шапку, подошел к бричке. Точно такая же ветхозаветная фигура стояла, не шевелясь, на другом краю отары и равнодушно глядела на проезжих.

    — Чья это отара? — спросил Кузьмичов.

    — Варламовская! — громко ответил старик.

    — Варламовская! — повторил чебан, стоявший на другом краю отары.

    — Что, проезжал тут вчерась Варламов или нет?

    — Никак нет… Приказчик ихний проезжали, это точно…

    — Трогай!

    Бричка покатила дальше, и чебаны со своими злыми собаками остались позади. Егорушка нехотя глядел вперед на лиловую даль, и ему уже начинало казаться, что мельница, машущая крыльями, приближается. Она становилась всё больше и больше, совсем выросла, и уж можно было отчетливо разглядеть ее два крыла. Одно крыло было старое, заплатанное, другое только недавно сделано из нового дерева и лоснилось на солнце.

    Бричка ехала прямо, а мельница почему-то стала уходить влево. Ехали, ехали, а она всё уходила влево и не исчезала из глаз.

    — Славный ветряк поставил сыну Болтва! — заметил Дениска.

    — А что-то хутора его не видать.

    — Он туда, за балочкой.

    Скоро показался и хутор Болтвы, а ветряк всё еще не уходил назад, не отставал, глядел на Егорушку своим лоснящимся крылом и махал. Какой колдун!

    II

    Около полудня бричка свернула с дороги вправо, проехала немного шагом и остановилась. Егорушка услышал тихое, очень ласковое журчанье и почувствовал, что к его лицу прохладным бархатом прикоснулся какой-то другой воздух. Из холма, склеенного природой из громадных, уродливых камней, сквозь трубочку из болиголова, вставленную каким-то неведомым благодетелем, тонкой струйкой бежала вода. Она падала на землю и, прозрачная, веселая, сверкающая на солнце и тихо ворча, точно воображая себя сильным и бурным потоком, быстро бежала куда-то влево. Недалеко от холма маленькая речка расползалась в лужицу; горячие лучи и раскаленная почва, жадно выпивая ее, отнимали у нее силу; но немножко далее она, вероятно, сливалась с другой такою же речонкой, потому что шагах в ста от холма по ее течению зеленела густая, пышная осока, из которой, когда подъезжала бричка, с криком вылетело три бекаса.

    Путники расположились у ручья отдыхать и кормить лошадей. Кузьмичов, о. Христофор и Егорушка сели в жидкой тени, бросаемой бричкою и распряженными лошадьми, на разостланном войлоке и стали закусывать. Хорошая, веселая мысль, застывшая от жары в мозгу о. Христофора, после того, как он напился воды и съел одно печеное яйцо, запросилась наружу. Он ласково взглянул на Егорушку, пожевал и начал:

    — Я сам, брат, учился. С самого раннего возраста бог вложил в меня смысл и понятие, так что я не в пример прочим, будучи еще таким, как ты, утешал родителей и наставников своим разумением. Пятнадцати лет мне еще не было, а я уж говорил и стихи сочинял по-латынски всё равно как по-русски. Помню, был я жезлоносцем у преосвященного Христофора. Раз после обедни, как теперь помню, в день тезоименитства благочестивейшего государя Александра Павловича Благословенного, он разоблачался в алтаре, поглядел на меня ласково и спрашивает: « Puer bone, quam appellaris ?» А я отвечаю: « Christophorus sum » . А он: « Ergo connominati sumus », то есть, мы, значит, тезки… Потом спрашивает по-латынски: «Чей ты?» Я и отвечаю тоже по-латынски, что я сын диакона Сирийского в селе Лебединском. Видя такую мою скороспешность и ясность ответов, преосвященный благословил меня и сказал: «Напиши отцу, что я его не оставлю, а тебя буду иметь в виду». Протоиереи и священники, которые в алтаре были, слушая латинский диспут, тоже немало удивлялись, и каждый в похвалу мне изъявил свое удовольствие. Еще у меня усов не было, а я уж, брат, читал и по-латынски, и по-гречески, и по-французски, знал философию, математику, гражданскую историю и все науки. Память мне бог дал на удивление. Бывало, которое прочту раза два, наизусть помню. Наставники и благодетели мои удивлялись и так предполагали, что из меня выйдет ученейший муж, светильник церкви. Я и сам думал в Киев ехать, науки продолжать, да родители не благословили. «Ты, говорил отец, весь век учиться будешь, когда же мы тебя дождемся?» Слыша такие слова, я бросил науки и поступил на место. Оно, конечно, ученый из меня не вышел, да зато я родителей не ослушался, старость их успокоил, похоронил с честью. Послушание паче поста и молитвы!

    — Должно быть, вы уж все науки забыли! — заметил Кузьмичов.

    — Как не забыть? Слава богу, уж восьмой десяток пошел! Из философии и риторики кое-что еще помню, а языки и математику совсем забыл.

    О. Христофор зажмурил глаза, подумал и сказал вполголоса:

    — Что такое существо? Существо есть вещь самобытна, не требуя иного ко своему исполнению.

    Он покрутил головой и засмеялся от умиления.

    — Духовная пища! — сказал он. — Истинно, материя питает плоть, а духовная пища душу!

    — Науки науками, — вздохнул Кузьмичов, — а вот как не догоним Варламова, так и будет нам наука.

    — Человек — не иголка, найдем. Он теперь в этих местах кружится.

    Над осокой пролетели знакомые три бекаса, и в их писке слышались тревога и досада, что их согнали с ручья. Лошади степенно жевали и пофыркивали; Дениска ходил около них и, стараясь показать, что он совершенно равнодушен к огурцам, пирогам и яйцам, которые ели хозяева, весь погрузился в избиение слепней и мух, облеплявших лошадиные животы и спины. Он аппетитно, издавая горлом какой-то особенный, ехидно-победный звук, хлопал по своим жертвам, а в случае неудачи досадливо крякал и провожал глазами всякого счастливца, избежавшего смерти.

    — Дениска, где ты там! Поди ешь! — сказал Кузьмичов, глубоко вздыхая и тем давая знать, что он уже наелся.

    Дениска несмело подошел к войлоку и выбрал себе пять крупных и желтых огурцов, так называемых «желтяков» (выбрать помельче и посвежее он посовестился), взял два печеных яйца, черных и с трещинами, потом нерешительно, точно боясь, чтобы его не ударили по протянутой руке, коснулся пальцем пирожка.

    — Бери, бери! — поторопил его Кузьмичов. Дениска решительно взял пирог и, отойдя далеко в сторону, сел на земле, спиной к бричке. Тотчас же послышалось такое громкое жеванье, что даже лошади обернулись и подозрительно поглядели на Дениску.

    Закусивши, Кузьмичов достал из брички мешок с чем-то и сказал Егорушке:

    — Я буду спать, а ты поглядывай, чтобы у меня из-под головы этого мешка не вытащили.

    О. Христофор снял рясу, пояс и кафтан, и Егорушка, взглянув на него, замер от удивления. Он никак не предполагал, что священники носят брюки, а на о. Христофоре были настоящие парусинковые брюки, засунутые в высокие сапоги, и кургузая пестрядинная курточка. Глядя на него, Егорушка нашел, что в этом неподобающем его сану костюме он, со своими длинными волосами и бородой, очень похож на Робинзона Крузе. Разоблачившись, о. Христофор и Кузьмичов легли в тень под бричкой, лицом друг к другу, и закрыли глаза. Дениска, кончив жевать, растянулся на припеке животом вверх и тоже закрыл глаза.

    — Поглядывай, чтоб кто коней не увел! — сказал он Егорушке и тотчас же заснул.

    Наступила тишина. Слышно было только, как фыркали и жевали лошади да похрапывали спящие; где-то не близко плакал один чибис и изредка раздавался писк трех бекасов, прилетавших поглядеть, не уехали ли непрошеные гости; мягко картавя, журчал ручеек, но все эти звуки не нарушали тишины, не будили застывшего воздуха, а, напротив, вгоняли природу в дремоту.

    Егорушка, задыхаясь от зноя, который особенно чувствовался теперь после еды, побежал к осоке и отсюда оглядел местность. Увидел он то же самое, что видел и до полудня: равнину, холмы, небо, лиловую даль; только холмы стояли поближе, да не было мельницы, которая осталась далеко назади. Из-за скалистого холма, где тек ручей, возвышался другой, поглаже и пошире; на нем лепился небольшой поселок из пяти-шести дворов. Около изб не было видно ни людей, ни деревьев, ни теней, точно поселок задохнулся в горячем воздухе и высох. От нечего делать Егорушка поймал в траве скрипача, поднес его в кулаке к уху и долго слушал, как тот играл на своей скрипке. Когда надоела музыка, он погнался за толпой желтых бабочек, прилетавших к осоке на водопой, и сам не заметил, как очутился опять возле брички. Дядя и о. Христофор крепко спали; сон их должен был продолжаться часа два-три, пока не отдохнут лошади… Как же убить это длинное время и куда деваться от зноя! Задача мудреная… Машинально Егорушка подставил рот под струйку, бежавшую из трубочки; во рту его стало холодно и запахло болиголовом; пил он сначала с охотой, потом через силу и до тех пор, пока острый холод изо рта не побежал по всему телу и пока вода не полилась по сорочке. Затем он подошел к бричке и стал глядеть на спящих. Лицо дяди по-прежнему выражало деловую сухость. Фанатик своего дела, Кузьмичов всегда, даже во сне и за молитвой в церкви, когда пели «Иже херувимы», думал о своих делах, ни на минуту не мог забыть о них, и теперь, вероятно, ему снились тюки с шерстью, подводы, цены, Варламов… Отец же Христофор, человек мягкий, легкомысленный и смешливый, во всю свою жизнь не знал ни одного такого дела, которое, как удав, могло бы сковать его душу. Во всех многочисленных делах, за которые он брался на своем веку, его прельщало не столько само дело, сколько суета и общение с людьми, присущие всякому предприятию. Так, в настоящей поездке его интересовали не столько шерсть, Варламов и цены, сколько длинный путь, дорожные разговоры, спанье под бричкой, еда не вовремя… И теперь, судя по его лицу, ему снились, должно быть, преосвященный Христофор, латинский диспут, его попадья, пышки со сметаной и всё такое, что не могло сниться Кузьмичову.

    В то время, как Егорушка смотрел на сонные лица, неожиданно послышалось тихое пение. Где-то не близко пела женщина, а где именно и в какой стороне, трудно было понять. Песня тихая, тягучая и заунывная, похожая на плач и едва уловимая слухом, слышалась то справа, то слева, то сверху, то из-под земли, точно над степью носился невидимый дух и пел. Егорушка оглядывался и не понимал, откуда эта странная песня; потом же, когда он прислушался, ему стало казаться, что это пела трава; в своей песне она, полумертвая, уже погибшая, без слов, но жалобно и искренно убеждала кого-то, что она ни в чем не виновата, что солнце выжгло ее понапрасну; она уверяла, что ей страстно хочется жить, что она еще молода и была бы красивой, если бы не зной и не засуха; вины не было, но она все-таки просила у кого-то прощения и клялась, что ей невыносимо больно, грустно и жалко себя…

    Егорушка послушал немного и ему стало казаться, что от заунывной, тягучей песни воздух сделался душнее, жарче и неподвижнее… Чтобы заглушить песню, он, напевая и стараясь стучать ногами, побежал к осоке. Отсюда он поглядел во все стороны и нашел того, кто пел. Около крайней избы поселка стояла баба в короткой исподнице, длинноногая и голенастая, как цапля, и что-то просеивала; из-под ее решета вниз по бугру лениво шла белая пыль. Теперь было очевидно, что пела она. На сажень от нее неподвижно стоял маленький мальчик в одной сорочке и без шапки. Точно очарованный песнею, он не шевелился и глядел куда-то вниз, вероятно, на кумачовую рубаху Егорушки.

    Песня стихла. Егорушка поплелся к бричке и опять, от нечего делать, занялся струйкой воды.

    И опять послышалась тягучая песня. Пела всё та же голенастая баба за бугром в поселке. К Егорушке вдруг вернулась его скука. Он оставил трубочку и поднял глаза вверх. То, что увидел он, было так неожиданно, что он немножко испугался. Над его головой на одном из больших неуклюжих камней стоял маленький мальчик в одной рубахе, пухлый, с большим, оттопыренным животом и на тоненьких ножках, тот самый, который раньше стоял около бабы. С тупым удивлением и не без страха, точно видя перед собой выходцев с того света, он, не мигая и разинув рот, оглядывал кумачовую рубаху Егорушки и бричку. Красный цвет рубахи манил и ласкал его, а бричка и спавшие под ней люди возбуждали его любопытство; быть может, он и сам не заметил, как приятный красный цвет и любопытство притянули его из поселка вниз, и, вероятно, теперь удивлялся своей смелости. Егорушка долго оглядывал его, а он Егорушку. Оба молчали и чувствовали некоторую неловкость. После долгого молчания Егорушка спросил:

    — Тебя как звать?

    Щеки незнакомца еще больше распухли; он прижался спиной к камню, выпучил глаза, пошевелил губами и ответил сиплым басом:

    — Тит.

    Больше мальчики не сказали друг другу ни слова. Помолчав еще немного и не отрывая глаз от Егорушки, таинственный Тит задрал вверх одну ногу, нащупал пяткой точку опоры и взобрался на камень; отсюда он, пятясь назад и глядя в упор на Егорушку, точно боясь, чтобы тот не ударил его сзади, поднялся на следующий камень и так поднимался до тех пор, пока совсем не исчез за верхушкой бугра.

    Проводив его глазами, Егорушка обнял колени руками и склонил голову… Горячие лучи жгли ему затылок, шею и спину. Заунывная песня то замирала, то опять проносилась в стоячем, душном воздухе, ручей монотонно журчал, лошади жевали, а время тянулось бесконечно, точно и оно застыло и остановилось. Казалось, что с утра прошло уже сто лет… Не хотел ли бог, чтобы Егорушка, бричка и лошади замерли в этом воздухе и, как холмы, окаменели бы и остались навеки на одном месте?

    Егорушка поднял голову и посоловевшими глазами поглядел вперед себя; лиловая даль, бывшая до сих пор неподвижною, закачалась и вместе с небом понеслась куда-то еще дальше… Она потянула за собою бурую траву, осоку, и Егорушка понесся с необычайною быстротою за убегавшею далью. Какая-то сила бесшумно влекла его куда-то, а за ним вдогонку неслись зной и томительная песня. Егорушка склонил голову и закрыл глаза…

    Первый проснулся Дениска. Его что-то укусило, потому что он вскочил, быстро почесал плечо и проговорил:

    — Анафема идолова, нет на тебя погибели!

    Затем он подошел к ручью, напился и долго умывался. Его фырканье и плеск воды вывели Егорушку из забытья. Мальчик поглядел на его мокрое лицо, покрытое каплями и крупными веснушками, которые делали лицо похожим на мрамор, и спросил:

    — Скоро поедем?

    Дениска поглядел, как высоко стоит солнце, и ответил:

    — Должно, скоро.

    Он вытерся подолом рубахи и, сделав очень серьезное лицо, запрыгал на одной ноге.

    — А ну-ка, кто скорей доскачет до осоки! — сказал он.

    Егорушка был изнеможен зноем и полусном, но все-таки поскакал за ним. Дениске было уже около 20-ти лет, служил он в кучерах и собирался жениться, но не перестал еще быть маленьким. Он очень любил пускать змеи, гонять голубей, играть в бабки, бегать вдогонки и всегда вмешивался в детские игры и ссоры. Нужно было только хозяевам уйти или уснуть, чтобы он занялся чем-нибудь вроде прыганья на одной ножке или подбрасыванья камешков. Всякому взрослому, при виде того искреннего увлечения, с каким он резвился в обществе малолетков, трудно было удержаться, чтобы не проговорить: «Этакая дубина!» Дети же во вторжении большого кучера в их область не видели ничего странного: пусть играет, лишь бы не дрался! Точно так маленькие собаки не видят ничего странного, когда в их компанию затесывается какой-нибудь большой, искренний пес и начинает играть с ними.

    Дениска перегнал Егорушку и, по-видимому, остался этим очень доволен. Он подмигнул глазом и, чтобы показать, что он может проскакать на одной ножке какое угодно пространство, предложил Егорушке, не хочет ли тот проскакать с ним по дороге и оттуда, не отдыхая, назад к бричке? Егорушка отклонил это предложение, потому что очень запыхался и ослабел.

    Вдруг Дениска сделал очень серьезное лицо, какого он не делал, даже когда Кузьмичов распекал его или замахивался на него палкой; прислушиваясь, он тихо опустился на одно колено, и на лице его показалось выражение строгости и страха, какое бывает у людей, слышащих ересь. Он нацелился на одну точку глазами, медленно поднял вверх кисть руки, сложенную лодочкой, и вдруг упал животом на землю и хлопнул лодочкой по траве.

    — Есть! — прохрипел он торжествующе и, вставши, поднес к глазам Егорушки большого кузнечика.

    Думая, что это приятно кузнечику, Егорушка и Дениска погладили его пальцами по широкой зеленой спине и потрогали его усики. Потом Дениска поймал жирную муху, насосавшуюся крови, и предложил ее кузнечику. Тот очень равнодушно, точно давно уже был знаком с Дениской, задвигал своими большими, похожими на забрало челюстями и отъел мухе живот. Его выпустили, он сверкнул розовой подкладкой своих крыльев и, опустившись в траву, тотчас же затрещал свою песню. Выпустили и муху; она расправила крылья и без живота полетела к лошадям.

    Из-под брички послышался глубокий вздох. Это проснулся Кузьмичов. Он быстро поднял голову, беспокойно поглядел вдаль, и по этому взгляду, безучастно скользнувшему мимо Егорушки и Дениски, видно было, что, проснувшись, он думал о шерсти и Варламове.

    — Отец Христофор, вставайте, пора! — заговорил он встревоженно. — Будет спать, и так уж дело проспали! Дениска, запрягай!

    О. Христофор проснулся с такою же улыбкою, с какою уснул. Лицо его от сна помялось, поморщилось и, казалось, стало вдвое меньше. Умывшись и одевшись, он не спеша вытащил из кармана маленький засаленный псалтирь и, став лицом к востоку, начал шёпотом читать и креститься.

    — Отец Христофор! — сказал укоризненно Кузьмичов. — Пора ехать, уж лошади готовы, а вы ей-богу…

    — Сейчас, сейчас… — забормотал о. Христофор. — Кафизмы почитать надо… Не читал еще нынче.

    — Можно и после с кафизмами.

    — Иван Иваныч, на каждый день у меня положение… Нельзя.

    — Бог не взыскал бы.

    Целую четверть часа о. Христофор стоял неподвижно лицом к востоку и шевелил губами, а Кузьмичов почти с ненавистью глядел на него и нетерпеливо пожимал плечами. Особенно его сердило, когда о. Христофор после каждой «славы» втягивал в себя воздух, быстро крестился и намеренно громко, чтоб другие крестились, говорил трижды:

    — Аллилуя, аллилуя, аллилуя, слава тебе, боже!

    Наконец он улыбнулся, поглядел вверх на небо и, кладя псалтирь в карман, сказал:

    — Fini!

    Через минуту бричка тронулась в путь. Точно она ехала назад, а не дальше, путники видели то же самое, что и до полудня. Холмы всё еще тонули в лиловой дали, и не было видно их конца; мелькал бурьян, булыжник, проносились сжатые полосы, и всё те же грачи да коршун, солидно взмахивающий крыльями, летали над степью. Воздух всё больше застывал от зноя и тишины, покорная природа цепенела в молчании… Ни ветра, ни бодрого, свежего звука, ни облачка.

    Но вот, наконец, когда солнце стало спускаться к западу, степь, холмы и воздух не выдержали гнета и, истощивши терпение, измучившись, попытались сбросить с себя иго. Из-за холмов неожиданно показалось пепельно-седое кудрявое облако. Оно переглянулось со степью — я, мол, готово — и нахмурилось. Вдруг в стоячем воздухе что-то порвалось, сильно рванул ветер и с шумом, со свистом закружился по степи. Тотчас же трава и прошлогодний бурьян подняли ропот, на дороге спирально закружилась пыль, побежала по степи и, увлекая за собой солому, стрекоз и перья, черным вертящимся столбом поднялась к небу и затуманила солнце. По степи, вдоль и поперек, спотыкаясь и прыгая, побежали перекати-поле, а одно из них попало в вихрь, завертелось, как птица, полетело к небу и, обратившись там в черную точку, исчезло из виду. За ним понеслось другое, потом третье, и Егорушка видел, как два перекати-поле столкнулись в голубой вышине и вцепились друг в друга, как на поединке.

    У самой дороги вспорхнул стрепет. Мелькая крыльями и хвостом, он, залитый солнцем, походил на рыболовную блесну или на прудового мотылька, у которого, когда он мелькает над водой, крылья сливаются с усиками и кажется, что усики растут у него и спереди, и сзади, и с боков… Дрожа в воздухе, как насекомое, играя своей пестротой, стрепет поднялся высоко вверх по прямой линии, потом, вероятно испуганный облаком пыли, понесся в сторону и долго еще было видно его мелькание…

    А вот, встревоженный вихрем и не понимая, в чем дело, из травы вылетел коростель. Он летел за ветром, а не против, как все птицы; от этого его перья взъерошились, весь он раздулся до величины курицы и имел очень сердитый, внушительный вид. Одни только грачи, состарившиеся в степи и привыкшие к степным переполохам, покойно носились над травой или же равнодушно, ни на что не обращая внимания, долбили своими толстыми клювами черствую землю.

    За холмами глухо прогремел гром; подуло свежестью. Дениска весело свистнул и стегнул по лошадям. О. Христофор и Кузьмичов, придерживая свои шляпы, устремили глаза на холмы… Хорошо, если бы брызнул дождь!

    Еще бы, кажется, небольшое усилие, одна потуга, и степь взяла бы верх. Но невидимая гнетущая сила мало-помалу сковала ветер и воздух, уложила пыль, и опять, как будто ничего не было, наступила тишина. Облако спряталось, загорелые холмы нахмурились, воздух покорно застыл и одни только встревоженные чибисы где-то плакали и жаловались на судьбу…

    Затем скоро наступил вечер.

    III

    В вечерних сумерках показался большой одноэтажный дом с ржавой железной крышей и с темными окнами. Этот дом назывался постоялым двором, хотя возле него никакого двора не было и стоял он посреди степи, ничем не огороженный. Несколько в стороне от него темнел жалкий вишневый садик с плетнем, да под окнами, склонив свои тяжелые головы, стояли спавшие подсолнечники. В садике трещала маленькая мельничка, поставленная для того, чтобы пугать стуком зайцев. Больше же около дома не было видно и слышно ничего, кроме степи.

    Едва бричка остановилась около крылечка с навесом, как в доме послышались радостные голоса — один мужской, другой женский, — завизжала дверь на блоке, и около брички в одно мгновение выросла высокая тощая фигура, размахивавшая руками и фалдами. Это был хозяин постоялого двора Мойсей Мойсеич, немолодой человек с очень бледным лицом и с черной, как тушь, красивой бородой. Одет он был в поношенный черный сюртук, который болтался на его узких плечах, как на вешалке, и взмахивал фалдами, точно крыльями, всякий раз, как Мойсей Мойсеич от радости или в ужасе всплескивал руками. Кроме сюртука, на хозяине были еще широкие белые панталоны навыпуск и бархатная жилетка с рыжими цветами, похожими на гигантских клопов.

    Мойсей Мойсеич, узнав приехавших, сначала замер от наплыва чувств, потом всплеснул руками и простонал. Сюртук его взмахнул фалдами, спина согнулась в дугу и бледное лицо покривилось такой улыбкой, как будто видеть бричку для него было не только приятно, но и мучительно сладко.

    — Ах, боже мой, боже мой! — заговорил он тонким певучим голосом, задыхаясь, суетясь и своими телодвижениями мешая пассажирам вылезти из брички. — И такой сегодня для меня счастливый день! Ах, да что же я таперичка должен делать! Иван Иваныч! Отец Христофор! Какой же хорошенький паничок сидит на козлах, накажи меня бог! Ах, боже ж мой, да что же я стою на одном месте и не зову гостей в горницу? Пожалуйте, покорнейше прошу… милости просим! Давайте мне все ваши вещи… Ах, боже мой!

    Мойсей Мойсеич, шаря в бричке и помогая приезжим вылезать, вдруг обернулся назад и закричал таким диким, придушенным голосом, как будто тонул и звал на помощь:

    — Соломон! Соломон!

    — Соломон! Соломон! — повторил в доме женский голос.

    Дверь на блоке завизжала, и на пороге показался невысокий молодой еврей, рыжий, с большим птичьим носом и с плешью среди жестких кудрявых волос; одет он был в короткий, очень поношенный пиджак, с закругленными фалдами и с короткими рукавами, и в короткие триковые брючки, отчего сам казался коротким и кургузым, как ощипанная птица. Это был Соломон, брат Мойсея Мойсеича. Он молча, не здороваясь, а только как-то странно улыбаясь, подошел к бричке.

    — Иван Иваныч и отец Христофор приехали! — сказал ему Мойсей Мойсеич таким тоном, как будто боялся, что тот ему не поверит. — Ай, вай, удивительное дело, такие хорошие люди взяли да приехали! Ну, бери, Соломон, вещи! Пожалуйте, дорогие гости!

    Немного погодя Кузьмичов, о. Христофор и Егорушка сидели уже в большой, мрачной и пустой комнате за старым дубовым столом. Этот стол был почти одинок, так как в большой комнате, кроме него, широкого дивана с дырявой клеенкой да трех стульев, не было никакой другой мебели. Да и стулья не всякий решился бы назвать стульями. Это было какое-то жалкое подобие мебели с отжившей свой век клеенкой и с неестественно сильно загнутыми назад спинками, придававшими стульям большое сходство с детскими санями. Трудно было понять, какое удобство имел в виду неведомый столяр, загибая так немилосердно спинки, и хотелось думать, что тут виноват не столяр, а какой-нибудь проезжий силач, который, желая похвастать своей силой, согнул стульям спины, потом взялся поправлять и еще больше согнул. Комната казалась мрачной. Стены были серы, потолок и карнизы закопчены, на полу тянулись щели и зияли дыры непонятного происхождения (думалось, что их пробил каблуком всё тот же силач), и казалось, если бы в комнате повесили десяток ламп, то она не перестала бы быть темной. Ни на стенах, ни на окнах не было ничего похожего на украшения. Впрочем, на одной стене в серой деревянной раме висели какие-то правила с двуглавым орлом, а на другой, в такой же раме, какая-то гравюра с надписью: «Равнодушие человеков». К чему человеки были равнодушны — понять было невозможно, так как гравюра сильно потускнела от времени и была щедро засижена мухами. Пахло в комнате чем-то затхлым и кислым.

    Введя гостей в комнату, Мойсей Мойсеич продолжал изгибаться, всплескивать руками, пожиматься и радостно восклицать — всё это считал он нужным проделывать для того, чтобы казаться необыкновенно вежливым и любезным.

    — Когда проехали тут наши подводы? — спросил его Кузьмичов.

    — Одна партия проехала нынче утречком, а другая, Иван Иваныч, отдыхала тут в обед и перед вечером уехала.

    — А… Проезжал тут Варламов или нет?

    — Нет, Иван Иваныч. Вчера утречком проезжал его приказчик Григорий Егорыч и говорил, что он, надо быть, таперичка на хуторе у молокана.

    — Отлично. Значит, мы сейчас догоним обозы, а потом и к молокану.

    — Да бог с вами, Иван Иваныч! — ужаснулся Мойсей Мойсеич, всплескивая руками. — Куда вы на ночь поедете? Вы поужинайте на здоровьечко и переночуйте, а завтра, бог даст, утречком поедете и догоните кого надо!

    — Некогда, некогда… Извините, Мойсей Мойсеич, в другой раз как-нибудь, а теперь не время. Посидим четверть часика и поедем, а переночевать и у молокана можно.

    — Четверть часика! — взвизгнул Мойсей Мойсеич. — Да побойтесь вы бога, Иван Иваныч! Вы меня заставите, чтоб я ваши шапке спрятал и запер на замок дверь! Вы хоть закусите и чаю покушайте!

    — Некогда нам с чаями да с сахара́ми, — сказал Кузьмичов.

    Мойсей Мойсеич склонил голову набок, согнул колени и выставил вперед ладони, точно обороняясь от ударов, и с мучительно-сладкой улыбкой стал умолять:

    — Иван Иваныч! Отец Христофор! Будьте же такие добрые, покушайте у меня чайку! Неужели я уж такой нехороший человек, что у меня нельзя даже чай пить? Иван Иваныч!

    — Что ж, чайку можно попить, — сочувственно вздохнул отец Христофор. — Это не задержит.

    — Ну, ладно! — согласился Кузьмичов.

    Мойсей Мойсеич встрепенулся, радостно ахнул и, пожимаясь так, как будто он только что выскочил из холодной воды в тепло, побежал к двери и закричал диким придушенным голосом, каким раньше звал Соломона:

    — Роза! Роза! Давай самовар!

    Через минуту отворилась дверь и в комнату с большим подносом в руках вошел Соломон. Ставя на стол поднос, он насмешливо глядел куда-то в сторону и по-прежнему странно улыбался. Теперь при свете лампочки можно было разглядеть его улыбку; она была очень сложной и выражала много чувств, но преобладающим в ней было одно — явное презрение. Он как будто думал о чем-то смешном и глупом, кого-то терпеть не мог и презирал, чему-то радовался и ждал подходящей минуты, чтобы уязвить насмешкой и покатиться со смеху. Его длинный нос, жирные губы и хитрые выпученные глаза, казалось, были напряжены от желания расхохотаться. Взглянув на его лицо, Кузьмичов насмешливо улыбнулся и спросил:

    — Соломон, отчего же ты этим летом не приезжал к нам в N. на ярмарку жидов представлять?

    Года два назад, что отлично помнил и Егорушка, Соломон в N. на ярмарке, в одном из балаганов, рассказывал сцены из еврейского быта и пользовался большим успехом. Напоминание об этом не произвело на Соломона никакого впечатления. Ничего не ответив, он вышел и немного погодя вернулся с самоваром.

    Сделав около стола свое дело, он пошел в сторону и, скрестив на груди руки, выставив вперед одну ногу, уставился своими насмешливыми глазами на о. Христофора.

    В его позе было что-то вызывающее, надменное и презрительное и в то же время в высшей степени жалкое и комическое, потому что чем внушительнее становилась его поза, тем ярче выступали на первый план его короткие брючки, куцый пиджак, карикатурный нос и вся его птичья, ощипанная фигурка.

    Мойсей Мойсеич принес из другой комнаты табурет и сел на некотором расстоянии от стола.

    — Приятного аппетиту! Чай да сахар! — начал он занимать гостей. — Кушайте на здоровьечко. Такие редкие гости, такие редкие, а отца Христофора я уж пять годов не видал. И никто не хочет мне сказать, чей это такой паничок хороший? — спросил он, нежно поглядывая на Егорушку.

    — Это сынок сестры Ольги Ивановны, — ответил Кузьмичов.

    — А куда же он едет?

    — Учиться. В гимназию его везем.

    Мойсей Мойсеич из вежливости изобразил на лице своем удивление и значительно покрутил головой.

    — О, это хорошо! — сказал он, грозя самовару пальцем. — Это хорошо! Из гимназии выйдешь такой господин, что все мы будем шапке снимать. Ты будешь умный, богатый, с амбицией, а маменька будет радоваться. О, это хорошо!

    Он помолчал немного, погладил себе колени и заговорил в почтительно-шутливом тоне:

    — Уж вы меня извините, отец Христофор, а я собираюсь написать бумагу архиерею, что вы у купцов хлеб отбиваете. Возьму гербовую бумагу и напишу, что у отца Христофора, значит, своих грошей мало, что он занялся коммерцией и стал шерсть продавать.

    — Да, вздумал вот на старости лет… — сказал о. Христофор и засмеялся. — Записался, брат, из попов в купцы. Теперь бы дома сидеть да богу молиться, а я скачу, аки фараон на колеснице… Суета!

    — Зато грошей будет много!

    — Ну да! Дулю мне под нос, а не гроши. Товар-то ведь не мой, а зятя Михайлы!

    — Отчего же он сам не поехал?

    — А оттого… Матернее молоко на губах еще не обсохло. Купить-то купил шерсть, а чтоб продать — ума нет, молод еще. Все деньги свои потратил, хотел нажиться и пыль пустить, а сунулся туда-сюда, ему и своей цены никто не дает. Этак помыкался парень с год, потом приходит ко мне и — «Папаша, продайте шерсть, сделайте милость! Ничего я в этих делах не понимаю!» То-то вот и есть. Как что, так сейчас и папаша, а прежде и без папаши можно было. Когда покупал, не спрашивался, а теперь, как приспичило, так и папаша. А что папаша? Коли б не Иван Иваныч, так и папаша ничего б не сделал. Хлопоты с ними!

    — Да, хлопотно с детьми, я вам скажу! — вздохнул Мойсей Мойсеич. — У меня у самого шесть человек. Одного учи, другого лечи, третьего на руках носи, а когда вырастут, так еще больше хлопот. Не только таперичка, даже в священном писании так было. Когда у Иакова были маленькие дети, он плакал, а когда они выросли, еще хуже стал плакать!

    — М-да… — согласился о. Христофор, задумчиво глядя на стакан. — Мне-то, собственно, нечего бога гневить, я достиг предела своей жизни, как дай бог всякому… Дочек за хороших людей определил, сынов в люди вывел и теперь свободен, свое дело сделал, хоть на все четыре стороны иди. Живу со своей попадьей потихоньку, кушаю, пью да сплю, на внучат радуюсь да богу молюсь, а больше мне ничего и не надо. Как сыр в масле катаюсь и знать никого не хочу. Отродясь у меня никакого горя не было и теперь ежели б, скажем, царь спросил: «Что тебе надобно? Чего хочешь?» Да ничего мне не надобно! Всё у меня есть и всё слава богу. Счастливей меня во всем городе человека нет. Только вот грехов много, да ведь и то сказать, один бог без греха. Ведь верно?

    — Стало быть, верно.

    — Ну, конечно, зубов нет, спину от старости ломит, то да се… одышка и всякое там… Болею, плоть немощна, ну да ведь, сам посуди, пожил! Восьмой десяток! Не век же вековать, надо и честь знать.

    О. Христофор вдруг что-то вспомнил, прыснул в стакан и закашлялся от смеха. Мойсей Мойсеич из приличия тоже засмеялся и закашлялся.

    — Потеха! — сказал о. Христофор и махнул рукой. — Приезжает ко мне в гости старший сын мой Гаврила. Он по медицинской части и служит в Черниговской губернии в земских докторах… Хорошо-с… Я ему и говорю: «Вот, говорю, одышка, то да се… Ты доктор, лечи отца!» Он сейчас меня раздел, постукал, послушал, разные там штуки… живот помял, потом и говорит: «Вам, папаша, надо, говорит, лечиться сжатым воздухом».

    О. Христофор захохотал судорожно, до слез и поднялся.

    — А я ему и говорю: «Бог с ним, с этим сжатым воздухом!» — выговорил он сквозь смех и махнул обеими руками. — Бог с ним, с этим сжатым воздухом!

    Мойсей Мойсеич тоже поднялся и, взявшись за живот, залился тонким смехом, похожим на лай болонки.

    — Бог с ним, с этим сжатым воздухом! — повторил о. Христофор, хохоча.

    Мойсей Мойсеич взял двумя нотами выше и закатился таким судорожным смехом, что едва устоял на ногах.

    — О, боже мой… — стонал он среди смеха. — Дайте вздохнуть… Так насмешили, что… ох!.. — смерть моя.

    Он смеялся и говорил, а сам между тем пугливо и подозрительно посматривал на Соломона. Тот стоял в прежней позе и улыбался. Судя по его глазам и улыбке, он презирал и ненавидел серьезно, но это так не шло к его ощипанной фигурке, что, казалось Егорушке, вызывающую позу и едкое, презрительное выражение придал он себе нарочно, чтобы разыграть шута и насмешить дорогих гостей.

    Выпив молча стаканов шесть, Кузьмичов расчистил перед собой на столе место, взял мешок, тот самый, который, когда он спал под бричкой, лежал у него под головой, развязал на нем веревочку и потряс им. Из мешка посыпались на стол пачки кредитных бумажек.

    — Пока время есть, давайте, отец Христофор, посчитаем, — сказал Кузьмичов.

    Увидев деньги, Мойсей Мойсеич сконфузился, встал и, как деликатный человек, не желающий знать чужих секретов, на цыпочках и балансируя руками, вышел из комнаты. Соломон остался на своем месте.

    — В рублевых пачках по скольку? — начал о. Христофор.

    — По пятьдесят… В трехрублевых по девяносто… Четвертные и сторублевые по тысячам сложены. Вы отсчитайте семь тысяч восемьсот для Варламова, а я буду считать для Гусевича. Да глядите, не просчитайте…

    Егорушка отродясь не видал такой кучи денег, какая лежала теперь на столе. Денег, вероятно, было очень много, так как пачка в семь тысяч восемьсот, которую о. Христофор отложил для Варламова, в сравнении со всей кучей казалась очень маленькой. В другое время такая масса денег, быть может, поразила бы Егорушку и вызвала его на размышления о том, сколько на эту кучу можно купить бубликов, бабок, маковников; теперь же он глядел на нее безучастно и чувствовал только противный запах гнилых яблок и керосина, шедший от кучи. Он был измучен тряской ездой на бричке, утомился и хотел спать. Его голову тянуло вниз, глаза слипались и мысли путались, как нитки. Если б можно было, он с наслаждением склонил бы голову на стол, закрыл бы глаза, чтоб не видеть лампы и пальцев, двигавшихся над кучей, и позволил бы своим вялым, сонным мыслям еще больше запутаться. Когда он силился не дремать, ламповый огонь, чашки и пальцы двоились, самовар качался, а запах гнилых яблок казался еще острее и противнее.

    — Ах, деньги, деньги! — вздыхал о. Христофор, улыбаясь. Горе с вами! Теперь мой Михайло, небось, спит и видит, что я ему такую кучу привезу.

    — Ваш Михайло Тимофеич человек непонимающий, — говорил вполголоса Кузьмичов, — не за свое дело берется, а вы понимаете и можете рассудить. Отдали бы вы мне, как я говорил, вашу шерсть и ехали бы себе назад, а я б вам, так и быть уж, дал бы по полтиннику поверх своей цены, да и то только из уважения…

    — Нет, Иван Иванович, — вздыхал о. Христофор. — Благодарим вас за внимание… Конечно, ежели б моя воля, я б и разговаривать не стал, а то ведь, сами знаете, товар не мой…

    Вошел на цыпочках Мойсей Мойсеич. Стараясь из деликатности не глядеть на кучу денег, он подкрался к Егорушке и дернул его сзади за рубаху.

    — А пойдем-ка, паничок, — сказал он вполголоса, — какого я тебе медведика покажу! Такой страшный, сердитый! У-у!

    Сонный Егорушка встал и лениво поплелся за Мойсеем Мойсеичем смотреть медведя. Он вошел в небольшую комнатку, где, прежде чем он увидел что-нибудь, у него захватило дыхание от запаха чего-то кислого и затхлого, который здесь был гораздо гуще, чем в большой комнате, и, вероятно, отсюда распространялся по всему дому. Одна половина комнатки была занята большою постелью, покрытой сальным стеганым одеялом, а другая комодом и горами всевозможного тряпья, начиная с жестко накрахмаленных юбок и кончая детскими штанишками и помочами. На комоде горела сальная свечка.

    Вместо обещанного медведя Егорушка увидел большую, очень толстую еврейку с распущенными волосами и в красном фланелевом платье с черными крапинками; она тяжело поворачивалась в узком проходе между постелью и комодом и издавала протяжные, стонущие вздохи, точно у нее болели зубы. Увидев Егорушку, она сделала плачущее лицо, протяжно вздохнула и, прежде чем он успел оглядеться, поднесла к его рту ломоть хлеба, вымазанный медом.

    — Кушай, детка, кушай! — сказала она. — Ты здесь без маменьке, и тебя некому покормить. Кушай.

    Егорушка стал есть, хотя после леденцов и маковников, которые он каждый день ел у себя дома, не находил ничего хорошего в меду, наполовину смешанном с воском и с пчелиными крыльями. Он ел, а Мойсей Мойсеич и еврейка глядели и вздыхали.

    — Ты куда едешь, детка? — спросила еврейка.

    — Учиться, — ответил Егорушка.

    — А сколько вас у маменьке?

    — Я один. Больше нету никого.

    — А-ох! — вздохнула еврейка и подняла вверх глаза. — Бедная маменьке, бедная маменьке! Как же она будет скучать и плакать! Через год мы тоже повезем в ученье своего Наума! Ох!

    — Ах, Наум, Наум! — вздохнул Мойсей Мойсеич, и на его бледном лице нервно задрожала кожа. — А он такой больной.

    Сальное одеяло зашевелилось, и из-под него показалась кудрявая детская голова на очень тонкой шее; два черных глаза блеснули и с любопытством уставились на Егорушку. Мойсей Мойсеич и еврейка, не переставая вздыхать, подошли к комоду и стали говорить о чем-то по-еврейски. Мойсей Мойсеич говорил вполголоса, низким баском, и в общем его еврейская речь походила на непрерывное «гал-гал-гал-гал…», а жена отвечала ему тонким индюшечьим голоском, и у нее выходило что-то вроде «ту-ту-ту-ту…». Пока они совещались, из-под сального одеяла выглянула другая кудрявая головка на тонкой шее, за ней третья, потом четвертая… Если бы Егорушка обладал богатой фантазией, то мог бы подумать, что под одеялом лежала стоглавая гидра.

    — Гал-гал-гал-гал… — говорил Мойсей Мойсеич.

    — Ту-ту-ту-ту… — отвечала ему еврейка.

    Совещание кончилось тем, что еврейка с глубоким вздохом полезла в комод, развернула там какую-то зеленую тряпку и достала большой ржаной пряник, в виде сердца.

    — Возьми, детка, — сказала она, подавая Егорушке пряник. — У тебя теперь нету маменьке, некому тебе гостинца дать.

    Егорушка сунул в карман пряник и попятился к двери, так как был уже не в силах дышать затхлым и кислым воздухом, в котором жили хозяева. Вернувшись в большую комнату, он поудобней примостился на диване и уж не мешал себе думать.

    Кузьмичов только что кончил считать деньги и клал их обратно в мешок. Обращался он с ними не особенно почтительно и валил их в грязный мешок без всякой церемонии с таким равнодушием, как будто это были не деньги, а бумажный хлам.

    О. Христофор беседовал с Соломоном.

    — Ну, что, Соломон премудрый? — спрашивал он, зевая и крестя рот. — Как дела?

    — Это вы про какие дела говорите? — спросил Соломон и поглядел так ехидно, как будто ему намекали на какое-нибудь преступление.

    — Вообще… Что поделываешь?

    — Что я поделываю? — переспросил Соломон и пожал плечами. — То же, что и все… Вы видите: я лакей. Я лакей у брата, брат лакей у проезжающих, проезжающие лакеи у Варламова, а если бы я имел десять миллионов, то Варламов был бы у меня лакеем.

    — То есть почему же это он был бы у тебя лакеем?

    — Почему? А потому, что нет такого барина или миллионера, который из-за лишней копейки не стал бы лизать рук у жида пархатого. Я теперь жид пархатый и нищий, все на меня смотрят, как на собаке, а если б у меня были деньги, то Варламов передо мной ломал бы такого дурака, как Мойсей перед вами.

    О. Христофор и Кузьмичов переглянулись. Ни тот, ни другой не поняли Соломона. Кузьмичов строго и сухо поглядел на него и спросил:

    — Как же ты, дурак этакой, равняешь себя с Варламовым?

    — Я еще не настолько дурак, чтобы равнять себя с Варламовым, — ответил Соломон, насмешливо оглядывая своих собеседников. — Варламов хоть и русский, но в душе он жид пархатый; вся жизнь у него в деньгах и в наживе, а я свои деньги спалил в печке. Мне не нужны ни деньги, ни земля, ни овцы, и не нужно, чтоб меня боялись и снимали шапки, когда я еду. Значит, я умней вашего Варламова и больше похож на человека!

    Немного погодя Егорушка сквозь полусон слышал, как Соломон голосом глухим и сиплым от душившей его ненависти, картавя и спеша, заговорил об евреях; сначала говорил он правильно, по-русски, потом же впал в тон рассказчиков из еврейского быта и стал говорить, как когда-то в балагане, с утрированным еврейским акцентом.

    — Постой… — перебил его о. Христофор. — Если тебе твоя вера не нравится, так ты ее перемени, а смеяться грех; тот последний человек, кто над своей верой глумится.

    — Вы ничего не понимаете! — грубо оборвал его Соломон. — Я вам говорю одно, а вы другое…

    — Вот и видно сейчас, что ты глупый человек, — вздохнул о. Христофор. — Я тебя наставляю, как умею, а ты сердишься. Я тебе по-стариковски, потихоньку, а ты, как индюк: бла-бла-бла! Чудак, право…

    Вошел Мойсей Мойсеич. Он встревоженно поглядел на Соломона и на своих гостей, и опять на его лице нервно задрожала кожа. Егорушка встряхнул головой и поглядел вокруг себя; мельком он увидел лицо Соломона и как раз в тот момент, когда оно было обращено к нему в три четверти и когда тень от его длинного носа пересекала всю левую щеку; презрительная улыбка, смешанная с этою тенью, блестящие, насмешливые глаза, надменное выражение и вся его ощипанная фигурка, двоясь и мелькая в глазах Егорушки, делали его теперь похожим не на шута, а на что-то такое, что иногда снится, — вероятно, на нечистого духа.

    — Какой-то он у вас бесноватый, Мойсей Мойсеич, бог с ним! — сказал с улыбкой о. Христофор. — Вы бы его пристроили куда-нибудь, или женили, что ли… На человека не похож…

    Кузьмичов сердито нахмурился. Мойсей Мойсеич опять встревоженно и пытливо поглядел на брата и на гостей.

    — Соломон, выйди отсюда! — строго сказал он. — Выйди!

    И он прибавил еще что-то по-еврейски. Соломон отрывисто засмеялся и вышел.

    — А что такое? — испуганно спросил Мойсей Мойсеич о. Христофора.

    — Забывается, — ответил Кузьмичов. — Грубитель и много о себе понимает.

    — Так и знал! — ужаснулся Мойсей Мойсеич, всплескивая руками. — Ах, боже мой! Боже мой! — забормотал он вполголоса. — Уж вы будьте добрые, извините и не серчайте. Это такой человек, такой человек! Ах, боже мой! Боже мой! Он мне родной брат, но кроме горя я от него ничего не видел. Ведь он, знаете…

    Мойсей Мойсеич покрутил пальцем около лба и продолжал:

    — Не в своем уме… пропащий человек. И что мне с ним делать, не знаю! Никого он не любит, никого не почитает, никого не боится… Знаете, над всеми смеется, говорит глупости, всякому в глаза тычет. Вы не можете поверить, раз приехал сюда Варламов, а Соломон такое ему сказал, что тот ударил кнутом и его и мене… А мене за что? Разве я виноват? Бог отнял у него ум, значит, это божья воля, а я разве виноват?

    Прошло минут десять, а Мойсей Мойсеич всё еще бормотал вполголоса и вздыхал:

    — Ночью он не спит и всё думает, думает, думает, а о чем он думает, бог его знает. Подойдешь к нему ночью, а он сердится и смеется. Он и меня не любит… И ничего он не хочет! Папаша, когда помирал, оставил ему и мне по шести тысяч рублей. Я купил себе постоялый двор, женился и таперичка деточек имею, а он спалил свои деньги в печке. Так жалко, так жалко! Зачем палить? Тебе не надо, так отдай мне, а зачем же палить?

    Вдруг завизжала дверь на блоке и задрожал пол от чьих-то шагов. На Егорушку пахнуло легким ветерком, и показалось ему, что какая-то большая черная птица пронеслась мимо и у самого лица его взмахнула крыльями. Он открыл глаза… Дядя с мешком в руках, готовый в путь, стоял возле дивана. О. Христофор, держа широкополый цилиндр, кому-то кланялся и улыбался не мягко и не умиленно, как всегда, а почтительно и натянуто, что очень не шло к его лицу. А Мойсей Мойсеич, точно его тело разломалось на три части, балансировал и всячески старался не рассыпаться. Один только Соломон, как ни в чем не бывало, стоял в углу, скрестив руки, и по-прежнему презрительно улыбался.

    — Ваше сиятельство, извините, у нас не чисто! — стонал Мойсей Мойсеич с мучительно-сладкой улыбкой, уже не замечая ни Кузьмичова, ни о. Христофора, а только балансируя всем телом, чтобы не рассыпаться. — Мы люди простые, ваше сиятельство!

    Егорушка протер глаза. Посреди комнаты стояло, действительно, сиятельство в образе молодой, очень красивой и полной женщины в черном платье и в соломенной шляпе. Прежде чем Егорушка успел разглядеть ее черты, ему почему-то пришел на память тот одинокий, стройный тополь, который он видел днем на холме.

    — Проезжал здесь сегодня Варламов? — спросил женский голос.

    — Нет, ваше сиятельство! — ответил Мойсей Мойсеич.

    — Если завтра увидите его, то попросите, чтобы он ко мне заехал на минутку.

    Вдруг, совсем неожиданно, на полвершка от своих глаз, Егорушка увидел черные, бархатные брови, большие карие глаза и выхоленные женские щеки с ямочками, от которых, как лучи от солнца, по всему лицу разливалась улыбка. Чем-то великолепно запахло.

    — Какой хорошенький мальчик! — сказала дама. — Чей это? Казимир Михайлович, посмотрите, какая прелесть! Боже мой, он спит! Бутуз ты мой милый…

    И дама крепко поцеловала Егорушку в обе щеки, и он улыбнулся и, думая, что спит, закрыл глаза. Дверной блок завизжал, и послышались торопливые шаги: кто-то входил и выходил.

    — Егорушка! Егорушка! — раздался густой шёпот двух голосов. — Вставай, ехать!

    Кто-то, кажется, Дениска, поставил Егорушку на ноги и повел его за руку; на пути он открыл наполовину глаза и еще раз увидел красивую женщину в черном платье, которая целовала его. Она стояла посреди комнаты и, глядя, как он уходил, улыбалась и дружелюбно кивала ему головой. Подходя к двери, он увидел какого-то красивого и плотного брюнета в шляпе котелком и в крагах. Должно быть, это был провожатый дамы.

    — Тпрр! — донеслось со двора.

    У порога дома Егорушка увидел новую, роскошную коляску и пару черных лошадей. На козлах сидел лакей в ливрее и с длинным хлыстом в руках. Провожать уезжающих вышел один только Соломон. Лицо его было напряжено от желания расхохотаться; он глядел так, как будто с большим нетерпением ждал отъезда гостей, чтобы вволю посмеяться над ними.

    — Графиня Драницкая, — прошептал о. Христофор, полезая в бричку.

    — Да, графиня Драницкая, — повторил Кузьмичов тоже шёпотом.

    Впечатление, произведенное приездом графини, было, вероятно, очень сильно, потому что даже Дениска говорил шёпотом и только тогда решился стегнуть по гнедым и крикнуть, когда бричка проехала с четверть версты и когда далеко назади вместо постоялого двора виден уж был один только тусклый огонек.

    IV

    Кто же, наконец, этот неуловимый, таинственный Варламов, о котором так много говорят, которого презирает Соломон и который нужен даже красивой графине? Севши на передок рядом с Дениской, полусонный Егорушка думал именно об этом человеке. Он никогда не видел его, но очень часто слышал о нем и нередко рисовал его в своем воображении. Ему известно было, что Варламов имеет несколько десятков тысяч десятин земли, около сотни тысяч овец и очень много денег; об его образе жизни и занятиях Егорушке было известно только то, что он всегда «кружился в этих местах» и что его всегда ищут.

    Много слышал у себя дома Егорушка и о графине Драницкой. Она тоже имела несколько десятков тысяч десятин, много овец, конский завод и много денег, но не «кружилась», а жила у себя в богатой усадьбе, про которую знакомые и Иван Иваныч, не раз бывавший у графини по делам, рассказывали много чудесного; так, говорили, что в графининой гостиной, где висят портреты всех польских королей, находились большие столовые часы, имевшие форму утеса, на утесе стоял дыбом золотой конь с бриллиантовыми глазами, а на коне сидел золотой всадник, который всякий раз, когда часы били, взмахивал шашкой направо и налево. Рассказывали также, что раза два в год графиня давала бал, на который приглашались дворяне и чиновники со всей губернии и приезжал даже Варламов; все гости пили чай из серебряных самоваров, ели всё необыкновенное (например, зимою, на Рождество, подавались малина и клубника) и плясали под музыку, которая играла день и ночь…

    «А какая она красивая!» — думал Егорушка, вспоминая ее лицо и улыбку.

    Кузьмичов, вероятно, тоже думал о графине, потому что, когда бричка проехала версты две, он сказал:

    — Да и здорово же обирает ее этот Казимир Михайлыч! В третьем годе, когда я у нее, помните, шерсть покупал, он на одной моей покупке тысячи три нажил.

    — От ляха иного и ждать нельзя, — сказал о. Христофор.

    — А ей и горюшка мало. Сказано, молодая да глупая. В голове ветер так и ходит!

    Егорушке почему-то хотелось думать только о Варламове и графине, в особенности о последней. Его сонный мозг совсем отказался от обыкновенных мыслей, туманился и удерживал одни только сказочные, фантастические образы, которые имеют то удобство, что как-то сами собой, без всяких хлопот со стороны думающего, зарождаются в мозгу и сами — стоит только хорошенько встряхнуть головой — исчезают бесследно; да и всё, что было кругом, не располагало к обыкновенным мыслям. Направо темнели холмы, которые, казалось, заслоняли собой чго-то неведомое и страшное, налево всё небо над горизонтом было залито багровым заревом, и трудно было понять, был ли то где-нибудь пожар или же собиралась восходить луна. Даль была видна, как и днем, но уж ее нежная лиловая окраска, затушеванная вечерней мглой, пропала, и вся степь пряталась во мгле, как дети Мойсея Мойсеича под одеялом.

    В июльские вечера и ночи уже не кричат перепела и коростели, не поют в лесных балочках соловьи, не пахнет цветами, но степь всё еще прекрасна и полна жизни. Едва зайдет солнце и землю окутает мгла, как дневная тоска забыта, всё прощено, и степь легко вздыхает широкою грудью. Как будто от того, что траве не видно в потемках своей старости, в ней поднимается веселая, молодая трескотня, какой не бывает днем; треск, подсвистыванье, царапанье, степные басы, тенора и дисканты — всё мешается в непрерывный, монотонный гул, под который хорошо вспоминать и грустить. Однообразная трескотня убаюкивает, как колыбельная песня; едешь и чувствуешь, что засыпаешь, но вот откуда-то доносится отрывистый, тревожный крик неуснувшей птицы, или раздается неопределенный звук, похожий на чей-то голос, вроде удивленного «а-а!», и дремота опускает веки. А то, бывало, едешь мимо балочки, где есть кусты, и слышишь, как птица, которую степняки зовут сплюком, кому-то кричит: «Сплю! сплю! сплю!», а другая хохочет или заливается истерическим плачем — это сова. Для кого они кричат и кто их слушает на этой равнине, бог их знает, но в крике их много грусти и жалобы… Пахнет сеном, высушенной травой и запоздалыми цветами, но запах густ, сладко-приторен и нежен.

    Сквозь мглу видно всё, но трудно разобрать цвет и очертания предметов. Всё представляется не тем, что оно есть. Едешь и вдруг видишь, впереди у самой дороги стоит силуэт, похожий на монаха; он не шевелится, ждет и что-то держит в руках… Не разбойник ли это? Фигура приближается, растет, вот она поравнялась с бричкой, и вы видите, что это не человек, а одинокий куст или большой камень. Такие неподвижные, кого-то поджидающие фигуры стоят на холмах, прячутся за курганами, выглядывают из бурьяна, и все они походят на людей и внушают подозрение.

    А когда восходит луна, ночь становится бледной и томной. Мглы как не бывало. Воздух прозрачен, свеж и тепел, всюду хорошо видно и даже можно различить у дороги отдельные стебли бурьяна. На далекое пространство видны черепа и камни. Подозрительные фигуры, похожие на монахов, на светлом фоне ночи кажутся чернее и смотрят угрюмее. Чаще и чаще среди монотонной трескотни, тревожа неподвижный воздух, раздается чье-то удивленное «а-а!» и слышится крик неуснувшей или бредящей птицы. Широкие тени ходят по равнине, как облака по небу, а в непонятной дали, если долго всматриваться в нее, высятся и громоздятся друг на друга туманные, причудливые образы… Немножко жутко. А взглянешь на бледно-зеленое, усыпанное звездами небо, на котором ни облачка, ни пятна, и поймешь, почему теплый воздух недвижим, почему природа настороже и боится шевельнуться: ей жутко и жаль утерять хоть одно мгновение жизни. О необъятной глубине и безграничности неба можно судить только на море да в степи ночью, когда светит луна. Оно страшно, красиво и ласково, глядит томно и манит к себе, а от ласки его кружится голова.

    Едешь час-другой… Попадается на пути молчаливый старик-курган или каменная баба, поставленная бог ведает кем и когда, бесшумно пролетит над землею ночная птица, и мало-помалу на память приходят степные легенды, рассказы встречных, сказки няньки-степнячки и всё то, что сам сумел увидеть и постичь душою. И тогда в трескотне насекомых, в подозрительных фигурах и курганах, в глубоком небе, в лунном свете, в полете ночной птицы, во всем, что видишь и слышишь, начинают чудиться торжество красоты, молодость, расцвет сил и страстная жажда жизни; душа дает отклик прекрасной, суровой родине, и хочется лететь над степью вместе с ночной птицей. И в торжестве красоты, в излишке счастья чувствуешь напряжение и тоску, как будто степь сознает, что она одинока, что богатство ее и вдохновение гибнут даром для мира, никем не воспетые и никому не нужные, и сквозь радостный гул слышишь ее тоскливый, безнадежный призыв: певца! певца!

    — Тпрр! Здорово, Пантелей! Всё благополучно?

    — Слава богу, Иван Иваныч!

    — Не видали, ребята, Варламова?

    — Нет, не видали.

    Егорушка проснулся и открыл глаза. Бричка стояла. Направо по дороге далеко вперед тянулся обоз, около которого сновали какие-то люди. Все возы, потому что на них лежали большие тюки с шерстью, казались очень высокими и пухлыми, а лошади — маленькими и коротконогими.

    — Так мы, значит, теперь к молокану поедем! — громко говорил Кузьмичов. — Жид сказывал, что Варламов у молокана ночует. В таком случае прощайте, братцы! С богом!

    — Прощайте, Иван Иваныч! — ответило несколько голосов.

    — Вот что, ребята, — живо сказал Кузьмичов, — вы бы взяли с собой моего парнишку! Что ему с нами зря болтаться? Посади его, Пантелей, к себе на тюк и пусть себе едет помаленьку, а мы догоним. Ступай, Егор! Иди, ничего!..

    Егорушка слез с передка. Несколько рук подхватило его, подняло высоко вверх, и он очутился на чем-то большом, мягком и слегка влажном от росы. Теперь ему казалось, что небо было близко к нему, а земля далеко.

    — Эй, возьми свою пальтишку! — крикнул где-то далеко внизу Дениска.

    Пальто и узелок, подброшенные снизу, упали возле Егорушки. Он быстро, не желая ни о чем думать, положил под голову узелок, укрылся пальто и, протягивая ноги во всю длину, пожимаясь от росы, засмеялся от удовольствия.

    «Спать, спать, спать…» — думал он.

    — Вы же, черти, его не забижайте! — послышался снизу голос Дениски.

    — Прощайте, братцы! С богом! — крикнул Кузьмичов. — Я на вас надеюсь!

    — Будьте покойны, Иван Иваныч!

    Дениска ахнул на лошадей, бричка взвизгнула и покатила, но уж не по дороге, а куда-то в сторону. Минуты две было тихо, точно обоз уснул, и только слышалось, как вдали мало-помалу замирало лязганье ведра, привязанного к задку брички. Но вот впереди обоза кто-то крикнул:

    — Кирюха, тро-о-гай!

    Заскрипел самый передний воз, за ним другой, третий…

    Егорушка почувствовал, как воз, на котором он лежал, покачнулся и тоже заскрипел. Обоз тронулся. Егорушка покрепче взялся рукой за веревку, которою был перевязан тюк, еще засмеялся от удовольствия, поправил в кармане пряник и стал засыпать так, как он обыкновенно засыпал у себя дома в постели…

    Когда он проснулся, уже восходило солнце; курган заслонял его собою, а оно, стараясь брызнуть светом на мир, напряженно пялило свои лучи во все стороны и заливало горизонт золотом. Егорушке показалось, что оно было не на своем месте, так как вчера оно восходило сзади за его спиной, а сегодня много левее… Да и вся местность не походила на вчерашнюю. Холмов уже не было, а всюду, куда ни взглянешь, тянулась без конца бурая, невеселая равнина; кое-где на ней высились небольшие курганы, и летали вчерашние грачи. Далеко впереди белели колокольни и избы какой-то деревни; по случаю воскресного дня хохлы сидели дома, пекли и варили — это видно было по дыму, который шел изо всех труб и сизой прозрачной пеленой висел над деревней. В промежутках между изб и за церковью синела река, а за нею туманилась даль. Но ничто не походило так мало на вчерашнее, как дорога. Что-то необыкновенно широкое, размашистое и богатырское тянулось по степи вместо дороги; то была серая полоса, хорошо выезженная и покрытая пылью, как все дороги, но шириною в несколько десятков сажен. Своим простором она возбудила в Егорушке недоумение и навела его на сказочные мысли. Кто по ней ездит? Кому нужен такой простор? Непонятно и странно. Можно, в самом деле, подумать, что на Руси еще не перевелись громадные, широко шагающие люди, вроде Ильи Муромца и Соловья Разбойника, и что еще не вымерли богатырские кони. Егорушка, взглянув на дорогу, вообразил штук шесть высоких, рядом скачущих колесниц, вроде тех, какие он видывал на рисунках в священной истории; заложены эти колесницы в шестерки диких, бешеных лошадей и своими высокими колесами поднимают до неба облака пыли, а лошадьми правят люди, какие могут сниться или вырастать в сказочных мыслях. И как бы эти фигуры были к лицу степи и дороге, если бы они существовали!

    По правой стороне дороги на всем ее протяжении стояли телеграфные столбы с двумя проволоками. Становясь всё меньше и меньше, они около деревни исчезали за избами и зеленью, а потом опять показывались в лиловой дали в виде очень маленьких, тоненьких палочек, похожих на карандаши, воткнутые в землю. На проволоках сидели ястребы, кобчики и вороны и равнодушно глядели на двигавшийся обоз.

    Егорушка лежал на самом заднем возу и мог поэтому видеть весь обоз. Всех подвод в обозе было около двадцати и на каждые три подводы приходилось по одному возчику. Около заднего воза, где был Егорушка, шел старик с седой бородой, такой же тощий и малорослый, как о. Христофор, но с лицом, бурым от загара, строгим и задумчивым. Очень может быть, что этот старик не был ни строг, ни задумчив, но его красные веки и длинный, острый нос придавали его лицу строгое, сухое выражение, какое бывает у людей, привыкших думать всегда о серьезном и в одиночку. Как и на о. Христофоре, на нем был широкополый цилиндр, но не барский, а войлочный и бурый, похожий скорее на усеченный конус, чем на цилиндр. Ноги его были босы. Вероятно, по привычке, приобретенной в холодные зимы, когда не раз, небось, приходилось ему мерзнуть около обоза, он на ходу похлопывал себя по бедрам и притопывал ногами. Заметив, что Егорушка проснулся, он поглядел на него и сказал, пожимаясь, как от мороза:

    — А, проснулся, молодчик! Сынком Ивану Ивановичу-то доводишься?

    — Нет, племянник…

    — Ивану Иванычу-то? А я вот сапожки снял и босиком прыгаю. Ножки у меня больные, стуженые, а без сапогов оно выходит слободнее… Слободнее, молодчик… То есть без сапогов-то… Значит, племянник? А он хороший человек, ничего… Дай бог здоровья… Ничего… Я про Ивана Иваныча-то… К молокану поехал… О, господи, помилуй!

    Старик и говорил так, как будто было очень холодно, с расстановками и не раскрывая как следует рта; и губные согласные выговаривал он плохо, заикаясь на них, точно у него замерзли губы. Обращаясь к Егорушке, он ни разу не улыбнулся и казался строгим.

    Дальше через две подводы шел с кнутом в руке человек в длинном рыжем пальто, в картузе и сапогах с опустившимися голенищами. Этот был не стар, лет сорока.

    Когда он оглянулся, Егорушка увидел длинное красное лицо с жидкой козлиной бородкой и с губчатой шишкой под правым глазом. Кроме этой, очень некрасивой шишки, у него была еще одна особая примета, резко бросавшаяся в глаза: в левой руке держал он кнут, а правою помахивал таким образом, как будто дирижировал невидимым хором; изредка он брал кнут под мышку и тогда уж дирижировал обеими руками и что-то гудел себе под нос.

    Следующий за ним подводчик представлял из себя длинную, прямолинейную фигуру с сильно покатыми плечами и с плоской, как доска, спиной. Он держался прямо, как будто маршировал или проглотил аршин, руки у него не болтались, а отвисали, как прямые палки, и шагал он как-то деревянно, на манер игрушечных солдатиков, почти не сгибая колен и стараясь сделать шаг возможно пошире; когда старик или обладатель губчатой шишки делали по два шага, он успевал делать только один и потому казалось, что он идет медленнее всех и отстает. Лицо у него было подвязано тряпкой и на голове торчало что-то вроде монашеской скуфейки; одет он был в короткую хохлацкую чумарку, всю усыпанную латками, и в синие шаровары навыпуск, а обут в лапти.

    Тех, кто был дальше, Егорушка уже не разглядывал. Он лег животом вниз, расковырял в тюке дырочку и от нечего делать стал вить из шерсти ниточки. Старик, шагавший внизу, оказался не таким строгим и серьезным, как можно было судить по его лицу. Раз начавши разговор, он уж не прекращал его.

    — Ты куда же едешь? — спросил он, притопывая ногами.

    — Учиться, — ответил Егорушка.

    — Учиться? Ага… Ну, помогай царица небесная. Так. Ум хорошо, а два лучше. Одному человеку бог один ум дает, а другому два ума, а иному и три… Иному три, это верно… Один ум, с каким мать родила, другой от учения, а третий от хорошей жизни. Так вот, братуша, хорошо, ежели у которого человека три ума. Тому не то что жить, и помирать легче. Помирать-то… А помрем все как есть.

    Старик почесал себе лоб, взглянул красными глазами вверх на Егорушку и продолжал:

    — Максим Николаич, барин из-под Славяносербска, в прошлом годе тоже повез своего парнишку в учение. Не знаю, как он там в рассуждении наук, а парнишка ничего, хороший… Дай бог здоровья, славные господа. Да, тоже вот повез в ученье… В Славяносербском нету такого заведения, чтоб, стало быть, до науки доводить. Нету… А город ничего, хороший… Школа обыкновенная, для простого звания есть, а чтоб насчет большого ученья, таких нету… Нету, это верно. Тебя как звать?

    — Егорушка.

    — Стало быть, Егорий… Святого великомученика Егоргия Победоносца числа двадцать третьего апреля. А мое святое имя Пантелей… Пантелей Захаров Холодов… Мы Холодовы будем… Сам я уроженный, может, слыхал, из Тима, Курской губернии. Браты мои в мещане отписались и в городе мастерством занимаются, а я мужик… Мужиком остался. Годов семь назад ездил я туда… домой то есть. И в деревне был, и в городе… В Тиме, говорю, был. Тогда, благодарить бога, все живы и здоровы были, а теперь не знаю… Может, кто и помер… А помирать уж время, потому все старые, есть которые постаршее меня. Смерть ничего, оно хорошо, да только бы, конечно, без покаяния не помереть. Нет пуше лиха, как наглая смерть. Наглая-то смерть бесу радость. А коли хочешь с покаянием помереть, чтобы, стало быть, в чертоги божии запрету тебе не было, Варваре великомученице молись. Она ходатайница. Она, это верно… Потому ей бог в небесех такое положение определил, чтоб, значит, каждый имел полную праву ее насчет покаяния молить.

    Пантелей бормотал и, по-видимому, не заботился о том, слышит его Егорушка или нет. Говорил он вяло, себе под нос, не повышая и не понижая голоса, но в короткое время успел рассказать о многом. Всё рассказанное им состояло из обрывков, имевших очень мало связи между собой и совсем неинтересных для Егорушки. Быть может, он говорил только для того, чтобы теперь утром после ночи, проведенной в молчании, произвести вслух проверку своим мыслям: все ли они дома? Кончив о покаянии, он опять заговорил о каком-то Максиме Николаевиче из-под Славяносербска:

    — Да, повез парнишку… Повез, это верно…

    Один из подводчиков, шедших далеко впереди, рванулся с места, побежал в сторону и стал хлестать кнутом по земле. Это был рослый, широкоплечий мужчина лет тридцати, русый, кудрявый и, по-видимому, очень сильный и здоровый. Судя по движениям его плеч и кнута, по жадности, которую выражала его поза, он бил что-то живое. К нему подбежал другой подводчик, низенький и коренастый, с черной окладистой бородой, одетый в жилетку и рубаху навыпуск. Этот разразился басистым кашляющим смехом и закричал:

    — Братцы, Дымов змея убил! Ей-богу!

    Есть люди, об уме которых можно верно судить по их голосу и смеху. Чернобородый принадлежал именно к таким счастливцам: в его голосе и смехе чувствовалась непроходимая глупость. Кончив хлестать, русый Дымов поднял кнутом с земли и со смехом швырнул к подводам что-то похожее на веревку.

    — Это не змея, а уж, — крикнул кто-то.

    Деревянно шагавший человек с подвязанным лицом быстро зашагал к убитой змее, взглянул на нее и всплеснул своими палкообразными руками.

    — Каторжный! — закричал он глухим, плачущим голосом. — За что ты ужика убил? Что он тебе сделал, проклятый ты? Ишь, ужика убил! А ежели бы тебя так?

    — Ужа нельзя убивать, это верно… — покойно забормотал Пантелей. — Нельзя… Это не гадюка. Он хоть по виду змея, а тварь тихая, безвинная… Человека любит… Уж-то…

    Дымову и чернобородому, вероятно, стало совестно, потому что они громко засмеялись и, не отвечая на ропот, лениво поплелись к своим возам. Когда задняя подвода поравнялась с тем местом, где лежал убитый уж, человек с подвязанным лицом, стоящий над ужом, обернулся к Пантелею и спросил плачущим голосом:

    — Дед, ну за что он убил ужика?

    Глаза у него, как теперь разглядел Егорушка, были маленькие, тусклые, лицо серое, больное и тоже как будто тусклое, а подбородок был красен и представлялся сильно опухшим.

    — Дед, ну за что убил? — повторил он, шагая рядом с Пантелеем.

    — Глупый человек, руки чешутся, оттого и убил, — ответил старик. — А ужа бить нельзя… Это верно… Дымов, известно, озорник, всё убьет, что под руку попадется, а Кирюха не вступился. Вступиться бы надо, а он — ха-ха-ха, да хо-хо-хо… А ты, Вася, не серчай… Зачем серчать? Убили, ну и бог с ними… Дымов озорник, а Кирюха от глупого ума… Ничего… Люди глупые, непонимающие, ну и бог с ними. Вот Емельян никогда не тронет, что не надо. Никогда, это верно… Потому человек образованный, а они глупые… Емельян-то… Он не тронет.

    Подводчик в рыжем пальто и с губчатой шишкой, дирижировавший невидимым хором, услышав свое имя, остановился и, выждав, когда Пантелей и Вася поровнялись с ним, пошел рядом.

    — О чем разговор? — спросил он сиплым, придушенным голосом.

    — Да вот Вася серчает, — сказал Пантелей. — Я ему разные слова, чтобы он не серчал, значит… Эх, ножки мои больные, стуженые! Э-эх! Раззуделись ради воскресенья, праздничка господня!

    — Это от ходьбы, — заметил Вася.

    — Не, паря, не… Не от ходьбы. Когда хожу, словно легче, когда ложусь да согреюсь — смерть моя. Ходить мне вольготней.

    Емельян в рыжем пальто стал между Пантелеем и Васей и замахал рукой, как будто те собирались петь. Помахав немножко, он опустил руку и безнадежно крякнул.

    — Нету у меня голосу! — сказал он. — Чистая напасть! Всю ночь и утро мерещится мне тройное «Господи, помилуй», что мы на венчании у Мариновского пели; сидит оно в голове и в глотке… так бы, кажется, и спел, а не могу! Нету голосу!

    Он помолчал минуту, о чем-то думая, и продолжал:

    — Пятнадцать лет был в певчих, во всем Луганском заводе, может, ни у кого такого голоса не было, а как, чтоб его шут, выкупался в третьем году в Донце, так с той поры ни одной ноты не могу взять чисто. Глотку застудил. А мне без голосу всё равно, что работнику без руки.

    — Это верно, — согласился Пантелей.

    — Об себе я так понимаю, что я пропащий человек и больше ничего.

    В это время Вася нечаянно увидел Егорушку. Глаза его замаслились и стали еще меньше.

    — И паничек с нами едет! — сказал он и прикрыл нос рукавом, точно застыдившись. — Какой извозчик важный! Оставайся с нами, будешь с обозом ездить, шерсть возить.

    Мысль о совместимости в одном теле паничка с извозчиком показалась ему, вероятно, очень курьезной и остроумной, потому что он громко захихикал и продолжал развивать эту мысль. Емельян тоже взглянул вверх на Егорушку, но мельком и холодно. Он был занят своими мыслями, и если бы не Вася, то не заметил бы присутствия Егорушки. Не прошло и пяти минут, как он опять замахал рукой, потом, расписывая своим спутникам красоты венчального «Господи, помилуй», которое ночью пришло ему на память, взял кнут под мышку и замахал обеими руками.

    За версту от деревни обоз остановился около колодца с журавлем. Опуская в колодезь свое ведро, чернобородый Кирюха лег животом на сруб и сунул в темную дыру свою мохнатую голову, плечи и часть груди, так что Егорушке были видны одни только его короткие ноги, едва касавшиеся земли; увидев далеко на дне колодца отражение своей головы, он обрадовался и залился глупым, басовым смехом, а колодезное эхо ответило ему тем же; когда он поднялся, его лицо и шея были красны, как кумач. Первый подбежал пить Дымов. Он пил со смехом, часто отрываясь от ведра и рассказывая Кирюхе о чем-то смешном, потом поперхнулся и громко, на всю степь, произнес штук пять нехороших слов. Егорушка не понимал значения подобных слов, но что они были дурные, ему было хорошо известно. Он знал об отвращении, которое молчаливо питали к ним его родные и знакомые, сам, не зная почему, разделял это чувство и привык думать, что одни только пьяные да буйные пользуются привилегией произносить громко эти слова. Он вспомнил убийство ужа, прислушался к смеху Дымова и почувствовал к этому человеку что-то вроде ненависти. И как нарочно, Дымов в это время увидел Егорушку, который слез с воза и шел к колодцу; он громко засмеялся и крикнул:

    — Братцы, старик ночью мальчишку родил!

    Кирюха закашлялся от басового смеха. Засмеялся и еще кто-то, а Егорушка покраснел и окончательно решил, что Дымов очень злой человек.

    Русый, с кудрявой головой, без шапки и с расстегнутой на груди рубахой, Дымов казался красивым и необыкновенно сильным; в каждом его движении виден был озорник и силач, знающий себе цену. Он поводил плечами, подбоченивался, говорил и смеялся громче всех и имел такой вид, как будто собирался поднять одной рукой что-то очень тяжелое и удивить этим весь мир. Его шальной насмешливый взгляд скользил по дороге, по обозу и по небу, ни на чем не останавливался и, казалось, искал, кого бы еще убить от нечего делать и над чем бы посмеяться. По-видимому, он никого не боялся, ничем не стеснял себя и, вероятно, совсем не интересовался мнением Егорушки… А Егорушка уж всей душой ненавидел его русую голову, чистое лицо и силу, с отвращением и страхом слушал его смех и придумывал, какое бы бранное слово сказать ему в отместку.

    Пантелей тоже подошел к ведру. Он вынул из кармана зеленый лампадный стаканчик, вытер его тряпочкой, зачерпнул им из ведра и выпил, потом еще раз зачерпнул, завернул стаканчик в тряпочку и положил его обратно в карман.

    — Дед, зачем ты пьешь из лампадки? — удивился Егорушка.

    — Кто пьет из ведра, а кто из лампадки, — ответил уклончиво старик. — Каждый по-своему… Ты из ведра пьешь, ну и пей на здоровье…

    — Голубушка моя, матушка-красавица, — заговорил вдруг Вася ласковым, плачущим голосом. — Голубушка моя!

    Глаза его были устремлены вдаль, они замаслились, улыбались, и лицо приняло такое же выражение, какое у него было ранее, когда он глядел на Егорушку.

    — Кому это ты? — спросил Кирюха.

    — Лисичка-матушка… легла на спину и играет, словно собачка…

    Все стали смотреть вдаль и искать глазами лисицу, но ничего не нашли. Один только Вася видел что-то своими мутными серыми глазками и восхищался. Зрение у него, как потом убедился Егорушка, было поразительно острое. Он видел так хорошо, что бурая пустынная степь была для него всегда полна жизни и содержания. Стоило ему только вглядеться в даль, чтобы увидеть лисицу, зайца, дрохву или другое какое-нибудь животное, держащее себя подальше от людей. Немудрено увидеть убегающего зайца или летящую дрохву — это видел всякий, проезжавший степью, — но не всякому доступно видеть диких животных в их домашней жизни, когда они не бегут, не прячутся и не глядят встревоженно по сторонам. А Вася видел играющих лисиц, зайцев, умывающихся лапками, дрохв, расправляющих крылья, стрепетов, выбивающих свои «точки». Благодаря такой остроте зрения, кроме мира, который видели все, у Васи был еще другой мир, свой собственный, никому не доступный и, вероятно, очень хороший, потому что, когда он глядел и восхищался, трудно было не завидовать ему.

    Когда обоз тронулся дальше, в церкви зазвонили к обедне.

    V

    Обоз расположился в стороне от деревни на берегу реки. Солнце жгло по-вчерашнему, воздух был неподвижен и уныл. На берегу стояло несколько верб, но тень от них падала не на землю, а на воду, где пропадала даром, в тени же под возами было душно и скучно. Вода, голубая оттого, что в ней отражалось небо, страстно манила, к себе.

    Подводчик Степка, на которого только теперь обратил внимание Егорушка, восемнадцатилетний мальчик-хохол, в длинной рубахе, без пояса и в широких шароварах навыпуск, болтавшихся при ходьбе как флаги, быстро разделся, сбежал вниз по крутому бережку и бултыхнулся в воду. Он раза три нырнул, потом поплыл на спине и закрыл от удовольствия глаза. Лицо его улыбалось и морщилось, как будто ему было щекотно, больно и смешно.

    В жаркий день, когда некуда деваться от зноя и духоты, плеск воды и громкое дыхание купающегося человека действуют на слух, как хорошая музыка. Дымов и Кирюха, глядя на Степку, быстро разделись и, один за другим, с громким смехом и предвкушая наслаждение, попадали в воду. И тихая, скромная речка огласилась фырканьем, плеском и криком. Кирюха кашлял, смеялся и кричал так, как будто его хотели утопить, а Дымов гонялся за ним и старался схватить его за ногу.

    — Ге-ге-ге! — кричал он. — Лови, держи его!

    Кирюха хохотал и наслаждался, но выражение лица у него было такое же, как и на суше: глупое, ошеломленное, как будто кто незаметно подкрался к нему сзади и хватил его обухом по голове. Егорушка тоже разделся, но не спускался вниз по бережку, а разбежался и полетел с полуторасаженной вышины. Описав в воздухе дугу, он упал в воду, глубоко погрузился, но дна не достал; какая-то сила, холодная и приятная наощупь, подхватила его и понесла обратно наверх. Он вынырнул и, фыркая, пуская пузыри, открыл глаза; но на реке как раз возле его лица отражалось солнце. Сначала ослепительные искры, потом радуги и темные пятна заходили в его глазах; он поспешил опять нырнуть, открыл в воде глаза и увидел что-то мутно-зеленое, похожее на небо в лунную ночь. Опять та же сила, не давая ему коснуться дна и побыть в прохладе, понесла его наверх, он вынырнул и вздохнул так глубоко, что стало просторно и свежо не только в груди, но даже в животе. Потом, чтобы взять от воды всё, что только можно взять, он позволял себе всякую роскошь: лежал на спине и нежился, брызгался, кувыркался, плавал и на животе, и боком, и на спине, и встоячую — как хотел, пока не утомился. Другой берег густо порос камышом, золотился на солнце, и камышовые цветы красивыми кистями наклонились к воде. На одном месте камыш вздрагивал, кланялся своими цветами и издавал треск — то Степка и Кирюха «драли» раков.

    — Рак! Гляди, братцы: рак! — закричал торжествующе Кирюха и показал действительно рака.

    Егорушка поплыл к камышу, нырнул и стал шарить около камышовых кореньев. Копаясь в жидком, осклизлом иле, он нащупал что-то острое и противное, может быть, и в самом деле рака, но в это время кто-то схватил его за ногу и потащил наверх. Захлебываясь и кашляя, Егорушка открыл глаза и увидел перед собой мокрое смеющееся лицо озорника Дымова. Озорник тяжело дышал и, судя по глазам, хотел продолжать шалить. Он крепко держал Егорушку за ногу и уж поднял другую руку, чтобы схватить его за шею, но Егорушка с отвращением и со страхом, точно брезгуя и боясь, что силач его утопит, рванулся от него и проговорил:

    — Дурак! Я тебе в морду дам!

    Чувствуя, что этого недостаточно для выражения ненависти, он подумал и прибавил:

    — Мерзавец! Сукин сын!

    А Дымов, как ни в чем не бывало, уже не замечал Егорушки, а плыл к Кирюхе и кричал:

    — Ге-ге-гей! Давайте рыбу ловить! Ребята, рыбу ловить!

    — А что ж? — согласился Кирюха. — Должно, тут много рыбы…

    — Степка, побеги на деревню, попроси у мужиков бредня!

    — Не дадут!

    — Дадут! Ты попроси! Скажи, чтоб они заместо Христа ради, потому мы всё равно — странники.

    — Это верно!

    Степка вылез из воды, быстро оделся и без шапки, болтая своими широкими шароварами, побежал к деревне. После столкновения с Дымовым вода потеряла уже для Егорушки всякую прелесть. Он вылез и стал одеваться. Пантелей и Вася сидели на крутом берегу, свесив вниз ноги, и глядели на купающихся. Емельян голый стоял по колена в воде у самого берега, держался одной рукой за траву, чтобы не упасть, а другою гладил себя по телу. С костистыми лопатками, с шишкой под глазом, согнувшийся и явно трусивший воды, он представлял из себя смешную фигуру. Лицо у него было серьезное, строгое, глядел он на воду сердито, как будто собирался выбранить ее за то, что она когда-то простудила его в Донце и отняла у него голос.

    — А ты отчего не купаешься? — спросил Егорушка у Васи.

    — А так… Не люблю… — ответил Вася.

    — Отчего это у тебя подбородок распух?

    — Болит… Я, паничек, на спичечной фабрике работал… Доктор сказывал, что от этого самого у меня и черлюсть пухнет. Там воздух нездоровый. А кроме меня, еще у троих ребят черлюсть раздуло, а у одного так совсем сгнила.

    Скоро вернулся Степка с бреднем. Дымов и Кирюха от долгого пребывания в воде стали лиловыми и охрипли, но за рыбную ловлю принялись с охотой. Сначала они пошли по глубокому месту, вдоль камыша; тут Дымову было по шею, а малорослому Кирюхе с головой; последний захлебывался и пускал пузыри, а Дымов, натыкаясь на колючие корни, падал и путался в бредне, оба барахтались и шумели, и из их рыбной ловли выходила одна шалость.

    — Глыбоко, — хрипел Кирюха. — Ничего не поймаешь!

    — Не дергай, чёрт! — кричал Дымов, стараясь придать бредню надлежащее положение. — Держи руками!

    — Тут вы не поймаете! — кричал им с берега Пантелей. — Только рыбу пужаете, дурни! Забирайте влево! Там мельчее!

    Раз над бреднем блеснула крупная рыбешка; все ахнули, а Дымов ударил кулаком по тому месту, где она исчезла, и на лице его выразилась досада.

    — Эх! — крикнул Пантелей и притопнул ногами. — Прозевали чикамаса! Ушел!

    Забирая влево, Дымов и Кирюха мало-помалу выбрались на мелкое, и тут ловля пошла настоящая. Они забрели от подвод шагов на триста; видно было, как они, молча и еле двигая ногами, стараясь забирать возможно глубже и поближе к камышу, волокли бредень, как они, чтобы испугать рыбу и загнать ее к себе в бредень, били кулаками по воде и шуршали в камыше. От камыша они шли к другому берегу, тащили там бредень, потом с разочарованным видом, высоко поднимая колена, шли обратно к камышу. О чем-то они говорили, но о чем — не было слышно. А солнце жгло им в спины, кусались мухи, и тела их из лиловых стали багровыми. За ними с ведром в руках, засучив рубаху под самые подмышки и держа ее зубами за подол, ходил Степка. После каждой удачной ловли он поднимал вверх какую-нибудь рыбу и, блестя ею на солнце, кричал:

    — Поглядите, какой чикамас! Таких уж штук пять есть!

    Видно было, как, вытащив бредень, Дымов, Кирюха и Степка всякий раз долго копались в иле, что-то клали в ведро, что-то выбрасывали; изредка что-нибудь попавшее в бредень они брали с рук на руки, рассматривали с любопытством, потом тоже бросали…

    — Что там? — кричали им с берега.

    Степка что-то отвечал, но трудно было разобрать его слова. Вот он вылез из воды и, держа ведро обеими руками, забывая опустить рубаху, побежал к подводам.

    — Уже полное! — кричал он, тяжело дыша. — Давайте другое!

    Егорушка заглянул в ведро: оно было полно; из воды высовывала свою некрасивую морду молодая щука, а возле нее копошились раки и мелкие рыбешки. Егорушка запустил руку на дно и взболтал воду; щука исчезла под раками, а вместо нее всплыли наверх окунь и линь. Вася тоже заглянул в ведро. Глаза его замаслились и лицо стало ласковым, как раньше, когда он видел лисицу. Он вынул что-то из ведра, поднес ко рту и стал жевать. Послышалось хрустенье.

    — Братцы, — удивился Степка, — Васька пискаря живьем ест! Тьфу!

    — Это не пискарь, а бобырик, — покойно ответил Вася, продолжая жевать.

    Он вынул изо рта рыбий хвостик, ласково поглядел на него и опять сунул в рот. Пока он жевал и хрустел зубами, Егорушке казалось, что он видит перед собой не человека. Пухлый подбородок Васи, его тусклые глаза, необыкновенно острое зрение, рыбий хвостик во рту и ласковость, с какою он жевал пискаря, делали его похожим на животное.

    Егорушке стало скучно возле него. Да и рыбная ловля уже кончилась. Он прошелся около возов, подумал и от скуки поплелся к деревне.

    Немного погодя он уже стоял в церкви и, положив лоб на чью-то спину, пахнувшую коноплей, слушал, как пели на клиросе. Обедня уже близилась к концу. Егорушка ничего не понимал в церковном пении и был равнодушен к нему. Он послушал немного, зевнул и стал рассматривать затылки и спины. В одном затылке, рыжем и мокром от недавнего купанья, он узнал Емельяна. Затылок был выстрижен под скобку и выше, чем принято; виски были тоже выстрижены выше, чем следует, и красные уши Емельяна торчали, как два лопуха, и, казалось, чувствовали себя не на своем месте. Глядя на затылок и на уши, Егорушка почему-то подумал, что Емельян, вероятно, очень несчастлив. Он вспомнил его дирижирование, сиплый голос, робкий вид во время купанья и почувствовал к нему сильную жалость. Ему захотелось сказать что-нибудь ласковое.

    — А я здесь! — сказал он, дернув его за рукав.

    Люди, поющие в хоре тенором или басом, особенно те, которым хоть раз в жизни приходилось дирижировать, привыкают смотреть на мальчиков строго и нелюдимо.

    Эту привычку не оставляют они и потом, переставая быть певчими. Обернувшись к Егорушке, Емельян поглядел на него исподлобья и сказал:

    — Не балуйся в церкви!

    Затем Егорушка пробрался вперед, поближе к иконостасу. Тут он увидел интересных людей. Впереди всех по правую сторону на ковре стояли какие-то господин и дама. Позади них стояло по стулу. Господин был одет в свежевыглаженную чечунчовую пару, стоял неподвижно, как солдат, отдающий честь, и высоко держал свой синий, бритый подбородок. В его стоячих воротничках, в синеве подбородка, в небольшой лысине и в трости чувствовалось очень много достоинства. От избытка достоинства шея его была напряжена и подбородок тянуло вверх с такой силой, что голова, казалось, каждую минуту готова была оторваться и полететь вверх. А дама, полная и пожилая, в белой шелковой шали, склонила голову набок и глядела так, как будто только что сделала кому-то одолжение и хотела сказать: «Ах, не беспокойтесь благодарить! Я этого не люблю…» Вокруг ковра густой стеной стояли хохлы.

    Егорушка подошел к иконостасу и стал прикладываться к местным иконам. Перед каждым образом он не спеша клал земной поклон, не вставая с земли, оглядывался назад на народ, потом вставал и прикладывался. Прикосновение лбом к холодному полу доставляло ему большое удовольствие. Когда из алтаря вышел сторож с длинными щипцами, чтобы тушить свечи, Егорушка быстро вскочил с земли и побежал к нему.

    — Раздавали уж просфору? — спросил он.

    — Нету, нету… — угрюмо забормотал сторож. — Нечего тут…

    Обедня кончилась. Егорушка не спеша вышел из церкви и пошел бродить по площади. На своем веку перевидал он немало деревень, площадей и мужиков, и всё, что теперь попадалось ему на глаза, совсем не интересовало его. От нечего делать, чтобы хоть чем-нибудь убить время, он зашел в лавку, над дверями которой висела широкая кумачовая полоса. Лавка состояла из двух просторных, плохо освещенных половин: в одной продавались красный товар и бакалея, а в другой стояли бочки с дегтем и висели на потолке хомуты; из той, другой, шел вкусный запах кожи и дегтя. Пол в лавке был полит; поливал его, вероятно, большой фантазер и вольнодумец, потому что он весь был покрыт узорами и кабалистическими знаками. За прилавком, опершись животом о конторку, стоял откормленный лавочник с широким лицом и с круглой бородой, по-видимому великоросс. Он пил чай вприкуску и после каждого глотка испускал глубокий вздох. Лицо его выражало совершенное равнодушие, но в каждом вздохе слышалось: «Ужо погоди, задам я тебе!»

    — Дай мне на копейку подсолнухов! — обратился к нему Егорушка.

    Лавочник поднял брови, вышел из-за прилавка и всыпал в карман Егорушки на копейку подсолнухов, причем мерой служила пустая помадная баночка. Егорушке не хотелось уходить. Он долго рассматривал ящики с пряниками, подумал и спросил, указывая на мелкие вяземские пряники, на которых от давности лет выступила ржавчина:

    — Почем эти пряники?

    — Копейка пара.

    Егорушка достал из кармана пряник, подаренный ему вчера еврейкой, и спросил:

    — А такие пряники у тебя почем?

    Лавочник взял в руки пряник, оглядел его со всех сторон и поднял одну бровь.

    — Такие? — спросил он.

    Потом поднял другую бровь, подумал и ответил:

    — Три копейки пара…

    Наступило молчание.

    — Вы чьи? — спросил лавочник, наливая себе чаю из красного медного чайника.

    — Племянник Ивана Иваныча.

    — Иваны Иванычи разные бывают, — вздохнул лавочник; он поглядел через Егорушкину голову на дверь, помолчал и спросил: — Чайку не желаете ли?

    — Пожалуй… — согласился Егорушка с некоторой неохотой, хотя чувствовал сильную тоску по утреннем чае.

    Лавочник налил ему стакан и подал вместе с огрызенным кусочком сахару. Егорушка сел на складной стул и стал пить. Он хотел еще спросить, сколько стоит фунт миндаля в сахаре, и только что завел об этом речь, как вошел покупатель, и хозяин, отставив в сторону свой стакан, занялся делом. Он повел покупателя в ту половину, где пахло дегтем, и долго о чем-то разговаривал с ним. Покупатель, человек, по-видимому, очень упрямый и себе на уме, всё время в знак несогласия мотал головой и пятился к двери. Лавочник убедил его в чем-то и начал сыпать ему овес в большой мешок.

    — Хиба це овес? — сказал печально покупатель. — Це не овес, а полова, курам на смих… Ни, пиду к Бондаренку!

    Когда Егорушка вернулся к реке, на берегу дымил небольшой костер. Это подводчики варили себе обед. В дыму стоял Степка и большой зазубренной ложкой мешал в котле. Несколько в стороне, с красными от дыма глазами, сидели Кирюха и Вася и чистили рыбу. Перед ними лежал покрытый илом и водорослями бредень, на котором блестела рыба и ползали раки.

    Недавно вернувшийся из церкви Емельян сидел рядом с Пантелеем, помахивал рукой и едва слышно напевал сиплым голоском: «Тебе поем…» Дымов бродил около лошадей.

    Кончив чистить, Кирюха и Вася собрали рыбу и живых раков в ведро, всполоснули и из ведра вывалили всё в кипевшую воду.

    — Класть сала? — спросил Степка, снимая ложкой пену.

    — Зачем? Рыба свой сок пустит, — ответил Кирюха.

    Перед тем, как снимать с огня котел, Степка всыпал в воду три пригоршни пшена и ложку соли; в заключение он попробовал, почмокал губами, облизал ложку и самодовольно крякнул — это значило, что каша уже готова.

    Все, кроме Пантелея, сели вокруг котла и принялись работать ложками.

    — Вы! Дайте парнишке ложку! — строго заметил Пантелей. — Чай, небось, тоже есть хочет!

    — Наша еда мужицкая!.. — вздохнул Кирюха.

    — И мужицкая пойдет во здравие, была бы охота.

    Егорушке дали ложку. Он стал есть, но не садясь, а стоя у самого котла и глядя в него, как в яму. От каши пахло рыбной сыростью, то и дело среди пшена попадалась рыбья чешуя; раков нельзя было зацепить ложкой, и обедавшие доставали их из котла прямо руками; особенно не стеснялся в этом отношении Вася, который мочил в каше не только руки, но и рукава. Но каша все-таки показалась Егорушке очень вкусной и напоминала ему раковый суп, который дома в постные дни варила его мамаша. Пантелей сидел в стороне и жевал хлеб.

    — Дед, а ты чего не ешь? — спросил его Емельян.

    — Не ем я раков… Ну их! — сказал старик и брезгливо отвернулся.

    Пока ели, шел общий разговор. Из этого разговора Егорушка понял, что у всех его новых знакомых, несмотря на разницу лет и характеров, было одно общее, делавшее их похожими друг на друга: все они были люди с прекрасным прошлым и с очень нехорошим настоящим; о своем прошлом они, все до одного, говорили с восторгом, к настоящему же относились почти с презрением. Русский человек любит вспоминать, но не любит жить; Егорушка еще не знал этого, и, прежде чем каша была съедена, он уж глубоко верил, что вокруг котла сидят люди, оскорбленные и обиженные судьбой. Пантелей рассказывал, что в былое время, когда еще не было железных дорог, он ходил с обозами в Москву и в Нижний, зарабатывал так много, что некуда было девать денег. А какие в то время были купцы, какая рыба, как всё было дешево! Теперь же дороги стали короче, купцы скупее, народ беднее, хлеб дороже, всё измельчало и сузилось до крайности. Емельян говорил, что прежде он служил в Луганском заводе в певчих, имел замечательный голос и отлично читал ноты, теперь же он обратился в мужика и кормится милостями брата, который посылает его со своими лошадями и берет себе за это половину заработка. Вася когда-то служил на спичечной фабрике; Кирюха жил в кучерах у хороших людей и на весь округ считался лучшим троечником. Дымов, сын зажиточного мужика, жил в свое удовольствие, гулял и не знал горя, но едва ему минуло двадцать лет, как строгий, крутой отец, желая приучить его к делу и боясь, чтобы он дома не избаловался, стал посылать его в извоз как бобыля-работника. Один Степка молчал, но и по его безусому лицу видно было, что прежде жилось ему гораздо лучше, чем теперь.

    Вспомнив об отце, Дымов перестал есть и нахмурился. Он исподлобья оглядел товарищей и остановил свой взгляд на Егорушке.

    — Ты, нехристь, сними шапку! — сказал он грубо. — Нешто можно в шапке есть? А еще тоже барин!

    Егорушка снял шляпу и не сказал ни слова, но уж не понимал вкуса каши и не слышал, как вступились за него Пантелей и Вася. В его груди тяжело заворочалась злоба против озорника, и он порешил во что бы то ни стало сделать ему какое-нибудь зло.

    После обеда все поплелись к возам и повалились в тень.

    — Дед, скоро мы поедем? — спросил Егорушка у Пантелея.

    — Когда бог даст, тогда и поедем… Сейчас не поедешь, жарко… Ох, господи твоя воля, владычица… Ложись, парнишка!

    Скоро из-под возов послышался храп. Егорушка хотел было опять пойти в деревню, но подумал, позевал и лег рядом со стариком.

    VI

    Обоз весь день простоял у реки и тронулся с места, когда садилось солнце.

    Опять Егорушка лежал на тюке, воз тихо скрипел и покачивался, внизу шел Пантелей, притопывал ногами, хлопал себя по бедрам и бормотал; в воздухе по-вчерашнему стрекотала степная музыка.

    Егорушка лежал на спине и, заложив руки под голову, глядел вверх на небо. Он видел, как зажглась вечерняя заря, как потом она угасала; ангелы-хранители, застилая горизонт своими золотыми крыльями, располагались на ночлег; день прошел благополучно, наступила тихая, благополучная ночь, и они могли спокойно сидеть у себя дома на небе… Видел Егорушка, как мало-помалу темнело небо и опускалась на землю мгла, как засветились одна за другой звезды.

    Когда долго, не отрывая глаз, смотришь на глубокое небо, то почему-то мысли и душа сливаются в сознание одиночества. Начинаешь чувствовать себя непоправимо одиноким, и всё то, что считал раньше близким и родным, становится бесконечно далеким и не имеющим цены. Звезды, глядящие с неба уже тысячи лет, само непонятное небо и мгла, равнодушные к короткой жизни человека, когда остаешься с ними с глазу на глаз и стараешься постигнуть их смысл, гнетут душу своим молчанием; приходит на мысль то одиночество, которое ждет каждого из нас в могиле, и сущность жизни представляется отчаянной, ужасной…

    Егорушка думал о бабушке, которая спит теперь на кладбище под вишневыми деревьями; он вспомнил, как она лежала в гробу с медными пятаками на глазах, как потом ее прикрыли крышкой и опустили в могилу; припомнился ему и глухой стук комков земли о крышку… Он представил себе бабушку в тесном и темном гробу, всеми оставленную и беспомощную. Его воображение рисовало, как бабушка вдруг просыпается и, не понимая, где она, стучит в крышку, зовет на помощь и, в конце концов, изнемогши от ужаса, опять умирает. Вообразил он мертвыми мамашу, о. Христофора, графиню Драницкую, Соломона. Но как он ни старался вообразить себя самого в темной могиле, вдали от дома, брошенным, беспомощным и мертвым, это не удавалось ему; лично для себя он не допускал возможности умереть и чувствовал, что никогда не умрет…

    А Пантелей, которому пора уже было умирать, шел внизу и делал перекличку своим мыслям.

    — Ничего… хорошие господа… — бормотал он. — Повезли парнишку в ученье, а как он там, не слыхать про то… В Славяносербском, говорю, нету такого заведения, чтоб до большого ума доводить… Нету, это верно… А парнишка хороший, ничего… Вырастет, отцу будет помогать. Ты, Егорий, теперь махонький, а станешь большой, отца-мать кормить будешь. Так от бога положено… Чти отца твоего и матерь твою… У меня у самого были детки, да погорели… И жена сгорела, и детки… Это верно, под Крещенье ночью загорелась изба… Меня-то дома не было, я в Орел ездил. В Орел… Марья-то выскочила на улицу, да вспомнила, что дети в избе спят, побежала назад и сгорела с детками… Да… На другой день одни только косточки нашли.

    Около полуночи подводчики и Егорушка опять сидели вокруг небольшого костра. Пока разгорался бурьян, Кирюха и Вася ходили за водой куда-то в балочку; они исчезли в потемках, но всё время слышно было, как они звякали ведрами и разговаривали; значит, балочка была недалеко. Свет от костра лежал на земле большим мигающим пятном; хотя и светила луна, но за красным пятном всё казалось непроницаемо черным. Подводчикам свет бил в глаза, и они видели только часть большой дороги; в темноте едва заметно в виде гор неопределенной формы обозначались возы с тюками и лошади. В двадцати шагах от костра, на границе дороги с полем стоял деревянный могильный крест, покосившийся в сторону. Егорушка, когда еще не горел костер и можно было видеть далеко, заметил, что точно такой же старый, покосившийся крест стоял на другой стороне большой дороги.

    Вернувшись с водой, Кирюха и Вася налили полный котел и укрепили его на огне. Степка с зазубренной ложкой в руках занял свое место в дыму около котла и, задумчиво глядя на воду, стал дожидаться, пока покажется пена. Пантелей и Емельян сидели рядом, молчали и о чем-то думали. Дымов лежал на животе, подперев кулаками голову, и глядел на огонь; тень от Степки прыгала по нем, отчего красивое лицо его то покрывалось потемками, то вдруг вспыхивало… Кирюха и Вася бродили поодаль и собирали для костра бурьян и берест. Егорушка, заложив руки в карманы, стоял около Пантелея и смотрел, как огонь ел траву.

    Все отдыхали, о чем-то думали, мельком поглядывали на крест, по которому прыгали красные пятна. В одинокой могиле есть что-то грустное, мечтательное и в высокой степени поэтическое… Слышно, как она молчит, и в этом молчании чувствуется присутствие души неизвестного человека, лежащего под крестом. Хорошо ли этой душе в степи? Не тоскует ли она в лунную ночь? А степь возле могилы кажется грустной, унылой и задумчивой, трава печальней и кажется, что кузнецы кричат сдержанней… И нет того прохожего, который не помянул бы одинокой души и не оглядывался бы на могилу до тех пор, пока она не останется далеко позади и не покроется мглою…

    — Дед, зачем это крест стоит? — спросил Егорушка.

    Пантелей поглядел на крест, потом на Дымова и спросил:

    — Микола, это, бывает, не то место, где косари купцов убили?

    Дымов нехотя приподнялся на локте, посмотрел на дорогу и ответил:

    — Оно самое…

    Наступило молчание. Кирюха затрещал сухой травой, смял ее в ком и сунул под котел. Огонь ярче вспыхнул; Степку обдало черным дымом, и в потемках по дороге около возов пробежала тень от креста.

    — Да, убили… — сказал нехотя Дымов. — Купцы, отец с сыном, ехали образа продавать. Остановились тут недалече в постоялом дворе, что теперь Игнат Фомин держит. Старик выпил лишнее и стал хвалиться, что у него с собой денег много. Купцы, известно, народ хвастливый, не дай бог… Не утерпит, чтоб не показать себя перед нашим братом в лучшем виде. А в ту пору на постоялом дворе косари ночевали. Ну, услыхали это они, как купец хвастает, и взяли себе во внимание.

    — О, господи… владычица! — вздохнул Пантелей.

    — На другой день чуть свет, — продолжал Дымов, — купцы собрались в дорогу, а косари с ними ввязались. «Пойдем, ваше степенство, вместе. Веселей, да и опаски меньше, потому здесь место глухое…» Купцы, чтоб образов не побить, шагом ехали, а косарям это на руку…

    Дымов стал на колени и потянулся.

    — Да, — продолжал он, зевая. — Всё ничего было, а как только купцы доехали до этого места, косари и давай чистить их косами. Сын, молодец был, выхватил у одного косу и тоже давай чистить… Ну, конечно, те одолели, потому их человек восемь было. Изрезали купцов так, что живого места на теле не осталось; кончили свое дело и стащили с дороги обоих, отца на одну сторону, а сына на другую. Супротив этого креста на той стороне еще другой крест есть… Цел ли — не знаю… Отсюда не видать.

    — Цел, — сказал Кирюха.

    — Сказывают, денег потом нашли мало.

    — Мало, — подтвердил Пантелей. — Рублей сто нашли.

    — Да, а трое из них потом померли, потому купец их тоже больно косой порезал… Кровью сошли. Одному купец руку отхватил, так тот, сказывают, версты четыре без руки бежал и под самым Куриковым его на бугорочке нашли. Сидит на корточках, голову на колени положил, словно задумавшись, а поглядели — в нем души нет, помер…

    — По кровяному следу его нашли… — сказал Пантелей.

    Все посмотрели на крест, и опять наступила тишина. Откуда-то, вероятно из балочки, донесся грустный крик птицы: «Сплю! сплю! сплю!..»

    — Злых людей много на свете, — сказал Емельян.

    — Много, много! — подтвердил Пантелей и придвинулся поближе к огню с таким выражением, как будто ему становилось жутко. — Много, — продолжал он вполголоса. — Перевидал я их на своем веку видимо-невидимо… Злых-то людей… Святых и праведных видел много, а грешных и не перечесть… Спаси и помилуй, царица небесная… Помню раз, годов тридцать назад, а может и больше, вез я купца из Моршанска. Купец был славный, видный из себя и при деньгах… купец-то… Хороший человек, ничего… Вот, стало быть, ехали мы и остановились ночевать в постоялом дворе. А в России постоялые дворы не то, что в здешнем краю. Там дворы крытые на манер базов, или, скажем, как клуни в хороших экономиях. Только клуни повыше будут. Ну, остановились мы и ничего себе. Купец мой в комнатке, я при лошадях, и всё как следует быть. Так вот, братцы, помолился я богу, чтоб, значит, спать, и пошел походить по двору. А ночь была темная, зги не видать, хоть не гляди вовсе. Прошелся я этак немножко, вот как до возов примерно, и вижу — огонь брезжится. Что за притча? Кажись, и хозяева давно спать положились, и акромя меня с купцом других постояльцев не было… Откуда огню быть? Взяло меня сумнение… Подошел я поближе… к огню-то… Господи, помилуй и спаси, царица небесная! Смотрю, а у самой земли окошечко с решеткой… в доме-то… Лег я на землю и поглядел; как поглядел, так по всему моему телу и пошел мороз…

    Кирюха, стараясь не шуметь, сунул в костер пук бурьяна. Дождавшись, когда бурьян перестал трещать и шипеть, старик продолжал.

    — Поглядел я туда, а там подвал, большой такой, темный да сумный… На бочке фонарик горит. Посреди подвала стоят человек десять народу в красных рубахах, засучили рукава и длинные ножики точат… Эге! Ну, значит, мы в шайку попали, к разбойникам… Что тут делать? Побег я к купцу, разбудил его потихоньку и говорю: «Ты, говорю, купец, не пужайся, а дело наше плохо… Мы, говорю, в разбойничье гнездо попали». Он сменился с лица и спрашивает: «Что ж мы теперь, Пантелей, делать станем? При мне денег сиротских много… Насчет души, говорит, моей волен господь бог, не боюсь помереть, а, говорит, страшно сиротские деньги загубить…» Что тут прикажешь делать? Ворота запертые, некуда ни выехать, ни выйти… Будь забор, через забор перелезть можно, а то двор крытый!.. — «Ну, говорю, купец, ты не пужайся, а молись богу. Может, господь не захочет сирот обижать. Оставайся, говорю, и виду не подавай, а я тем временем, может, и придумаю что…» Ладно… Помолился я богу, и наставил меня бог на ум… Взлез я на свой тарантас и тихонько… тихонько, чтоб никто не слыхал, стал обдирать солому в стрехе, проделал дырку и вылез наружу. Наружу-то… Потом прыгнул я с крыши и побег по дороге, что есть духу. Бежал я, бежал, замучился до смерти… Может, верст пять пробежал одним духом, а то и больше… Благодарить бога, вижу — стоит деревня. Подбежал я к избе, стал стучать в окно. «Православные, говорю, так и так, мол, не дайте христианскую душу загубить…» Побудил всех… Собрались мужики и пошли со мной… Кто с веревкой, кто с дубьем, кто с вилами… Сломали мы это в постоялом дворе ворота и сейчас в подвал… А разбойники ножики-то уж поточили и собрались купца резать. Забрали их мужики всех, как есть, перевязали и повели к начальству. Купец им на радостях три сотенных пожертвовал, а мне пять лобанчиков дал и имя мое в поминанье к себе записал. Сказывают, потом в подвале костей человечьих нашли видимо-немдимо. Костей-то… Они, значит, грабили народ, а потом зарывали, чтоб следов не было… Ну, потом их в Моршанске через палачей наказывали.

    Пантелей кончил рассказ и оглядел своих слушателей. Те молчали и смотрели на него. Вода уже кипела, и Степка снимал пену.

    — Сало-то готово? — спросил его шёпотом Кирюха.

    — Погоди маленько… Сейчас.

    Степка, не отрывая глаз от Пантелея и как бы боясь, чтобы тот не начал без него рассказывать, побежал к возам; скоро он вернулся с небольшой деревянной чашкой и стал растирать в ней свиное сало.

    — Ехал я в другой раз тоже с купцом… — продолжал

    Пантелей по-прежнему вполголоса и не мигая глазами. — Звали его, как теперь помню, Петр Григорьич. Хороший был человек… купец-то… Остановились мы таким же манером на постоялом дворе… Он в комнатке, я при лошадях… Хозяева, муж и жена, народ как будто хороший, ласковый, работники тоже словно бы ничего, а только, братцы, не могу спать, чует мое сердце! Чует, да и шабаш. И ворота отпертые, и народу кругом много, а всё как будто страшно, не по себе. Все давно позаснули, уж совсем ночь, скоро вставать надо, а я один только лежу у себя в кибитке и глаз не смыкаю, словно сыч какой. Только, братцы, это самое, слышу: туп! туп! туп! Кто-то к кибитке крадется. Высовываю голову, гляжу — стоит баба в одной рубахе, босая… — «Что тебе, говорю, бабочка?» А она вся трясется, это самое, лица на ей нет… — «Вставай, говорит, добрый человек! Беда… Хозяева лихо задумали… Хотят твоего купца порешить. Сама, говорит, слыхала, как хозяин с хозяйкой шептались…» Ну, недаром сердце болело! — «Кто же ты сама?» — спрашиваю. — «А я, говорит, ихняя стряпуха…» Ладно… Вылез я из кибитки и пошел к купцу. Разбудил его и говорю: «Так и так, говорю, Петр Григорьич, дело не совсем чисто… Успеешь, ваше степенство, выспаться, а теперь, пока есть время, одевайся, говорю, да подобру-здорову подальше от греха…» Только что он стал одеваться, как дверь отворилась, и здравствуйте… гляжу — мать царица! — входят к нам в комнатку хозяин с хозяйкой и три работника… Значит, и работников подговорили… Денег у купца много, так вот, мол, поделим… У всех у пятерых в руках по ножику длинному… По ножику-то… Запер хозяин на замок двери и говорит: «Молитесь, проезжие, богу… А ежели, говорит, кричать станете, то и помолиться не дадим перед смертью…» Где уж тут кричать? У нас от страху и глотку завалило, не до крику тут… Купец заплакал и говорит: «Православные! Вы, говорит, порешили меня убить, потому на мои деньги польстились. Так тому и быть, не я первый, не я последний; много уж нашего брата-купца на постоялых дворах перерезано. Но за что же, говорит, братцы православные, моего извозчика убивать? Какая ему надобность за мои деньги муки принимать?» И так это жалостно говорит! А хозяин ему: «Ежели, говорит, мы его в живых оставим, так он первый на нас доказчик. Всё равно, говорит, что одного убить, что двух. Семь бед, один ответ… Молитесь богу, вот и всё тут, а разговаривать нечего!» Стали мы с купцом рядышком на коленки, заплакали и давай бога молить. Он деток своих вспоминает, я в ту пору еще молодой был, жить хотел… Глядим на образа, молимся, да так жалостно, что и теперь слеза бьет… А хозяйка, баба-то, глядит на нас и говорит: «Вы же, говорит, добрые люди, не поминайте нас на том свете лихом и не молите бога на нашу голову, потому мы это от нужды». Молились мы, молились, плакали, плакали, а бог-то нас и услышал. Сжалился, значит… В самый раз, когда хозяин купца за бороду взял, чтоб, значит, ножиком его по шее полоснуть, вдруг кто-то ка-ак стукнет со двора по окошку! Все мы так и присели, а у хозяина руки опустились… Постучал кто-то по окошку да как закричит: «Петр Григорьич, кричит, ты здесь? Собирайся, поедем!» Видят хозяева, что за купцом приехали, испужались и давай бог ноги… А мы скорей на двор, запрягли и — только нас и видели…

    — Кто же это в окошко стучал? — спросил Дымов.

    — В окошко-то? Должно, угодник божий или ангел. Потому акромя некому… Когда мы выехали со двора, на улице ни одного человека не было… Божье дело!

    Пантелей рассказал еще кое-что, и во всех его рассказах одинаково играли роль «длинные ножики» и одинаково чувствовался вымысел. Слышал ли он эти рассказы от кого-нибудь другого, или сам сочинил их в далеком прошлом и потом, когда память ослабела, перемешал пережитое с вымыслом и перестал уметь отличать одно от другого? Всё может быть, но странно одно, что теперь и во всю дорогу он, когда приходилось рассказывать, отдавал явное предпочтение вымыслам и никогда не говорил о том, что было пережито. Теперь Егорушка всё принимал за чистую монету и верил каждому слову, впоследствии же ему казалось странным, что человек, изъездивший на своем веку всю Россию, видевший и знавший многое, человек, у которого сгорели жена и дети, обесценивал свою богатую жизнь до того, что всякий раз, сидя у костра, или молчал, или же говорил о том, чего не было.

    За кашей все молчали и думали о только что слышанном. Жизнь страшна и чудесна, а потому какой страшный рассказ ни расскажи на Руси, как ни украшай его разбойничьими гнездами, длинными ножиками и чудесами, он всегда отзовется в душе слушателя былью, и разве только человек, сильно искусившийся на грамоте, недоверчиво покосится, да и то смолчит. Крест у дороги, темные тюки, простор и судьба людей, собравшихся у костра, — всё это само по себе было так чудесно и страшно, что фантастичность небылицы или сказки бледнела и сливалась с жизнью.

    Все ели из котла, Пантелей же сидел в стороне особняком и ел кашу из деревянной чашечки. Ложка у него была не такая, как у всех, а кипарисовая и с крестиком. Егорушка, глядя на него, вспомнил о лампадном стаканчике и спросил тихо у Степки:

    — Зачем это дед особо сидит?

    — Он старой веры, — ответили шёпотом Стёпка и Вася, и при этом они так глядели, как будто говорили о слабости или тайном пороке.

    Все молчали и думали. После страшных рассказов не хотелось уж говорить о том, что обыкновенно. Вдруг среди тишины Вася выпрямился и, устремив свои тусклые глаза в одну точку, навострил уши.

    — Что такое? — спросил его Дымов.

    — Человек какой-то идет, — ответил Вася.

    — Где ты его видишь?

    — Во-он он! Чуть-чуть белеется…

    Там, куда смотрел Вася, не было видно ничего, кроме потемок; все прислушались, но шагов не было слышно.

    — По шляху он идет? — спросил Дымов.

    — Не, полем… Сюда идет. Прошла минута в молчании.

    — А может, это по степи гуляет купец, что тут похоронен, — сказал Дымов.

    Все покосились на крест, переглянулись и вдруг засмеялись; стало стыдно за свой страх.

    — Зачем ему гулять? — сказал Пантелей. — Это только те по ночам ходят, кого земля не принимает. А купцы ничего… Купцы мученический венец приняли…

    Но вот послышались шаги. Кто-то торопливо шел.

    — Что-то несет, — сказал Вася.

    Стало слышно, как под ногами шедшего шуршала трава и потрескивал бурьян, но за светом костра никого не было видно. Наконец раздались шаги вблизи, кто-то кашлянул; мигавший свет точно расступился, с глаз спала завеса и подводчики вдруг увидели перед собой человека.

    Огонь ли так мелькнул, или оттого, что всем хотелось разглядеть прежде всего лицо этого человека, но только странно так вышло, что все при первом взгляде на него увидели прежде всего не лицо, не одежду, а улыбку. Это была улыбка необыкновенно добрая, широкая и мягкая, как у разбуженного ребенка, одна из тех заразительных улыбок, на которые трудно не ответить тоже улыбкой. Незнакомец, когда его разглядели, оказался человеком лет тридцати, некрасивым собой и ничем не замечательным. Это был высокий хохол, длинноносый, длиннорукий и длинноногий; вообще всё у него казалось длинным и только одна шея была так коротка, что делала его сутуловатым. Одет он был в чистую белую рубаху с шитым воротом, в белые шаровары и новые сапоги и в сравнении с подводчиками казался щеголем. В руках он держал что-то большое, белое и на первый взгляд странное, а из-за его плеча выглядывало дуло ружья, тоже длинное.

    Попав из потемок в световой круг, он остановился, как вкопанный, и с полминуты глядел на подводчиков так, как будто хотел сказать: «Поглядите, какая у меня улыбка!» Потом он шагнул к костру, улыбнулся еще светлее и сказал:

    — Хлеб да соль, братцы!

    — Милости просим! — отвечал за всех Пантелей. Незнакомец положил около костра то, что держал в руках — это была убитая дрохва, — и еще раз поздоровался.

    Все подошли к дрохве и стали осматривать ее.

    — Важная птица! Чем это ты ее? — спросил Дымов.

    — Картечью… Дробью не достанешь, не подпустит… Купите, братцы! Я б вам за двугривенный отдал.

    — А на что она нам? Она жареная годится, а вареная, небось, жесткая — не укусишь…

    — Эх, досада! Ее бы к господам в экономию снесть, те бы полтинник дали, да далече — пятнадцать верст!

    Неизвестный сел, снял ружье и положил его возле себя. Он казался сонным, томным, улыбался, щурился от огня и, по-видимому, думал о чем-то очень приятном. Ему дали ложку. Он стал есть.

    — Ты кто сам? — спросил его Дымов.

    Незнакомец не слышал вопроса; он не ответил и даже не взглянул на Дымова. Вероятно, этот улыбающийся человек не чувствовал и вкуса каши, потому что жевал как-то машинально, лениво, поднося ко рту ложку то очень полную, то совсем пустую. Пьян он не был, но в голове его бродило что-то шальное.

    — Я тебя спрашиваю: ты кто? — повторил Дымов.

    — Я-то? — встрепенулся неизвестный. — Константин Звонык, из Ровного. Отсюда версты четыре.

    И, желая на первых же порах показать, что он не такой мужик, как все, а получше, Константин поспешил добавить:

    — Мы пасеку держим и свиней кормим.

    — При отце живешь, али сам?

    — Нет, теперь сам живу. Отделился. В этом месяце после Петрова дня оженился. Женатый теперь!.. Нынче восемнадцатый день, как обзаконился.

    — Хорошее дело! — сказал Пантелей. — Жена ничего… Это бог благословил…

    — Молодая баба дома спит, а он по степу шатается, — засмеялся Кирюха. — Чудак!

    Константин, точно его ущипнули за самое живое место, встрепенулся, засмеялся, вспыхнул…

    — Да господи, нету ее дома! — сказал он, быстро вынимая изо рта ложку и оглядывая всех радостно и удивленно. — Нету! Поехала к матери на два дня! Ей-богу, она поехала, а я как неженатый…

    Константин махнул рукой и покрутил головою; он хотел продолжать думать, но радость, которою светилось лицо его, мешала ему. Он, точно ему неудобно было сидеть, принял другую позу, засмеялся и опять махнул рукой. Совестно было выдавать чужим людям свои приятные мысли, но в то же время неудержимо хотелось поделиться радостью.

    — Поехала в Демидово к матери! — сказал он, краснея и перекладывая на другое место ружье. — Завтра вернется… Сказала, что к обеду назад будет.

    — А тебе скучно? — спросил Дымов.

    — Да господи, а то как же? Без году неделя, как оженился, а она уехала… А? У, да бедовая, накажи меня бог! Там такая хорошая да славная, такая хохотунья да певунья, что просто чистый порох! При ней голова ходором ходит, а без нее вот словно потерял что, как дурак по степу хожу. С самого обеда хожу, хоть караул кричи.

    Константин протер глаза, посмотрел на огонь и засмеялся.

    — Любишь, значит… — сказал Пантелей.

    — Там такая хорошая да славная, — повторил Константин, не слушая, — такая хозяйка, умная да разумная, что другой такой из простого звания во всей губернии не сыскать. Уехала… А ведь скучает, я зна-аю! Знаю, сороку! Сказала, что завтра к обеду вернется… А ведь какая история! — почти крикнул Константин, вдруг беря тоном выше и меняя позу, — теперь любит и скучает, а ведь не хотела за меня выходить!

    — Да ты ешь! — сказал Кирюха.

    — Не хотела за меня выходить! — продолжал Константин, не слушая. — Три года с ней бился! Увидал я ее на ярмарке в Калачике, полюбил до смерти, хоть на шибеницу полезай… Я в Ровном, она в Демидовом, друг от дружки за двадцать пять верст, и нет никакой моей возможности. Засылаю к ней сватов, а она: не хо́чу! Ах ты, сорока! Уж я ее и так, и этак, и сережки, и пряников, и меду полпуда — не хо́чу! Вот тут и поди. Оно, ежели рассудить, то какая я ей пара? Она молодая, красивая, с порохом, а я старый, скоро тридцать годов будет, да и красив очень: борода окладистая — гвоздем, лицо чистое — всё в шишках. Где ж мне с ней равняться! Разве вот только что богато живем, да ведь и они, Вахраменки, хорошо живут. Три пары волов и двух работников держат. Полюбил, братцы, и очумел… Не сплю, не ем, в голове мысли и такой дурман, что не приведи господи! Хочется ее повидать, а она в Демидове… И что ж вы думаете? Накажи меня бог, не брешу, раза три на неделе туда пешком ходил, чтоб на нее поглядеть. Дело бросил! Такое затмение нашло, что даже в работники в Демидове хотел наниматься, чтоб, значит, к ней поближе. Замучился! Мать знахарку звала, отец раз десять бить принимался. Ну, три года промаялся и уж так порешил: будь ты трижды анафема, пойду в город и в извозчики… Значит, не судьба! На Святой пошел я в Демидово в последний разочек на нее поглядеть…

    Константин откинул назад голову и закатился таким мелким, веселым смехом, как будто только что очень хитро надул кого-то.

    — Гляжу, она с парубка́ми около речки, — продолжал он. — Взяло меня зло… Отозвал я ее в сторонку и, может, с целый час ей разные слова… Полюбила! Три года не любила, а за слова полюбила!

    — А какие слова? — спросил Дымов.

    — Слова? И не помню… Нешто вспомнишь? Тогда, как вода из жолоба, без передышки: та-та-та-та! А теперь ни одного такого слова не выговорю… Ну, и пошла за меня… Поехала теперь, сорока, к матери, а я вот без нее по степу. Не могу дома сидеть. Нет моей мочи!

    Константин неуклюже высвободил из-под себя ноги, растянулся на земле и подпер голову кулаками, потом поднялся и опять сел. Все теперь отлично понимали, что это был влюбленный и счастливый человек, счастливый до тоски; его улыбка, глаза и каждое движение выражали томительное счастье. Он не находил себе места и не знал, какую принять позу и что делать, чтобы не изнемогать от изобилия приятных мыслей. Излив перед чужими людьми свою душу, он, наконец, уселся покойно и, глядя на огонь, задумался.

    При виде счастливого человека всем стало скучно и захотелось тоже счастья. Все задумались. Дымов поднялся, тихо прошелся около костра и, по походке, по движению его лопаток, видно было, что он томился и скучал. Он постоял, поглядел на Константина и сел.

    А костер уже потухал. Свет уже не мелькал и красное пятно сузилось, потускнело… И чем скорее догорал огонь, тем виднее становилась лунная ночь. Теперь уж видно было дорогу во всю ее ширь, тюки, оглобли, жевавших лошадей; на той стороне неясно вырисовывался другой крест…

    Дымов подпер щеку рукой и тихо запел какую-то жалостную песню. Константин сонно улыбнулся и подтянул ему тонким голоском. Попели они с полминуты и затихли… Емельян встрепенулся, задвигал локтями и зашевелил пальцами.

    — Братцы, — сказал он умоляюще. — Давайте споем что-нибудь божественное!

    Слезы выступили у него на глазах.

    — Братцы! — повторил он, прижимая руку к сердцу. — Давайте споем что-нибудь божественное!

    — Я не умею, — сказал Константин.

    Все отказались; тогда Емельян запел сам. Он замахал обеими руками, закивал головой, открыл рот, но из горла его вырвалось одно только сиплое, беззвучное дыхание. Он пел руками, головой, глазами и даже шишкой, пел страстно и с болью, и чем сильнее напрягал грудь, чтобы вырвать из нее хоть одну ноту, тем беззвучнее становилось его дыхание…

    Егорушкой тоже, как и всеми, овладела скука. Он пошел к своему возу, взобрался на тюк и лег. Глядел он на небо и думал о счастливом Константине и его жене. Зачем люди женятся? К чему на этом свете женщины? Егорушка задавал себе неясные вопросы и думал, что мужчине, наверное, хорошо, если возле него постоянно живет ласковая, веселая и красивая женщина. Пришла ему почему-то на память графиня Драницкая, и он подумал, что с такой женщиной, вероятно, очень приятно жить; он, пожалуй, с удовольствием женился бы на ней, если бы это не было так совестно. Он вспомнил ее брови, зрачки, коляску, часы со всадником… Тихая, теплая ночь спускалась на него и шептала ему что-то на ухо, а ему казалось, что это та красивая женщина склоняется к нему, с улыбкой глядит на него и хочет поцеловать…

    От костра осталось только два маленьких красных глаза, становившихся всё меньше и меньше. Подводчики и Константин сидели около них, темные, неподвижные, и казалось, что их теперь было гораздо больше, чем раньше. Оба креста одинаково были видны, и далеко-далеко, где-то на большой дороге, светился красный огонек — тоже, вероятно, кто-нибудь варил кашу.

    «Наша матушка Расия всему свету га-ла-ва!» — запел вдруг диким голосом Кирюха, поперхнулся и умолк. Степное эхо подхватило его голос, понесло, и, казалось, по степи на тяжелых колесах покатила сама глупость.

    — Время ехать! — сказал Пантелей. — Вставай, ребята.

    Пока запрягали, Константин ходил около подвод и восхищался своей женой.

    — Прощайте, братцы! — крикнул он, когда обоз тронулся. — Спасибо вам за хлеб за соль! А я опять пойду на огонь. Нет моей мочи!

    И он скоро исчез во мгле, и долго было слышно, как он шагал туда, где светился огонек, чтобы поведать чужим людям о своем счастье.

    Когда на другой день проснулся Егорушка, было раннее утро; солнце еще не всходило. Обоз стоял. Какой-то человек в белой фуражке и в костюме из дешевой серой материи, сидя на казачьем жеребчике, у самого переднего воза, разговаривал о чем-то с Дымовым и Кирюхой. Впереди, версты за две от обоза, белели длинные, невысокие амбары и домики с черепичными крышами; около домиков не было видно ни дворов, ни деревьев.

    — Дед, какая это деревня? — спросил Егорушка.

    — Это, молодчик, армянские хутора, — отвечал Пантелей. — Тут армяшки живут. Народ ничего… армяшки-то.

    Человек в сером кончил разговаривать с Дымовым и Кирюхой, осадил своего жеребчика и поглядел на хутора.

    — Экие дела, подумаешь! — вздохнул Пантелей, тоже глядя на хутора и пожимаясь от утренней свежести. — Послал он человека на хутор за какой-то бумагой, а тот не едет… Степку послать бы!

    — Дед, а кто это? — спросил Егорушка.

    — Варламов.

    Боже мой! Егорушка быстро вскочил, стал на колени и поглядел на белую фуражку. В малорослом сером человечке, обутом в большие сапоги, сидящем на некрасивой лошаденке и разговаривающем с мужиками в такое время, когда все порядочные люди спят, трудно было узнать таинственного, неуловимого Варламова, которого все ищут, который всегда «кружится» и имеет денег гораздо больше, чем графиня Драницкая.

    — Ничего, хороший человек… — говорил Пантелей, глядя на хутора. — Дай бог здоровья, славный господин… Варламов-то, Семен Александрыч… На таких людях, брат, земля держится. Это верно… Петухи еще не поют, а он уж на ногах… Другой бы спал или дома с гостями тары-бары-растабары, а он целый день по степу… Кружится… Этот уж не упустит дела… Не-ет! Это молодчина…

    Варламов не отрывал глаз от хутора и о чем-то говорил; жеребчик нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

    — Семен Александрыч, — крикнул Пантелей, снимая шляпу, — дозвольте Степку послать! Емельян, крикни, чтоб Степку послать!

    Но вот, наконец, от хутора отделился верховой. Сильно накренившись набок и помахивая выше головы нагайкой, точно джигитуя и желая удивить всех своей смелой ездой, он с быстротою птицы полетел к обозу.

    — Это, должно, его объездчик, — сказал Пантелей. — У него их, объездчиков-то, человек, может, сто, а то и больше.

    Поравнявшись с передним возом, верховой осадил лошадь и, снявши шапку, подал Варламову какую-то книжку. Варламов вынул из книжки несколько бумажек, прочел их и крикнул:

    — А где же записка Иванчука?

    Верховой взял назад книжку, оглядел бумажки и пожал плечами; он стал говорить о чем-то, вероятно, оправдывался и просил позволения съездить еще раз на хутора. Жеребчик вдруг задвигался так, как будто Варламов стал тяжелее. Варламов тоже задвигался.

    — Пошел вон! — крикнул он сердито и замахнулся на верхового нагайкой.

    Потом он повернул лошадь назад и, рассматривая в книжке бумаги, поехал шагом вдоль обоза. Когда он подъезжал к заднему возу, Егорушка напряг свое зрение, чтобы получше рассмотреть его. Варламов был уже стар. Лицо его с небольшой седой бородкой, простое, русское, загорелое лицо, было красно, мокро от росы и покрыто синими жилочками; оно выражало такую же деловую сухость, как лицо Ивана Иваныча, тот же деловой фанатизм. Но все-таки какая разница чувствовалась между ним и Иваном Иванычем! У дяди Кузьмичова рядом с деловою сухостью всегда были на лице забота и страх, что он не найдет Варламова, опоздает, пропустит хорошую цену; ничего подобного, свойственного людям маленьким и зависимым, не было заметно ни на лице, ни в фигуре Варламова. Этот человек сам создавал цены, никого не искал и ни от кого не зависел; как ни заурядна была его наружность, но во всем, даже в манере держать нагайку, чувствовалось сознание силы и привычной власти над степью.

    Проезжая мимо Егорушки, он не взглянул на него; один только жеребчик удостоил Егорушку своим вниманием и поглядел на него большими, глупыми глазами, да и то равнодушно. Пантелей поклонился Варламову; тот заметил это и, не отрывая глаз от бумажек, сказал картавя:

    — Здгаствуй, стагик!

    Беседа Варламова с верховым и взмах нагайкой, по-видимому, произвели на весь обоз удручающее впечатление. У всех были серьезные лица. Верховой, обескураженный гневом сильного человека, без шапки, опустив поводья, стоял у переднего воза, молчал и как будто не верил, что для него так худо начался день.

    — Крутой старик… — бормотал Пантелей. — Беда, какой крутой! А ничего, хороший человек… Не обидит задаром… Ничего…

    Осмотрев бумаги, Варламов сунул книжку в карман; жеребчик, точно поняв его мысли, не дожидаясь приказа, вздрогнул и понесся по большой дороге.

    VII

    И в следующую затем ночь подводчики делали привал и варили кашу. На этот раз с самого начала во всем чувствовалась какая-то неопределенная тоска. Было душно; все много пили и никак не могли утолить жажду. Луна взошла сильно багровая и хмурая, точно больная; звезды тоже хмурились, мгла была гуще, даль мутнее. Природа как будто что-то предчувствовала и томилась.

    У костра уж не было вчерашнего оживления и разговоров. Все скучали и говорили вяло и нехотя. Пантелей только вздыхал, жаловался на ноги и то и дело заводил речь о наглой смерти.

    Дымов лежал на животе, молчал и жевал соломинку; выражение лица у него было брезгливое, точно от соломинки дурно пахло, злое и утомленное… Вася жаловался, что у него ломит челюсть, и пророчил непогоду; Емельян не махал руками, а сидел неподвижно и угрюмо глядел на огонь. Томился и Егорушка. Езда шагом утомила его, а от дневного зноя у него болела голова.

    Когда сварилась каша, Дымов от скуки стал придираться к товарищам.

    — Расселся, шишка, и первый лезет с ложкой! — сказал он, глядя со злобой на Емельяна. — Жадность! Так и норовит первый за котел сесть. Певчим был, так уж он думает — барин! Много вас таких певчих по большому шляху милостыню просит!

    — Да ты что пристал? — спросил Емельян, глядя на него тоже со злобой.

    — А то, что не суйся первый к котлу. Не понимай о себе много!

    — Дурак, вот и всё, — просипел Емельян.

    Зная по опыту, чем чаще всего оканчиваются подобные разговоры, Пантелей и Вася вмешались и стали убеждать Дымова не браниться попусту.

    — Певчий… — не унимался озорник, презрительно усмехаясь. — Этак всякий может петь. Сиди себе в церкви на паперти да и пой: «Подайте милостыньки Христа ради!» Эх, вы!

    Емельян промолчал. На Дымова его молчание подействовало раздражающим образом. Он еще с большей ненавистью поглядел на бывшего певчего и сказал:

    — Не хочется только связываться, а то б я б тебе показал, как об себе понимать!

    — Да что ты ко мне пристал, мазепа? — вспыхнул Емельян. — Я тебя трогаю?

    — Как ты меня обозвал? — спросил Дымов, выпрямляясь, и глаза его налились кровью. — Как? Я мазепа? Да? Так вот же тебе! Ступай ищи!

    Дымов выхватил из рук Емельяна ложку и швырнул ее далеко в сторону. Кирюха, Вася и Степка вскочили и побежали искать ее, а Емельян умоляюще и вопросительно уставился на Пантелея. Лицо его вдруг стало маленьким, поморщилось, заморгало, и бывший певчий заплакал, как ребенок.

    Егорушка, давно уже ненавидевший Дымова, почувствовал, как в воздухе вдруг стало невыносимо душно, как огонь от костра горячо жег лицо; ему захотелось скорее бежать к обозу в потемки, но злые, скучающие глаза озорника тянули его к себе. Страстно желая сказать что-нибудь в высшей степени обидное, он шагнул к Дымову и проговорил, задыхаясь:

    — Ты хуже всех! Я тебя терпеть не могу!

    После этого надо было бы бежать к обозу, а он никак не мог сдвинуться с места и продолжал:

    — На том свете ты будешь гореть в аду! Я Ивану Иванычу пожалуюсь! Ты не смеешь обижать Емельяна!

    — Тоже, скажи пожалуйста! — усмехнулся Дымов.

    — Свиненок всякий, еще на губах молоко не обсохло, в указчики лезет. А ежели за ухо?

    Егорушка почувствовал, что дышать уже нечем; он — никогда с ним этого не было раньше — вдруг затрясся всем телом, затопал ногами и закричал пронзительно:

    — Бейте его! Бейте его!

    Слезы брызнули у него из глаз; ему стало стыдно, и он, пошатываясь, побежал к обозу. Какое впечатление произвел его крик, он не видел. Лежа на тюке и плача, он дергал руками и ногами, и шептал:

    — Мама! Мама!

    И эти люди, и тени вокруг костра, и темные тюки, и далекая молния, каждую минуту сверкавшая вдали, — всё теперь представлялось ему нелюдимым и страшным. Он ужасался и в отчаянии спрашивал себя, как это и зачем попал он в неизвестную землю, в компанию страшных мужиков? Где теперь дядя, о. Христофор и Дениска? Отчего они так долго не едут? Не забыли ли они о нем? От мысли, что он забыт и брошен на произвол судьбы, ему становилось холодно и так жутко, что он несколько раз порывался спрыгнуть с тюка и опрометью, без оглядки побежать назад по дороге, но воспоминание о темных, угрюмых крестах, которые непременно встретятся ему на пути, и сверкавшая вдали молния останавливали его… И только когда он шептал: «мама! мама!» ему становилось как будто легче…

    Должно быть, и подводчикам было жутко. После того, как Егорушка убежал от костра, они сначала долго молчали, потом вполголоса и глухо заговорили о чем-то, что оно идет и что поскорее нужно собираться и уходить от него… Они скоро поужинали, потушили огонь и молча стали запрягать. По их суете и отрывистым фразам было заметно, что они предвидели какое-то несчастье.

    Перед тем, как трогаться в путь, Дымов подошел к Пантелею и спросил тихо:

    — Как его звать?

    — Егорий… — ответил Пантелей.

    Дымов стал одной ногой на колесо, взялся за веревку, которой был перевязан тюк, и поднялся. Егорушка увидел его лицо и кудрявую голову. Лицо было бледно, утомлено и серьезно, но уже не выражало злобы.

    — Ёра! — сказал он тихо. — На, бей!

    Егорушка с удивлением посмотрел на него; в это время сверкнула молния.

    — Ничего, бей! — повторил Дымов.

    И, не дожидаясь, когда Егорушка будет бить его или говорить с ним, он спрыгнул вниз и сказал:

    — Скушно мне!

    Потом, переваливаясь с ноги на ногу, двигая лопатками, он лениво поплелся вдоль обоза и не то плачущим, не то досадующим голосом повторил:

    — Скушно мне! Господи! А ты не обижайся, Емеля, — сказал он, проходя мимо Емельяна. — Жизнь наша пропащая, лютая!

    Направо сверкнула молния и, точно отразившись в зеркале, она тотчас же сверкнула вдали.

    — Егорий, возьми! — крикнул Пантелей, подавая снизу что-то большое и темное.

    — Что это? — спросил Егорушка.

    — Рогожка! Будет дождик, так вот покроешься.

    Егорушка приподнялся и посмотрел вокруг себя. Даль заметно почернела и уж чаще, чем каждую минуту, мигала бледным светом, как веками. Чернота ее, точно от тяжести, склонялась вправо.

    — Дед, гроза будет? — спросил Егорушка.

    — Ах, ножки мои больные, стуженые! — говорил нараспев Пантелей, не слыша его и притопывая ногами.

    Налево, как будто кто чиркнул по небу спичкой, мелькнула бледная, фосфорическая полоска и потухла. Послышалось, как где-то очень далеко кто-то прошелся по железной крыше. Вероятно, по крыше шли босиком, потому что железо проворчало глухо.

    — А он обложной! — крикнул Кирюха.

    Между далью и правым горизонтом мигнула молния и так ярко, что осветила часть степи и место, где ясное небо граничило с чернотой. Страшная туча надвигалась не спеша, сплошной массой; на ее краю висели большие, черные лохмотья; точно такие же лохмотья, давя друг друга, громоздились на правом и на левом горизонте. Этот оборванный, разлохмаченный вид тучи придавал ей какое-то пьяное, озорническое выражение. Явственно и не глухо проворчал гром. Егорушка перекрестился и стал быстро надевать пальто.

    — Скушно мне! — донесся с передних возов крик

    Дымова, и по голосу его можно было судить, что он уж опять начинал злиться. — Скушно!

    Вдруг рванул ветер и с такой силой, что едва не выхватил у Егорушки узелок и рогожу; встрепенувшись, рогожа рванулась во все стороны и захлопала по тюку и по лицу Егорушки. Ветер со свистом понесся по степи, беспорядочно закружился и поднял с травою такой шум, что из-за него не было слышно ни грома, ни скрипа колес. Он дул с черной тучи, неся с собой облака пыли и запах дождя и мокрой земли. Лунный свет затуманился, стал как будто грязнее, звезды еще больше нахмурились, и видно было, как по краю дороги спешили куда-то назад облака пыли и их тени. Теперь, по всей вероятности, вихри, кружась и увлекая с земли пыль, сухую траву и перья, поднимались под самое небо; вероятно, около самой черной тучи летали перекати-поле, и как, должно быть, им было страшно! Но сквозь пыль, залеплявшую глаза, не было видно ничего, кроме блеска молний.

    Егорушка, думая, что сию минуту польет дождь, стал на колени и укрылся рогожей.

    — Пантелле-ей! — крикнул кто-то впереди. — А… а…ва!

    — Не слыха-ать! — ответил громко и нараспев Пантелей.

    — А…а…ва! Аря…а!

    Загремел сердито гром, покатился по небу справа налево, потом назад и замер около передних подвод.

    — Свят, свят, свят, господь Саваоф, — прошептал Егорушка, крестясь, — исполнь небо и земля славы твоея…

    Чернота на небе раскрыла рот и дыхнула белым огнем; тотчас же опять загремел гром; едва он умолк, как молния блеснула так широко, что Егорушка сквозь щели рогожи увидел вдруг всю большую дорогу до самой дали, всех подводчиков и даже Кирюхину жилетку. Черные лохмотья слева уже поднимались кверху и одно из них, грубое, неуклюжее, похожее на лапу с пальцами, тянулось к луне. Егорушка решил закрыть крепко глаза, не обращать внимания и ждать, когда всё кончится.

    Дождь почему-то долго не начинался. Егорушка, в надежде, что туча, быть может, уходит мимо, выглянул из рогожи. Было страшно темно. Егорушка не увидел ни Пантелея, ни тюка, ни себя; покосился он туда, где была недавно луна, но там чернела такая же тьма, как и на возу. А молнии в потемках казались белее и ослепительнее, так что глазам было больно.

    — Пантелей! — позвал Егорушка.

    Ответа не последовало. Но вот, наконец, ветер в последний раз рванул рогожу и убежал куда-то. Послышался ровный, спокойный шум. Большая холодная капля упала на колено Егорушки, другая поползла по руке. Он заметил, что колени его не прикрыты, и хотел было поправить рогожу, но в это время что-то посыпалось и застучало по дороге, потом по оглоблям, по тюку. Это был дождь. Он и рогожа, как будто поняли друг друга, заговорили о чем-то быстро, весело и препротивно, как две сороки.

    Егорушка стоял на коленях или, вернее, сидел на сапогах. Когда дождь застучал по рогоже, он подался туловищем вперед, чтобы заслонить собою колени, которые вдруг стали мокры; колени удалось прикрыть, но зато меньше чем через минуту резкая, неприятная сырость почувствовалась сзади, ниже спины и на икрах. Он принял прежнюю позу, выставил колени под дождь и стал думать, что делать, как поправить в потемках невидимую рогожу. Но руки его были уже мокры, в рукава и за воротник текла вода, лопатки зябли. И он решил ничего не делать, а сидеть неподвижно и ждать, когда всё кончится.

    — Свят, свят, свят… — шептал он.

    Вдруг над самой головой его с страшным, оглушительным треском разломалось небо; он нагнулся и притаил дыхание, ожидая, когда на его затылок и спину посыпятся обломки. Глаза его нечаянно открылись, и он увидел, как на его пальцах, мокрых рукавах и струйках, бежавших с рогожи, на тюке и внизу на земле вспыхнул и раз пять мигнул ослепительно едкий свет. Раздался новый удар, такой же сильный и ужасный. Небо уже не гремело, не грохотало, а издавало сухие, трескучие, похожие на треск сухого дерева, звуки.

    «Тррах! тах, тах! тах!» — явственно отчеканивал гром, катился по небу, спотыкался и где-нибудь у передних возов или далеко сзади сваливался со злобным, отрывистым — «трра!..»

    Раньше молнии были только страшны, при таком же громе они представлялись зловещими. Их колдовской свет проникал сквозь закрытые веки и холодом разливался по всему телу. Что сделать, чтобы не видеть их? Егорушка решил обернуться лицом назад. Осторожно, как будто бы боясь, что за ним наблюдают, он стал на четвереньки и, скользя ладонями по мокрому тюку, повернулся назад.

    «Трах! тах! тах!» — понеслось над его головой, упало под воз и разорвалось — «Ррра!»

    Глаза опять нечаянно открылись, и Егорушка увидел новую опасность: за возом шли три громадных великана с длинными пиками. Молния блеснула на остриях их пик и очень явственно осветила их фигуры. То были люди громадных размеров, с закрытыми лицами, поникшими головами и с тяжелою поступью. Они казались печальными и унылыми, погруженными в раздумье. Быть может, шли они за обозом не для того, чтобы причинить вред, но все-таки в их близости было что-то ужасное.

    Егорушка быстро обернулся вперед и, дрожа всем телом, закричал:

    — Пантелей! Дед!

    «Трах! тах! тах!» — ответило ему небо.

    Он открыл глаза, чтобы поглядеть, тут ли подводчики. Молния сверкнула в двух местах и осветила дорогу до самой дали, весь обоз и всех подводчиков. По дороге текли ручейки и прыгали пузыри. Пантелей шагал около воза, его высокая шляпа и плечи были покрыты небольшой рогожей; фигура не выражала ни страха, ни беспокойства, как будто он оглох от грома и ослеп от молнии.

    — Дед, великаны! — крикнул ему Егорушка, плача.

    Но дед не слышал. Далее шел Емельян. Этот был покрыт большой рогожей с головы до ног и имел теперь форму треугольника. Вася, ничем не покрытый, шагал так же деревянно, как всегда, высоко поднимая ноги и не сгибая колен. При блеске молнии казалось, что обоз не двигался и подводчики застыли, что у Васи онемела поднятая нога…

    Егорушка еще позвал деда. Не добившись ответа, он сел неподвижно и уж не ждал, когда всё кончится. Он был уверен, что сию минуту его убьет гром, что глаза нечаянно откроются и он увидит страшных великанов.

    И он уж не крестился, не звал деда, не думал о матери и только коченел от холода и уверенности, что гроза никогда не кончится.

    Но вдруг послышались голоса.

    — Егоргий, да ты спишь, что ли? — крикнул внизу Пантелей. — Слезай! Оглох, дурачок!..

    — Вот так гроза! — сказал какой-то незнакомый бас и крякнул так, как будто выпил хороший стакан водки.

    Егорушка открыл глаза. Внизу около воза стояли Пантелей, треугольник-Емельян и великаны. Последние были теперь много ниже ростом и, когда вгляделся в них Егорушка, оказались обыкновенными мужиками, державшими на плечах не пики, а железные вилы. В промежутке между Пантелеем и треугольником светилось окно невысокой избы. Значит, обоз стоял в деревне. Егорушка сбросил с себя рогожу, взял узелок и поспешил с воза. Теперь, когда вблизи говорили люди и светилось окно, ему уж не было страшно, хотя гром трещал по-прежнему и молния полосовала всё небо.

    — Гроза хорошая, ничего… — бормотал Пантелей. — Слава богу… Ножки маленько промякли от дождичка, оно и ничего… Слез, Егоргий? Ну, иди в избу… Ничего…

    — Свят, свят, свят… — просипел Емельян. — Беспременно где-нибудь ударило… Вы тутошние? — спросил он великанов.

    — Не, из Глинова… Мы глиновские. У господ Платеров работаем.

    — Молотите, что ли?

    — Разное. Покеда еще пшеницу убираем. А молонья-то, молонья! Давно такой грозы не было…

    Егорушка вошел в избу. Его встретила тощая, горбатая старуха, с острым подбородком. Она держала в руках сальную свечку, щурилась и протяжно вздыхала.

    — Грозу-то какую бог послал! — говорила она. — А наши в степу ночуют, то-то натерпятся сердешные! Раздевайся, батюшка, раздевайся…

    Дрожа от холода и брезгливо пожимаясь, Егорушка стащил с себя промокшее пальто, потом широко расставил руки и ноги и долго не двигался. Каждое малейшее движение вызывало в нем неприятное ощущение мокроты и холода. Рукава и спина на рубахе были мокры, брюки прилипли к ногам, с головы текло…

    — Что ж, хлопчик, раскорякой-то стоять? — сказала старуха. — Иди, садись!

    Расставя широко ноги, Егорушка подошел к столу и сел на скамью около чьей-то головы. Голова задвигалась, пустила носом струю воздуха, пожевала и успокоилась. От головы вдоль скамьи тянулся бугор, покрытый овчинным тулупом. Это спала какая-то баба.

    Старуха, вздыхая, вышла и скоро вернулась с арбузом и дыней.

    — Кушай, батюшка! Больше угощать нечем… — сказала она, зевая, затем порылась в столе и достала оттуда длинный, острый ножик, очень похожий на те ножи, какими на постоялых дворах разбойники режут купцов. — Кушай, батюшка!

    Егорушка, дрожа как в лихорадке, съел ломоть дыни с черным хлебом, потом ломоть арбуза, и от этого ему стало еще холодней.

    — Наши в степу ночуют… — вздыхала старуха, пока он ел. — Страсти господни… Свечечку бы перед образом засветить, да не знаю, куда Степанида девала. Кушай, батюшка, кушай…

    Старуха зевнула и, закинув назад правую руку, почесала ею левое плечо.

    — Должно, часа два теперь, — сказала она. — Скоро и вставать пора. Наши-то в степу ночуют… Небось, вымокли все…

    — Бабушка, — сказал Егорушка, — я спать хочу.

    — Ложись, батюшка, ложись… — вздохнула старуха, зевая. — Господи Иисусе Христе! Сама и сплю, и слышу, как будто кто стучит. Проснулась, гляжу, а это грозу бог послал… Свечечку бы засветить, да не нашла.

    Разговаривая с собой, она сдернула со скамьи какое-то тряпье, вероятно, свою постель, сняла с гвоздя около печи два тулупа и стала постилать для Егорушки.

    — Гроза-то не унимается, — бормотала она. — Как бы, неровен час, чего не спалило. Наши-то в степу ночуют… Ложись, батюшка, спи… Христос с тобой, внучек… Дыню-то я убирать не стану, может, вставши, покушаешь.

    Вздохи и зеванье старухи, мерное дыхание спавшей бабы, сумерки избы и шум дождя за окном располагали ко сну. Егорушке было совестно раздеваться при старухе. Он снял только сапоги, лег и укрылся овчинным тулупом.

    — Парнишка лег? — послышался через минуту шёпот Пантелея.

    — Лег! — ответила шёпотом старуха. — Страсти-то, страсти господни! Гремит, гремит, и конца не слыхать…

    — Сейчас пройдет… — прошипел Пантелей, садясь. — Потише стало… Ребята пошли по избам, а двое при лошадях остались… Ребята-то… Нельзя… Уведут лошадей… Вот посижу маленько и пойду на смену… Нельзя, уведут…

    Пантелей и старуха сидели рядом у ног Егорушки и говорили шипящим шёпотом, прерывая свою речь вздохами и зевками. А Егорушка никак не мог согреться. На нем лежал теплый, тяжелый тулуп, но всё тело тряслось, руки и ноги сводило судорогами, внутренности дрожали… Он разделся под тулупом, но и это не помогло. Озноб становился всё сильней и сильней.

    Пантелей ушел на смену и потом опять вернулся, а Егорушка всё еще не спал и дрожал всем телом. Что-то давило ему голову и грудь, угнетало его, и он не знал, что это: шёпот ли стариков, или тяжелый запах овчины? От съеденных арбуза и дыни во рту был неприятный, металлический вкус. К тому же еще кусались блохи.

    — Дед, мне холодно! — сказал он и не узнал своего голоса.

    — Спи, внучек, спи… — вздохнула старуха.

    Тит на тонких ножках подошел к постели и замахал руками, потом вырос до потолка и обратился в мельницу. О. Христофор, не такой, каким он сидел в бричке, а в полном облачении и с кропилом в руке, прошелся вокруг мельницы, покропил ее святой водой и она перестала махать. Егорушка, зная, что это бред, открыл глаза.

    — Дед! — позвал он. — Дай воды!

    Никто не отозвался. Егорушке стало невыносимо душно и неудобно лежать. Он встал, оделся и вышел из избы. Уже наступило утро. Небо было пасмурно, но дождя уже не было. Дрожа и кутаясь в мокрое пальто, Егорушка прошелся по грязному двору, прислушался к тишине; на глаза ему попался маленький хлевок с камышовой, наполовину открытой дверкой. Он заглянул в этот хлевок, вошел в него и сел в темном углу на кизяк.

    В его тяжелой голове путались мысли, во рту было сухо и противно от металлического вкуса. Он оглядел свою шляпу, поправил на ней павлинье перо и вспомнил, как ходил с мамашей покупать эту шляпу. Сунул он руку в карман и достал оттуда комок бурой, липкой замазки. Как эта замазка попала ему в карман? Он подумал, понюхал: пахнет медом. Ага, это еврейский пряник! Как он, бедный, размок!

    Егорушка оглядел свое пальто. А пальто у него было серенькое, с большими костяными пуговицами, сшитое на манер сюртука. Как новая и дорогая вещь, дома висело оно не в передней, а в спальной, рядом с мамашиными платьями; надевать его позволялось только по праздникам. Поглядев на него, Егорушка почувствовал к нему жалость, вспомнил, что он и пальто — оба брошены на произвол судьбы, что им уж больше не вернуться домой, и зарыдал так, что едва не свалился с кизяка.

    Большая белая собака, смоченная дождем, с клочьями шерсти на морде, похожими на папильотки, вошла в хлев и с любопытством уставилась на Егорушку. Она, по-видимому, думала: залаять или нет? Решив, что лаять не нужно, она осторожно подошла к Егорушке, съела замазку и вышла.

    — Это варламовские! — крикнул кто-то на улице.

    Наплакавшись, Егорушка вышел из хлева и, обходя лужу, поплелся на улицу. Как раз перед воротами на дороге стояли возы. Мокрые подводчики с грязными ногами, вялые и сонные, как осенние мухи, бродили возле или сидели на оглоблях. Егорушка поглядел на них и подумал: «Как скучно и неудобно быть мужиком!» Он подошел к Пантелею и сел с ним рядом на оглоблю.

    — Дед, мне холодно! — сказал он, дрожа и засовывая руки в рукава.

    — Ничего, скоро до места доедем, — зевнул Пантелей. — Оно ничего, согреешься.

    Обоз тронулся с места рано, потому что было не жарко. Егорушка лежал на тюке и дрожал от холода, хотя солнце скоро показалось на небе и высушило его одежду, тюк и землю. Едва он закрыл глаза, как опять увидел Тита и мельницу. Чувствуя тошноту и тяжесть во всем теле, он напрягал силы, чтобы отогнать от себя эти образы, но едва они исчезали, как на Егорушку с ревом бросался озорник Дымов с красными глазами и с поднятыми кулаками или же слышалось, как он тосковал: «Скушно мне!» Проезжал на казачьем жеребчике Варламов, проходил со своей улыбкой и с дрохвой счастливый Константин. И как все эти люди были тяжелы, несносны и надоедливы!

    Раз — это было уже перед вечером — он поднял голову, чтобы попросить пить. Обоз стоял на большом мосту, тянувшемся через широкую реку. Внизу над рекой темнел дым, а сквозь него виден был пароход, тащивший на буксире баржу. Впереди за рекой пестрела громадная гора, усеянная домами и церквами; у подножия горы около товарных вагонов бегал локомотив…

    Раньше Егорушка не видел никогда ни пароходов, ни локомотивов, ни широких рек. Взглянув теперь на них, он не испугался, не удивился; на лице его не выразилось даже ничего похожего на любопытство. Он только почувствовал дурноту и поспешил лечь грудью на край тюка. Его стошнило. Пантелей, видевший это, крякнул и покрутил головой.

    — Захворал наш парнишка! — сказал он. — Должно, живот застудил… парнишка-то… На чужой стороне… Плохо дело!

    VIII

    Обоз остановился недалеко от пристани в большом торговом подворье. Слезая с воза, Егорушка услышал чей-то очень знакомый голос. Кто-то помогал ему слезать и говорил:

    — А мы еще вчера вечером приехали… Целый день нынче вас ждали. Хотели вчерась нагнать вас, да не рука была, другой дорогой поехали. Эка, как ты свою пальтишку измял! Достанется тебе от дяденьки!

    Егорушка вгляделся в мраморное лицо говорившего и вспомнил, что это Дениска.

    — Дяденька и о. Христофор теперь в номере, — продолжал Дениска, — чай пьют. Пойдем!

    И он повел Егорушку к большому двухэтажному корпусу, темному и хмурому, похожему на N—ское богоугодное заведение. Пройдя сени, темную лестницу и длинный, узкий коридор, Егорушка и Дениска вошли в маленький номерок, в котором, действительно, за чайным столом сидели Иван Иваныч и о. Христофор. Увидев мальчика, оба старика изобразили на лицах удивление и радость.

    — А-а, Егор Никола-аич! — пропел о. Христофор. — Господин Ломоносов!

    — А, господа дворяне! — сказал Кузьмичов. — Милости просим.

    Егорушка снял пальто, поцеловал руку дяде и о. Христофору и сел за стол.

    — Ну, как доехал, puer bone ? — засыпал его о. Христофор вопросами, наливая ему чаю и, по обыкновению, лучезарно улыбаясь. — Небось надоело? И не дай бог на обозе или на волах ехать! Едешь, едешь, прости господи, взглянешь вперед, а степь всё такая ж протяженно-сложенная, как и была: конца краю не видать! Не езда, а чистое поношение. Что ж ты чаю не пьешь? Пей! А мы без тебя тут, пока ты с обозом тащился, все дела под орех разделали. Слава богу! Продали шерсть Черепахину и так, как дай бог всякому… Хорошо попользовались.

    При первом взгляде на своих Егорушка почувствовал непреодолимую потребность жаловаться. Он не слушал о. Христофора и придумывал, с чего бы начать и на что особенно пожаловаться. Но голос о. Христофора, казавшийся неприятным и резким, мешал ему сосредоточиться и путал его мысли. Не посидев и пяти минут, он встал из-за стола, пошел к дивану и лег.

    — Вот-те на! — удивился о. Христофор. — А как же чай?

    Придумывая, на что бы такое пожаловаться, Егорушка припал лбом к стене дивана и вдруг зарыдал.

    — Вот-те на! — повторил о. Христофор, поднимаясь и идя к дивану. — Георгий, что с тобой? Что ты плачешь?

    — Я… я болен! — проговорил Егорушка.

    — Болен? — смутился о. Христофор. — Вот это уж и нехорошо, брат… Разве можно в дороге болеть? Ай, ай, какой ты, брат… а?

    Он приложил руку к Егорушкиной голове, потрогал щеку и сказал:

    — Да, голова горячая… Это ты, должно быть, простудился или чего-нибудь покушал… Ты бога призывай.

    — Хинины ему дать… — сказал смущенно Иван Иваныч.

    — Нет, ему бы чего-нибудь горяченького покушать… Георгий, хочешь супчику? А?

    — Не… не хочу… — ответил Егорушка.

    — Тебя знобит, что ли?

    — Прежде знобило, а теперь… теперь жар. У меня всё тело болит…

    Иван Иваныч подошел к дивану, потрогал Егорушку за голову, смущенно крякнул и вернулся к столу.

    — Вот что, ты раздевайся и ложись спать, — сказал о. Христофор, — тебе выспаться надо.

    Он помог Егорушке раздеться, дал ему подушку и укрыл его одеялом, а поверх одеяла пальтом Ивана Иваныча, затем отошел на цыпочках и сел за стол. Егорушка закрыл глаза и ему тотчас же стало казаться, что он не в номере, а на большой дороге около костра; Емельян махнул рукой, а Дымов с красными глазами лежал на животе и насмешливо глядел на Егорушку.

    — Бейте его! Бейте его! — крикнул Егорушка.

    — Бредит… — проговорил вполголоса о. Христофор.

    — Хлопоты! — вздохнул Иван Иваныч.

    — Надо будет его маслом с уксусом смазать. Бог даст, к завтраму выздоровеет.

    Чтобы отвязаться от тяжелых грез, Егорушка открыл глаза и стал смотреть на огонь. О. Христофор и Иван Иваныч уже напились чаю и о чем-то говорили шёпотом. Первый счастливо улыбался и, по-видимому, никак не мог забыть о том, что взял хорошую пользу на шерсти; веселила его не столько сама польза, сколько мысль, что, приехав домой, он соберет всю свою большую семью, лукаво подмигнет и расхохочется; сначала он всех обманет и скажет, что продал шерсть дешевле своей цены, потом же подаст зятю Михайле толстый бумажник и скажет: «На, получай! Вот как надо дела делать!» Кузьмичов же не казался довольным. Лицо его по-прежнему выражало деловую сухость и заботу.

    — Эх, кабы знатье, что Черепахин даст такую цену, — говорил он вполголоса, — то я б дома не продавал Макарову тех трехсот пудов! Такая досада! Но кто ж его знал, что тут цену подняли?

    Человек в белой рубахе убрал самовар и зажег в углу перед образом лампадку. О. Христофор шепнул ему что-то на ухо; тот сделал таинственное лицо, как заговорщик — понимаю, мол, — вышел и, вернувшись немного погодя, поставил под диван посудину. Иван Иваныч постлал себе на полу, несколько раз зевнул, лениво помолился и лег.

    — А завтра я в собор думаю… — сказал о. Христофор. — Там у меня ключарь знакомый. К преосвященному бы надо после обедни, да говорят, болен.

    Он зевнул и потушил лампу. Теперь уж светила одна только лампадка.

    — Говорят, не принимает, — продолжал о. Христофор, разоблачаясь. — Так и уеду, не повидавшись.

    Он снял кафтан, и Егорушка увидел перед собой Робинзона Крузе. Робинзон что-то размешал в блюдечке, подошел к Егорушке и зашептал:

    — Ломоносов, ты спишь? Встань-ка! Я тебя маслом с уксусом смажу. Оно хорошо, ты только бога призывай.

    Егорушка быстро поднялся и сел. О. Христофор снял с него сорочку и, пожимаясь, прерывисто дыша, как будто ему самому было щекотно, стал растирать Егорушке грудь.

    — Во имя отца и сына и святаго духа… — шептал он. — Ложись спиной кверху!.. Вот так. Завтра здоров будешь, только вперед не согрешай… Как огонь, горячий! Небось в грозу в дороге были?

    — В дороге.

    — Еще бы не захворать! Во имя отца и сына и святаго духа… Еще бы не захворать!

    Смазавши Егорушку, о. Христофор надел на него сорочку, укрыл, перекрестил и отошел. Потом Егорушка видел, как он молился богу. Вероятно, старик знал наизусть очень много молитв, потому что долго стоял перед образом и шептал. Помолившись, он перекрестил окна, дверь, Егорушку, Ивана Иваныча, лег без подушки на диванчик и укрылся своим кафтаном. В коридоре часы пробили десять. Егорушка вспомнил, что еще много времени осталось до утра, в тоске припал лбом к спинке дивана и уж не старался отделаться от туманных угнетающих грез. Но утро наступило гораздо раньше, чем он думал.

    Ему казалось, что он недолго лежал, припавши лбом к спинке дивана, но когда он открыл глаза, из обоих окон номерка уже тянулись к полу косые солнечные лучи. О. Христофора и Ивана Иваныча не было. В номерке было прибрано, светло, уютно и пахло о. Христофором, который всегда издавал запах кипариса и сухих васильков (дома он делал из васильков кропила и украшения для киотов, отчего и пропах ими насквозь). Егорушка поглядел на подушку, на косые лучи, на свои сапоги, которые теперь были вычищены и стояли рядышком около дивана, и засмеялся. Ему казалось странным, что он не на тюке, что кругом всё сухо и на потолке нет молний и грома.

    Он прыгнул с дивана и стал одеваться. Самочувствие у него было прекрасное; от вчерашней болезни осталась одна только небольшая слабость в ногах и в шее. Значит, масло и уксус помогли. Он вспомнил пароход, локомотив и широкую реку, которые смутно видел вчера, и теперь спешил поскорее одеться, чтобы побежать на пристань и поглядеть на них. Когда он, умывшись, надевал кумачовую рубаху, вдруг щелкнул в дверях замок и на пороге показался о. Христофор в своем цилиндре, с посохом и в шелковой коричневой рясе поверх парусинкового кафтана. Улыбаясь и сияя (старики, только что вернувшиеся из церкви, всегда испускают сияние), он положил на стол просфору и какой-то сверток, помолился и сказал:

    — Бог милости прислал! Ну, как здоровье?

    — Теперь хорошо, — ответил Егорушка, целуя ему руку.

    — Слава богу… А я из обедни… Ходил с знакомым ключарем повидаться. Звал он меня к себе чай пить, да я не пошел. Не люблю по гостям ходить спозаранку. Бог с ними!

    Он снял рясу, погладил себя по груди и не спеша развернул сверток. Егорушка увидел жестяночку с зернистой икрой, кусочек балыка и французский хлеб.

    — Вот, шел мимо живорыбной лавки и купил, — сказал о. Христофор. — В будень не из чего бы роскошествовать, да, подумал, дома болящий, так оно как будто и простительно. А икра хорошая, осетровая…

    Человек в белой рубахе принес самовар и поднос с посудой.

    — Кушай, — сказал о. Христофор, намазывая икру на ломтик хлеба и подавая Егорушке. — Теперь кушай и гуляй, а настанет время, учиться будешь. Смотри же, учись со вниманием и прилежанием, чтобы толк был. Что наизусть надо, то учи наизусть, а где нужно рассказать своими словами внутренний смысл, не касаясь наружного, там своими словами. И старайся так, чтоб все науки выучить. Иной математику знает отлично, а про Петра Могилу не слыхал, а иной про Петра Могилу знает, а не может про луну объяснить. Нет, ты так учись, чтобы всё понимать! Выучись по-латынски, по-французски, по-немецки… географию, конечно, историю, богословие, философию, математику… А когда всему выучишься, не спеша, да с молитвою, да с усердием, тогда и поступай на службу. Когда всё будешь знать, тебе на всякой стезе легко будет. Ты только учись да благодати набирайся, а уж бог укажет, кем тебе быть. Доктором ли, судьей ли, инженером ли…

    О. Христофор намазал на маленький кусочек хлеба немножко икры, положил его в рот и сказал:

    — Апостол Павел говорит: на учения странна и различна не прилагайтеся. Конечно, если чернокнижие, буесловие, или духов с того света вызывать, как Саул, или такие науки учить, что от них пользы ни себе, ни людям, то лучше не учиться. Надо воспринимать только то, что бог благословил. Ты соображайся… Святые апостолы говорили на всех языках — и ты учи языки; Василий Великий учил математику и философию — и ты учи; святый Нестор писал историю — и ты учи и пиши историю. Со святыми соображайся…

    О. Христофор отхлебнул из блюдечка, вытер усы и покрутил головой.

    — Хорошо! — сказал он. — Я по-старинному обучен, многое уж забыл, да и то живу иначе, чем прочие. И сравнивать даже нельзя. Например, где-нибудь в большом обществе, за обедом ли, или в собрании скажешь что-нибудь по-латынски, или из истории, или философии, а людям и приятно, да и мне самому приятно… Или вот тоже, когда приезжает окружной суд и нужно приводить к присяге; все прочие священники стесняются, а я с судьями, с прокурорами да с адвокатами запанибрата: по-ученому поговорю, чайку с ними попью, посмеюсь, расспрошу, чего не знаю… И им приятно.

    Так-то вот, брат… Ученье свет, а неученье тьма. Учись! Оно, конечно, тяжело: в теперешнее время ученье дорого обходится… Маменька твоя вдовица, пенсией живет, ну да ведь…

    О. Христофор испуганно поглядел на дверь и продолжал шёпотом:

    — Иван Иваныч будет помогать. Он тебя не оставит. Детей у него своих нету, и он тебе поможет. Не беспокойся.

    Он сделал серьезное лицо и зашептал еще тише:

    — Только ты смотри, Георгий, боже тебя сохрани, не забывай матери и Ивана Иваныча. Почитать мать велит заповедь, а Иван Иваныч тебе благодетель и вместо отца. Ежели ты выйдешь в ученые и, не дай бог, станешь тяготиться и пренебрегать людями по той причине, что они глупее тебя, то горе, горе тебе!

    О. Христофор поднял вверх руку и повторил тонким голоском:

    — Горе! Горе!

    О. Христофор разговорился и, что называется, вошел во вкус; он не окончил бы до обеда, но отворилась дверь и вошел Иван Иваныч. Дядя торопливо поздоровался, сел за стол и стал быстро глотать чай.

    — Ну, со всеми делами справился, — сказал он. — Сегодня бы и домой ехать, да вот с Егором еще забота. Надо его пристроить. Сестра говорила, что тут где-то ее подружка живет, Настасья Петровна, так вот, может, она его к себе на квартиру возьмет.

    Он порылся в своем бумажнике, достал оттуда измятое письмо и прочел:

    — "Малая Нижняя улица, Настасье Петровне Тоскуновой, в собственном доме". Надо будет сейчас пойти поискать ее. Хлопоты!

    Вскоре после чаю Иван Иваныч и Егорушка уж выходили из подворья.

    — Хлопоты! — бормотал дядя. — Привязался ты ко мне, как репейник, и ну тебя совсем к богу! Вам ученье да благородство, а мне одна мука с вами…

    Когда они проходили двором, то возов и подводчиков уже не было, все они еще рано утром уехали на пристань. В дальнем углу двора темнела знакомая бричка; возле нее стояли гнедые и ели овес.

    «Прощай, бричка!» — подумал Егорушка.

    Сначала пришлось долго подниматься на гору по бульвару, потом идти через большую базарную площадь; тут Иван Иваныч справился у городового, где Малая Нижняя улица.

    — Эва! — усмехнулся городовой. — Она далече, туда к выгону!

    На пути попадались навстречу извозчичьи пролетки, но такую слабость, как езда на извозчиках, дядя позволял себе только в исключительных случаях и по большим праздникам. Он и Егорушка долго шли по мощеным улицам, потом шли по улицам, где были одни только тротуары, а мостовых не было, и в конце концов попали на такие улицы, где не было ни мостовых, ни тротуаров. Когда ноги и язык довели их до Малой Нижней улицы, оба они были красны и, сняв шляпы, вытирали пот.

    — Скажите, пожалуйста, — обратился Иван Иваныч к одному старичку, сидевшему у ворот на лавочке, — где тут дом Настасьи Петровны Тоскуновой?

    — Никакой тут Тоскуновой нет, — ответил старик, подумав. — Может, Тимошенко?

    — Нет, Тоскунова…

    — Извините, Тоскуновой нету…

    Иван Иваныч пожал плечами и поплелся дальше.

    — Да не ищите! — крикнул ему сзади старик. — Говорю — нету, значит нету!

    — Послушай, тетенька, — обратился Иван Иваныч к старухе, продававшей на углу в лотке подсолнухи и груши, — где тут дом Настасьи Петровны Тоскуновой?

    Старуха поглядела на него с удивлением и засмеялась.

    — Да нешто Настасья Петровна теперь в своем доме живет? — спросила она. — Господи, уж годов восемь, как она дочку выдала и дом свой зятю отказала! Там теперь зять живет.

    А глаза ее говорили: «Как же вы, дураки, такого пустяка не знаете?»

    — А где она теперь живет? — спросил Иван Иваныч.

    — Господи! — удивилась старуха, всплескивая руками. — Она уж давно на квартире живет! Уж годов восемь, как свой дом зятю отказала. Что вы!

    Она, вероятно, ожидала, что Иван Иваныч тоже удивится и воскликнет: «Да не может быть!!», но тот очень покойно спросил:

    — Где ж ее квартира?

    Торговка засучила рукава и, указывая голой рукой, стала кричать пронзительным тонким голосом:

    — Идите всё прямо, прямо, прямо… Вот как пройдете красненький домичек, там на левой руке будет переулочек. Так вы идите в этот переулочек и глядите третьи ворота справа…

    Иван Иваныч и Егорушка дошли до красного домика, повернули налево в переулок и направились к третьим воротам справа. По обе стороны этих серых, очень старых ворот тянулся серый забор с широкими щелями; правая часть забора сильно накренилась вперед и грозила падением, левая покосилась назад во двор, ворота же стояли прямо и, казалось, еще выбирали, куда им удобнее свалиться, вперед или назад. Иван Иваныч отворил калитку и вместе с Егорушкой увидел большой двор, поросший бурьяном и репейником. В ста шагах от ворот стоял небольшой домик с красной крышей и с зелеными ставнями. Какая-то полная женщина, с засученными рукавами и с поднятым фартуком, стояла среди двора, сыпала что-то на землю и кричала так же пронзительно-тонко, как и торговка:

    — Цып!.. цып! цып!

    Сзади нее сидела рыжая собака с острыми ушами. Увидев гостей, она побежала к калитке и залаяла тенором (все рыжие собаки лают тенором).

    — Кого вам? — крикнула женщина, заслоняя рукой глаза от солнца.

    — Здравствуйте! — тоже крикнул ей Иван Иваныч, отмахиваясь палкой от рыжей собаки. — Скажите, пожалуйста, здесь живет Настасья Петровна Тоскунова?

    — Здесь! А на что вам?

    Иван Иваныч и Егорушка подошли к ней. Она подозрительно оглядела их и повторила:

    — На что она вам?

    — Да, может, вы сами Настасья Петровна?

    — Ну, я!

    — Очень приятно… Видите ли, кланялась вам ваша давнишняя подружка, Ольга Ивановна Князева. Вот это ее сынок. А я, может, помните, ее родной брат, Иван

    Иваныч… Вы ведь наша N—ская… Вы у нас и родились, и замуж выходили…

    Наступило молчание. Полная женщина уставилась бессмысленно на Ивана Иваныча, как бы не веря или не понимая, потом вся вспыхнула и всплеснула руками; из фартука ее посыпался овес, из глаз брызнули слезы.

    — Ольга Ивановна! — взвизгнула она, тяжело дыша от волнения. — Голубушка моя родная! Ах, батюшки, так что же я, как дура, стою? Ангельчик ты мой хорошенький…

    Она обняла Егорушку, обмочила слезами его лицо и совсем заплакала.

    — Господи! — сказала она, ломая руки. — Олечкин сыночек! Вот радость-то! Совсем мать! Чистая мать! Да что ж вы на дворе стоите? Пожалуйте в комнаты!

    Плача, задыхаясь и говоря на ходу, она поспешила к дому; гости поплелись за ней.

    — У меня не прибрано! — говорила она, вводя гостей в маленький душный зал, весь уставленный образами и цветочными горшками. — Ах, матерь божия! Василиса, поди хоть ставни отвори! Ангельчик мой! Красота моя неописанная! Я и не знала, что у Олечки такой сыночек!

    Когда она успокоилась и привыкла к гостям, Иван Иваныч пригласил ее поговорить наедине. Егорушка вышел в другую комнатку; тут стояла швейная машина, на окне висела клетка со скворцом и было так же много образов и цветов, как и в зале. Около машины неподвижно стояла какая-то девочка, загорелая, со щеками пухлыми, как у Тита, и в чистеньком ситцевом платьице. Она, не мигая, глядела на Егорушку и, по-видимому, чувствовала себя очень неловко. Егорушка поглядел на нее, помолчал и спросил:

    — Как тебя звать?

    Девочка пошевелила губами, сделала плачущее лицо и тихо ответила:

    — Атька…

    Это значило: Катька.

    — Он у вас будет жить, — шептал в зале Иван Иваныч, — ежели вы будете такие добрые, а мы вам будем по десяти рублей в месяц платить. Он у нас мальчик не балованный, тихий…

    — Уж не знаю, как вам и сказать, Иван Иваныч! — плаксиво вздыхала Настасья Петровна. — Десять рублей деньги хорошие, да ведь чужого-то ребенка брать страшно! Вдруг заболеет, или что…

    Когда Егорушку опять позвали в зал, Иван Иваныч уже стоял со шляпой в руках и прощался.

    — Что ж? Значит, пускай теперь и остается у вас, — говорил он. — Прощайте! Оставайся, Егор! — сказал он, обращаясь к племяннику. — Не балуй тут, слушайся Настасью Петровну… Прощай! Я приду еще завтра.

    И он ушел. Настасья Петровна еще раз обняла Егорушку, обозвала его ангельчиком и, заплаканная, стала собирать на стол. Через три минуты Егорушка уж сидел рядом с ней, отвечал на ее бесконечные расспросы и ел жирные горячие щи.

    А вечером он сидел опять за тем же столом и, положив голову на руку, слушал Настасью Петровну. Она, то смеясь, то плача, рассказывала ему про молодость его матери, про свое замужество, про своих детей… В печке кричал сверчок и едва слышно гудела горелка в лампе. Хозяйка говорила вполголоса и то и дело от волнения роняла наперсток, а Катя, ее внучка, лазала за ним под стол и каждый раз долго сидела под столом, вероятно, рассматривая Егорушкины ноги. А Егорушка слушал, дремал и рассматривал лицо старухи, ее бородавку с волосками, полоски от слез… И ему было грустно, очень грустно! Спать его положили на сундуке и предупредили, что если он ночью захочет покушать, то чтобы сам вышел в коридорчик и взял там на окне цыпленка, накрытого тарелкой.

    На другой день утром приходили прощаться Иван Иваныч и о. Христофор. Настасья Петровна обрадовалась и собралась было ставить самовар, но Иван Иваныч, очень спешивший, махнул рукой и сказал:

    — Некогда нам с чаями да с сахара́ми! Мы сейчас уйдем.

    Перед прощаньем все сели и помолчали минуту. Настасья Петровна глубоко вздохнула и заплаканными глазами поглядела на образа.

    — Ну, — начал Иван Иваныч, поднимаясь, — значит, ты остаешься…

    С лица его вдруг исчезла деловая сухость, он немножко покраснел, грустно улыбнулся и сказал:

    — Смотри же, учись… Не забывай матери и слушайся Настасью Петровну… Если будешь, Егор, хорошо учиться, то я тебя не оставлю.

    Он вынул из кармана кошелек, повернулся к Егорушке спиной, долго рылся в мелкой монете и, найдя гривенник, дал его Егорушке. О. Христофор вздохнул и, не спеша, благословил Егорушку.

    — Во имя отца и сына и святаго духа… Учись, — сказал он. — Трудись, брат… Ежели помру, поминай. Вот прими и от меня гривенничек…

    Егорушка поцеловал ему руку и заплакал. Что-то в душе шепнуло ему, что уж он больше никогда не увидится с этим стариком.

    — Я, Настасья Петровна, уж подал в гимназию прошение, — сказал Иван Иваныч таким голосом, как будто в зале был покойник. — Седьмого августа вы его на экзамен сведете… Ну, прощайте! Оставайтесь с богом. Прощай, Егор!

    — Да вы бы хоть чайку покушали! — простонала Настасья Петровна.

    Сквозь слезы, застилавшие глаза, Егорушка не видел, как вышли дядя и о. Христофор. Он бросился к окну, но во дворе их уже не было, и от ворот с выражением исполненного долга бежала назад только что лаявшая рыжая собака. Егорушка, сам не зная зачем, рванулся с места и полетел из комнат. Когда он выбежал за ворота, Иван Иваныч и о. Христофор, помахивая — первый палкой с крючком, второй посохом, поворачивали уже за угол. Егорушка почувствовал, что с этими людьми для него исчезло навсегда, как дым, всё то, что до сих пор было пережито; он опустился в изнеможении на лавочку и горькими слезами приветствовал новую, неведомую жизнь, которая теперь начиналась для него…

    Какова-то будет эта жизнь?

    Примечания

    ↑

    с начала января 1888 года (или с конца декабря 1887 года) по 2 февраля 1888 года

    ↑

    лат. Puer bone, quam appellaris — Добрый мальчик, как тебя зовут?

    ↑

    лат. Christophorus sum — Христофор

    ↑

    лат. Fini! — Кончил!

    ↑

    лат. puer bone — добрый мальчик?

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/feed/ 0 1375
    Смерть Ивана Ильича https://blog.mabo.cc/%d1%81%d0%bc%d0%b5%d1%80%d1%82%d1%8c-%d0%b8%d0%b2%d0%b0%d0%bd%d0%b0-%d0%b8%d0%bb%d1%8c%d0%b8%d1%87%d0%b0/ https://blog.mabo.cc/%d1%81%d0%bc%d0%b5%d1%80%d1%82%d1%8c-%d0%b8%d0%b2%d0%b0%d0%bd%d0%b0-%d0%b8%d0%bb%d1%8c%d0%b8%d1%87%d0%b0/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:36 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%81%d0%bc%d0%b5%d1%80%d1%82%d1%8c-%d0%b8%d0%b2%d0%b0%d0%bd%d0%b0-%d0%b8%d0%bb%d1%8c%d0%b8%d1%87%d0%b0/

    Смерть Ивана Ильича

    Aproximadamente 18.597 palavras.

    Смерть Ивана Ильича
    https://ru.wikisource.org/wiki/Смерть_Ивана_Ильича_(Толстой)

    I

    В большом здании судебных учреждений во время перерыва заседания по делу Мельвинских члены и прокурор сошлись в кабинете Ивана Егоровича Шебек, и зашел разговор о знаменитом красовском деле. Федор Васильевич разгорячился, доказывая неподсудность, Иван Егорович стоял на своем, Петр же Иванович, не вступив сначала в спор, не принимал в нем участия и просматривал только что поданные «Ведомости».

    — Господа! — сказал он, — Иван Ильич-то умер.

    — Неужели?

    — Вот, читайте, — сказал он Федору Васильевичу, подавая ему свежий, пахучий еще номер.

    В черном ободке было напечатано: «Прасковья Федоровна Головина с душевным прискорбием извещает родных и знакомых о кончине возлюбленного супруга своего, члена Судебной палаты, Ивана Ильича Головина, последовавшей 4-го февраля сего 1882 года. Вынос тела в пятницу, в час пополудни».

    Иван Ильич был сотоварищ собравшихся господ, и все любили его. Он болел уже несколько недель; говорили, что болезнь его неизлечима. Место оставалось за ним, но было соображение о том, что в случае его смерти Алексеев может быть назначен на его место, на место же Алексеева — или Винников, или Штабель. Так что, услыхав о смерти Ивана Ильича, первая мысль каждого из господ, собравшихся в кабинете, была и том, какое значение может иметь эта смерть на перемещения или повышения самих членов или их знакомых.

    «Теперь, наверно, получу место Штабеля или Винникова, — подумал Федор Васильевич. — Мне это и давно обещано, а это повышение составляет для меня восемьсот рублей прибавки, кроме канцелярии».

    «Надо будет попросить теперь о переводе шурина из Калуги, — подумал Петр Иванович. — Жена будет очень рада. Теперь уж нельзя будет говорить, что я никогда ничего не сделал для ее родных».

    — Я так и думал, что ему не подняться, — вслух сказал Петр Иванович. - Жалко.

    — Да что у него, собственно, было?

    — Доктора не могли определить. То есть определяли, но различно. Когда я видел его последний раз, мне казалось, что он поправится.

    — А я так и не был у него с самых праздников. Все собирался.

    — Что, у него было состояние?

    — Кажется, что-то очень небольшое у жены. Но что-то ничтожное.

    — Да, надо будет поехать. Ужасно далеко жили они.

    — То есть от вас далеко. От вас всё далеко.

    — Вот, не может мне простить, что я живу за рекой, — улыбаясь на Шебека, сказал Петр Иванович. И заговорили о дальности городских расстояний, и пошли в заседание.

    Кроме вызванных этой смертью в каждом соображении о перемещениях и возможных изменениях по службе, могущих последовать от этой смерти, самый факт смерти близкого знакомого вызвал во всех, узнавших про нее, как всегда, чувство радости о том, что умер он, а не я.

    «Каково, умер; а я вот нет», — подумал или почувствовал каждый. Близкие же знакомые, так называемые друзья Ивана Ильича, при этом подумали невольно и о том, что теперь им надобно исполнить очень скучные обязанности приличия и поехать на панихиду и к вдове с визитом соболезнования.

    Ближе всех были Федор Васильевич и Петр Иванович.

    Петр Иванович был товарищем по училищу правоведения и считал себя обязанным Иваном Ильичом.

    Передав за обедом жене известие о смерти Ивана Ильича и соображения о возможности перевода шурина в их округ, Петр Иванович, не ложась отдыхать, надел фрак и поехал к Ивану Ильичу.

    У подъезда квартиры Ивана Ильича стояла карета и два извозчика. Внизу, в передней у вешалки прислонена была к стене глазетовая крышка гроба с кисточками и начищенным порошком галуном. Две дамы в черном снимали шубки. Одна, сестра Ивана Ильича, знакомая, другая — незнакомая дама. Товарищ Петра Ивановича, Шварц, сходил сверху и, с верхней ступени увидав, входившего, остановился и подмигнул ему, как бы говоря: «Глупо распорядился Иван Ильич: то ли дело мы с вами».

    Лицо Шварца с английскими бакенбардами и вся худая фигура во фраке имела, как всегда, изящную торжественность, и эта торжественность, всегда противоречащая характеру игривости Шварца, здесь имела особенную соль. Так подумал Петр Иванович.

    Петр Иванович пропустил вперед себя дам и медленно пошел за ними на лестницу. Шварц не стал сходить, а остановился наверху. Петр Иванович понял зачем: он, очевидно хотел сговориться, где повинтить нынче. Дамы прошли на лестницу к вдове, а Шварц, с серьезно сложенными, крепкими губами и игривым взглядом, движением бровей Показал Петру Ивановичу направо, в комнату мертвеца.

    Петр Иванович вошел, как всегда это бывает, с недоумением о том, что ему там надо будет делать. Одно он знал, что креститься в этих случаях никогда не мешает. Насчет того, что нужно ли при этом и кланяться, он не совсем был уверен и потому выбрал среднее: войдя в комнату, он стал креститься и немножко как будто кланяться. Насколько ему позволяли движения рук и головы, он вместе с тем оглядывал комнату. Два молодые человека, один гимназист, кажется, племянники, крестясь, выходили из комнаты. Старушка стояла неподвижно. И дама с странно поднятыми бровями что-то ей говорила шепотом. Дьячок в сюртуке, бодрый, решительный, читал что-то громко с выражением, исключающим всякое противоречие; буфетный мужик Герасим, пройдя перед Петром Ивановичем легкими шагами, что-то посыпал по полу. Увидав это, Петр Иванович тотчас же почувствовал легкий запах разлагающегося трупа. В последнее свое посещение Ивана Ильича Петр Иванович видел этого мужика в кабинете; он исполнял должность сиделки, и Иван Ильич особенно любил его. Петр Иванович все крестился и слегка кланялся по серединному направлению между гробом, дьячком и образами на столе в углу. Потом, когда это движение крещения рукою показалось ему уже слишком продолжительно, он приостановился и стал разглядывать мертвеца.

    Мертвец лежал, как всегда лежат мертвецы, особенно тяжело, по-мертвецки, утонувши окоченевшими членами в подстилке гроба, с навсегда согнувшеюся головой на подушке, и выставлял, как всегда выставляют мертвецы, свой желтый восковой лоб с взлизами на ввалившихся висках и торчащий нос, как бы надавивший на верхнюю губу. Он очень переменился, еще похудел с тех пор, как Петр Иванович не видал его, но, как у всех мертвецов, лицо его было красивее, главное — значительнее, чем оно было у живого. На лице было выражение того, что то, что нужно было сделать, сделано, и сделано правильно. Кроме того, в этом выражении был еще упрек или напоминание живым. Напоминание это показалось Петру Ивановичу неуместным или, по крайней мере, до него не касающимся. Что-то ему стало неприятно, и потому Петр Иванович еще раз поспешно перекрестился и, как ему показалось, слишком поспешно, несообразно с приличиями, повернулся и пошел к двери. Шварц ждал его в проходной комнате, расставив широко ноги и играя обеими руками за спиной своим цилиндром. Один взгляд на игривую, чистоплотную и элегантную фигуру Шварца освежил Петра Ивановича. Петр Иванович понял, что он, Шварц, стоит выше этого и не поддается удручающим впечатлениям. Один вид его говорил: инцидент панихиды Ивана Ильича никак не может служить достаточным поводом для признания порядка заседания нарушенным, то есть что ничто не может помешать нынче же вечером щелкануть, распечатывая ее, колодой карт, в то время как лакей будет расставлять четыре необожженные свечи; вообще нет основания предполагать, чтобы инцидент этот мог помешать нам провести приятно и сегодняшний вечер. Он и сказал это шепотом проходившему Петру Ивановичу, предлагая соединиться на партию у Федора Васильевича. Но, видно, Петру Ивановичу была не судьба винтить нынче вечером. Прасковья Федоровна, невысокая, жирная женщина, несмотря на все старания устроить противное, все-таки расширявшаяся от плеч книзу, вся в черном, с покрытой кружевом головой и с такими же странно поднятыми бровями, как и та дама, стоявшая против гроба, вышла из своих покоев с другими дамами и, проводив их в дверь мертвеца, сказала:

    — Сейчас будет панихида; пройдите.

    Шварц, неопределенно поклонившись, остановился, очевидно, не принимая и не отклоняя этого предложения. Прасковья Федоровна, узнав Петра Ивановича, вздохнула, подошла к нему вплоть, взяла его за руку и сказала:

    — Я знаю, что вы были истинным другом Ивана Ильича… — и посмотрела на него, ожидая от него соответствующие этим словам действия.

    Петр Иванович знал, что как там надо было креститься, так здесь надо было пожать руку, вздохнуть и сказать: «Поверьте!». И он так и сделал. И, сделав это, почувствовал, что результат получился желаемый: что он тронут и она тронута.

    — Пойдемте, пока там не началось; мне надо поговорить с вами, — сказала вдова. — Дайте мне руку.

    Петр Иванович подал руку, и они направились во внутренние комнаты, мимо Шварца, который печально подмигнул Петру Ивановичу: «Вот те и винт! Уж не взыщите, другого партнера возьмем. Нешто впятером, когда отделаетесь», - сказал его игривый взгляд.

    Петр Иванович вздохнул еще глубже и печальнее, и Прасковья Федоровна благодарно пожала ему руку. Войдя в ее обитую розовым кретоном гостиную с пасмурной лампой, они сели у стола: она на диван, а Петр Иванович на расстроившийся пружинами и неправильно подававшийся под его сиденьем низенький пуф. Прасковья Федоровна хотела предупредить его, чтобы он сел на другой стул, но нашла это предупреждение не соответствующим своему положению и раздумала. Садясь на этот пуф, Петр Иванович вспомнил, как Иван Ильич устраивал эту гостиную и советовался с ним об этом самом розовом с зелеными листьями кретоне. Садясь на диван и проходя мимо стола (вообще вся гостиная была полна вещиц и мебели), вдова зацепилась черным кружевом черной мантилий за резьбу стола. Петр Иванович приподнялся, чтобы отцепить, и освобожденный под ним пуф стал волноваться и подталкивать его. Вдова сама стала отцеплять свое кружево, и Петр Иванович опять сел, придавив бунтовавшийся под ним пуф. Но вдова не все отцепила, и Петр Иванович опять поднялся, и опять пуф забунтовал и даже щелкнул. Когда все это кончилось, она вынула чистый батистовый платок и стала плакать. Петра же Ивановича охладил эпизод с кружевом и борьба с пуфом, и он сидел насупившись. Неловкое это положение перервал Соколов, буфетчик Ивана Ильича, с докладом о том, что место на кладбище то, которое назначила Прасковья Федоровна, будет стоить двести рублей. Она перестала плакать и, с видом жертвы взглянув на Петра Ивановича, сказала по-французски, что ей очень тяжело. Петр Иванович сделал молчаливый знак, выражавший несомненную уверенность в том, что это не может быть иначе.

    — Курите, пожалуйста, — сказала она великодушным и вместе убитым голосом и занялась с Соколовым вопросом о цене места. Петр Иванович, закуривая, слышал, что она очень обстоятельно расспросила о разных ценах земли и определила ту, которую следует взять. Кроме того, окончив о месте, она распорядилась и о певчих. Соколов ушел.

    — Я все сама делаю, — сказала она Петру Ивановичу, отодвигая к одной стороне альбомы, лежавшие на столе; и, заметив, что пепел угрожал столу, не мешкая подвинула Петру Ивановичу пепельницу и проговорила: — Я нахожу притворством уверять, что я не могу от горя заниматься практическими делами. Меня, напротив, если может что не утешить… а развлечь, то это — заботы о нем же. — Она опять достала платок, как бы собираясь плакать, и вдруг, как бы пересиливая себя, встряхнулась и стала говорить спокойно:

    — Однако у меня дело есть к вам.

    Петр Иванович поклонился, не давая расходиться пружинам пуфа, тотчас же зашевелившимся под ним.

    — В последние дни он ужасно страдал.

    — Очень страдал? — спросил Петр Иванович.

    — Ах, ужасно! Последние не минуты, а часы он не переставая кричал. Трое суток сряду он, не переводя голосу, кричал. Это было невыносимо. Я не могу понять, как я вынесла это; за тремя дверьми слышно было. Ах! что я вынесла!

    — И неужели он был в памяти? — спросил Петр Иванович.

    — Да, — прошептала она, — до последней минуты. Он простился с Нами за четверть часа до смерти и еще просил увести Володю.

    Мысль о страдании человека, которого он знал так близко, сначала веселым мальчиком, школьником, потом взрослым партнером, несмотря на неприятное сознание притворства своего и этой женщины, вдруг ужаснула Петра Ивановича. Он увидал опять этот лоб, нажимавший на губу нос, и ему стало страшно за себя.

    «Трое суток ужасных страданий и смерть. Ведь это сейчас, всякую минуту может наступить и для меня», — подумал он, и ему стало на мгновение страшно. Но тотчас же, он сам не знал как, ему на помощь пришла обычная мысль, что это случилось с Иваном Ильичом, а не с ним и что с ним этого случиться не должно и не может; что, думая так, он поддается мрачному настроению, чего не следует делать, как это, очевидно было по лицу Шварца. И, сделав это рассуждение, Петр Иванович успокоился и с интересом стал расспрашивать подробности о кончине Ивана Ильича, как будто смерть была такое приключение, которое свойственно только Ивану Ильичу, но совсем не свойственно ему.

    После разных разговоров о подробностях действительно, ужасных физических страданий, перенесенных Иваном Ильичам (подробности эти узнавал Петр Иванович только по тому, как мучения Ивана Ильича действовали на нервы Прасковьи Федоровны), вдова, очевидно, нашла нужным перейти к делу.

    — Ах, Петр Иванович, как тяжело, как ужасно тяжело, как ужасно тяжело, — и она опять заплакала.

    Петр Иванович вздыхал, и ждал, когда она высморкается. Когда она высморкалась, он сказал:

    — Поверьте… — и опять она разговорилась и высказала то, что было, очевидно, ее главным делом к нему; дело это состояло в вопросах о том, как бы по случаю смерти мужа достать денег от казны. Она сделала вид, что спрашивает у Петра Ивановича совета о пенсионе: но он видел, что она уже знает до мельчайших подробностей и то, чего он не знал: все то, что можно вытянуть от казны по случаю этой смерти; но что ей хотелось узнать, нельзя ли как-нибудь вытянуть еще побольше денег. Петр Иванович постарался выдумать такое средство, но, подумав несколько и из приличия побранив наше правительство за его скаредность, сказал, что, кажется, больше нельзя. Тогда она вздохнула и, очевидно, стала придумывать средство избавиться от своего посетителя. Он понял это, затушил папироску, встал, пожал руку и пошел в переднюю.

    В столовой с часами, которым Иван Ильич так рад был, что купил в брикабраке <"1">, Петр Иванович встретил священника и еще несколько знакомых, приехавших на панихиду, и увидал знакомую ему красивую барышню, дочь Ивана Ильича. Она была вся в черном. Талия ее, очень тонкая, казалась еще тоньше. Она имела мрачный, решительный, почти гневный вид. Она поклонилась Петру Ивановичу, как будто он был в чем-то виноват. За дочерью стоял с таким же обиженным видом знакомый Петру Ивановичу богатый молодой человек, судебный следователь, ее жених, как он слышал. Он уныло поклонился им и хотел пройти в комнату мертвеца, когда из-под лестницы показалась фигурка гимназистика-сына, ужасно похожего на Ивана Ильича. Это был маленький Иван Ильич, каким Петр Иванович помнил его в Правоведении. Глаза у него были и заплаканные и такие, какие бывают у нечистых мальчиков в тринадцать — четырнадцать лет. Мальчик, увидав Петра Ивановича, стал сурово и стыдливо морщиться. Петр Иванович кивнул ему головой и вошел в комнату мертвеца. Началась панихида — свечи, стоны, ладан, слезы, всхлипыванья. Петр Иванович стоял нахмурившись, глядя на ноги перед собой. Он не взглянул ни разу на мертвеца и до конца не поддался расслабляющим влияниям и один из первых вышел. В передней никого побыло. Герасим, буфетный мужик, выскочил из комнаты покойника, перешвырял своими сильными руками все шубы, чтобы найти шубу Петра Ивановича, и подал ее.

    — Что, брат Герасим? — сказал Петр Иванович, чтобы сказать что-нибудь. — Жалко?

    — Божья воля. Все там же будем, — сказал Герасим, оскаливая свои белые, сплошные мужицкие зубы, и, как человек в разгаре усиленной работы, живо отворил дверь, кликнул кучера, подсадил Петра Ивановича и прыгнул назад к крыльцу, как будто придумывая, что бы ему еще сделать.

    Петру Ивановичу особенно приятно было дохнуть чистым воздухом после запаха ладана, трупа и карболовой кислоты.

    — Куда прикажете? — спросил кучер.

    — Не поздно. Заеду еще к Федору Васильевичу. И Петр Иванович поехал. И действительно, застал их при конце первого роббера, так что ему удобно было вступить пятым.

    Prim. <1> антикварном магазине (от франц. bric-a-brac).

    II

    Прошедшая история жизни Ивана Ильича была самая простая и обыкновенная и самая ужасная.

    Иван Ильич умер сорока пяти лет, членом Судебной палаты. Он был сын чиновника, сделавшего в Петербурге по разным министерствам и департаментам ту карьеру, которая доводит людей до того положения, в котором хотя и ясно оказывается, что исполнять какую-нибудь существенную должность они не годятся, они все-таки по своей долгой и прошедшей службе и своим чинам не могут быть выгнаны и потому получают выдуманные фиктивные места и нефиктивные тысячи, от шести до десяти, с которыми они и доживают до глубокой старости.

    Таков был тайный советник, ненужный член разных ненужных учреждений, Илья Ефимович Головин.

    У него было три сына, Иван Ильич был второй сын. Старший делал такую же карьеру, как и отец, только по другому министерству, и уж близко подходил к тому служебному возрасту, при котором получается эта инерция жалованья. Третий сын был неудачник. Он в разных местах везде напортил себе и теперь служил по железным дорогам: и его отец, и братья, и особенно их жены не только не любили встречаться с ним, но без крайней необходимости и не вспоминали о его существовании. Сестра была за бароном Грефом, таким же петербургским чиновником, как и его тесть. Иван Ильич был le phenix de la famille <"1">, как говорили. Он был не такой холодный и аккуратный, как старший, и не такой отчаянный, как меньшой. Он был середина между ними - умный, живой, приятный и приличный человек. Воспитывался он вместе с меньшим братом в Правоведении. Меньшой не кончил и был выгнан из пятого класса, Иван же Ильич хорошо кончил курс. В Правоведении уже он был тем, чем он был впоследствии всю свою жизнь: человеком способным, весело добродушным и общительным, но строго исполняющим то, что он считал своим долгом; долгом же он своим считал все то, что считалось таковым наивысше поставленными людьми. Он не был заискивающим ни мальчиком, ни потом взрослым человеком, но у него с самых молодых лет было то, что он, как муха к свету, тянулся к наивысше поставленным в свете людям, усваивал себе их приемы, их взгляды на жизнь и с ними устанавливал дружеские отношения. Все увлечения детства и молодости прошли для него, не оставив больших следов; он отдавался и чувственности и тщеславию, и — под конец, в высших классах — либеральности, но все в известных пределах, которые верно указывало ему его чувство.

    Были в Правоведении совершены им поступки, которые прежде представлялись ему большими гадостями и внушали ему отвращение к самому себе, в то время, как он совершал их; но впоследствии, увидав, что поступки эти были совершаемы и высоко стоящими людьми и не считались ими дурными, он не то что признал их хорошими, но совершенно забыл их и нисколько не огорчался воспоминаниями о них.

    Выйдя из Правоведения десятым классом и получив от отца деньги на обмундировку, Иван Ильич заказал себе платье у Шармера, повесил на брелоки медальку с надписью: «respice finem» <"2">, простился с принцем и воспитателем, пообедал с товарищами у Донона и с новыми модными чемоданом, бельем, платьем, бритвенными и туалетными принадлежностями и пледом, заказанными и купленными в самых лучших магазинах, уехал в провинцию на место чиновника особых поручений губернатора, которое доставил ему отец.

    В провинции Иван Ильич сразу устроил себе такое же легкое и приятное положение, каково было его положение в Правоведении. Он служил, делал карьеру и вместе с тем приятно и прилично веселился; изредка он ездил по поручению начальства в уезды, держал себя с достоинством и с высшими и с низшими и с точностью и неподкупной честностью, которой не мог не гордиться, исполнял возложенные на него поручения, преимущественно по делам раскольников.

    В служебных делах он был, несмотря на свою молодость и склонность к легкому веселью, чрезвычайно сдержан, официален и даже строг; но в общественных он был часто игрив и остроумен и всегда добродушен, приличен и bon enfant <"3">, как говорил про него его начальник и начальница, у которых он был домашним человеком.

    Была в провинции и связь с одной из дам, навязавшейся щеголеватому правоведу; была и модистка; были и попойки с приезжими флигель-адъютантами и поездки в дальнюю улицу после ужина; было и подслуживанье начальнику и даже жене начальника, но все это носило на себе такой высокий тон порядочности, что все это не могло быть называемо дурными словами: все это подходило только под рубрику французского изречения: il faut que jeumesse se passe <"4">. Все происходило с чистыми руками, в чистых рубашках, с французскими словами и, главное, в самом высшем обществе, следовательно, с одобрением высоко стоящих людей.

    Так прослужил Иван Ильич пять лет, и наступила перемена по службе. Явились новые судебные учреждения; нужны были новые люди.

    И Иван Ильич стал этим новым человеком.

    Ивану Ильичу предложено было место судебного следователя, и Иван Ильич принял его, несмотря на то, что место это было в другой губернии и ему надо было бросить установившиеся отношения и устанавливать новые. Ивана Ильича проводили друзья, сделали группу, поднесли ему серебряную папиросочницу, и он уехал на новое место.

    Судебным следователем Иван Ильич был таким же comme il faut"ным, приличным, умеющим отделять служебные обязанности от частной жизни и внушающим общее уважение, каким он был чиновником особых поручений. Сама же служба следователя представляла для Ивана Ильича гораздо более интереса и привлекательности, чем прежняя. В прежней службе приятно было свободной походкой в шармеровском вицмундире пройти мимо трепещущих и ожидающих приема просителей и должностных лиц, завидующих ему, прямо в кабинет начальника и сесть с ним за чай с папиросою; но людей, прямо зависящих от его произвола, было мало. Такие люди были только исправники и раскольники, когда его посылали с поручениями; и он любил учтиво, почти по-товарищески обходиться с такими, зависящими от него, людьми, любил давать чувствовать, что вот он, могущий раздавить, дружески, просто обходится с ними. Таких людей тогда было мало. Теперь же, судебным следователем, Иван Ильич чувствовал, что все, все без исключения, самые важные самодовольные люди — все у него в руках и что ему стоит только написать известные слова на бумаге с заголовком, и этого важного, самодовольного человека приведут к нему в качестве обвиняемого или свидетеля, и он будет, если он не захочет посадить его, стоять перед ним и отвечать на его вопросы. Иван Ильич никогда не злоупотреблял этой своей властью, напротив, старался смягчать выражения ее; но сознание этой власти и возможность смягчать ее составляли для него главный интерес и привлекательность его новой службы. В самой же службе, именно в следствиях, Иван Ильич очень быстро усвоил прием отстранения от себя всех обстоятельств, не касающихся службы, и облечения всякого самого сложного дела в такую форму, при которой бы дело только внешним образом отражалось на бумаге и при котором исключалось совершенно его личное воззрение и, главное, соблюдалась бы вся требуемая формальность. Дело это было новое. И он был один из первых людей, выработавших на практике приложение уставов 1864 года.

    Перейдя в новый город на место судебного следователя, Иван Ильич сделал новые знакомства, связи, по-новому поставил себя и принял несколько иной тон. Он поставил себя, в некотором достойном отдалении от губернских властей, а избрал лучший круг из судейских и богатых дворян, живших в городе, и принял тон легкого недовольства правительством, умеренной либеральности и цивилизованной гражданственности. При этом, нисколько не изменив элегантности своего туалета, Иван Ильич в новой должности перестал пробривать подбородок и дал свободу бороде расти, где она хочет.

    Жизнь Ивана Ильича и в новом городе сложилась очень приятно: фрондирующее против губернатора общество было дружное и хорошее; жалованья было больше, и немалую приятность в жизни прибавил тогда вист, в который стал играть Иван Ильич, имевший способность играть в карты весело, быстро соображая и очень тонко, так что в общем он всегда был в выигрыше.

    После двух лет службы в новом городе Иван Ильич встретился с своей будущей женой. Прасковья Федоровна Михель была самая привлекательная, умная, блестящая девушка того кружка, в котором вращался Иван Ильич. В числе других забав и отдохновений от трудов следователя Иван Ильич установил игривые, легкие отношения с Прасковьей Федоровной.

    Иван Ильич, будучи чиновником особых поручений, вообще танцевал; судебным же следователем он уже танцевал как исключение. Он танцевал уже в том смысле, что хоть и по новым учреждениям и в пятом классе, но если дело коснется танцев, то могу доказать, что в этом роде я могу лучше других. Так, он изредка в конце вечера танцевал с Прасковьей Федоровной и преимущественно во время этих танцев и победил Прасковью Федоровну. Она влюбилась в него. Иван Ильич не имел ясного, определенного намерения жениться, но когда девушка влюбилась в него, он задал себе этот вопрос: «В самом деле, отчего же и не жениться?» — сказал он себе.

    Девица Прасковья Федоровна была хорошего дворянского рода, недурна; было маленькое состояньице. Иван Ильич мог рассчитывать на более блестящую партию, но и эта была партия хорошая. У Ивана Ильича было его жалованье, у ней, он надеялся, будет столько же. Хорошее родство; она — милая, хорошенькая и вполне порядочная женщина. Сказать, что Иван Ильич женился потому, что он полюбил свою невесту и нашел в ней сочувствие своим взглядам на жизнь, было бы так же несправедливо, как и сказать то, что он женился потому, что люди его общества одобряли эту партию. Иван Ильич женился по обоим соображениям: он делал приятное для себя, приобретая такую жену, и вместе с тем делал то, что наивысше поставленные люди считали правильным.

    И Иван Ильич женился.

    Самый процесс женитьбы и первое время брачной жизни, с супружескими ласками, новой мебелью, новой посудой, новым бельем, до беременности жены прошло очень хорошо, так что Иван Ильич начинал уже думать, что женитьба не только не нарушит того характера жизни легкой, приятной, веселой и всегда приличной и одобряемой обществом, который Иван Ильич считал свойственным жизни вообще, но еще усугубит его. Но тут, с первых месяцев беременности жены, явилось что-то такое новое, неожиданное, неприятное, тяжелое и неприличное, чего нельзя было ожидать и от чего никак нельзя было отделаться.

    Жена без всяких поводов, как казалось Ивану Ильичу, de gaite de coeur <"5">, как он говорил себе, начала нарушать приятность и приличие жизни: она без всякой причины ревновала его, требовала от него ухаживанья за собой, придиралась ко всему и делала ему неприятные и грубые сцены.

    Сначала Иван Ильич надеялся освободиться от неприятности этого положения тем самым легким и приличным отношением к жизни, которое выручало его прежде, — он пробовал игнорировать расположение духа жены, продолжал жить по-прежнему легко и приятно: приглашал к себе друзей составлять партию, пробовал сам уезжать в клуб или к приятелям. Но жена один раз с такой энергией начала грубыми словами ругать его и так упорно продолжала ругать его всякий раз, когда он не исполнял ее требований, очевидно, твердо решившись не переставать до тех пор, пока он не покорится, то есть не будет сидеть дома и не будет так же, как и она, тосковать, что Иван Ильич ужаснулся. Он понял, что супружеская жизнь — по крайней мере, с его женою - не содействует всегда приятностям и приличию жизни, а, напротив, часто нарушает их, и что поэтому необходимо оградить себя от этих нарушений. И Иван Ильич стал отыскивать средства для этого. Служба было одно, что импонировало Прасковье Федоровне, и Иван Ильич посредством службы и вытекающих из нее обязанностей стал бороться с женой, выгораживая свой независимый мир.

    С рождением ребенка, попытками кормления и различными неудачами при этом, с болезнями действительными и воображаемыми ребенка и матери, в которых от Ивана Ильича требовалось участие, но в которых он ничего не мог понять, потребность для Ивана Ильича выгородить себе мир вне семьи стала еще более настоятельна.

    По, мере того как жена становилась раздражительнее и требовательнее, и Иван Ильич все более и более переносил центр тяжести своей жизни в службу. Он стал более любить службу и стал более честолюбив, чем он был прежде.

    Очень скоро, не далее как через год после женитьбы, Иван Ильич понял, что супружеская жизнь, представляя некоторые удобства в жизни, в сущности есть очень сложное и тяжелое дело, по отношению которого, для того чтобы исполнять свой долг, то есть вести приличную, одобряемую обществом жизнь, нужно выработать определенное отношение, как и к службе.

    И такое отношение к супружеской жизни выработал себе Иван Ильич Он требовал от семейной жизни только тех удобств домашнего обеда, хозяйки, постели, которые она могла дать ему, и, главное, того приличия внешних форм, которые определялись общественным мнением. В остальном же он искал веселой приятности и, если находил их, был очень благодарен; если же встречал отпор и ворчливость, то тотчас же уходил в свой отдельный, выгороженный им мир службы и в нем находил приятности.

    Ивана Ильича ценили как хорошего служаку, и через три года сделали товарищем прокурора. Новые обязанности, важность их, возможность привлечь к суду и посадить всякого в острог публичность речей; успех, который в этом деле имел Иван Ильич, — все это еще более привлекало его к службе.

    Пошли дети. Жена становилась все ворчливее и сердитее, но выработанные Иваном Ильичом отношения к домашней жизни делали его почти непроницаемым для ее ворчливости.

    После семи лет службы в одном городе Ивана Ильича перевели на место прокурора в другую губернию. Они переехали, денег было мало, и жене не понравилось то место, куда они переехали. Жалованье было хоть и больше прежнего, но жизнь была дороже; кроме того, умерло двое детей, и потому семейная жизнь стала еще неприятнее для Ивана Ильича.

    Прасковья Федоровна во всех случавшихся невзгодах в этом новом месте жительства упрекала мужа. Большинство предметов разговора между мужем и женой, особенно воспитание детей, наводило на вопросы, по которым были воспоминания ссор, и ссоры всякую минуту готовы были разгораться. Оставались только те редкие периоды влюбленности, которые находили на супругов, но продолжались недолго. Это были островки, на которые они приставали на время, но потом опять пускались в море затаенной вражды, выражавшейся в отчуждении друг от друга. Отчуждение это могло бы огорчать Ивана Ильича, если бы он считал, что это не должно так быть, но он теперь уже признавал это положение не только нормальным, но и целью всей деятельности в семье. Цель его состояла в том, чтобы все больше и больше освобождать себя от этих неприятностей и придать им характер безвредности и приличия; и он достигал этого тем, что он все меньше и меньше проводил время с семьею, а когда был вынужден это делать, то старался обеспечивать свое положение присутствием посторонних лиц. Главное же то, что у Ивана Ильича была служба. В служебном мире сосредоточился для него весь интерес жизни. И интерес этот поглощал его. Сознание своей власти, возможности погубить всякого человека, которого он захочет погубить, важность, даже внешняя, при его входе в суд и встречах с подчиненными, успех свой перед высшими и подчиненными и, главное, мастерство свое ведения дел, которое он чувствовал, — все это радовало его и вместе с беседами с товарищами, обедами и вистом наполняло его жизнь. Так что вообще жизнь Ивана Ильича продолжала идти так, как он считал, что она должна была идти: приятно и прилично.

    Так прожил он еще семь лет. Старшей дочери было уже шестнадцать лет, еще один ребенок умер, и оставался мальчик-гимназист, предмет раздора. Иван Ильич хотел отдать его в Правоведение, а Прасковья Федоровна назло ему отдала в гимназию. Дочь училась дома и росла хорошо, мальчик тоже учился недурно.

    Prim.

    1 гордость семьи (франц.)

    2 предвидь конец (лат.)

    3 добрый малый (франц.)

    4 молодость должна перебеситься (франц.)

    5 из каприза (франц.)

    III

    Так шла жизнь Ивана Ильича в продолжение семнадцати лет со времени женитьбы. Он был уже старым прокурором, отказавшимся от некоторых перемещений, ожидая более желательного места, когда неожиданно случилось одно неприятное обстоятельство, совсем было нарушившее его спокойствие жизни. Иван Ильич ждал места председателя в университетском городе, но Гоппе забежал как-то вперед и получил это место. Иван Ильич раздражился, стал делать упреки и поссорился с ним и с ближайшим начальством; к нему стали холодны и в следующем назначении его опять обошли.

    Это было в 1880 году. Этот год был самый тяжелый жизни Ивана Ильича. В этом году оказалось, с одной стороны, что жалованья не хватает на жизнь; с другой — что все его забыли и что то, что казалось для него по отношению к нему величайшей, жесточайшей несправедливостью, другим представлялось совсем обыкновенным делом. Даже отец не считал своей обязанностью помогать ему. Он почувствовал, что все покинули его, считая его положение с 3500 жалованья самым нормальным и даже счастливым. Он один знал, что с сознанием тех несправедливостей, которые были сделаны ему, и с вечным пилением жены, и с долгами, которые он стал делать, живя сверх средств, — он один знал, что его положение далеко не нормально.

    Летом этого года для облегчения средств он взял отпуск и поехал прожить с женой лето в деревне у брата Прасковьи Федоровны.

    В деревне, без службы Иван Ильич в первый раз почувствовал не только скуку, но тоску невыносимую, и решил, что так жить нельзя и необходимо принять какие-нибудь решительные меры.

    Проведя бессонную ночь, которую всю Иван Ильич проходил по террасе, он решил ехать в Петербург хлопотать и, чтобы наказать их, тех, которые не умели оценить его, перейти в другое министерство.

    На другой день, несмотря на все отговоры жены и шурина, он поехал в Петербург.

    Он ехал за одним; выпросить место в пять тысяч жалованья. Он уже не держался никакого министерства, направления или рода деятельности. Ему нужно только было место, место с пятью тысячами, по администрации, по банкам, по железным дорогам, по учреждениям императрицы Марии, даже таможни, но непременно пять тысяч и непременно выйти из министерства, где не умели оценить его.

    И вот эта поездка Ивана Ильича увенчалась удивительным, неожиданным успехом. В Курске подсел в первый класс Ф. С. Ильин, знакомый, и сообщил свежую телеграмму, полученную курским губернатором, что в министерстве произойдет на днях переворот: на место Петра Ивановича назначают Ивана Семеновича.

    Предполагаемый переворот, кроме своего значения для России, имел особенное значение для Ивана Ильича тем, что он, выдвигая новое лицо, Петра Петровича и, очевидно, его друга Захара Ивановича, был в высшей степени благоприятен для Ивана Ильича. Захар Иванович был товарищ и друг Ивану Ильичу.

    В Москве известие подтвердилось. А приехав в Петербург, Иван Ильич нашел Захара Ивановича и получил обещание верного места к своем прежнем министерстве юстиции.

    Через неделю он телеграфировал жене:

    «Захар место Миллера при первом докладе получаю назначение».

    Иван Ильич благодаря этой перемене лиц неожиданно получил в своем прежнем министерстве такое назначение, в котором он стал на две степени выше своих товарищей: пять тысяч жалованья и подъемных три тысячи пятьсот. Вся досада на прежних врагов своих и на все министерство была забыта, и Иван Ильич был совсем счастлив.

    Иван Ильич вернулся в деревню веселый, довольный, каким он давно не был. Прасковья Федоровна тоже повеселела, и между ними заключилось перемирие. Иван Ильич рассказывал о том, как его все чествовали в Петербурге, как все те, которые были его врагами, были посрамлены и подличали теперь перед ним, как ему завидуют за его положение, в особенности о том, как все его сильно любили Петербурге.

    Прасковья Федоровна выслушивала это и делала вид, что она верит этому, и не противоречила ни в чем, а делала только планы нового устройства жизни в том городе, куда они переезжали. И Иван Ильич с радостью видел, что эти планы были его планы, что они сходятся и что опять его запнувшаяся жизнь приобретает настоящий, свойственный ей, характер веселой приятности и приличия.

    Иван Ильич приехал на короткое время. 10 сентября ему надо было принимать должность и, кроме того, нужно было время устроиться на новом месте, перевезти все из провинции, прикупить, призаказать, еще многое; одним словом, устроиться так, как это решено было в его уме, и почти что точно так же, как это решено было и в душе Прасковьи Федоровны.

    И теперь, когда все устроилось так удачно, и когда они сходились с женою в цели и, кроме того, мало жили вместе, они так дружно сошлись, как не сходились с первых лет женатой своей жизни. Иван Ильич было думал увезти семью тотчас же, но настояния сестры и зятя, вдруг сделавшимися особенно любезными и родственными к Ивану Ильичу и его семье, сделали то, что Иван Ильич уехал один.

    Иван Ильич уехал, и веселое расположение духа, произведенное удачей и согласием с женой, одно усиливающее другое, все время не оставляло его. Нашлась квартира прелестная, то самое, о чем мечтали муж с женой. Широкие, высокие, в старом стиле приемные комнаты, удобный грандиозный кабинет, комнаты для жены и дочери, классная для сына — все как нарочно придумано для них. Иван Ильич сам взялся за устройство, выбирал обои, подкупал мебель, особенно из старья, которому он придавал особенный комильфотный стиль, обивку, и все росло, росло и приходило к тому идеалу, который он составил себе. Когда он до половины устроился, его устройство превзошло его ожиданье. Он понял тот комильфотный, изящный и не пошлый характер, который примет все, когда будет готово. Засыпая, он представлял себе залу, какою она будет. Глядя на гостиную, еще не оконченную, он уже видел камин, экран, этажерку и эти стульчики разбросанные, эти блюды и тарелки по стенам и бронзы, когда они все станут по местам. Его радовала мысль, как он поразит Пашу и Лизаньку, которые тоже имеют к этому вкус. Они никак не ожидают этого. В особенности ему удалось найти и купить дешево старые вещи, которые придавали всему особенно благородный характер. Он в письмах своих нарочно представлял все хуже, чем есть, чтобы поразить их. Все это так занимало его, что даже новая служба его, любящего это дело, занимала меньше, чем он ожидал. В заседаниях у него бывали минуты рассеянности: он задумывался о том, какие карнизы на гардины, прямые или подобранные. Он так был занят этим, что сам часто возился, переставлял даже мебель и сам перевешивал гардины. Раз он влез на лесенку, чтобы показать непонимающему обойщику, как он хочет драпировать, оступился и упал, но, как сильный и ловкий человек, удержался, только боком стукнулся об ручку рамы. Ушиб поболел, но скоро прошел — Иван Ильич чувствовал себя все это время особенно веселым и здоровым. Он писал: чувствую, что с меня соскочило лет пятнадцать. Он думал кончить в сентябре, но затянулось до половины октября. Зато было прелестно , — не только он говорил, но ему говорили все, кто видели.

    В сущности же, было то самое, что бывает у всех не совсем богатых людей, но таких, которые хотят быть похожими на богатых и потому только похожи друг на друга: штофы, черное дерево, цветы, ковры и бронзы. Темное и блестящее, — все то, что все известного рода люди делают, чтобы быть похожими на всех людей известного рода. И у него было так похоже, что нельзя было даже обратить внимание; но ему все это казалось чем-то особенным. Когда он встретил своих на станции железной дороги, привез их в свою освещенную готовую квартиру и лакей в белом галстуке отпер дверь в убранную цветами переднюю, а потом они вошли в гостиную, кабинет и ахали от удовольствия, - он был очень счастлив, водил их везде, впивал в себя их похвалы и сиял от удовольствия. В этот же вечер, когда за чаем Прасковья Федоровна спросила его, между прочим, как он упал, он засмеялся и в лицах представил, как он полетел и испугал обойщика.

    — Я недаром гимнаст. Другой бы убился, а я чуть ударился вот тут; когда тронешь — больно, но уже проходит; просто синяк.

    И они начали жить в новом помещении, в котором, как всегда, когда хорошенько обжились, недоставало только одной комнаты, и с новыми средствами, к которым, как всегда, только немножко — каких-нибудь пятьсот рублей — недоставало, и было очень хорошо. Особенно было хорошо первое время, когда еще не все было устроено и надо было еще устраивать: то купить, то заказать, то переставить, то наладить. Хоть и были некоторые несогласия между мужем и женой, но оба так были довольны итак много было дела, что все кончалось без больших ссор. Когда уже нечего было устраивать, стало немножко скучно и чего-то недоставать, но тут уже сделались знакомства, привычки, и жизнь наполнилась.

    Иван Ильич, проведши утро в суде, возвращался к обеду, и первое время расположение его духа было хорошо, хотя и страдало немного именно от помещения. (Всякое пятно на скатерти, на штофе, оборванный снурок гардины раздражали его: он столько труда положил на устройство, что ему больно было всякое разрушение.) Но вообще жизнь Ивана Ильича пошла так, как, по его вере, должна была протекать жизнь: легко, приятно и прилично. Вставал он в девять, пил кофе, читал газету, потом надевал вицмундир и ехал в суд. Там уже был обмят тот хомут, в котором он работал; он сразу попадал в него. Просители, справки в канцелярии, сама канцелярия, заседания — публичные и распорядительные. Во всем этом надо было уметь исключать все то сырое, жизненное, что всегда нарушает правильность течения служебных дел: надо не допускать с людьми никаких отношений, помимо служебных, и повод к отношениям должен быть только служебный и самые отношения только служебные. Например, приходит человек и желает узнать что-нибудь, Иван Ильич как человек недолжностной и не может иметь никаких отношений к такому человеку; но если есть отношение этого человека как к члену, такое, которое может быть выражено на бумаге с заголовком, — в пределах этих отношений Иван Ильич делает все, все решительно, что можно, и при этом соблюдает подобие человеческих дружелюбных отношений, то есть учтивость. Как только кончается отношение служебное, так кончается всякое другое. Этим умением отделять служебную сторону, не смешивая ее с своей настоящей жизнью, Иван Ильич владел в высшей степени и долгой практикой и талантом выработал его до такой степени, что он даже, как виртуоз, иногда позволял себе, как бы шутя, смешивать человеческое и служебное отношения. Он позволял это себе потому, что чувствовал в себе силу всегда, когда ему понадобится, опять выделить одно служебное и откинуть человеческое. Дело это шло у Ивана Ильича не только легко, приятно и прилично, но даже виртуозно. В промежутки он курил, пил чай, беседовал немножко о политике, немножко об общих делах, немножко о картах и больше всего о назначениях. И усталый, но с чувством виртуоза, отчетливо отделавшего свою партию, одну из первых скрипок в оркестре, возвращался домой. Дома дочь с матерью куда-нибудь ездили или у них был кто-нибудь; сын был в гимназии, готовил уроки с репетиторами и учился исправно тому, чему учат в гимназии. Все было хорошо. После обеда, если не было гостей, Иван Ильич читал иногда книгу, про которую много говорят, и вечером садился за дела, то есть читал бумаги, справлялся с законами, - сличал показания и подводил под законы. Ему это было ни скучно, ни весело. Скучно было, когда можно было играть в винт: но если не было винта — то это было все-таки лучше, чем сидеть одному или с женой. Удовольствия же Ивана Ильича были обеды маленькие, на которые он звал важных по светскому положению дам и мужчин, и такое времяпровождение с ними, которое было бы похоже на обыкновенное препровождение времени таких людей, так же как гостиная его была похожа на все гостиные.

    Один раз у них был даже вечер, танцевали. И Ивану Ильичу было весело, и все было хорошо, только вышла большая ссора с женой из-за тортов и конфет: у Прасковьи Федоровны был свой план, а Иван Ильич настоял на том, чтобы взять все у дорогого кондитера, и взял много тортов, и ссора была за то, что торты остались, а счет кондитера был в сорок пять рублей. Ссора была большая и неприятная, так что Прасковья Федоровна сказала ему: «Дурак, кисляй». А он схватил себя за голову и в сердцах что-то упомянул о разводе. Но самый вечер был веселый. Было лучшее общество, и Иван Ильич танцевал с княгинею Труфоновой, сестрою той, которая известна учреждением общества «Унеси ты мое горе». Радости служебные были радости самолюбия; радости общественные были радости тщеславия; но настоящие радости Ивана Ильича были радости игры в винт. Он признавался, что после всего, после каких бы то ни было событий, нерадостных в его жизни, радость, которая, как свеча, горела перед всеми другими, — это сесть с хорошими игроками и некрикунами-партнерами в винт, и непременно вчетвером (впятером уж очень больно выходить, хотя и притворяешься, что я очень люблю), и вести умную, серьезную игру (когда карты идут), потом поужинать и выпить стакан вина. А спать после винта, особенно когда в маленьком выигрыше (большой — неприятно), Иван Ильич ложился в особенно хорошем расположении духа.

    Так они жили. Круг общества составлялся у них самый лучший, ездили и важные люди, и молодые люди.

    Во взгляде на круг своих знакомых муж, жена и дочь были совершенно согласны и, не сговариваясь, одинаково оттирали от себя и освобождались от всяких разных приятелей и родственников, замарашек, которые разлетались к ним с нежностями в гостиную с японскими блюдами по стенам. Скоро эти друзья-замарашки перестали разлетаться, и у Головиных осталось общество одно самое лучшее. Молодые люди ухаживали за Лизанькой, и Петрищев, сын Дмитрия Ивановича Петрищева и единственный наследник его состояния, судебный следователь, стал ухаживать за Лизой, так что Иван Ильич уже поговаривал об этом с Прасковьей Федоровной: не свести ли их кататься на тройках или устроить спектакль. Так они жили. И все шло так, не изменяясь, и все было очень хорошо.

    IV

    Все были здоровы. Нельзя было назвать нездоровьем то, что Иван Ильич говорил иногда, что у него странный вкус во рту и что-то неловко в левой стороне живота.

    Но случилось, что неловкость эта стала увеличиваться и переходить не в боль еще, но в сознание тяжести постоянной в боку и в дурное расположение духа. Дурное расположение духа это, все усиливаясь и усиливаясь, стало портить установившуюся было в семействе Головиных приятность легкой и приличной жизни. Муж с женой стали чаще и чаще ссориться, и скоро отпала легкость и приятность, и с трудом удерживалось одно приличие. Сцены опять стали чаще. Опять остались одни островки, и тех мало, на которых муж с женою могли сходиться без взрыва.

    И Прасковья Федоровна теперь не без основания говорила, что у ее мужа тяжелый характер. С свойственной ей привычкой преувеличивать она говорила, что всегда и был такой ужасный характер, что надобно ее доброту, чтобы переносить это двадцать лет. Правда было то, что ссоры теперь начинались от него. Начинались его придирки всегда перед самым обедом и часто, именно когда он начинал есть, за супом. То он замечал, что что-нибудь из посуды испорчено, то кушанье не такое, то сын положил локоть на стол, то прическа дочери. И во всем он обвинял Прасковью Федоровну. Прасковья Федоровна сначала возражала и говорила ему неприятности, но он раза два во время начала обеда приходил в такое бешенство, что она поняла, что это болезненное состояние, которое вызывается в нем принятием пищи, и смирила себя; уже не возражала, а только торопила обедать. Смирение свое Прасковья Федоровна поставила себе в великую заслугу. Решив, что муж ее имеет ужасный характер и сделал несчастие ее жизни, она стала жалеть себя. И чем больше она жалела себя, тем больше ненавидела мужа. Она стала желать, чтоб он умер, но не могла этого желать, потому что тогда не было бы жалованья. И это еще более раздражало ее против него. Она считала себя страшно несчастной именно тем, что даже смерть его не могла спасти ее, и она раздражалась, скрывала это, и это скрытое раздражение ее усиливало его раздражение.

    После одной сцены, в которой Иван Ильич был особенно несправедлив и после которой он и при объяснении сказал, что он точно раздражителен, но что это от болезни, она сказала ему, что если он болен, то надо лечиться, и потребовала от него, чтобы он поехал к знаменитому врачу.

    Он поехал. Все было, как он ожидал; все было так, как всегда делается. И ожидание, и важность напускная, докторская, ему знакомая, та самая, которую он знал в себе в суде, и постукиванье, и выслушиванье, и вопросы, требующие определенные вперед и, очевидно, ненужные ответы, и значительный вид, который внушал, что вы, мол, только подвергнитесь нам, а мы все устроим, — у нас известно и несомненно, как все устроить, все одним манером для всякого человека, какого хотите. Все было точно так же, как в суде. Как он в суде делал вид над подсудимыми, так точно над ним знаменитый доктор делал тоже вид.

    Доктор говорил: то-то и то-то указывает, что у вас внутри то-то и то-то; но если это не подтвердится по исследованиям того-то и того-то, то у вас надо предположить то-то и то-то. Если же предположить то-то, тогда… и т. д. Для Ивана Ильича был важен только один вопрос: опасно ли его положение или нет? Но доктор игнорировал этот неуместный вопрос. С точки зрения доктора, вопрос этот был праздный и не подлежал обсуждению; существовало только взвешиванье вероятностей — блуждающей почки, хронического катара и болезней слепой кишки. Не было вопроса о жизни Ивана Ильича, а был спор между блуждающей почкой и слепой кишкой. И спор этот на глазах Ивана Ильича доктор блестящим образом разрешил в пользу слепой кишки, сделав оговорку о том, что исследование мочи может дать новые улики и что тогда дело будет пересмотрено. Все это было точь-в-точь то же, что делал тысячу раз сам Иван Ильич над подсудимыми таким блестящим манером. Так же блестяще сделал свое резюме доктор и торжествующе, весело даже, взглянув сверху очков на подсудимого. Из резюме доктора Иван Ильич вывел то заключение, что плохо, а что ему, доктору, да, пожалуй, и всем все равно, а ему плохо. И это заключение болезненно поразило Ивана Ильича, вызвав в нем чувство большой жалости к себе и большой злобы на этого равнодушного к такому важному вопросу доктора.

    Но он ничего не сказал, а встал, положил деньги на стол и, вздохнув, сказал:

    — Мы, больные, вероятно, часто делаем вам неуместные вопросы, — сказал он. — Вообще, это опасная болезнь или нет?..

    Доктор строго взглянул на него одним глазом через очки, как будто говоря: подсудимый, если вы не будете оставаться в пределах ставимых вам вопросов, я буду принужден сделать распоряжение об удалении вас из зала заседания.

    — Я уже сказал вам то, что считал нужным и удобным, — сказал доктор. - Дальнейшее покажет исследование. — И доктор поклонился.

    Иван Ильич вышел медленно, уныло сел в сани и поехал домой. Всю дорогу он не переставая перебирал все, что говорил доктор, стараясь все эти запутанные, неясные научные слова перевести на простой язык и прочесть в них ответ на вопрос: плохо — очень ли плохо мне, или еще ничего? И ему казалось, что смысл всего сказанного доктором был тот, что очень плохо. Все грустно показалось Ивану Ильичу на улицах. Извозчики были грустны, дома грустны, прохожие, лавки грустны. Боль же эта, глухая, ноющая боль, ни на секунду не перестающая, казалось, в связи с неясными речами доктора получала другое, более серьезное значение. Иван Ильич с новым тяжелым чувством теперь прислушивался к ней.

    Он приехал домой и стал рассказывать жене. Жена выслушала, но в середине рассказа его вошла дочь в шляпке: она собиралась с матерью ехать. Она с усилием присела послушать эту скуку, но долго не выдержала, и мать не дослушала.

    — Ну, я очень рада, — сказала жена, — так теперь ты, смотри ж, принимай аккуратно лекарство. Дай рецепт, я пошлю Герасима в аптеку. — И она пошла одеваться.

    Он не переводил дыханья, пока она была в комнате, и тяжело вздохнул, когда она вышла.

    — Ну что ж, — сказал он. — Может быть, и точно ничего еще.

    Он стал принимать лекарства, исполнять предписания доктора, которые изменились по случаю исследования мочи. Но тут как раз так случилось, что в этом исследовании и в том, что должно было последовать за ним, вышла какая-то путаница. До самого доктора нельзя было добраться, а выходило, что делалось не то, что говорил ему доктор. Или он забыл, или соврал, или скрывал от него что-нибудь.

    Но Иван Ильич все-таки точно стал исполнять предписания и в исполнении этом нашел утешение на первое время.

    Главным занятием Ивана Ильича со времени посещения доктора стало точное исполнение предписаний доктора относительно гигиены и принимания лекарств и прислушиванье к своей боли, ко всем своим отправлениям организма. Главными интересами Ивана Ильича стали людские болезни и людское здоровье. Когда при нем говорили о больных, об умерших, о выздоровевших, особенно о такой болезни, которая походила на его, он, стараясь скрыть свое волнение, прислушивался, расспрашивал и делал применение к своей болезни.

    Боль не уменьшалась; но Иван Ильич делал над собой усилия, чтобы заставлять себя думать, что ему лучше. И он мог обманывать себя, пока ничего не волновало его. Но как только случалась неприятность с женой, неудача в службе, дурные карты в винте, так сейчас он чувствовал всю силу своей болезни; бывало, он переносил эти неудачи, ожидая, что вот-вот исправлю плохое, поборю, дождусь успеха, большого шлема. Теперь же всякая неудача подкашивала его и ввергала в отчаяние. Он говорил себе: вот только что я стал поправляться и лекарство начинало уже действовать, и вот это проклятое несчастие или неприятность… И он злился на несчастье или на людей, делавших ему неприятности и убивающих его, и чувствовал, как эта злоба убивает его; но не мог воздержаться от нее. Казалось бы, ему должно бы было быть ясно, что это озлобление его на обстоятельства и людей усиливает его болезнь И что поэтому ему надо не обращать внимания на неприятные случайности; но он делал совершенно обратное рассуждение: он говорил, что ему нужно спокойствие, следил за всем, что нарушало это спокойствие, и при всяком малейшем нарушении приходил в раздражение. Ухудшало его положение то, что он читал медицинские книги и советовался с докторами. Ухудшение шло так равномерно, что он мог себя обманывать, сравнивая один день с другим, - разницы было мало. Но когда он советовался с докторами, тогда ему казалось, что идет к худшему и очень быстро даже. И несмотря на это, он постоянно советовался с докторами.

    В этот месяц он побывал у другой знаменитости: другая знаменитость сказала почти то же, что и первая, но иначе поставила вопросы. И совет с этой знаменитостью только усугубил сомнение и страх Ивана Ильича. Приятель его приятеля — доктор очень хороший — тот еще совсем иначе определил болезнь и, несмотря на то, что обещал выздоровление, своими вопросами и предположениями еще больше спутал Ивана Ильича и усилил его сомнение. Гомеопат — еще иначе определил болезнь и дал лекарство, и Иван Ильич, тайно от всех, принимал его с неделю. Но после недели не почувствовав облегчения и потеряв доверие и к прежним лечениям и к этому, пришел в еще большее уныние. Раз знакомая дама рассказывала про исцеление иконами. Иван Ильич застал себя на том, что он внимательно прислушивался и поверял действительность факта. Этот случай испугал его. «Неужели я так умственно ослабел? — сказал он себе. — Пустяки! Все вздор, не надо поддаваться мнительности, а, избрав одного врача, строго держаться его лечения. Так и буду делать. Теперь кончено. Не буду думать и до лета строго буду исполнять лечение. А там видно будет. Теперь конец этим колебаниям!..» Легко было сказать это, но невозможно исполнить. Боль в боку все томила, все как будто усиливалась, становилась постоянной, вкус во рту становился все страннее, ему казалось, что пахло чем-то отвратительным у него изо рта, и аппетит и силы все слабели. Нельзя было себя обманывать: что-то страшное, новое и такое значительное, чего значительнее никогда в жизни не было с Иваном Ильичом, совершалось в нем. И он один знал про это, все же окружающие не понимали или не хотели понимать и думали, что все на свете идет по-прежнему. Это-то более всего мучило Ивана Ильича. Домашние — главное жена и дочь, которые были в самом разгаре выездов, — он, видел, ничего не понимали, досадовали на то, что он такой невеселый и требовательный, как будто он был виноват в этом. Хотя они и старались скрывать это, он видел, что он им помеха, но что жена выработала себе известное отношение к его болезни и держалась его независимо от того, что он говорил и делал. Отношение это было такое:

    — Вы знаете, — говорила она знакомым, — Иван Ильич не может, как все добрые люди, строго исполнять предписанное лечение. Нынче он примет капли и кушает, что велено, и вовремя ляжет; завтра вдруг, если я просмотрю, забудет принять, скушает осетрины (а ему не велено), да и засидится за винтом до часа.

    — Ну, когда же? — скажет Иван Ильич с досадою. — Один раз у Петра Ивановича.

    — А вчера с Шебеком.

    — Все равно я не мог спать от боли…

    — Да там уже отчего бы то ни было, только так ты никогда не выздоровеешь и мучаешь нас.

    Внешнее, высказываемое другим и ему самому, отношение Прасковьи Федоровны было такое к болезни мужа, что в болезни этой виноват Иван Ильич и вся болезнь эта есть новая неприятность, которую он делает жене. Иван Ильич чувствовал, что это выходило у нее невольно, но от этого ему не легче было.

    В суде Иван Ильич замечал или думал, что замечает, то же странное к себе отношение: то ему казалось, что к нему приглядываются, как к человеку, имеющему скоро опростать место; то вдруг его приятели начинали дружески подшучивать над его мнительностью, как будто то, что-то ужасное и страшное, неслыханное, что завелось в нем и не переставая сосет его и неудержимо влечет куда-то, есть самый приятный предмет для шутки. Особенно Шварц своей игривостью, жизненностью и комильфотностью, напоминавшими Ивану Ильичу его самого за десять лет назад, раздражал его.

    Приходили друзья составить партию, садились. Сдавали, разминались новые карты, складывались бубны к бубнам, их семь. Партнер сказал: без козырей, - и поддержал две бубны. Чего ж еще? Весело, бодро должно бы быть — шлем. И вдруг Иван Ильич чувствует эту сосущую боль, этот вкус во рту, и ему что-то дикое представляется в том, что он при этом может радоваться шлему.

    Он глядит на Михаила Михайловича, партнера, как он бьет по столу сангвинической рукой и учтиво и снисходительно удерживается от захватывания взяток, а подвигает их к Ивану Ильичу, чтобы доставить ему удовольствие собирать их, не утруждая себя, не протягивая далеко руку. «Что ж он думает, что я так слаб, что не могу протянуть далеко руку», — думает Иван Ильич, забывает козырей и козыряет лишний раз по своим и проигрывает шлем без трех, и что ужаснее всего — это то, что он видит, как страдает Михаил Михайлович, а ему все равно. И ужасно думать, отчего ему все равно.

    Все видят, что ему тяжело, и говорят ему: «Мы можем прекратить, если вы устали. Вы отдохните». Отдохнуть? Нет, он нисколько не устал, они доигрывают роббер. Все мрачны и молчаливы. Иван Ильич чувствует, что он напустил на них эту мрачность и не может ее рассеять. Они ужинают и разъезжаются, и Иван Ильич остается один с сознанием того, что его жизнь отравлена для него и отравляет жизнь других и что отрава эта не ослабевает, а все больше и больше проникает все существо его.

    И с сознанием этим, да еще с болью физической, да еще с ужасом надо было ложиться в постель и часто не спать от боли большую часть ночи. А наутро надо было опять вставать, одеваться, ехать в суд, говорить, писать, а если и не ехать, дома быть с теми же двадцатью четырьмя часами в сутках, из которых каждый был мучением. И жить так на краю погибели надо было одному, без одного человека, который бы понял и пожалел его.

    V

    Так шло месяц и два. Перед Новым годом приехал в их город его шурин и остановился у них. Иван Ильич был в суде. Прасковья Федоровна ездила за покупками. Войдя к себе в кабинет, он застал там шурина, здорового сангвиника, самого раскладывающего чемодан. Он поднял голову на шаги Ивана Ильича и поглядел на него секунду молча. Этот взгляд все открыл Ивану Ильичу. Шурин раскрыл рот, чтоб ахнуть, и удержался. Это движение подтвердило все.

    — Что, переменился?

    — Да… есть перемена.

    И сколько Иван Ильич ни наводил после шурина на разговор о его внешнем виде, шурин отмалчивался. Приехала Прасковья Федоровна, шурин пошел к ней. Иван Ильич запер дверь на ключ и стал смотреться в зеркало — прямо, потом сбоку. Взял свой портрет с женою и сличил портрет с тем, что он видел в зеркале. Перемена была огромная. Потом он оголил руки до локтя, посмотрел, опустил рукава, сел на оттоманку и стал чернее ночи.

    «Не надо, не надо», — сказал он себе, вскочил, подошел к столу, открыл дело, стал читать его, но не мог. Он отпер дверь, пошел в залу. Дверь в гостиную была затворена. Он подошел к ней на цыпочках и стал слушать.

    — Нет, ты преувеличиваешь, — говорила Прасковья Федоровна.

    — Как преувеличиваю? Тебе не видно — он мертвый человек, посмотри его глаза. Нет света. Да что у него?

    — Никто не знает. Николаев (это был другой доктор) сказал что-то, но я не знаю. Лещетицкий (это был знаменитый доктор) сказал напротив…

    Иван Ильич отошел, пошел к себе, лег и стал думать: «Почка, блуждающая почка». Он вспомнил все то, что ему говорили доктора, как она оторвалась и как блуждает. И он усилием воображения старался поймать эту почку и остановить, укрепить ее: так мало нужно, казалось ему. «Нет, поеду еще к Петру Ивановичу». (Это был тот приятель, у которого был приятель доктор.) Он позвонил, велел заложить лошадь и собрался ехать.

    — Куда ты, Jean? — спросила жена с особенно грустным и непривычно добрым выражением.

    Это непривычное доброе озлобило его. Он мрачно посмотрел на нее.

    — Мне надо к Петру Ивановичу.

    Он поехал к приятелю, у которого был приятель доктор. И с ним к доктору. Он застал его и долго беседовал с ним.

    Рассматривая анатомически и физиологически подробности о том, что, по мнению доктора, происходило в нем, он все понял.

    Была одна штучка, маленькая штучка в слепой кишке. Все это могло поправиться. Усилить энергию одного органа, ослабить деятельность другого, произойдет всасывание, и все поправится. Он немного опоздал к обеду. Пообедал, весело поговорил, но долго не мог уйти к себе заниматься. Наконец он пошел в кабинет и тотчас же сел за работу. Он читал дела, работал, но сознание того, что у него есть отложенное важное задушевное дело, которым он займется по окончании, не оставляло его. Когда он кончил дела, он вспомнил, что это задушевное дело были мысли о слепой кишке. Но он не предался им, он пошел в гостиную к чаю. Были гости, говорили и играли на фортепиано, пели; был судебный следователь, желанный жених у дочери. Иван Ильич провел вечер, по замечанию Прасковьи Федоровны, веселее других, но он не забывал ни на минуту, что у него есть отложенные важные мысли о слепой кишке. В одиннадцать часов он простился и пошел к себе. Он спал один со времени своей болезни, в маленькой комнатке у кабинета. Он пошел, разделся и взял роман Золя, но не читал его, а думал. И в его воображении происходило то желанное исправление слепой кишки. Всасывалось, выбрасывалось, восстановлялась правильная деятельность. «Да, это все так, — сказал он себе. — Только надо помогать природе». Он вспомнил о лекарствах, приподнялся, принял его, лег на спину, прислушиваясь к тому, как благотворно действует лекарство и как оно уничтожает боль. «Только равномерно принимать и избегать вредных влияний; я уже теперь чувствую несколько лучше, гораздо лучше». Он стал щупать бок, - на ощупь не больно. «Да, я не чувствую, право, уже гораздо лучше». Он потушил свечу и лег на бок… Слепая кишка исправляется, всасывается. Вдруг он почувствовал знакомую старую, глухую, ноющую боль, упорную, тихую, серьезную. Во рту та же знакомая гадость. Засосало сердце, помутилось в голове. «Боже мой, Боже мой! — проговорил он. — Опять, опять, и никогда не перестанет». И вдруг ему дело представилось совсем с другой стороны. «Слепая кишка? Почка, — сказал он себе. — Не в слепой кишке, не в почке дело, а в жизни и… смерти. Да, жизнь была и вот уходит, уходит, и я не могу удержать ее. Да. Зачем обманывать себя? Разве не очевидно всем, кроме меня, что я умираю, и вопрос только в числе недель, дней — сейчас, может быть. То свет был, а теперь мрак. То я здесь был, а теперь туда! Куда?» Его обдало холодом, дыхание остановилось. Он слышал только удары сердца.

    «Меня не будет, так что же будет? Ничего не будет. Так где же я буду, когда меня не будет? Неужели смерть? Нет, не хочу». Он вскочил, хотел зажечь свечку, пошарил дрожащими руками, уронил свечу с подсвечником на пол и опять повалился назад, на подушку. «Зачем? Все равно, — говорил он себе, открытыми глазами глядя в темноту. — Смерть, Да, смерть. И они никто не знают, и не хотят знать, и не жалеют. Они играют. (Он слышал дальние, из-за двери, раскат голоса и ритурнели.) Им все равно, а они также умрут. Дурачье. Мне раньше, а им после; и им то же будет. А они радуются. Скоты!» Злоба душила его. И ему стало мучительно, невыносимо тяжело. Не может же быть, чтоб все всегда были обречены на этот ужасный страх. Он поднялся.

    «Что-нибудь не так; надо успокоиться, надо обдумать все сначала». И вот он начал обдумывать. «Да, начало болезни. Стукнулся боком, и все такой же я был, и нынче и завтра; немного ныло, потом больше, потом доктора, потом унылость, тоска, опять доктора; а я все шел ближе, ближе к пропасти. Сил меньше. Ближе, ближе. И вот я исчах, у меня света в глазах нет. И смерть, а я думаю о кишке. Думаю о том, чтобы починить кишку, а это смерть. Неужели смерть?» Опять на него нашел ужас, он запыхался, нагнулся, стал искать спичек, надавил локтем на тумбочку. Она мешала ему и делала больно, он разозлился на нее, надавил с досадой сильнее и повалил тумбочку. И в отчаянии задыхаясь, он повалился на спину, ожидая сейчас же смерти.

    Гости уезжали в это время. Прасковья Федоровна провожала их. Она услыхала падение и вошла.

    — Что ты?

    — Ничего. Уронил нечаянно.

    Она вышла, принесла свечу. Он лежал, тяжело и быстро-быстро дыша, как человек, который пробежал версту, остановившимися глазами глядя на нее.

    — Что ты, Jean?

    — Ниче…го. У…ро…нил. — «Что же говорить. Она не поймет», — думал он.

    Она точно не поняла. Она подняла, зажгла ему свечу и поспешно ушла: ей надо было проводить гостью.

    Когда она вернулась, он так же лежал навзничь, глядя вверх.

    — Что тебе, или хуже?

    — Да.

    Она покачала головой, посидела. — Знаешь, Jean, я думаю, не пригласить ли Лещетицкого на дом.

    Это значит знаменитого доктора пригласить и не пожалеть денег. Он ядовито улыбнулся и сказал; «Нет». Она посидела, подошла и поцеловала его в лоб.

    Он ненавидел ее всеми силами души в то время, как она целовала его, и делал усилия, чтобы не оттолкнуть ее.

    — Прощай. Бог даст, заснешь.

    — Да.

    VI

    Иван Ильич видел, что он умирает, и был в постоянном отчаянии.

    В глубине души Иван Ильич знал, что он умирает, но он не только не привык к этому, но просто не понимал, никак не мог понять этого.

    Тот пример силлогизма, которому он учился в логике Кизеветера: Кай — человек, люди смертны, потому Кай смертен, казался ему во всю его жизнь правильным только по отношению к Каю, но никак не к нему. То был Кай-человек, вообще человек, и это было совершенно справедливо; но он был не Кай и не вообще человек, а он всегда был совсем, совсем особенное от всех других существо; он был Ваня с мама, папа, с Митей и Володей, с игрушками, кучером, с няней, потом с Катенькой, со всеми радостями, горестями, восторгами детства, юности, молодости. Разве для Кая был тот запах кожаного полосками мячика, который так любил Ваня! Разве Кай целовал так руку матери и разве для Кая так шуршал шелк складок платья матери? Разве он бунтовал за пирожки в Правоведении? Разве Кай так был влюблен? Разве Кай так мог вести заседание?

    И Кай точно смертен, и ему правильно умирать, но мне, Ване, Ивану Ильичу, со всеми моими чувствами, мыслями, — мне это другое дело. И не может быть, чтобы мне следовало умирать. Это было бы слишком ужасно.

    Так чувствовалось ему.

    «Если б и мне умирать, как Каю, то я так бы и знал это, так бы и говорил мне внутренний голос, но ничего подобного не было во мне; и я и все мои друзья — мы понимали, что это совсем не так, как с Каем. А теперь вот что! — говорил он себе. — Не может быть. Не может быть, а есть. Как же это? Как понять это?»

    И он не мог понять и старался отогнать эту мысль, как ложную. неправильную, болезненную, и вытеснить ее другими, правильными, здоровыми мыслями. Но мысль эта, не только мысль, но как будто действительность, приходила опять и становилась перед ним.

    И он призывал по очереди на место этой мысли другие мысли, в надежде найти в них опору. Он пытался возвратиться к прежним ходам мысли, которые заслоняли для него прежде мысль о смерти. Но — странное дело — все то, что прежде заслоняло, скрывало, уничтожало сознание смерти, теперь уже не могло производить этого действия. Последнее время Иван Ильич большей частью проводил в этих попытках восстановить прежние ходы чувства, заслонявшего смерть, То он говорил себе: «Займусь службой, ведь я жил же ею». И он шел в суд, отгоняя от себя всякие сомнения; вступал в разговоры с товарищами и садился, по старой привычке рассеянно, задумчивым взглядом окидывая толпу и обеими исхудавшими руками опираясь на ручки дубового кресла, так же, как обыкновенно, перегибаясь к товарищу, подвигая дело, перешептываясь, и потом, вдруг вскидывая глаза и прямо усаживаясь, произносил известные слова и начинал дело. Но вдруг в середине боль в боку, не обращая никакого внимания на период развития дела, начинала свое сосущее дело. Иван Ильич прислушивался, отгонял мысль о ней, но она продолжала свое, и она приходила и становилась прямо перед ним и смотрела на него, и он столбенел, огонь тух в глазах, и он начинал опять спрашивать себя: «Неужели только она правда?» И товарищи и подчиненные с удивлением и огорчением видели, что он, такой блестящий, тонкий судья, путался, делал ошибки. Он встряхивался, старался опомниться и кое-как доводил до конца заседание и возвращался домой с грустным сознанием, что не может по-старому судейское его дело скрыть от него то, что он хотел скрыть; что судейским делом он не может избавиться от нее, И что было хуже всего — это то, что она отвлекала его к себе не затем, чтобы он делал что-нибудь, а только для того, чтобы он смотрел на нее, прямо ей в глаза, смотрел на нее и, ничего не делая, невыразимо мучился.

    И, спасаясь от этого состояния, Иван Ильич искал утешения, других ширм, и другие ширмы являлись и на короткое время как будто спасали его, но тотчас же опять не столько разрушались, сколько просвечивали, как будто она проникала через все, и ничто не могло заслонить ее.

    Бывало, в это последнее время он войдет в гостиную, убранную им, — в ту гостиную, где он упал, для которой он, — как ему ядовито смешно было думать, — для устройства которой он пожертвовал жизнью, потому что он знал, что болезнь его началась с этого ушиба, — он входил и видел, что на лакированном столе был рубец, прорезанный чем-то. Он искал причину: и находил ее в бронзовом украшении альбома, отогнутом на краю. Он брал альбом, дорогой, им составленный с любовью, подосадовал на неряшливость дочери и ее друзей, — то разорвано, то карточки перевернуты. Он приводил это старательно в порядок, загибал опять украшение.

    Потом ему приходила мысль весь этот etablissement <"7"> с альбомами переместить в другой угол, к цветам. Он звал лакея: или дочь, или жена приходили на помощь; они не соглашались, противоречили, он спорил, сердился; но все было хорошо, потому что он не помнил о ней, ее не видно было.

    Но вот жена сказала, когда он сам передвигал: «Позволь, люди сделают, ты опять себе сделаешь вред», и вдруг она мелькнула через ширмы, он увидал ее. Она мелькнула, он еще надеется, что она скроется, но невольно он прислушался к боку, — там сидит все то же, все так же ноет, и он уже не может забыть, и она явственно глядит на него из-за цветов. К чему все?

    «И правда, что здесь, на этой гардине, я, как на штурме, потерял жизнь. Неужели? Как ужасно и как глупо! Это не может быть! Не может быть, но есть».

    Он шел в кабинет, ложился и оставался опять один с нею, с глазу на глаз с нею, а делать с нею нечего. Только смотреть на нее и холодеть.

    Prim. 7 устройство, сооружение (франц.).

    VII

    Как это сделалось на третьем месяце болезни Ивана Ильича, нельзя было сказать, потому что это делалось шаг за шагом, незаметно, но сделалось то, что и жена, и дочь, и сын его, и прислуга, и знакомые, и доктора, и, главное, он сам — знали, что весь интерес в нем для других состоит только в том, скоро ли, наконец, он опростает место, освободит живых от стеснения, производимого его присутствием, и сам освободится от своих страданий.

    Он спал меньше и меньше; ему давали опиум и начали прыскать морфином. Но эта не облегчало его. Тупая тоска, которую он испытывал в полуусыпленном состоянии, сначала только облегчала его как что-то новое, но потом она стала так же или еще более мучительна, чем откровенная боль.

    Ему готовили особенные кушанья по предписанию врачей; но кушанья эти все были для него безвкуснее и безвкуснее, отвратительнее и отвратительнее.

    Для испражнений его тоже были сделаны особые приспособления, и всякий раз это было мученье. Мученье от нечистоты, неприличия и запаха, от сознания того, что в этом должен участвовать другой человек.

    Но в этом самом неприятном деле и явилось утешение Ивану Ильичу. Приходил всегда выносить за ним буфетный мужик Герасим.

    Герасим был чистый, свежий, раздобревший на городских харчах молодой мужик. Всегда веселый, ясный. Сначала вид этого, всегда чисто, по-русски одетого человека, делавшего это противное дело, смущал Ивана Ильича.

    Один раз он, встав с судна и не в силах поднять панталоны, повалился на мягкое кресло и с ужасом смотрел на свои обнаженные, с резко обозначенными мускулами, бессильные ляжки.

    Вошел в толстых сапогах, распространяя вокруг себя приятный запах дегтя от сапог и свежести зимнего воздуха, легкой сильной поступью Герасим, в посконном чистом фартуке и чистой ситцевой рубахе, с засученными на голых, сильных, молодых руках рукавами, и, не глядя на Ивана Ильича, — очевидно, сдерживая, чтобы не оскорбить больного, радость жизни, сияющую на его лице, — подошел к судну.

    — Герасим, — слабо сказал Иван Ильич.

    Герасим вздрогнул, очевидно, испугавшись, не промахнулся ли он в чем, и быстрым движением повернул к больному свое свежее, доброе, простое, молодое лицо, только что начинавшее обрастать бородой.

    — Что изволите?

    — Тебе, я думаю, неприятно это. Ты извини меня. Я не могу.

    — Помилуйте-с. — И Герасим блеснул глазами и оскалил свои молодые белые зубы. — Отчего же не потрудиться? Ваше дело больное.

    И он ловкими, сильными руками сделал свое привычное дело и вышел, легко ступая. И через пять минут, так же легко ступая, вернулся.

    Иван Ильич все так же сидел в кресле.

    — Герасим, — сказал он, когда тот поставил чистое, обмытое судно, - пожалуйста, помоги мне, поди сюда. — Герасим подошел. — Подними меня. Мне тяжело одному, а Дмитрия я услал.

    Герасим подошел; сильными руками, так же, как он легко ступал, обнял, ловко, мягко поднял и подержал, другой рукой подтянул панталоны и хотел посадить. Но Иван Ильич попросил его свести его на диван. Герасим, без усилия и как будто не нажимая, свел его, почти неся, к дивану и посадил.

    — Спасибо. Как ты ловко, хорошо… все делаешь.

    Герасим опять улыбнулся и хотел уйти. Но Ивану Ильичу так хорошо было с ним, что не хотелось отпускать.

    — Вот что: подвинь мне, пожалуйста, стул этот. Нет, вот этот, под ноги. Мне легче, когда у меня ноги выше.

    Герасим принес стул, поставил не стукнув, враз опустил его ровно до полу и поднял ноги Ивана Ильича на стул; Ивану Ильичу показалось, что ему легче стало в то время, как Герасим высоко поднимал его ноги.

    — Мне лучше, когда ноги у меня выше, — сказал Иван Ильич. — Подложи мне вон ту подушку.

    Герасим сделал это. Опять поднял ноги и положил. Опять Ивану Ильичу стало лучше, пока Герасим держал его ноги. Когда он опустил их, ему показалось хуже.

    — Герасим, — сказал он ему, — ты теперь занят?

    — Никак нет-с, — сказал Герасим, выучившийся у городских людей говорить с господами.

    — Тебе что делать надо еще?

    — Да мне что ж делать? Все переделал, только дров наколоть на завтра.

    — Так подержи мне так ноги повыше, можешь?

    — Отчего же, можно. — Герасим поднял ноги выше, и Ивану Ильичу показалось, что о этом положении он совсем не чувствует боли.

    — А дрова-то как же?

    — Не извольте беспокоиться. Мы успеем.

    Иван Ильич велел Герасиму сесть и держать ноги и поговорил с ним. И - странное дело — ему казалось, что ему лучше, пока Герасим держал его ноги.

    С тех пор Иван Ильич стал иногда звать Герасима и заставлял его держать себе на плечах ноги и любил говорить с ним. Герасим делал это легко, охотно, просто и с добротой, которая умиляла Ивана Ильича. Здоровье, сила, бодрость жизни во всех других людях оскорбляла Ивана Ильича; только сила и бодрость жизни Герасима не огорчала, а успокаивала Ивана Ильича.

    Главное мучение Ивана Ильича была ложь, — та, всеми почему-то признанная ложь, что он только болен, а не умирает, и что ему надо только быть спокойным и лечиться, и тогда что-то выйдет очень хорошее. Он же знал, что, что бы ни делали, ничего не выйдет, кроме еще более мучительных страданий и смерти. И его мучила эта ложь, мучило то, что не хотели признаться в том, что все знали и он знал, а хотели лгать над ним по случаю ужасного его положения и хотели и заставляли его самого принимать участие в этой лжи. Ложь, ложь эта, совершаемая над ним накануне его смерти, ложь, долженствующая низвести этот страшный торжественный акт его смерти до уровня всех их визитов, гардин, осетрины к обеду… была ужасно мучительна для Ивана Ильича. И — странно — он много раз, когда они над ним проделывали свои штуки, был на волоске от того, чтобы закричать им: перестаньте врать, и вы знаете и я знаю, что я умираю, так перестаньте, по крайней мере, врать. Но никогда он не имел духа сделать этого. Страшный, ужасный акт его умирания, он видел, всеми окружающими его был низведен на степень случайной неприятности, отчасти неприличия (вроде того, как обходятся с человеком, который, войдя в гостиную, распространяет от себя дурной запах), тем самым «приличием», которому он служил всю свою жизнь; он видел, что никто не пожалеет его, потому что никто не хочет даже понимать его положения. Один только Герасим понимал это положение и жалел его. И потому Ивану Ильичу хорошо было только с Герасимом. Ему хорошо было, когда Герасим, иногда целые ночи напролет, держал его ноги и не хотел уходить спать, говоря: «Вы не извольте беспокоиться, Иван Ильич, высплюсь еще»; или когда он вдруг, переходя на «ты», прибавлял: «Кабы ты не больной, а то отчего же не послужить?» Один Герасим не лгал, по всему видно было, что он один понимал, в чем дело, и не считал нужным скрывать этого, и просто жалел исчахшего, слабого барина. Он даже раз прямо сказал, когда Иван Ильич отсылал его:

    — Все умирать будем. Отчего же не потрудиться? — сказал он, выражая этим то, что он не тяготится своим трудом именно потому, что несет его для умирающего человека и надеется, что и для него кто-нибудь в его время понесет тот же труд.

    Кроме этой лжи, или вследствие ее, мучительнее всего было для Ивана Ильича то, что никто не жалел его так, как ему хотелось, чтобы его жалели: Ивану Ильичу в иные минуты, после долгих страданий, больше всего хотелось, как ему ни совестно бы было признаться в этом, — хотелось того, чтоб его, как дитя больное, пожалел бы кто-нибудь. Ему хотелось, чтоб его приласкали, поцеловали, поплакали бы над ним, как ласкают и утешают детей. Он знал, что он важный член, что у него седеющая борода и что потому это невозможно; но ему все-таки хотелось этого. И в отношениях с Герасимом было что-то близкое к этому, и потому отношения с Герасимом утешали его. Ивану Ильичу хочется плакать, хочется, чтоб его ласкали и плакали над ним, и вот приходит товарищ, член Шебек, и, вместо того чтобы плакать и ласкаться, Иван Ильич делает серьезное, строгое, глубокомысленное лицо и по инерции говорит свое мнение о значении кассационного решения и упорно настаивает на нем. Эта ложь вокруг него и в нем самом более всего отравляла последние дни жизни Ивана Ильича.

    VIII

    Было утро. Потому только было утро, что Герасим ушел и пришел Петр-лакей, потушил свечи, открыл одну гардину и стал потихоньку убирать. Утро ли, вечер ли был, пятница, воскресенье ли было — все было все равно, все было одно и то же: ноющая, ни на мгновение не утихающая, мучительная боль; сознание безнадежно все уходящей, но все не ушедшей еще жизни; надвигающаяся все та же страшная ненавистная смерть, которая одна была действительность, и все та же ложь. Какие же тут дни, недели и часы дня?

    — Не прикажете ли чаю?

    «Ему нужен порядок, чтоб по утрам господа пили чай», — подумал он и сказал только:

    — Нет.

    — Не угодно ли перейти на диван?

    «Ему нужно привести в порядок горницу, и я мешаю, я — нечистота, беспорядок», — подумал он и сказал только:

    — Нет, оставь меня.

    Лакей повозился еще. Иван Ильич протянул руку. Петр подошел услужливо.

    — Что прикажете?

    — Часы.

    Петр достал часы, лежавшие под рукой, и подал.

    — Половина девятого. Там не встали?

    — Никак нет-с. Василий Иванович (это был сын) ушли в гимназию, а Прасковья Федоровна приказали разбудить их, если вы спросите. Прикажете?

    — Нет, не надо. — «Не попробовать ли чаю?» — подумал он. — Да, чаю… принеси.

    Петр пошел к выходу. Ивану Ильичу страшно стало оставаться одному. «Чем бы задержать его? Да, лекарство». — Петр, подай мне лекарство. — «Отчего же, может быть, еще поможет и лекарство». Он взял ложку, выпил. «Нет, не поможет. Все это вздор, обман, — решил он, как только почувствовал знакомый приторный и безнадежный вкус. — Нет, уж не могу верить. Но боль-то, боль-то зачем, хоть на минуту затихла бы». И он застонал. Петр вернулся. — Нет, иди. Принеси чаю.

    Петр ушел. Иван Ильич, оставшись один, застонал не столько от боли, как она ни была ужасна, сколько от тоски. «Все то же и то же, все эти бесконечные дни и ночи. Хоть бы скорее. Что скорее? Смерть, мрак. Нет, нет. Все лучше смерти!»

    Когда Петр вошел с чаем на подносе, Иван Ильич долго растерянно смотрел на него, не понимая, кто он и что он. Петр смутился от этого взгляда. И когда Петр смутился, Иван Ильич очнулся.

    — Да, — сказал он, — чай… хорошо, поставь. Только помоги мне умыться и рубашку чистую.

    И Иван Ильич стал умываться. Он с отдыхом умыл руки, лицо, вычистил зубы, стал причесываться и посмотрел в зеркало. Ему страшно стало: особенно страшно было то, как волосы плоско прижимались к бледному лбу.

    Когда переменяли ему рубашку, он знал, что ему будет еще страшнее, если он взглянет на свое тело, и не смотрел на себя. Но вот кончилось все. Он надел халат, укрылся пледом и сел в кресло к чаю. Одну минуту он почувствовал себя освеженным, но только что он стал пить чай, опять тот же вкус, та же боль. Он насильно допил и лег, вытянув ноги. Он лег и отпустил Петра.

    Все то же. То капля надежды блеснет, то взбушуется море отчаяния, и все боль, все боль, все тоска и все одно и то же. Одному ужасно тоскливо, хочется позвать кого-нибудь, но он вперед знает, что при других еще хуже. «Хоть бы опять морфин — забыться бы. Я скажу ему, доктору, чтоб он придумал что-нибудь еще. Это невозможно, невозможно так».

    Час, два проходит так. Но вот звонок в передней. Авось доктор. Точно, это доктор, свежий, бодрый, жирный, веселый, с тем выражением — что вот вы там чего-то напугались, а мы сейчас вам все устроим. Доктор знает, что это выражение здесь не годится, но он уже раз навсегда надел его и не может снять, как человек, с утра надевший фрак и едущий с визитами. Доктор бодро, утешающе потирает руки.

    — Я холоден. Мороз здоровый. Дайте обогреюсь, — говорит он с таким выражением, что как будто только надо немножко подождать, пока он обогреется, а когда обогреется, то уж все исправит.

    — Ну что, как?

    Иван Ильич чувствует, что доктору хочется сказать: «Как делишки?», но что и он чувствует, что так нельзя говорить, и говорит: «Как вы провели ночь?»

    Иван Ильич смотрит на доктора с выражением вопроса: «Неужели никогда не станет тебе стыдно врать?»

    Но доктор не хочет понимать вопрос.

    И Иван Ильич говорит:

    — Все так же ужасно. Боль не проходит, не сдается. Хоть бы что-нибудь!

    — Да, вот вы, больные, всегда так. Ну-с, теперь, кажется, я согрелся, даже аккуратнейшая Прасковья Федоровна ничего бы не имела возразить против моей температуры. Ну-с, здравствуйте. — И доктор пожимает руку.

    И, откинув всю прежнюю игривость, доктор начинает с серьезным видом исследовать больного, пульс, температуру, и начинаются постукиванья, прослушиванья.

    Иван Ильич знает твердо и несомненно, что все это вздор и пустой обман, но когда доктор, став на коленки, вытягивается над ним, прислоняя ухо то выше, то ниже, и делает над ним с значительнейшим лицом разные гимнастические эволюции, Иван Ильич поддается этому, как он поддавался, бывало, речам адвокатов, тогда как он уж очень хорошо знал, что они всё врут и зачем врут.

    Доктор, стоя на коленках на диване, еще что-то выстукивал, когда зашумело в дверях шелковое платье Прасковьи Федоровны и послышался ее упрек Петру что ей не доложили о приезде доктора.

    Она входит, целует мужа и тотчас же начинает доказывать, что она давно уж встала и только по недоразумению ее не было тут, когда приехал доктор.

    Иван Ильич смотрит на нее, разглядывает ее всю и в упрек ставит ей и белизну, и пухлость, и чистоту ее рук, шеи, глянец ее волос и блеск ее полных жизни глаз. Он всеми силами души ненавидит ее, и прикосновение ее заставляет его страдать от прилива ненависти к ней.

    Ее отношение к нему и его болезни все то же. Как доктор выработал себе отношение к больным, которое он не мог уже снять, так она выработала одно отношение к нему — то, что он не делает чего-то того, что нужно, и сам виноват, и она любовно укоряет его в этом, — и не могла уже снять этого отношения к нему,

    — Да ведь вот он, не слушается! Не принимает вовремя. А главное - ложится в такое положение, которое, наверное, вредно ему — ноги кверху.

    Она рассказала, как он заставляет Герасима держать себе ноги.

    Доктор улыбнулся презрительно-ласково: «Что ж, мол, делать, эти больные выдумывают иногда такие глупости; но можно простить».

    Когда осмотр кончился, доктор посмотрел на часы, и тогда Прасковья Федоровна объявила Ивану Ильичу, что уж как он хочет, а она нынче пригласила знаменитого доктора, и они вместе с Михаилом Даниловичем (так звали обыкновенного доктора) осмотрят и обсудят.

    — Ты уж не противься, пожалуйста. Это я для себя делаю, — сказала она иронически, давая чувствовать, что она все делает для него и только этим не дает ему права отказать ей. Он молчал и морщился. Он чувствовал, что ложь эта, окружающая его, так путалась, что уж трудно было разобрать что-нибудь.

    Она все над ним делала только для себя и говорила ему, что она делает для себя то, что она точно делала для себя как такую невероятную вещь, что он должен был понимать это обратно.

    Действительно, в половине двенадцатого приехал знаменитый доктор. Опять пошли выслушиванья и значительные разговоры при нем и в другой комнате о почке, о слепой кишке и вопросы и ответы с таким значительным видом, что опять вместо реального, вопроса о жизни и смерти, который уже теперь один стоял перед ним, выступил вопрос о почке и слепой кишке, которые что-то делали не так, как следовало, и на которые за это вот-вот нападут Михаил Данилович и знаменитость и заставят их исправиться.

    Знаменитый доктор простился с серьезным, но не с безнадежным видом. И на робкий вопрос, который с поднятыми к нему блестящими страхом и надеждой глазами Обратил Иван Ильич, есть ли возможность выздоровления, отвечал, что ручаться нельзя, но возможность есть. Взгляд надежды, с которым Иван Ильич проводил доктора, был так жалок, что, увидав его, Прасковья Федоровна даже заплакала, выходя из дверей кабинета, чтобы передать гонорар знаменитому доктору.

    Подъем духа, произведенный обнадеживанием доктора, продолжался недолго. Опять та же комната, те же картины, гардины, обои, склянки и то же свое болящее, страдающее тело. И Иван Ильич начал стонать; ему сделали вспрыскиванье, и он забылся.

    Когда он очнулся, стало смеркаться; ему принесли обедать. Он поел с усилием бульона; и опять то же, и опять наступающая ночь.

    После обеда, в семь часов, в комнату его вошла Прасковья Федоровна, одетая как на вечер, с толстыми, подтянутыми грудями и с следами пудры на лице. Она еще утром напоминала ему о поездке их в театр. Была приезжая Сарра Бернар, и у них была ложа, которую он настоял, чтоб они взяли. Теперь он забыл про это, и ее наряд оскорбил его. Но он скрыл свое оскорбление, когда вспомнил, что он сам настаивал, чтоб они достали ложу и ехали, потому что это для детей воспитательное эстетическое наслаждение.

    Прасковья Федоровна вошла довольная собою, но как будто виноватая. Она присела, спросила о здоровье, как он видел, для того только, чтоб спросить, но не для того, чтобы узнать, зная, что и узнавать нечего, и начала говорить то, что ей нужно было: что она ни за что не поехала бы, но ложа взята, и едут Элен и дочь и Петрищев (судебный следователь, жених дочери), и что невозможно их пустить одних. А что ей так бы приятнее было посидеть с ним. Только бы он делал без нее по предписанию доктора.

    — Да, и Федор Петрович (жених) хотел войти. Можно? И Лиза.

    — Пускай войдут.

    Вошла дочь разодетая, с обнаженным молодым телом, тем телом, которое так заставляло страдать его. А она его выставляла. Сильная, здоровая, очевидно, влюбленная и негодующая на болезнь, страдания и смерть, мешающие ее счастью.

    Вошел и Федор Петрович во фраке, завитой a la Capoul, с длинной жилистой шеей, обложенной плотно белым воротничком, с огромной белой грудью и обтянутыми сильными ляжками в узких черных штанах, с одной натянутой белой перчаткой на руке и с клаком.

    За ним вполз незаметно и гимназистик в новеньком мундирчике, бедняжка, в перчатках и с ужасной синевой под глазами, значение которой знал Иван Ильич.

    Сын всегда жалок был ему. И страшен был его испуганный и соболезнующий взгляд. Кроме Герасима, Ивану Ильичу казалось, что один Вася понимал и жалел.

    Все сели, опять спросили о здоровье. Произошло молчание. Лиза спросила у матери о бинокле. Произошли пререкания между матерью и дочерью, кто куда его дел. Вышло неприятно.

    Федор Петрович спросил у Ивана Ильича, видел ли он Сарру Бернар. Иван Ильич не понял сначала того, что у него спрашивали, а потом сказал:

    — Нет; а вы уж видели?

    — Да, в «Adrienne Lecouvreur».

    Прасковья Федоровна сказала, что она особенно хороша в том-то. Дочь возразила. Начался разговор об изяществе и реальности ее игры, — тот самый разговор, который всегда бывает один и тот же.

    В середине разговора Федор Петрович взглянул на Ивана Ильича и замолк. Другие взглянули и замолкли. Иван Ильич смотрел блестящими глазами пред собою, очевидно, негодуя на них. Надо было поправить это, но поправить никак нельзя было. Надо было как-нибудь прервать это молчание. Никто не решался, и всем становилось страшно, что вдруг нарушится как-нибудь приличная ложь, и ясно будет всем то, что есть. Лиза первая решилась. Она прервала молчанье. Она хотела скрыть то, что все испытывали, но проговорилась.

    — Однако, если ехать, то пора, — сказала она, взглянув на свои часы, подарок отца, и чуть заметно, значительно о чем-то, им одним известном, улыбнулась молодому человеку и встала, зашумев платьем. Все встали, простились и уехали.

    Когда они вышли, Ивану Ильичу показалось, что ему легче: лжи не было, - она ушла с ними, но боль осталась. Все та же боль, все тот же страх делали то, что ничто не тяжело, ничто не легче. Все хуже.

    Опять пошли минута за минутой, час за часом, все то же, и все нет конца, и все страшнее неизбежный конец.

    — Да, пошлите Герасима, — ответил он на вопрос Петра.

    IX

    Поздно ночью вернулась жена. Она вошла на цыпочках, но он услыхал ее: открыл глаза и поспешно закрыл опять. Она хотела услать Герасима и сама сидеть с ним. Он открыл глаза и сказал:

    — Нет. Иди.

    — Ты очень страдаешь?

    — Все равно.

    — Прими опиума.

    Он согласился и выпил. Она ушла.

    Часов до трех он был в мучительном забытьи. Ему казалось, что его с болью суют куда-то в узкий черный мешок и глубокий, и все дальше просовывают, и не могут просунуть. И это ужасное для него дело совершается с страданием. И он и боится, и хочет провалиться туда, и борется, и помогает. И вот вдруг он оборвался и упал, и очнулся. Все тот же Герасим сидит в ногах на постели, дремлет спокойно, терпеливо. А он лежит, подняв ему на плечи исхудалые ноги в чулках; свеча та же с абажуром, и та же непрекращающаяся боль.

    — Уйди, Герасим, — прошептал он.

    — Ничего, посижу-с.

    — Нет. Уйди.

    Он снял ноги, лег боком на руку, и ему стало жалко себя. Он подождал только того, чтоб Герасим вышел в соседнюю комнату, и не стал больше удерживаться и заплакал, как дитя. Он плакал о беспомощности своей, о своем ужасном одиночестве, о жестокости людей, о жестокости Бога, об отсутствии Бога. «Зачем ты все это сделал? Зачем привел меня сюда? За что, за что так ужасно мучаешь меня?..» Он и не ждал ответа и плакал о том, что нет и не может быть ответа. Боль поднялась опять, но он не шевелился, не звал. Он говорил себе: «Ну еще, ну бей! Но за что? Что я сделал тебе, за что?»

    Потом он затих, перестал не только плакать, перестал дышать и весь стал внимание: как будто он прислушивался не к голосу, говорящему звуками, но к голосу души, к ходу мыслей, поднимавшемуся в нем.

    — Чего тебе нужно? — было первое ясное, могущее быть выражено словами понятие, которое, он услышал. — Что тебе нужно? Чего тебе нужно? — повторил он себе. — Чего? — Не страдать. Жить, — ответил он.

    И опять он весь предался вниманию такому напряженному, что даже боль не развлекала его.

    — Жить? Как жить? — спросил голос души.

    — Да, жить, как я жил прежде: хорошо, приятно.

    — Как ты жил прежде, хорошо и приятно? — спросил голос. И он стал перебирать в воображении лучшие минуты своей приятной жизни. Но — странное дело — все эти лучшие минуты приятной жизни казались теперь совсем не тем, чем казались они тогда. Все — кроме первых воспоминаний детства. Там, в детстве, было что-то такое действительно приятное, с чем можно бы было жить, если бы оно вернулось. Но того человека, который испытывал это приятное, уже не было: это было как бы воспоминание о каком-то другом.

    Как только начиналось то, чего результатом был теперешний он, Иван Ильич, так все казавшиеся тогда радости теперь на глазах его таяли и превращались во что-то ничтожное и часто гадкое.

    И чем дальше от детства, чем ближе к настоящему, тем ничтожнее и сомнительнее были радости. Начиналось это с Правоведения. Там было еще кое-что истинно хорошее: там было веселье, там была дружба, там были надежды. Но в высших классах уже были реже эти хорошие минуты. Потом, во время первой службы у губернатора, опять появились хорошие минуты: это были воспоминания о любви к женщине. Потом все это смещалось, и еще меньше стало хорошего. Далее еще меньше хорошего, и что дальше, то меньше.

    Женитьба… так нечаянно, и разочарование, и запах изо рта жены, и чувственность, притворство! И эта мертвая служба, эти заботы о деньгах, итак год, и два, и десять, и двадцать — и все то же. И что дальше, то мертвое. Точно равномерно я шел под гору, воображая, что иду на гору. Так и было. В общественном мнении я шел на гору, и ровно настолько из-под меня уходила жизнь… И вот готово, умирай!

    Так что ж это? Зачем? Не может быть. Не может быть, чтоб так бессмысленна, гадка была жизнь? А если точно она так гадка и бессмысленна была, так зачем же умирать, и умирать страдая? Что-нибудь не так.

    «Может быть, я жил не так, как должно?» — приходило ему вдруг в голову. «Но как же не так, когда я делал все как следует?» — говорил он себе и тотчас же отгонял от себя это единственное разрешение всей загадки жизни и смерти, как что-то совершенно невозможное.

    «Чего ж ты хочешь теперь? Жить? Как жить? Жить, как ты живешь в суде, когда судебный пристав провозглашает: „Суд идет!..“ Суд идет, идет суд, — повторил он себе. — Вот он, суд! Да я же не виноват! — вскрикнул он с злобой. — За что?» И он перестал плакать и, повернувшись лицом к стене, стал думать все об одном и том же: зачем, за что весь этот ужас?

    Но сколько он ни думал, он не нашел ответа. И когда ему приходила, как она приходила ему часто, мысль о том, что все это происходит оттого, что он жил не так, он тотчас вспоминал всю правильность своей жизни и отгонял эту странную мысль.

    X

    Прошло еще две недели. Иван Ильич уже не вставал с дивана. Он не хотел лежать в постели и лежал на диване. И, лежа почти все время лицом к стене, он одиноко страдал все те же неразрешающиеся страдания и одиноко думал все ту же неразрешающуюся думу. Что это? Неужели правда, что смерть? И внутренний голос отвечал: да, правда. Зачем эти муки? И голос отвечал: а так, ни зачем. Дальше и кроме этого ничего не было.

    С самого начала болезни, с того времени, как Иван Ильич в первый раз поехал к доктору, его жизнь разделилась на два противоположные настроения, сменившие одно другое: то было отчаяние и ожидание непонятной и ужасной смерти, то была надежда и исполненное интереса наблюдение за деятельностью своего тела. То перед глазами была одна почка или кишка, которая на время отклонилась от исполнения своих обязанностей, то была одна непонятная ужасная смерть, от которой ничем нельзя избавиться.

    Эти два настроения с самого начала болезни сменяли друг друга; но чем дальше шла болезнь, тем сомнительнее и фантастичнее становились соображения о почке и тем реальнее сознание наступающей смерти .

    Стоило ему вспомнить о том, чем он был три месяца тому назад, и то, что он теперь; вспомнить, как равномерно он шел под гору, — чтобы разрушилась всякая возможность надежды.

    В последнее время того одиночества, в котором он находился, лежа лицом к спинке дивана, того одиночества среди многолюдного города и своих многочисленных знакомых и семьи, — одиночества, полнее которого не могло быть нигде: ни на дне моря, ни в земле, — последнее время этого страшного одиночества Иван Ильич жил только воображением в прошедшем. Одна за другой ему представлялись картины его прошедшего. Начиналось всегда с ближайшего по времени и сводилось к самому отдаленному, к детству, и на нем останавливалось. Вспоминал ли Иван Ильич о вареном черносливе, который ему предлагали есть нынче, он вспоминал о сыром сморщенном французском черносливе в детстве, об особенном вкусе его и обилии слюны, когда дело доходило до косточки, и рядом с этим воспоминанием вкуса возникал целый ряд воспоминаний того времени: няня, брат, игрушки. «Не надо об этом… слишком больно», — говорил себе Иван Ильич и опять переносился в настоящее. Пуговица на спинке дивана и морщины сафьяна. «Сафьян дорог, непрочен; ссора была из-за него. Но сафьян другой был, и другая ссора, когда мы разорвали портфель у отца и нас наказали, а мама принесла пирожки». И опять останавливалось на детстве, и опять Ивану Ильичу было больно, и он старался отогнать и думать о другом.

    И опять тут же, вместе с этим ходом воспоминания, у него в душе шел другой ход воспоминаний — о том, как усиливалась и росла его болезнь. То же, что дальше назад, то больше было жизни. Больше было и добра в жизни, и больше было и самой жизни. И то и другое сливалось вместе. «Как мучения все идут хуже и хуже, так и вся жизнь шла все хуже и хуже», — думал он. Одна точка светлая там, назади, в начале жизни, а потом все чернее и чернее и все быстрее и быстрее. «Обратно пропорционально квадратам расстояний от смерти», — подумал Иван Ильич. И этот образ камня, летящего вниз с увеличивающейся быстротой, запал ему в душу. Жизнь, ряд увеличивающихся страданий, летит быстрее и быстрее к концу, страшнейшему страданию. «Я лечу…» Он вздрагивал, шевелился, хотел противиться; но уже он знал, что противиться нельзя, и опять усталыми от смотрения, но не могущими не смотреть на то, что было перед ним, глазами глядел на спинку дивана и ждал, — ждал этого страшного падения, толчка и разрушения. «Противиться нельзя, — говорил он себе. — Но хоть бы понять, зачем это? И того нельзя. Объяснить бы можно было, если бы сказать, что я жил не так, как надо. Но этого-то уже невозможно признать», — говорил он сам себе, вспоминая всю законность, правильность и приличие своей жизни. «Этого-то допустить уж невозможно, - говорил он себе, усмехаясь губами, как будто кто-нибудь мог видеть эту его улыбку и быть обманутым ею. — Нет объяснения! Мучение, смерть… Зачем?»

    XI

    Так прошло две недели. В эти недели случилось желанное для Ивана Ильича и его жены событие: Петрищев сделал формальное предложение. Это случилось вечером. На другой день Прасковья Федоровна вошла к мужу, обдумывая, как объявить ему о предложении Федора Петровича, но в эту самую ночь с Иваном Ильичом свершилась новая перемена к худшему. Прасковья Федоровна застала его на том же диване, но в новом положении. Он лежал навзничь, стонал и смотрел перед собою остановившимся взглядом.

    Она стала говорить о лекарствах. Он перевел свой взгляд на нее. Она не договорила того, что начала: такая злоба, именно к ней, выражалась в этом взгляде. — Ради Христа, дай мне умереть спокойно, — сказал он.

    Она хотела уходить, но в это время вошла дочь и подошла поздороваться. Он так же посмотрел на дочь, как и на жену и на ее вопросы о здоровье сухо сказал ей, что он скоро освободит их всех от себя. Обе замолчали, посидели и вышли.

    — В чем же мы виноваты? — сказала Лиза матери. — Точно мы это сделали! Мне жалко папа, но за что же нас мучать?

    В обычное время приехал доктор. Иван Ильич отвечал ему: «да, нет», не спуская с, него озлобленного взгляда, и под конец сказал:

    — Ведь вы знаете, что ничего не поможет, так оставьте.

    — Облегчить страдания можем, — сказал доктор.

    — И того не можете; оставьте.

    Доктор вышел в гостиную и сообщил Прасковье Федоровне, что очень плохо и что одно средство — опиум, чтобы облегчить страдания, которые должны быть ужасны.

    Доктор оговорил, что страдания его физические ужасны, и это была правда; но ужаснее его физических страданий были его нравственные страдания, и в этом было главное его мучение.

    Нравственные страдания его состояли в том, что в эту ночь, глядя на сонное, добродушное скуластое лицо Герасима, ему вдруг пришло в голову: а что, как и в самом деле вся моя жизнь, сознательная жизнь, была «не то».

    Ему пришло в голову, что то, что ему представлялось прежде совершенной невозможностью, то, что он прожил свою жизнь не так, как должно было, что это могло быть правда. Ему пришло в голову, что те его чуть заметные поползновения борьбы против того, что наивысше поставленными людьми считалось хорошим, поползновения чуть заметные, которые он тотчас же отгонял от себя, — что они-то и могли быть настоящие, а остальное все могло быть не то. И его служба, и его устройства жизни, и его семья, и эти интересы общества и службы — все это могло быть не то. Он попытался защитить пред собой все это. И вдруг почувствовал всю слабость того, что он защищает. И защищать нечего было.

    «А если это так, — сказал он себе, — и я ухожу из жизни с сознанием того, что погубил все, что мне дано было, и поправить нельзя, тогда что ж?» Он лег навзничь и стал совсем по-новому перебирать всю свою жизнь. Когда он увидал утром лакея, потом жену, потом дочь, потом доктора, — каждое их движение, каждое их слово подтверждало для него ужасную истину, открывшуюся ему ночью. Он в них видел себя, все то, чем он жил, и ясно видел, что все это было не то, все это был ужасный огромный обман, закрывающий и жизнь и смерть. Это сознание увеличило, удесятерило его физические страдания. Он стонал и метался и обдергивал на себе одежду. Ему казалось, что она душила и давила его. И за это он ненавидел их.

    Ему дали большую дозу опиума, он забылся; но в обед началось опять то же. Он гнал всех от себя и метался с места на место.

    Жена пришла к нему и сказала;

    — Jean, голубчик, сделай это для меня (для меня?). Это не может повредить, но часто помогает. Что же, это ничего. И здоровые часто…

    Он открыл широко глаза.

    — Что? Причаститься? Зачем? Не надо! А впрочем…

    Она заплакала.

    — Да, мой друг? Я позову нашего, он такой милый.

    — Прекрасно, очень хорошо, — проговорил он.

    Когда пришел священник и исповедовал его, он смягчился, почувствовал как будто облегчение от своих сомнений и вследствие этого от страданий, и на него нашла минута надежды. Он опять стал думать о слепой кишке и возможности исправления ее. Он причастился со слезами на глазах.

    Когда его уложили после причастия, ему стало на минуту легко, и опять явилась надежда на жизнь. Он стал думать об операции, которую предлагали ему. «Жить, жить хочу», — говорил он себе. Жена пришла поздравить; она сказала обычные слова и прибавила:

    — Не правда ли, тебе лучше?

    Он, не глядя на нее, проговорил: да.

    Ее одежда, ее сложение, выражение ее лица, звук ее голоса — все сказало ему одно: «Не то. Все то, чем ты жил и живешь, — есть ложь, обман, скрывающий от тебя жизнь и смерть». И как только он подумал это, поднялась его ненависть и вместо с ненавистью физические мучительные страдания и с страданиями сознание неизбежной, близкой погибели. Что-то сделалось новое: стало винтить, и стрелять, и сдавливать дыхание.

    Выражение лица его, когда он проговорил «да», было ужасно. Проговорив это «да», глядя ей прямо в лицо, он необычайно для своей слабости быстро повернулся ничком и закричал:

    — Уйдите, уйдите, оставьте меня!

    XII

    С этой минуты начался тот три дня не перестававший крик, который так был ужасен, что нельзя было за двумя дверями без ужаса слышать его. В ту минуту, как он ответил жене, он понял, что он пропал, что возврата нет, что пришел конец, совсем конец, а сомнение так и не разрешено, так и остается сомнением.

    — У! Уу! У! — кричал он на разные интонации. Он начал кричать: «Не хочу!» — и так продолжал кричать на букву «у».

    Все три дня, в продолжение которых для него не было времени, он барахтался в том черном мешке, в который просовывала его невидимая непреодолимая сила. Он бился, как бьется в руках палача приговоренный к смерти, зная, что он не может спастись; и с каждой минутой он чувствовал, что, несмотря на все усилия борьбы, он ближе и ближе становился к тому, что ужасало его. Он чувствовал, что мученье его и в том, что он всовывается в эту черную дыру, и еще больше в том, что он не может пролезть в нее. Пролезть же ему мешает признанье того, что жизнь его была хорошая. Это-то оправдание своей жизни цепляло и не пускало его вперед и больше всего мучало его.

    Вдруг какая-то сила толкнула его в грудь, в бок, еще сильнее сдавила ему дыхание, он провалился в дыру, и там, в конце дыры, засветилось что-то. С ним сделалось то, что бывало с ним в вагоне железной дороги, когда думаешь, что едешь вперед, а едешь назад, и вдруг узнаешь настоящее направление.

    — Да, все было не то, — сказал он себе, — но это ничего. Можно, можно сделать «то». Что ж «то»? — опросил он себя и вдруг затих.

    Это было в конце третьего дня, за час до его смерти. В это самое время гимназистик тихонько прокрался к отцу и подошел к его постели. Умирающий все кричал отчаянно и кидал руками. Рука его попала на голову гимназистика. Гимназистик схватил ее, прижал к губам и заплакал.

    В это самое время Иван Ильич провалился, увидал свет, и ему открылось, что жизнь его была не то, что надо, но что это можно еще поправить. Он спросил себя: что же «то», и затих, прислушиваясь. Тут он почувствовал, что руку его целует кто-то. Он открыл глаза и взглянул на сына. Ему стало жалко его. Жена подошла к нему. Он взглянул на нее. Она с открытым ртом и с неотертыми слезами на носу и щеке, с отчаянным выражением смотрела на него. Ему жалко стало ее.

    «Да, я мучаю их, — подумал он. — Им жалко, но им лучше будет, когда я умру». Он хотел сказать это, но не в силах был выговорить. «Впрочем, зачем же говорить, надо сделать», — подумал он. Он указал жене взглядом на сына и сказал:

    — Уведи… жалко… и тебя… — Он хотел сказать еще «прости», но сказал «пропусти», и, не в силах уже будучи поправиться, махнул рукою, зная, что поймет тот, кому надо.

    И вдруг ему стало ясно, что то, что томило его и не выходило, что вдруг все выходит сразу, и с двух сторон, с десяти сторон, со всех сторон. Жалко их, надо сделать, чтобы им не больно было. Избавить их и самому избавиться от этих страданий. «Как хорошо и как просто, — подумал он. — А боль? - спросил он себя, — Ее куда? Ну-ка, где ты, боль?»

    Он стал прислушиваться.

    «Да, вот она. Ну что ж, пускай боль».

    «А смерть? Где она?»

    Он искал своего прежнего привычного страха смерти и не находил его. Где она? Какая смерть? Страха никакого не было, потому что и смерти не было.

    Вместо смерти был свет.

    — Так вот что! — вдруг вслух проговорил он. — Какая радость!

    Для него все это произошло в одно мгновение, и значение этого мгновения уже не изменялось. Для присутствующих же агония его продолжалась еще два часа. В груди его клокотало что-то; изможденное тело его вздрагивало. Потом реже и реже стало клокотанье и хрипенье.

    — Кончено! — сказал кто-то над ним.

    Он услыхал эти слова и повторил их в своей душе. «Кончена смерть, - сказал он себе. — Ее нет больше».

    Он втянул в себя воздух, остановился на половине вздоха, потянулся и умер.

    1886

    Примечания

    Впервые — «Сочинения гр. Л. Н. Толстого», ч. 12, «Произведения последних годов». М., 1886.

    Определенных свидетельств о начале работы над этой повестью не сохранилось. Весной 1882 года Толстой читал в редакции газеты «Современные известия» первоначальную редакцию повести, которую собирался тогда печатать, но позже значительно переделал ее (Н. Н. Гусев. Л. Н. Толстой. Материалы к биографии с 1821 по 1885 год. М., 1970, с. 136—140). По-видимому, именно об этой повести писала С. А. Толстая 20 декабря 1882 года Т. А. Кузминской: «Левочка… кажется, начал писать в прежнем духе…» (Н. Н. Гусев. Летопись жизни и творчества Л. Н. Толстого, т. 1, М., 1958, с. 554).

    4 декабря 1884 года С. А. Толстая написала Т. А. Кузминской: "На днях Левочка прочел нам отрывок из написанного им рассказа, мрачно немножко, но очень хорошо; вот пишет-то, точно пережил что-то важное, когда прочел и такой маленький отрывок. Назвал он это нам: «Смерть Ивана Ильича».

    В письме к Л. Д. Урусову от 20 августа 1885 года Толстой сообщает: «Начал нынче кончать и продолжать смерть Ивана Ильича. Я, кажется, рассказывал вам план: описание простой смерти простого человека, описывая из него. Жены рожденье 22-го, и все наши ей готовят подарки, а она просила кончить эту вещь к ее новому изданию, и вот я хочу сделать ей „сюрприз“ и от себя».

    Работа над повестью продолжалась даже на стадии корректуры (в 1886 году). Некоторые эпизоды были сокращены, но объем повести значительно увеличился. Именно в корректуре была написана, например, X глава.

    Как свидетельствуют современники и сам автор, в повести отразилась жизненная история Ивана Ильича Мечникова, прокурора Тульского окружного суда, умершего 2 июля 1881 гадает тяжелого заболевания. Т. А. Кузминская писала, что Толстой почувствовал в Мечникове, когда он был в Ясной Поляне, незаурядного человека. Его «предсмертные мысли, разговоры о бесплодности проведенной им жизни», со слов вдовы покойного, Кузминская затем пересказала Толстому (Т. А. Кузминская. Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. Тула, 1958, с. 445—446).

    Знаменитый ученый Илья Ильич Мечников писал: "Я присутствовал при последних минутах жизни моего старшего брата (имя его было Иван Ильич, его смерть послужила темой для знаменитой повести Толстого «Смерть Ивана Ильича»). Сорокапятилетний брат мой, чувствуя приближение смерти от гнойного заражения, сохранил полную ясность своего большого ума. Пока я сидел у его изголовья, он сообщал мне свои размышления, преисполненные величайшим позитивизмом. Мысль о смерти долго страшила его. «Но так как все мы должны умереть», то он кончил тем, что «примирился, говоря себе, что в сущности между смертью в 45 лет или позднее — лишь одна количественная разница» (И. И. Мечников. Этюды оптимизма. М., 1964, с. 280). В предисловии к пятому изданию своей книги «Этюды о природе человека» в 1915 году Мечников писал о Л. Н. Толстом как о писателе, «давшем наилучшее описание страха смерти» (И. И. Мечников. Этюды о природе человека. М., 1961, с. 7).

    Самые ранние по времени отклики на повесть обнаруживаем в дневниковых записях или личной переписке деятелей искусства. Эти записи, не рассчитанные на прочтение, — свидетельство искренности высказываний. 12 июля 1886 года П. И. Чайковский записал: «Прочел „Смерть Ивана Ильича“. Более чем когда-либо я убежден, что величайший из всех когда-либо и где-либо бывших писателей-художников, есть Л. Н. Толстой. Его одного достаточно, чтобы русский человек не склонял стыдливо голову, когда перед ним высчитывают все великое, что дала человечеству Европа…» («Дневники П. И. Чайковского, 1873—1891», М., 1923, с. 211). И. Н. Крамской, автор известного портрета Толстого (1873), в письме П. М. Ковалевскому (21 сентября 1886 г.) утверждал: «Говорить о „Смерти Ивана Ильича“, а тем паче восхищаться будет по меньшей мере неуместно. Это нечто такое, что перестает уже быть искусством, а является просто творчеством. Рассказ этот прямо библейский, и я чувствую глубокое волнение при мысли, что такое произведение снова появилось в русской литературе… Удивительно в этом рассказе отсутствие полное украшений, без чего, кажется, нет ни одного произведения человеческого» (И. Н. Крамской. Письма в двух томах. М., 1966, т. 11, с. 260).

    25 апреля 1886 года В. В. Стасов писал Толстому: "Ни у одного народа, нигде на свете нет такого гениального создания. Все мало, все мелко, все слабо и бледно в сравнении с этими 70-ю страницами. И я себе сказал: «Вот, наконец, настоящее искусство, правда и жизнь настоящая» (Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка. 1878—1906. Л., 1929, с. 74).

    Первый опубликованный анализ повести — статья Н. С. Лескова «О куфельном мужике и проч.» («Новости и Биржевая газета», 1886, 4 и 14 июня, ѓ 151, 161), в которой он высоко оценивает «Смерть Ивана Ильича». Автор указывает на созвучность идеи повести Толстого с мыслью Достоевского о том, как бы не пришлось барину идти на выучку к «куфельному» (то есть кухонному) мужику. То, чем «пугал» Достоевский, осуществил Толстой, дав своему герою единственное утешение перед смертью — сочувствие мужика Герасима, который «научил барина ценить истинное участие к человеку страждущему, — участие, перед которым так ничтожно и противно все, что приносят друг к другу в подобные минуты люди светские» (Н. С. Лесков. Собр. соч., т. 11, М., 1958, с. 149, 154).

    Журнальная полемика, развернувшаяся вокруг повести, отражала различные отношения к социально-нравственной позиции писателя. В статье «Журнальный поход против гр. Л. Н. Толстого» реакционный критик В. Л. Буренин в противовес «стремлениям к насильственным реформам» всячески приветствовал «поучительное» направление творчества Толстого («…это самый поучительный из всех рассказов, когда-либо написанных, и самый потрясающий»). Таким образом имя Толстого он пытался использовать в борьбе с революционной пропагандой. Буренину же принадлежит оценка «Смерти Ивана Ильича» как «образчика такого глубокого реализма и такой глубокой неприкрашенной правды, какие едва ли отыщутся у величайших художников слова» (В. Л. Буренин. Критические этюды. СПб., 1888, с. 223). Здесь нельзя не увидеть прямой направленности против позиции Н. К. Михайловского, утверждавшего в одной из статей 1886 года, что «Смерть Ивана Ильича», без сомнения, прекрасный рассказ, но «не есть первый номер ни по художественной красоте, ни по силе и ясности мысли, ни наконец по бесстрашному реализму письма» (Н. К. Михайловский. Собр. соч., т. VI. СПб., 1897, с. 378).

    В 1888 году в журнале «Русское богатство» появляется восторженный отклик о повести А. Лисовского: «Рассказ „Смерть Ивана Ильича“… по необыкновенной пластичности изображения, то глубоком своей правдивости, по совершенному отсутствию каких бы то ни было условностей и прикрас — этот рассказ является беспримерным в истории русской литературы и должен быть признан торжеством реализма и правды в поэзии». Он заметил также, что самое «перерождение» героя «является результатом широкой критики современной жизни» (ѓ 1, с. 182, 195).

    В 1890 году в том же «Русском богатстве» Дм. Струнин писал, что Толстой создал «выдающийся литературный тип», который «в своих различных проявлениях охватывает самые разнообразные круги нашего общества» (ѓ 4, с. 118).

    Ромен Роллан назвал повесть «одним из тех произведений русской литературы, которые всего больше взволновали французских читателей» (Ромен Роллан. Собр. соч., т. 2. М., 1954, с.312).

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%81%d0%bc%d0%b5%d1%80%d1%82%d1%8c-%d0%b8%d0%b2%d0%b0%d0%bd%d0%b0-%d0%b8%d0%bb%d1%8c%d0%b8%d1%87%d0%b0/feed/ 0 1373
    " data-greeting="Olá! Posso ajudar você a entender este documento" data-name="JIM - Assistente" hidden>
    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%88%d0%b8%d0%bd%d0%b5%d0%bb%d1%8c/feed/ 0 1391
    Человек в футляре https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/ https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:42 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/

    Человек в футляре

    Aproximadamente 4.133 palavras.

    Человек в футляре
    https://ru.wikisource.org/wiki/Человек_в_футляре_(Чехов)

    На самом краю села Мироносицкого, в сарае старосты Прокофия расположились на ночлег запоздавшие охотники. Их было только двое: ветеринарный врач Иван Иваныч и учитель гимназии Буркин. У Ивана Иваныча была довольно странная, двойная фамилия — Чимша-Гималайский, которая совсем не шла ему, и его во всей губернии звали просто по имени и отчеству; он жил около города на конском заводе и приехал теперь на охоту, чтобы подышать чистым воздухом. Учитель же гимназии Буркин каждое лето гостил у графов П. и в этой местности давно уже был своим человеком.

    Не спали. Иван Иваныч, высокий, худощавый старик с длинными усами, сидел снаружи у входа и курил трубку; его освещала луна. Буркин лежал внутри на сене, и его не было видно в потёмках.

    Рассказывали разные истории. Между прочим говорили о том, что жена старосты, Мавра, женщина здоровая и не глупая, во всю свою жизнь нигде не была дальше своего родного села, никогда не видела ни города, ни железной дороги, а в последние десять лет всё сидела за печью и только по ночам выходила на улицу.

    — Что же тут удивительного! — сказал Буркин. — Людей, одиноких по натуре, которые, как рак-отшельник или улитка, стараются уйти в свою скорлупу, на этом свете не мало. Быть может, тут явление атавизма, возвращение к тому времени, когда предок человека не был ещё общественным животным и жил одиноко в своей берлоге, а может быть, это просто одна из разновидностей человеческого характера, — кто знает? Я не естественник и не моё дело касаться подобных вопросов; я только хочу сказать, что такие люди, как Мавра, явление не редкое. Да вот, недалеко искать, месяца два назад умер у нас в городе некий Беликов, учитель греческого языка, мой товарищ. Вы о нём слышали, конечно. Он был замечателен тем, что всегда, даже в очень хорошую погоду, выходил в калошах и с зонтиком и непременно в тёплом пальто на вате. И зонтик у него был в чехле, и часы в чехле из серой замши, и когда вынимал перочинный нож, чтобы очинить карандаш, то и нож у него был в чехольчике; и лицо, казалось, тоже было в чехле, так как он всё время прятал его в поднятый воротник. Он носил тёмные очки, фуфайку, уши закладывал ватой, и когда садился на извозчика, то приказывал поднимать верх. Одним словом, у этого человека наблюдалось постоянное и непреодолимое стремление окружить себя оболочкой, создать себе, так сказать, футляр, который уединил бы его, защитил бы от внешних влияний. Действительность раздражала его, пугала, держала в постоянной тревоге, и, быть может, для того, чтобы оправдать эту свою робость, своё отвращение к настоящему, он всегда хвалил прошлое и то, чего никогда не было; и древние языки, которые он преподавал, были для него, в сущности, те же калоши и зонтик, куда он прятался от действительной жизни.

    — О, как звучен, как прекрасен греческий язык! — говорил он со сладким выражением; и, как бы в доказательство своих слов, прищурив глаз и подняв палец, произносил: — Антропос!

    И мысль свою Беликов также старался запрятать в футляр. Для него были ясны только циркуляры и газетные статьи, в которых запрещалось что-нибудь. Когда в циркуляре запрещалось ученикам выходить на улицу после девяти часов вечера или в какой-нибудь статье запрещалась плотская любовь, то это было для него ясно, определённо; запрещено — и баста. В разрешении же и позволении скрывался для него всегда элемент сомнительный, что-то недосказанное и смутное. Когда в городе разрешали драматический кружок, или читальню, или чайную, то он покачивал головой и говорил тихо:

    — Оно, конечно, так-то так, всё это прекрасно, да как бы чего не вышло.

    Всякого рода нарушения, уклонения, отступления от правил приводили его в уныние, хотя, казалось бы, какое ему дело? Если кто из товарищей опаздывал на молебен, или доходили слухи о какой-нибудь проказе гимназистов, или видели классную даму поздно вечером с офицером, то он очень волновался и всё говорил, как бы чего не вышло. А на педагогических советах он просто угнетал нас своею осторожностью, мнительностью и своими чисто футлярными соображениями насчёт того, что вот-де в мужской и женской гимназиях молодёжь ведёт себя дурно, очень шумит в классах, — ах, как бы не дошло до начальства, ах, как бы чего не вышло, — и что если б из второго класса исключить Петрова, а из четвёртого — Егорова, то было бы очень хорошо. И что же? Своими вздохами, нытьём, своими тёмными очками на бледном, маленьком лице, — знаете, маленьком лице, как у хорька, — он давил нас всех, и мы уступали, сбавляли Петрову и Егорову балл по поведению, сажали их под арест и в конце концов исключали и Петрова, и Егорова. Было у него странное обыкновение — ходить по нашим квартирам. Придёт к учителю, сядет и молчит и как будто что-то высматривает. Посидит, этак, молча, час-другой и уйдёт. Это называлось у него «поддерживать добрые отношения с товарищами», и, очевидно, ходить к нам и сидеть было для него тяжело, и ходил он к нам только потому, что считал своею товарищескою обязанностью. Мы, учителя, боялись его. И даже директор боялся. Вот подите же, наши учителя народ всё мыслящий, глубоко порядочный, воспитанный на Тургеневе и Щедрине , однако же этот человечек, ходивший всегда в калошах и с зонтиком, держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет! Да что гимназию? Весь город! Наши дамы по субботам домашних спектаклей не устраивали, боялись, как бы он не узнал; и духовенство стеснялось при нём кушать скоромное и играть в карты. Под влиянием таких людей, как Беликов, за последние десять — пятнадцать лет в нашем городе стали бояться всего. Боятся громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги, боятся помогать бедным, учить грамоте…

    Иван Иваныч, желая что-то сказать, кашлянул, но сначала закурил трубку, поглядел на луну и потом уже сказал с расстановкой:

    — Да. Мыслящие, порядочные, читают и Щедрина, и Тургенева, разных там Боклей и прочее, а вот подчинились же, терпели… То-то вот оно и есть.

    — Беликов жил в том же доме, где и я, — продолжал Буркин, — в том же этаже, дверь против двери, мы часто виделись, и я знал его домашнюю жизнь. И дома та же история: халат, колпак, ставни, задвижки, целый ряд всяких запрещений, ограничений, и — ах, как бы чего не вышло! Постное есть вредно, а скоромное нельзя, так как, пожалуй, скажут, что Беликов не исполняет постов, и он ел судака на коровьем масле, — пища не постная, но и нельзя сказать, чтобы скоромная. Женской прислуги он не держал из страха, чтобы о нём не думали дурно, а держал повара Афанасия, старика лет шестидесяти, нетрезвого и полоумного, который когда-то служил в денщиках и умел кое-как стряпать. Этот Афанасий стоял обыкновенно у двери, скрестив руки, и всегда бормотал одно и то же, с глубоким вздохом:

    — Много уж их нынче развелось!

    Спальня у Беликова была маленькая, точно ящик, кровать была с пологом. Ложась спать, он укрывался с головой; было жарко, душно, в закрытые двери стучался ветер, в печке гудело; слышались вздохи из кухни, вздохи зловещие…

    И ему было страшно под одеялом. Он боялся, как бы чего не вышло, как бы его не зарезал Афанасий, как бы не забрались воры, и потом всю ночь видел тревожные сны, а утром, когда мы вместе шли в гимназию, был скучен, бледен, и было видно, что многолюдная гимназия, в которую он шёл, была страшна, противна всему существу его и что идти рядом со мной ему, человеку по натуре одинокому, было тяжко.

    — Очень уж шумят у нас в классах, — говорил он, как бы стараясь отыскать объяснения своему тяжёлому чувству. — Ни на что не похоже.

    И этот учитель греческого языка, этот человек в футляре, можете себе представить, едва не женился.

    Иван Иваныч быстро оглянулся в сарай и сказал:

    — Шутите!

    — Да, едва не женился, как это ни странно. Назначили к нам нового учителя истории и географии, некоего Коваленко, Михаила Саввича, из хохлов. Приехал он не один, а с сестрой Варенькой. Он молодой, высокий, смуглый, с громадными руками, и по лицу видно, что говорит басом, и в самом деле, голос как из бочки: бу-бу-бу… А она уже не молодая, лет тридцати, но тоже высокая, стройная, чернобровая, краснощёкая, — одним словом, не девица, а мармелад, и такая разбитная, шумная, всё поёт малороссийские романсы и хохочет. Чуть что, так и зальётся голосистым смехом: ха-ха-ха! Первое, основательное знакомство с Коваленками у нас, помню, произошло на именинах у директора. Среди суровых, напряжённо скучных педагогов, которые и на именины-то ходят по обязанности, вдруг видим, новая Афродита возродилась из пены: ходит подбоченясь, хохочет, поёт, пляшет… Она спела с чувством «Виют витры», потом ещё романс, и ещё, и всех нас очаровала, — всех, даже Беликова. Он подсел к ней и сказал, сладко улыбаясь:

    — Малороссийский язык своею нежностью и приятною звучностью напоминает древнегреческий.

    Это польстило ей, и она стала рассказывать ему с чувством и убедительно, что в Гадячском уезде у неё есть хутор, а на хуторе живёт мамочка, и там такие груши, такие дыни, такие кабаки! У хохлов тыквы называются кабаками, а кабаки шинками, и варят у них борщ с красненькими и с синенькими «такой вкусный, такой вкусный, что просто — ужас!»

    Слушали мы, слушали, и вдруг всех нас осенила одна и та же мысль.

    — А хорошо бы их поженить, — тихо сказала мне директорша.

    Мы все почему-то вспомнили, что наш Беликов не женат, и нам теперь казалось странным, что мы до сих пор как-то не замечали, совершенно упускали из виду такую важную подробность в его жизни. Как вообще он относится к женщине, как он решает для себя этот насущный вопрос? Раньше это не интересовало нас вовсе; быть может, мы не допускали даже и мысли, что человек, который во всякую погоду ходит в калошах и спит под пологом, может любить.

    — Ему давно уже за сорок, а ей тридцать… — пояснила свою мысль директорша. — Мне кажется, она бы за него пошла.

    Чего только не делается у нас в провинции от скуки, сколько ненужного, вздорного! И это потому, что совсем не делается то, что нужно. Ну вот к чему нам вдруг понадобилось женить этого Беликова, которого даже и вообразить нельзя было женатым? Директорша, инспекторша и все наши гимназические дамы ожили, даже похорошели, точно вдруг увидели цель жизни. Директорша берёт в театре ложу, и смотрим — в её ложе сидит Варенька с этаким веером, сияющая, счастливая, и рядом с ней Беликов, маленький, скрюченный, точно его из дому клещами вытащили. Я даю вечеринку, и дамы требуют, чтобы я непременно пригласил и Беликова и Вареньку. Одним словом, заработала машина. Оказалось, что Варенька не прочь была замуж. Жить ей у брата было не очень-то весело, только и знали, что по целым дням спорили и ругались. Вот вам сцена: идёт Коваленко по улице, высокий, здоровый верзила, в вышитой сорочке, чуб из-под фуражки падает на лоб; в одной руке пачка книг, в другой толстая суковатая палка. За ним идёт сестра, тоже с книгами.

    — Да ты же, Михайлик, этого не читал! — спорит она громко. — Я же тебе говорю, клянусь, ты не читал же этого вовсе!

    — А я тебе говорю, что читал! — кричит Коваленко, гремя палкой по тротуару.

    — Ах же, боже ж мой, Минчик! Чего же ты сердишься, ведь у нас же разговор принципиальный.

    — А я тебе говорю, что я читал! — кричит ещё громче Коваленко.

    А дома, как кто посторонний, так и перепалка. Такая жизнь, вероятно, наскучила, хотелось своего угла, да и возраст принять во внимание; тут уж перебирать некогда, выйдешь за кого угодно, даже за учителя греческого языка. И то сказать, для большинства наших барышень за кого ни выйти, лишь бы выйти. Как бы ни было, Варенька стала оказывать нашему Беликову явную благосклонность.

    А Беликов? Он и к Коваленку ходил так же, как к нам. Придёт к нему, сядет и молчит. Он молчит, а Варенька поёт ему «Виют витры», или глядит на него задумчиво своими тёмными глазами, или вдруг зальётся:

    — Ха-ха-ха!

    В любовных делах, а особенно в женитьбе, внушение играет большую роль. Все — и товарищи, и дамы — стали уверять Беликова, что он должен жениться, что ему ничего больше не остаётся в жизни, как жениться; все мы поздравляли его, говорили с важными лицами разные пошлости, вроде того-де, что брак есть шаг серьёзный; к тому же Варенька была недурна собой, интересна, она была дочь статского советника и имела хутор, а главное, это была первая женщина, которая отнеслась к нему ласково, сердечно, — голова у него закружилась, и он решил, что ему в самом деле нужно жениться.

    — Вот тут бы и отобрать у него калоши и зонтик, — проговорил Иван Иваныч.

    — Представьте, это оказалось невозможным. Он поставил у себя на столе портрет Вареньки и всё ходил ко мне и говорил о Вареньке, о семейной жизни, о том, что брак есть шаг серьёзный, часто бывал у Коваленков, но образа жизни не изменил нисколько. Даже наоборот, решение жениться подействовало на него как-то болезненно, он похудел, побледнел и, казалось, ещё глубже ушёл в свой футляр.

    — Варвара Саввишна мне нравится, — говорил он мне со слабой кривой улыбочкой, — и я знаю, жениться необходимо каждому человеку, но… всё это, знаете ли, произошло как-то вдруг… Надо подумать.

    — Что же тут думать? — говорю ему. — Женитесь, вот и всё.

    — Нет, женитьба — шаг серьёзный, надо сначала взвесить предстоящие обязанности, ответственность… чтобы потом чего не вышло. Это меня так беспокоит, я теперь все ночи не сплю. И, признаться, я боюсь: у неё с братом какой-то странный образ мыслей, рассуждают они как-то, знаете ли, странно, и характер очень бойкий. Женишься, а потом, чего доброго, попадёшь в какую-нибудь историю.

    И он не делал предложения, всё откладывал, к великой досаде директорши и всех наших дам; всё взвешивал предстоящие обязанности и ответственность, и между тем почти каждый день гулял с Варенькой, быть может, думал, что это так нужно в его положении, и приходил ко мне, чтобы поговорить о семейной жизни. И, по всей вероятности, в конце концов он сделал бы предложение и совершился бы один из тех ненужных, глупых браков, каких у нас от скуки и от нечего делать совершаются тысячи, если бы вдруг не произошёл kolossalische Skandal . Нужно сказать, что брат Вареньки, Коваленко, возненавидел Беликова с первого же дня знакомства и терпеть его не мог.

    — Не понимаю, — говорил он нам, пожимая плечами, — не понимаю, как вы перевариваете этого фискала, эту мерзкую рожу. Эх, господа, как вы можете тут жить! Атмосфера у вас удушающая, поганая. Разве вы педагоги, учителя? Вы чинодралы, у вас не храм науки, а управа благочиния, и кислятиной воняет, как в полицейской будке. Нет, братцы, поживу с вами ещё немного и уеду к себе на хутор, и буду там раков ловить и хохлят учить. Уеду, а вы оставайтесь тут со своим Иудой, нехай вин лопне.

    Или он хохотал, хохотал до слёз, то басом, то тонким писклявым голосом, и спрашивал меня, разводя руками:

    — Шо он у меня сидить? Шо ему надо? Сидить и смотрить.

    Он даже название дал Беликову «глитай абож паук». И, понятно, мы избегали говорить с ним о том, что сестра его Варенька собирается за «абож паука». И когда однажды директорша намекнула ему, что хорошо бы пристроить его сестру за такого солидного, всеми уважаемого человека, как Беликов, то он нахмурился и проворчал:

    — Не моё это дело. Пускай она выходит хоть за гадюку, а я не люблю в чужие дела мешаться.

    Теперь слушайте, что дальше. Какой-то проказник нарисовал карикатуру: идёт Беликов в калошах, в подсученных брюках, под зонтом, и с ним под руку Варенька; внизу подпись: «влюблённый антропос». Выражение схвачено, понимаете ли, удивительно. Художник, должно быть, проработал не одну ночь, так как все учителя мужской и женской гимназий, учителя семинарии, чиновники, — все получили по экземпляру. Получил и Беликов. Карикатура произвела на него самое тяжёлое впечатление.

    Выходим мы вместе из дому, — это было как раз первое мая, воскресенье, и мы все, учителя и гимназисты, условились сойтись у гимназии и потом вместе идти пешком за город в рощу, — выходим мы, а он зелёный, мрачнее тучи.

    — Какие есть нехорошие, злые люди! — проговорил он, и губы у него задрожали.

    Мне даже жалко его стало. Идём, и вдруг, можете себе представить, катит на велосипеде Коваленко, а за ним Варенька, тоже на велосипеде, красная, заморённая, но весёлая, радостная.

    — А мы, — кричит она, — вперёд едем! Уже ж такая хорошая погода, такая хорошая, что просто ужас!

    И скрылись оба. Мой Беликов из зелёного стал белым и точно оцепенел. Остановился и смотрит на меня…

    — Позвольте, что же это такое? — спросил он. — Или, быть может, меня обманывает зрение? Разве преподавателям гимназии и женщинам прилично ездить на велосипеде?

    — Что же тут неприличного? — сказал я. — И пусть катаются себе на здоровье.

    — Да как же можно? — крикнул он, изумляясь моему спокойствию. — Что вы говорите?!

    И он был так поражён, что не захотел идти дальше и вернулся домой.

    На другой день он всё время нервно потирал руки и вздрагивал, и было видно по лицу, что ему нехорошо. И с занятий ушёл, что случилось с ним первый раз в жизни. И не обедал. А под вечер оделся потеплее, хотя на дворе стояла совсем летняя погода, и поплёлся к Коваленкам. Вареньки не было дома, застал он только брата.

    — Садитесь, покорнейше прошу, — проговорил Коваленко холодно и нахмурил брови; лицо у него было заспанное, он только что отдыхал после обеда и был сильно не в духе.

    Беликов посидел молча минут десять и начал:

    — Я к вам пришёл, чтоб облегчить душу. Мне очень, очень тяжело. Какой-то пасквилянт нарисовал в смешном виде меня и ещё одну особу, нам обоим близкую. Считаю долгом уверить вас, что я тут ни при чём… Я не подавал никакого повода к такой насмешке, — напротив же, всё время вёл себя как вполне порядочный человек.

    Коваленко сидел, надувшись, и молчал. Беликов подождал немного и продолжал тихо, печальным голосом:

    — И ещё я имею кое-что сказать вам. Я давно служу, вы же только ещё начинаете службу, и я считаю долгом, как старший товарищ, предостеречь вас. Вы катаетесь на велосипеде, а эта забава совершенно неприлична для воспитателя юношества.

    — Почему же? — спросил Коваленко басом.

    — Да разве тут надо ещё объяснять, Михаил Саввич, разве это не понятно? Если учитель едет на велосипеде, то что же остаётся ученикам? Им остаётся только ходить на головах! И раз это не разрешено циркулярно, то и нельзя. Я вчера ужаснулся! Когда я увидел вашу сестрицу, то у меня помутилось в глазах. Женщина или девушка на велосипеде — это ужасно!

    — Что же собственно вам угодно?

    — Мне угодно только одно — предостеречь вас, Михаил Саввич. Вы — человек молодой, у вас впереди будущее, надо вести себя очень, очень осторожно, вы же так манкируете, ох, как манкируете! Вы ходите в вышитой сорочке, постоянно на улице с какими-то книгами, а теперь вот ещё велосипед. О том, что вы и ваша сестрица катаетесь на велосипеде, узнает директор, потом дойдёт до попечителя… Что же хорошего?

    — Что я и сестра катаемся на велосипеде, никому нет до этого дела! — сказал Коваленко и побагровел. — А кто будет вмешиваться в мои домашние и семейные дела, того я пошлю к чертям собачьим.

    Беликов побледнел и встал.

    — Если вы говорите со мной таким тоном, то я не могу продолжать, — сказал он. — И прошу вас никогда так не выражаться в моём присутствии о начальниках. Вы должны с уважением относиться к властям.

    — А разве я говорил что дурное про властей? — спросил Коваленко, глядя на него со злобой. — Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я честный человек и с таким господином, как вы, не желаю разговаривать. Я не люблю фискалов.

    Беликов нервно засуетился и стал одеваться быстро, с выражением ужаса на лице. Ведь это первый раз в жизни он слышал такие грубости.

    — Можете говорить, что вам угодно, — сказал он, выходя из передней на площадку лестницы. — Я должен только предупредить вас: быть может, нас слышал кто-нибудь, и, чтобы не перетолковали нашего разговора и чего-нибудь не вышло, я должен буду доложить господину директору содержание нашего разговора… в главных чертах. Я обязан это сделать.

    — Доложить? Ступай, докладывай!

    Коваленко схватил его сзади за воротник и пихнул, и Беликов покатился вниз по лестнице, гремя своими калошами. Лестница была высокая, крутая, но он докатился донизу благополучно; встал и потрогал себя за нос: целы ли очки? Но как раз в то время, когда он катился по лестнице, вошла Варенька и с нею две дамы; они стояли внизу и глядели — и для Беликова это было ужаснее всего. Лучше бы, кажется, сломать себе шею, обе ноги, чем стать посмешищем; ведь теперь узнает весь город, дойдёт до директора, попечителя, — ах, как бы чего не вышло! — нарисуют новую карикатуру, и кончится всё это тем, что прикажут подать в отставку…

    Когда он поднялся, Варенька узнала его и, глядя на его смешное лицо, помятое пальто, калоши, не понимая, в чём дело, полагая, что это он упал сам нечаянно, не удержалась и захохотала на весь дом:

    — Ха-ха-ха!

    И этим раскатистым, заливчатым «ха-ха-ха» завершилось всё: и сватовство, и земное существование Беликова. Уже он не слышал, что говорила Варенька, и ничего не видел. Вернувшись к себе домой, он прежде всего убрал со стола портрет, а потом лёг и уже больше не вставал.

    Дня через три пришёл ко мне Афанасий и спросил, не надо ли послать за доктором, так как-де с барином что-то делается. Я пошёл к Беликову. Он лежал под пологом, укрытый одеялом, и молчал; спросишь его, а он только да или нет — и больше ни звука. Он лежит, а возле бродит Афанасий, мрачный, нахмуренный, и вздыхает глубоко; а от него водкой, как из кабака.

    Через месяц Беликов умер. Хоронили мы его все, то есть обе гимназии и семинария. Теперь, когда он лежал в гробу, выражение у него было кроткое, приятное, даже весёлое, точно он был рад, что наконец его положили в футляр, из которого он уже никогда не выйдет. Да, он достиг своего идеала! И как бы в честь его во время похорон была пасмурная, дождливая погода, и все мы были в калошах и с зонтами. Варенька тоже была на похоронах и, когда гроб опускали в могилу, всплакнула. Я заметил, что хохлушки только плачут или хохочут, среднего же настроения у них не бывает.

    Признаюсь, хоронить таких людей, как Беликов, это большое удовольствие. Когда мы возвращались с кладбища, то у нас были скромные постные физиономии; никому не хотелось обнаружить этого чувства удовольствия, — чувства, похожего на то, какое мы испытывали давно-давно, ещё в детстве, когда старшие уезжали из дому и мы бегали по саду час-другой, наслаждаясь полною свободой. Ах, свобода, свобода! Даже намёк, даже слабая надежда на её возможность даёт душе крылья, не правда ли?

    Вернулись мы с кладбища в добром расположении. Но прошло не больше недели, и жизнь потекла по-прежнему, такая же суровая, утомительная, бестолковая, жизнь, не запрещённая циркулярно, но и не разрешённая вполне; не стало лучше. И в самом деле, Беликова похоронили, а сколько ещё таких человеков в футляре осталось, сколько их ещё будет!

    — То-то вот оно и есть, — сказал Иван Иваныч и закурил трубку.

    — Сколько их ещё будет! — повторил Буркин.

    Учитель гимназии вышел из сарая. Это был человек небольшого роста, толстый, совершенно лысый, с чёрной бородой чуть не по пояс; и с ним вышли две собаки.

    — Луна-то, луна! — сказал он, глядя вверх.

    Была уже полночь. Направо видно было всё село, длинная улица тянулась далеко, вёрст на пять. Всё было погружено в тихий, глубокий сон; ни движения, ни звука, даже не верится, что в природе может быть так тихо. Когда в лунную ночь видишь широкую сельскую улицу с её избами, стогами, уснувшими ивами, то на душе становится тихо; в этом своём покое, укрывшись в ночных тенях от трудов, забот и горя, она кротка, печальна, прекрасна, и кажется, что и звёзды смотрят на неё ласково и с умилением и что зла уже нет на земле и всё благополучно. Налево с края села начиналось поле; оно было видно далеко, до горизонта, и во всю ширь этого поля, залитого лунным светом, тоже ни движения, ни звука.

    — То-то вот оно и есть, — повторил Иван Иваныч. — А разве то, что мы живём в городе в духоте, в тесноте, пишем ненужные бумаги, играем в винт — разве это не футляр? А то, что мы проводим всю жизнь среди бездельников, сутяг, глупых, праздных женщин, говорим и слушаем разный вздор — разве это не футляр? Вот если желаете, то я расскажу вам одну очень поучительную историю.

    — Нет, уж пора спать, — сказал Буркин. — До завтра!

    Оба пошли в сарай и легли на сене. И уже оба укрылись и задремали, как вдруг послышались лёгкие шаги: туп, туп… Кто-то ходил недалеко от сарая; пройдёт немного и остановится, а через минуту опять: туп, туп… Собаки заворчали.

    — Это Мавра ходит, — сказал Буркин.

    Шаги затихли.

    — Видеть и слышать, как лгут, — проговорил Иван Иваныч, поворачиваясь на другой бок, — и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь; сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить, что ты на стороне честных, свободных людей, и самому лгать, улыбаться, и всё это из-за куска хлеба, из-за тёплого угла, из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена, — нет, больше жить так невозможно!

    — Ну, уж это вы из другой оперы, Иван Иваныч, — сказал учитель. — Давайте спать.

    И минут через десять Буркин уже спал. А Иван Иваныч всё ворочался с боку на бок и вздыхал, а потом встал, опять вышел наружу и, севши у дверей, закурил трубочку.

    Примечания

    ↑

    Напечатно по: Полное собрание сочинений Ант. П. Чехова. Приложение к журналу «Нива» на 1903 г. — 2-е изд. — СПб.: Издательство А. Ф. Маркса , 1903. — Т. XII. — С. 130—143.

    ↑

    греч. άνθρωπος — человек

    ↑

    Генри Томас Бокль (1821—1862) — английский историк и социолог-позитивист. ( Примечание ред. Викитеки )

    ↑

    « Глитай абож паук » — от украинского названия драмы М. Л. Кропивницкого

    «Мироед, или Паук» (укр. «Глитай, або ж Павук» , 1882). ( Примечание ред. Викитеки )

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b2%d0%b5%d0%ba-%d0%b2-%d1%84%d1%83%d1%82%d0%bb%d1%8f%d1%80%d0%b5/feed/ 0 1389
    Чайка https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/ https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:41 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/

    Чайка

    Aproximadamente 13.851 palavras.

    Чайка
    https://ru.wikisource.org/wiki/Чайка_(Чехов)

    ЧАЙКА КОМЕДИЯ В ЧЕТЫРЕХ ДЕЙСТВИЯХ

    Источник: Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения в восемнадцати томах. Том тринадцатый. Пьесы (1895—1904). — М.: Наука, 1986.

    ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

    Ирина Николаевна Аркадина, по мужу Треплева, актриса.

    Константин Гаврилович Треплев, ее сын, молодой человек.

    Петр Николаевич Сорин, ее брат.

    Нина Михайловна Заречная, молодая девушка, дочь богатого помещика.

    Илья Афанасьевич Шамраев, поручик в отставке, управляющий у Сорина.

    Полина Андреевна, его жена.

    Маша, его дочь.

    Борис Алексеевич Тригорин, беллетрист.

    Евгений Сергеевич Дорн, врач.

    Семен Семенович Медведенко, учитель.

    Яков, работник.

    Повар.

    Горничная.

    Действие происходит в усадьбе Сорина. — Между третьим и четвертым действием проходит два года.

    ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

    Часть парка в имении Сорина. Широкая аллея, ведущая по направлению от зрителей в глубину парка к озеру, загорожена эстрадой, наскоро сколоченной для домашнего спектакля, так что озера совсем не видно. Налево и направо у эстрады кустарник. Несколько стульев, столик. Только что зашло солнце. На эстраде за опущенным занавесом Яков и другие работники; слышатся кашель и стук. Маша и Медведенко идут слева, возвращаясь с прогулки.

    Медведенко. Отчего вы всегда ходите в черном?

    Маша. Это траур по моей жизни. Я несчастна.

    Медведенко. Отчего? (В раздумье.) Не понимаю… Вы здоровы, отец у вас хотя и небогатый, но с достатком. Мне живется гораздо тяжелее, чем вам. Я получаю всего 23 рубля в месяц, да еще вычитают с меня в эмеритуру, а все же я не ношу траура. (Садятся.)

    Маша. Дело не в деньгах. И бедняк может быть счастлив.

    Медведенко. Это в теории, а на практике выходит так: я, да мать, да две сестры и братишка, а жалованья всего 23 рубля. Ведь есть и пить надо? Чаю и сахару надо? Табаку надо? Вот тут и вертись.

    Маша (оглядываясь на эстраду). Скоро начнется спектакль.

    Медведенко. Да. Играть будет Заречная, а пьеса сочинения Константина Гавриловича. Они влюблены друг в друга, и сегодня их души сольются в стремлении дать один и тот же художественный образ. А у моей души и у вашей нет общих точек соприкосновения. Я люблю вас, не могу от тоски сидеть дома, каждый день хожу пешком шесть верст сюда да шесть обратно и встречаю один лишь индифферентизм с вашей стороны. Это понятно. Я без средств, семья у меня большая… Какая охота идти за человека, которому самому есть нечего?

    Маша. Пустяки. (Нюхает табак.) Ваша любовь трогает меня, но я не могу отвечать взаимностью, вот и все. (Протягивает ему табакерку.) Одолжайтесь.

    Медведенко. Не хочется.

    Пауза.

    Маша. Душно, должно быть, ночью будет гроза. Вы всё философствуете или говорите о деньгах. По-вашему, нет большего несчастья, как бедность, а по-моему, в тысячу раз легче ходить в лохмотьях и побираться, Чем… Впрочем, вам не понять этого…

    Входят справа Сорин и Треплев.

    Сорин (опираясь на трость). Мне, брат, в деревне как-то не того, и, понятная вещь, никогда я тут не привыкну. Вчера лег в десять и сегодня утром проснулся в девять с таким чувством, как будто от долгого спанья у меня мозг прилип к черепу и все такое. (Смеется.) А после обеда нечаянно опять уснул, и теперь я весь разбит, испытываю кошмар, в конце концов…

    Треплев. Правда, тебе нужно жить в городе. (Увидев Машу и Медведенка.) Господа, когда начнется, вас позовут, а теперь нельзя здесь. Уходите, пожалуйста.

    Сорин (Маше). Марья Ильинична, будьте так добры, попросите вашего папашу, чтобы он распорядился отвязать собаку, а то она воет. Сестра опять всю ночь не спала.

    Маша. Говорите с моим отцом сами, а я не стану. Увольте, пожалуйста. (Медведенку.) Пойдемте!

    Медведенко (Треплеву). Так вы перед началом пришлите сказать. (Оба уходят.)

    Сорин. Значит, опять всю ночь будет выть собака. Вот история, никогда в деревне я не жил, как хотел. Бывало, возьмешь отпуск на 28 дней и приедешь сюда, чтобы отдохнуть и все, но тут тебя так доймут всяким вздором; что уж с первого дня хочется вон. (Смеется.) Всегда я уезжал отсюда с удовольствием… Ну, а теперь я в отставке, деваться некуда, в конце концов. Хочешь — не хочешь, живи…

    Яков (Треплеву). Мы, Константин Гаврилыч, купаться пойдем.

    Треплев. Хорошо, только через десять минут будьте на местах. (Смотрит на часы.) Скоро начнется.

    Яков. Слушаю. (Уходит.)

    Треплев (окидывая взглядом эстраду). Вот тебе и театр. Занавес, потом первая кулиса, потом вторая и дальше пустое пространство. Декораций никаких. Открывается вид прямо на озеро и на горизонт. Поднимем занавес ровно в половине девятого, когда взойдет луна.

    Сорин. Великолепно.

    Треплев. Если Заречная опоздает, то, конечно, пропадет весь эффект. Пора бы уж ей быть. Отец и мачеха стерегут ее, и вырваться ей из дому так же трудно, как из тюрьмы. (Поправляет дяде галстук.) Голова и борода у тебя взлохмачены. Надо бы постричься, что ли…

    Сорин (расчесывая бороду). Трагедия моей жизни. У меня и в молодости была такая наружность, будто я запоем пил и все. Меня никогда не любили женщины. (Садясь.) Отчего сестра не в духе?

    Треплев. Отчего? Скучает. (Садясь рядом.) Ревнует. Она уже и против меня, и против спектакля, и против моей пьесы, потому что ее беллетристу может понравиться Заречная. Она не знает моей пьесы, но уже ненавидит ее.

    Сорин (смеется). Выдумаешь, право…

    Треплев. Ей уже досадно, что вот на этой маленькой сцене будет иметь успех Заречная, а не она. (Посмотрев на часы.) Психологический курьез — моя мать. Бесспорно талантлива, умна, способна рыдать над книжкой, отхватит тебе всего Некрасова наизусть, за больными ухаживает, как ангел; но попробуй похвалить при ней Дузе! Ого-го! Нужно хвалить только ее одну, нужно писать о ней, кричать, восторгаться ее необыкновенною игрой в «La dame aux camelias» или в «Чад жизни», но так как здесь, в деревне, нет этого дурмана, то вот она скучает и злится, и все мы — ее враги, все мы виноваты. Затем, она суеверна, боится трех свечей, тринадцатого числа. Она скупа. У нее в Одессе в банке семьдесят тысяч — это я знаю наверное. А попроси у нее взаймы, она станет плакать.

    Сорин. Ты вообразил, что твоя пьеса не нравится матери, и уже волнуешься и все. Успокойся, мать тебя обожает.

    Треплев (обрывая у цветка лепестки). Любит — не любит, любит — не любит, любит — не любит. (Смеется.) Видишь, моя мать меня не любит. Еще бы! Ей хочется жить, любить, носить светлые кофточки, а мне уже двадцать пять лет, и я постоянно напоминаю ей, что она уже не молода. Когда меня нет, ей только тридцать два года, при мне же сорок три, и за это она меня ненавидит. Она знает также, что я не признаю театра. Она любит театр, ей кажется, что она служит человечеству, святому искусству, а по-моему, современный театр — это рутина, предрассудок. Когда поднимается занавес и при вечернем освещении, в комнате с тремя стенами, эти великие таланты, жрецы святого искусства изображают, как люди едят, пьют, любят, ходят, носят свои пиджаки; когда из пошлых картин и фраз стараются выудить мораль, — мораль маленькую, удобопонятную, полезную в домашнем обиходе; когда в тысяче вариаций мне подносят всё одно и то же, одно и то же, одно и то же, — то я бегу и бегу, как Мопассан бежал от Эйфелевой башни, которая давила ему мозг своею пошлостью.

    Сорин. Без театра нельзя.

    Треплев. Нужны новые формы. Новые формы нужны, а если их нет, то лучше ничего не нужно. (Смотрит на часы.) Я люблю мать, сильно люблю; но она курит, пьет, открыто живет с этим беллетристом, имя ее постоянно треплют в газетах — и это меня утомляет. Иногда же просто во мне говорит эгоизм обыкновенного смертного; бывает жаль, что у меня мать известная актриса, и, кажется, будь это обыкновенная женщина, то я был бы счастливее. Дядя, что может быть отчаяннее и глупее положения: бывало, у нее сидят в гостях сплошь всё знаменитости, артисты и писатели, и между ними только один я — ничто, и меня терпят только потому, что я ее сын. Кто я? Что я? Вышел из третьего курса университета по обстоятельствам, как говорится, от редакции не зависящим, никаких талантов, денег ни гроша, а по паспорту я — киевский мещанин. Мой отец ведь киевский мещанин, хотя тоже был известным актером. Так вот, когда, бывало, в ее гостиной все эти артисты и писатели обращали на меня свое милостивое внимание, то мне казалось, что своими взглядами они измеряли мое ничтожество, — я угадывал их мысли и страдал от унижения…

    Сорин. Кстати, скажи, пожалуйста, что за человек ее беллетрист? Не поймешь его. Всё молчит.

    Треплев. Человек умный, простой, немножко, знаешь, меланхоличный. Очень порядочный. Сорок лет будет ему еще не скоро, но он уже знаменит и сыт, сыт по горло… Теперь он пьет одно только пиво и может любить только немолодых. Что касается его писаний, то… как тебе сказать? Мило, талантливо… но… после Толстого или Зола не захочешь читать Тригорина.

    Сорин. А я, брат, люблю литераторов. Когда-то я страстно хотел двух вещей: хотел жениться и хотел стать литератором, но не удалось ни то, ни другое. Да. И маленьким литератором приятно быть, в конце концов.

    Треплев (прислушивается). Я слышу шаги… (Обнимает дядю.) Я без нее жить не могу… Даже звук ее шагов прекрасен… Я счастлив безумно. (Быстро идет навстречу Нине Заречной, которая входит.) Волшебница, мечта моя…

    Нина (взволнованно). Я не опоздала… Конечно, я не опоздала…

    Треплев (целуя ее руки). Нет, нет, нет…

    Нина. Весь день я беспокоилась, мне было так страшно! Я боялась, что отец не пустит меня… Но он сейчас уехал с мачехой. Красное небо, уже начинает восходить луна, и я гнала лошадь, гнала. (Смеется.) Но я рада. (Крепко жмет руку Сорина.)

    Сорин (смеется). Глазки, кажется, заплаканы… Ге-ге! Нехорошо!

    Нина. Это так… Видите, как мне тяжело дышать. Через полчаса я уеду, надо спешить. Нельзя, нельзя, бога ради не удерживайте. Отец не знает, что я здесь.

    Треплев. В самом деле, уже пора начинать. Надо идти звать всех.

    Сорин. Я схожу и всё. Сию минуту. (Идет вправо и поет.) «Во Францию два гренадера…» (Оглядывается.) Раз так же вот я запел, а один товарищ прокурора и говорит мне: «А у вас, ваше превосходительство, голос сильный»… Потом подумал и прибавил: «Но… Противный». (Смеется и уходит.)

    Нина. Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема… боятся, как бы я не пошла в актрисы… А меня тянет сюда к озеру, как чайку… Мое сердце полно вами. (Оглядывается.)

    Треплев. Мы одни.

    Нина. Кажется, кто-то там…

    Треплев. Никого.

    Поцелуй.

    Нина. Это какое дерево?

    Треплев. Вяз.

    Нина. Отчего оно такое темное?

    Треплев. Уже вечер, темнеют все предметы. Не уезжайте рано, умоляю вас.

    Нина. Нельзя.

    Треплев. А если я поеду к вам, Нина? Я всю ночь буду стоять в саду и смотреть на ваше окно.

    Нина. Нельзя, вас заметит сторож. Трезор еще не привык к вам и будет лаять.

    Треплев. Я люблю вас.

    Нина. Тсс…

    Треплев (услышав шаги). Кто там? Вы, Яков?

    Яков (за эстрадой). Точно так.

    Треплев. Становитесь по местам. Пора. Луна восходит?

    Яков. Точно так.

    Треплев. Спирт есть? Сера есть? Когда покажутся красные глаза, нужно, чтобы пахло серой. (Нине.) Идите, там все приготовлено. Вы волнуетесь?..

    Нина. Да, очень. Ваша мама — ничего, ее я не боюсь, но у вас Тригорин… Играть при нем мне страшно и стыдно… Известный писатель… Он молод?

    Треплев. Да.

    Нина. Какие у него чудесные рассказы!

    Треплев (холодно). Не знаю, не читал.

    Нина. В вашей пьесе трудно играть. В ней нет живых лиц.

    Треплев. Живые лица! Надо изображать жизнь не такою, как она есть, и не такою, как должна быть, а такою, как она представляется в мечтах.

    Нина. В вашей пьесе мало действия, одна только читка. И в пьесе, по-моему, непременно должна быть любовь…

    Оба уходят за эстраду.

    Входят Полина Андреевна и Дорн.

    Полина Андреевна. Становится сыро. Вернитесь, наденьте калоши.

    Дорн. Мне жарко.

    Полина Андреевна. Вы не бережете себя. Это упрямство. Вы — доктор и отлично знаете, что вам вреден сырой воздух, но вам хочется, чтобы я страдала; вы нарочно просидели вчера весь вечер на террасе…

    Дорн (напевает). «Не говори, что молодость сгубила».

    Полина Андреевна. Вы были так увлечены разговором с Ириной Николаевной… вы не замечали холода. Признайтесь, она вам нравится…

    Дорн. Мне 55 лет.

    Полина Андреевна. Пустяки, для мужчины это не старость. Вы прекрасно сохранились и еще нравитесь женщинам.

    Дорн. Так что же вам угодно?

    Полина Андреевна. Перед актрисой вы все готовы падать ниц. Все!

    Дорн (напевает). «Я вновь пред тобою…» если в обществе любят артистов и относятся к ним иначе, чем, например, к купцам, то это в порядке вещей. Это — идеализм.

    Полина Андреевна. Женщины всегда влюблялись в вас и вешались на шею. Это тоже идеализм?

    Дорн (пожав плечами). Что ж? В отношениях женщин ко мне было много хорошего. Во мне любили главным образом превосходного врача. Лет 10 — 15 назад, вы помните, во всей губернии я был единственным порядочным акушером. Затем всегда я был честным человеком.

    Полина Андреевна (хватает его за руку). Дорогой мой!

    Дорн. Тише. Идут.

    Входят Аркадина под руку с Сориным, Тригорин, Шамраев, Медведенко и Маша.

    Шамраев. В 1873 году в Полтаве на ярмарке она играла изумительно. Один восторг! Чудно играла! Не изволите ли также знать, где теперь комик Чадин, Павел Семеныч? В Расплюеве был неподражаем, лучше Садовского, клянусь вам, многоуважаемая. Где он теперь?

    Аркадина. Вы всё спрашиваете про каких-то допотопных. Откуда я знаю! (Садится.)

    Шамраев (вздохнув). Пашка Чадин! Таких уж нет теперь. Пала сцена, Ирина Николаевна! Прежде были могучие дубы, а теперь мы видим одни только пни.

    Дорн. Блестящих дарований теперь мало, это правда, но средний актер стал гораздо выше.

    Шамраев. Не могу с вами согласиться. Впрочем, это дело вкуса. De gustibus aut bene, aut nihil .

    Треплев выходит из-за эстрады.

    Аркадина (сыну). Мой милый сын, когда же начало?

    Треплев. Через минуту. Прошу терпения.

    Аркадина (читает из «Гамлета»). «Мой сын! Ты очи обратил мне внутрь души, и я увидела ее в таких кровавых, в таких смертельных язвах — нет спасенья!»

    Треплев (из «Гамлета»). «И для чего ж ты поддалась пороку, любви искала в бездне преступленья?»

    За эстрадой играют в рожок.

    Господа, начало! Прошу внимания!

    Пауза.

    Я начинаю. (Стучит палочкой и говорит громко.) О вы, почтенные старые тени, которые носитесь в ночную пору над этим озером, усыпите нас, и пусть нам приснится то, что будет через двести тысяч лет!

    Сорин. Через двести тысяч лет ничего не будет.

    Треплев. Так вот пусть изобразят нам это ничего.

    Аркадина. Пусть. Мы спим.

    Поднимается занавес; открывается вид на озеро; луна над горизонтом, отражение ее в воде; на большом камне сидит Нина Заречная, вся в белом.

    Нина. Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли… Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах. Холодно, холодно, холодно. Пусто, пусто, пусто. Страшно, страшно, страшно.

    Пауза.

    Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни, в воду, в облака, а души их всех слились в одну. Общая мировая душа — это я… я… Во мне душа и Александра Великого, и Цезаря, и Шекспира, и Наполеона, и последней пиявки. Во мне сознания людей слились с инстинктами животных, и я помню все, все, все, и каждую жизнь в себе самой я переживаю вновь.

    Показываются болотные огни.

    Аркадина (тихо). Это что-то декадентское.

    Треплев (умоляюще и с упреком). Мама!

    Нина. Я одинока. Раз в сто лет я открываю уста, чтобы говорить, и мой голос звучит в этой пустоте уныло, и никто не слышит… И вы, бледные огни, не слышите меня… Под утро вас рождает гнилое болото, и вы блуждаете до зари, но без мысли, без воли, без трепетания жизни. Боясь, чтобы в вас не возникла жизнь, отец вечной материи, дьявол, каждое мгновение в вас, как в камнях и в воде, производит обмен атомов, и вы меняетесь непрерывно. Во вселенной остается постоянным и неизменным один лишь дух.

    Пауза.

    Как пленник, брошенный в пустой глубокий колодец, я не знаю, где я и что меня ждет. От меня не скрыто лишь, что в упорной, жестокой борьбе с дьяволом, началом материальных сил, мне суждено победить, и после того материя и дух сольются в гармонии прекрасной и наступит царство мировой воли. Но это будет лишь, когда мало-помалу, через длинный, длинный ряд тысячелетий, и луна, и светлый Сириус, и земля обратятся в пыль… А до тех пор ужас, ужас…

    Пауза; на фоне озера показываются две красных точки.

    Вот приближается мой могучий противник, дьявол. Я вижу его страшные багровые глаза…

    Аркадина. Серой пахнет. Это так нужно?

    Треплев. Да.

    Аркадина (смеется). Да, это эффект.

    Треплев. Мама!

    Нина. Он скучает без человека…

    Полина Андреевна (Дорну). Вы сняли шляпу. Наденьте, а то простудитесь.

    Аркадина. Это доктор снял шляпу перед дьяволом, отцом вечной материи.

    Треплев (вспылив, громко). Пьеса кончена! Довольно! Занавес!

    Аркадина. Что же ты сердишься?

    Треплев. Довольно! Занавес! Подавай занавес! (Топнув ногой.) Занавес!

    Занавес опускается.

    Виноват! Я выпустил из вида, что писать пьесы и играть на сцене могут только немногие избранные. Я нарушил монополию! Мне… Я… (Хочет еще что-то сказать, но машет рукой и уходит влево.)

    Аркадина. Что с ним?

    Сорин. Ирина, нельзя так, матушка, обращаться с молодым самолюбием.

    Аркадина. Что же я ему сказала?

    Сорин. Ты его обидела.

    Аркадина. Он сам предупреждал, что это шутка, и я относилась к его пьесе, как к шутке.

    Сорин. Все-таки…

    Аркадина. Теперь оказывается, что он написал великое произведение! Скажите, пожалуйста! Стало быть, устроил он этот спектакль и надушил серой не для шутки, а для демонстрации… Ему хотелось поучить нас, как надо писать и что нужно играть. Наконец, это становится скучно. Эти постоянные вылазки против меня и шпильки, воля ваша, надоедят хоть кому! Капризный, самолюбивый мальчик.

    Сорин. Он хотел доставить тебе удовольствие.

    Аркадина. Да? Однако же вот он не выбрал какой-нибудь обыкновенной пьесы, а заставил нас прослушать этот декадентский бред. Ради шутки я готова слушать и бред, но ведь тут претензии на новые формы, на новую эру в искусстве. А, по-моему, никаких тут новых форм нет, а просто дурной характер.

    Тригорин. Каждый пишет так, как хочет и как может.

    Аркадина. Пусть он пишет как хочет и как может, только пусть оставит меня в покое.

    Дорн. Юпитер, ты сердишься…

    Аркадина. Я не Юпитер, а женщина. (Закуривает.) Я не сержусь, мне только досадно, что молодой человек так скучно проводит время. Я не хотела его обидеть.

    Медведенко. Никто не имеет основания отделять дух от материи, так как, быть может, самый дух есть совокупность материальных атомов. (Живо, Тригорину.) А вот, знаете ли, описать бы в пьесе и потом сыграть на сцене, как живет наш брат — учитель. Трудно, трудно живется!

    Аркадина. Это справедливо, но не будем говорить ни о пьесах, ни об атомах. Вечер такой славный! Слышите, господа, поют? (Прислушивается.) Как хорошо!

    Полина Андреевна. Это на том берегу.

    Пауза.

    Аркадина (Тригорину). Сядьте возле меня. Лет 10-15 назад, здесь, на озере, музыка и пение слышались непрерывно почти каждую ночь. Тут на берегу шесть помещичьих усадеб. Помню, смех, шум, стрельба, и всё романы, романы… Jeune premier’ом и кумиром всех этих шести усадеб был тогда вот, рекомендую (кивает на Дорна), доктор Евгений Сергеич. И теперь он очарователен, но тогда был неотразим. Однако меня начинает мучить совесть. За что я обидела моего бедного мальчика? Я непокойна. (Громко.) Костя! Сын! Костя!

    Маша. Я пойду поищу его.

    Аркадина. Пожалуйста, милая.

    Маша (идет влево). Ау! Константин Гаврилович!.. Ау! (Уходит.)

    Нина (выходя из-за эстрады.) Очевидно, продолжения не будет, мне можно выйти. Здравствуйте! (Целуется с Аркадиной и Полиной Андреевной.)

    Сорин. Браво! браво!

    Аркадина. Браво! браво! Мы любовались. С такою наружностью, с таким чудным голосом нельзя, грешно сидеть в деревне. У вас должен быть талант. Слышите? Вы обязаны поступить на сцену!

    Нина. О, это моя мечта! (Вздохнув.) Но она никогда не осуществится.

    Аркадина. Кто знает? Вот позвольте вам представить: Тригорин, Борис Алексеевич.

    Нина. Ах, я так рада… (Сконфузившись.) Я всегда вас читаю…

    Аркадина (усаживая ее возле). Не конфузьтесь, милая. Он знаменитость, но у него простая душа. Видите, он сам сконфузился.

    Дорн. Полагаю, теперь можно поднять занавес, а то жутко.

    Шамраев (громко). Яков, подними-ка, братец, занавес!

    Занавес поднимается.

    Нина (Тригорину). Не правда ли, странная пьеса?

    Тригорин. Я ничего не понял. Впрочем, смотрел я с удовольствием. Вы так искренно играли. И декорация была прекрасная.

    Пауза.

    Должно быть, в этом озере много рыбы.

    Нина. Да.

    Тригорин. Я люблю удить рыбу. Для меня нет больше наслаждения, как сидеть под вечер на берегу и смотреть на поплавок.

    Нина. Но, я думаю, кто испытал наслаждение творчества, для того уже все другие наслаждения не существуют.

    Аркадина (смеясь). Не говорите так. Когда ему говорят хорошие слова, то он проваливается.

    Шамраев. Помню, в Москве в оперном театре однажды знаменитый Сильва взял нижнее до. А в это время, как нарочно, сидел на галерее бас из наших синодальных певчих, и вдруг, можете себе представить наше крайнее изумление, мы слышим с галереи: «Браво, Сильва!» — целою октавой ниже… Вот этак (низким баском): браво, Сильва… Театр так и замер.

    Пауза.

    Дорн. Тихий ангел пролетел.

    Нина. А мне пора. Прощайте.

    Аркадина. Куда? Куда так рано? Мы вас не пустим.

    Нина. Меня ждет папа.

    Аркадина. Какой он, право… (Целуются.) Ну, что делать. Жаль, жаль вас отпускать.

    Нина. Если бы вы знали, как мне тяжело уезжать!

    Аркадина. Вас бы проводил кто-нибудь, моя крошка.

    Нина (испуганно). О, нет, нет!

    Сорин (ей, умоляюще). Останьтесь!

    Нина. Не могу, Петр Николаевич.

    Сорин. Останьтесь на один час и всё. Ну что, право…

    Нина (подумав, сквозь слезы). Нельзя! (Пожимает руку и быстро уходит.)

    Аркадина. Несчастная девушка в сущности. Говорят, ее покойная мать завещала мужу всё свое громадное состояние, всё до копейки, и теперь эта девочка осталась ни с чем, так как отец ее уже завещал всё своей второй жене. Это возмутительно.

    Дорн. Да, ее папенька порядочная-таки скотина, надо отдать ему полную справедливость.

    Сорин (потирая озябшие руки). Пойдемте-ка, господа, и мы, а то становится сыро. У меня ноги болят.

    Аркадина. Они у тебя как деревянные, едва ходят. Ну, пойдем, старик злосчастный. (Берет его под руку.)

    Шамраев (подавая руку жене). Мадам?

    Сорин. Я слышу, опять воет собака. (Шамраеву.) Будьте добры, Илья Афанасьевич, прикажите отвязать ее.

    Шамраев. Нельзя, Петр Николаевич, боюсь, как бы воры в амбар не забрались. Там у меня просо. (Идущему рядом Медведенку.) Да, на целую октаву ниже: «Браво, Сильва!» А ведь не певец, простой синодальный певчий.

    Медведенко. А сколько жалованья получает синодальный певчий?

    Все уходят, кроме Дорна.

    Дорн (один). Не знаю, быть может, я ничего не понимаю или сошел с ума, но пьеса мне понравилась. В ней что-то есть. Когда эта девочка говорила об одиночестве и потом, когда показались красные глаза дьявола, у меня от волнения дрожали руки. Свежо, наивно… Вот, кажется, он идет. Мне хочется наговорить ему побольше приятного.

    Треплев (входит). Уже нет никого.

    Дорн. Я здесь.

    Треплев. Меня по всему парку ищет Машенька. Несносное создание.

    Дорн. Константин Гаврилович, мне ваша пьеса чрезвычайно понравилась. Странная она какая-то, и конца я не слышал, и все-таки впечатление сильное. Вы талантливый человек, вам надо продолжать.

    Треплев крепко жмет ему руку и обнимает порывисто.

    Фуй, какой нервный. Слезы на глазах… Я что хочу сказать? Вы взяли сюжет из области отвлеченных идей. Так и следовало, потому что художественное произведение непременно должно выражать какую-нибудь большую мысль. Только то прекрасно, что серьезно. Как вы бледны!

    Треплев. Так вы говорите — продолжать?

    Дорн. Да… Но изображайте только важное и вечное. Вы знаете, я прожил свою жизнь разнообразно и со вкусом, я доволен, но если бы мне пришлось испытать подъем духа, какой бывает у художников во время творчества, то, мне кажется, я презирал бы свою материальную оболочку и все, что этой оболочке свойственно, и уносился бы от земли подальше в высоту.

    Треплев. Виноват, где Заречная?

    Дорн. И вот еще что. В произведении должна быть ясная, определенная мысль. Вы должны знать, для чего пишете, иначе, если пойдете по этой живописной дороге без определенной цели, то вы заблудитесь и ваш талант погубит вас.

    Треплев (нетерпеливо). Где Заречная?

    Дорн. Она уехала домой.

    Треплев (в отчаянии). Что же мне делать? Я хочу ее видеть… Мне необходимо ее видеть… Я поеду…

    Маша входит.

    Дорн (Треплеву). Успокойтесь, мой друг.

    Треплев. Но все-таки я поеду. Я должен поехать.

    Маша. Идите, Константин Гаврилович, в дом. Вас ждет ваша мама. Она непокойна.

    Треплев. Скажите ей, что я уехал. И прошу вас всех, оставьте меня в покое! Оставьте! Не ходите за мной!

    Дорн. Но, но, но, милый… нельзя так… Нехорошо.

    Треплев (сквозь слезы). Прощайте, доктор. Благодарю… (Уходит.)

    Дорн (вздохнув). Молодость, молодость!

    Маша. Когда нечего больше сказать, то говорят: молодость, молодость… (Нюхает табак.)

    Дорн (берет у нее табакерку и швыряет в кусты). Это гадко!

    Пауза.

    В доме, кажется, играют. Надо идти.

    Маша. Погодите.

    Дорн. Что?

    Маша. Я еще раз хочу вам сказать. Мне хочется поговорить… (Волнуясь.) Я не люблю своего отца… но к вам лежит мое сердце. Почему-то я всею душой чувствую, что вы мне близки… Помогите же мне. Помогите, а то я сделаю глупость, я насмеюсь над своею жизнью, испорчу ее… Не могу дольше…

    Дорн. Что? В чем помочь?

    Маша. Я страдаю. Никто, никто не знает моих страданий! (Кладет ему голову на грудь, тихо.) Я люблю Константина.

    Дорн. Как все нервны! Как все нервны! И сколько любви… О, колдовское озеро! (Нежно.) Но что же я могу сделать, дитя мое? Что? Что?

    Занавес

    ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

    Площадка для крокета. В глубине направо дом с большою террасой, налево видно озеро, в котором, отражаясь, сверкает солнце. Цветники. Полдень. Жарко. Сбоку площадки, в тени старой липы, сидят на скамье Аркадина, Дорн и Маша. У Дорна на коленях раскрытая книга.

    Аркадина (Маше). Вот встанемте.

    Обе встают.

    Станем рядом. Вам двадцать два года, а мне почти вдвое. Евгений Сергеич, кто из нас моложавее?

    Дорн. Вы, конечно.

    Аркадина. Вот-с… А почему? Потому что я работаю, я чувствую, я постоянно в суете, а вы сидите всё на одном месте, не живете… И у меня правило: не заглядывать в будущее. Я никогда не думаю ни о старости, ни о смерти. Чему быть, того не миновать.

    Маша. А у меня такое чувство, как будто я родилась уже давно-давно; жизнь свою я тащу волоком, как бесконечный шлейф… И часто не бывает никакой охоты жить. (Садится.) Конечно, это все пустяки. Надо встряхнуться, сбросить с себя все это.

    Дорн (напевает тихо). «Расскажите вы ей, цветы мои…»

    Аркадина. Затем, я корректна, как англичанин. Я, милая, держу себя в струне, как говорится, и всегда одета и причесана comme il faut . Чтобы я позволила себе выйти из дому, хотя бы вот в сад, в блузе или непричесанной? Никогда. Оттого я и сохранилась, что никогда не была фефёлой, не распускала себя, как некоторые… (Подбоченясь, прохаживается по площадке.) Вот вам — как цыпочка. Хоть пятнадцатилетнюю девочку играть.

    Дорн. Ну-с. Тем не менее все-таки я продолжаю. (Берет книгу.) Мы остановились на лабазнике и крысах…

    Аркадина. И крысах. Читайте. (Садится.) Впрочем, дайте мне, я буду читать. Моя очередь. (Берет книгу и ищет в ней глазами.) И крысах… Вот оно… (Читает.) «И, разумеется, для светских людей баловать романистов и привлекать их к себе так же опасно, как лабазнику воспитывать крыс в своих амбарах. А между тем их любят. Итак, когда женщина избрала писателя, которого она желает заполонить, она осаждает его посредством комплиментов, любезностей и угождений…» Ну, это у французов, может быть, но у нас ничего подобного, никаких программ. У нас женщина обыкновенно, прежде чем заполонить писателя, сама уже влюблена по уши, сделайте милость. Недалеко ходить, взять хоть меня и Тригорина…

    Идет Сорин, опираясь на трость, и рядом с ним Нина; Медведенко катит за ними пустое кресло.

    Сорин (тоном, каким ласкают детей). Да? У нас радость? Мы сегодня веселы, в конце концов? (Сестре.) У нас радость! Отец и мачеха уехали в Тверь, и мы теперь свободны на целых три дня.

    Нина (садится рядом с Аркадиной и обнимает ее). Я счастлива! Я теперь принадлежу вам.

    Сорин (садится в свое кресло). Она сегодня красивенькая.

    Аркадина. Нарядная, интересная… За это вы умница. (Целует Нину.) Но не нужно очень хвалить, а то сглазим. Где Борис Алексеевич?

    Нина. Он в купальне рыбу удит.

    Аркадина. Как ему не надоест! (Хочет продолжать читать.)

    Нина. Это вы что?

    Аркадина. Мопассан «На воде», милочка. (Читает несколько строк про себя.) Ну, дальше неинтересно и неверно. (Закрывает книгу.) Непокойна у меня душа. Скажите, что с моим сыном? Отчего он так скучен и суров? Он целые дни проводит на озере, и я его почти совсем не вижу.

    Маша. У него нехорошо на душе. (Нине, робко.) Прошу вас, прочтите из его пьесы!

    Нина (пожав плечами). Вы хотите? Это так неинтересно!

    Маша (сдерживая восторг). Когда он сам читает что-нибудь, то глаза у него горят и лицо становится бледным. У него прекрасный, печальный голос; а манеры, как у поэта.

    Слышно, как храпит Сорин.

    Дорн. Спокойной ночи!

    Аркадина. Петруша!

    Сорин. А?

    Аркадина. Ты спишь?

    Сорин. Нисколько.

    Пауза.

    Аркадина. Ты не лечишься, а это нехорошо, брат.

    Сорин. Я рад бы лечиться, да вот доктор не хочет.

    Дорн. Лечиться в шестьдесят лет!

    Сорин. И в шестьдесят лет жить хочется.

    Дорн (досадливо). Э! Ну, принимайте валериановые капли.

    Аркадина. Мне кажется, ему хорошо бы поехать куда-нибудь на воды.

    Дорн. Что ж? Можно поехать. Можно и не поехать.

    Аркадина. Вот и пойми.

    Дорн. И понимать нечего. Все ясно.

    Пауза.

    Медведенко. Петру Николаевичу следовало бы бросить курить.

    Сорин. Пустяки.

    Дорн. Нет, не пустяки. Вино и табак обезличивают. После сигары или рюмки водки вы уже не Петр Николаевич, а Петр Николаевич плюс еще кто-то, у вас расплывается ваше я, и вы уже относитесь к самому себе, как к третьему лицу — он.

    Сорин (смеется). Вам хорошо рассуждать. Вы пожили на своем веку, а я? Я прослужил по судебному ведомству 28 лет, но еще не жил, ничего не испытал, в конце концов, и, понятная вещь, жить мне очень хочется. Вы сыты и равнодушны и потому имеете наклонность к философии, я же хочу жить и потому пью за обедом херес и курю сигары и все. Вот и все.

    Дорн. Надо относиться к жизни серьезно, а лечиться в шестьдесят лет, жалеть, что в молодости мало наслаждался, это, извините, легкомыслие.

    Маша (встает). Завтракать пора, должно быть. (Идет ленивою, вялою походкой.) Ногу отсидела… (Уходит.)

    Дорн. Пойдет и перед завтраком две рюмочки пропустит.

    Сорин. Личного счастья нет у бедняжки.

    Дорн. Пустое, ваше превосходительство.

    Сорин. Вы рассуждаете, как сытый человек.

    Аркадина. Ах, что может быть скучнее этой вот милой деревенской скуки! Жарко, тихо, никто ничего не делает, все философствуют… Хорошо с вами, друзья, приятно вас слушать, но… сидеть у себя в номере и учить роль — куда лучше!

    Нина (восторженно). Хорошо! Я понимаю вас.

    Сорин. Конечно, в городе лучше. Сидишь в своем кабинете, лакей никого не впускает без доклада, телефон… на улице извозчики и все…

    Дорн (напевает). «Расскажите вы ей, цветы мои…»

    Входит Шамраев, за ним Полина Андреевна.

    Шамраев. Вот и наши. Добрый день! (Целует руку у Аркадиной, потом у Нины.) Весьма рад видеть вас в добром здоровье. (Аркадиной.) Жена говорит, что вы собираетесь сегодня ехать с нею вместе в город. Это правда?

    Аркадина. Да, мы собираемся.

    Шамраев. Гм… Это великолепно, но на чем же вы поедете, многоуважаемая? Сегодня у нас возят рожь, все работники заняты. А на каких лошадях, позвольте вас спросить?

    Аркадина. На каких? Почем я знаю — на каких!

    Сорин. У нас же выездные есть.

    Шамраев (волнуясь). Выездные? А где я возьму хомуты? Где я возьму хомуты? Это удивительно! Это непостижимо! Высокоуважаемая! Извините, я благоговею перед вашим талантом, готов отдать за вас десять лет жизни, но лошадей я вам не могу дать!

    Аркадина. Но если я должна ехать? Странное дело!

    Шамраев. Многоуважаемая! Вы не знаете, что значит хозяйство!

    Аркадина (вспылив). Это старая история! В таком случае я сегодня же уезжаю в Москву. Прикажите нанять для меня лошадей в деревне, а то я уйду на станцию пешком!

    Шамраев (вспылив). В таком случае я отказываюсь от места! Ищите себе другого управляющего! (Уходит.)

    Аркадина. Каждое лето так, каждое лето меня здесь оскорбляют! Нога моя здесь больше не будет!

    Уходит влево, где предполагается купальня; через минуту видно, как она проходит в дом; за нею идет Григорий с удочками и с ведром.

    Сорин (вспылив). Это нахальство! Это черт знает что такое! Мне это надоело, в конце концов. Сейчас же подать сюда всех лошадей!

    Нина (Полине Андреевне). Отказать Ирине Николаевне, знаменитой артистке! Разве всякое желание ее, даже каприз, не важнее вашего хозяйства? Просто невероятно!

    Полина Андреевна (в отчаянии). Что я могу? Войдите в мое положение: что я могу?

    Сорин (Нине). Пойдемте к сестре… Мы все будем умолять ее, чтобы она не уезжала. Не правда ли? (Глядя по направлению, куда ушел Шамраев.) Невыносимый человек! Деспот!

    Нина (мешая ему встать). Сидите, сидите… Мы вас довезем…

    Она и Медведенко катят кресло.

    О, как это ужасно!..

    Сорин. Да, да, это ужасно… Но он не уйдет, я сейчас поговорю с ним.

    Уходят; остаются только Дорн и Полина Андреевна.

    Дорн. Люди скучны. В сущности следовало бы вашего мужа отсюда просто в шею, а ведь все кончится тем, что эта старая баба Петр Николаевич и его сестра попросят у него извинения. Вот увидите!

    Полина Андреевна. Он и выездных лошадей послал в поле. И каждый день такие недоразумения. Если бы вы знали, как это волнует меня! Я заболеваю; видите, я дрожу… Я не выношу его грубости. (Умоляюще.) Евгений, дорогой, ненаглядный, возьмите меня к себе… Время наше уходит, мы уже не молоды, и хоть бы в конце жизни нам не прятаться, не лгать…

    Пауза.

    Дорн. Мне пятьдесят пять лет, уже поздно менять свою жизнь.

    Полина Андреевна. Я знаю, вы отказываете мне, потому что, кроме меня, есть женщины, которые вам близки. Взять всех к себе невозможно. Я понимаю. Простите, я надоела вам.

    Нина показывается около дома; она рвет цветы.

    Дорн. Нет, ничего.

    Полина Андреевна. Я страдаю от ревности. Конечно, вы доктор, вам нельзя избегать женщин. Я понимаю…

    Дорн (Нине, которая подходит). Как там?

    Нина. Ирина Николаевна плачет, а у Петра Николаевича астма.

    Дорн (встает). Пойти дать обоим валериановых капель…

    Нина (подает ему цветы). Извольте!

    Дорн. Merci bien. (Идет к дому.)

    Полина Андреевна (идя с ним). Какие миленькие цветы! (Около дома, глухим голосом.) Дайте мне эти цветы! Дайте мне эти цветы! (Получив цветы, рвет их и бросает в сторону.)

    Оба идут в дом.

    Нина (одна). Как странно видеть, что известная артистка плачет, да еще по такому пустому поводу! И не странно ли, знаменитый писатель, любимец публики, о нем пишут во всех газетах, портреты его продаются, его переводят на иностранные языки, а он целый день ловит рыбу и радуется, что поймал двух головлей. Я думала, что известные люди горды, неприступны, что они презирают толпу и своею славой, блеском своего имени как бы мстят ей за то, что она выше всего ставит знатность происхождения и богатство. Но они вот плачут, удят рыбу, играют в карты, смеются и сердятся, как все…

    Треплев (входит без шляпы, с ружьем и с убитою чайкой). Вы одни здесь?

    Нина. Одна.

    Треплев кладет у ее ног чайку.

    Что это значит?

    Треплев. Я имел подлость убить сегодня эту чайку. Кладу у ваших ног.

    Нина. Что с вами? (Поднимает чайку и глядит на нее.)

    Треплев (после паузы). Скоро таким же образом я убью самого себя.

    Нина. Я вас не узнаю.

    Треплев. Да, после того, как я перестал узнавать вас. Вы изменились ко мне, ваш взгляд холоден, мое присутствие стесняет вас.

    Нина. В последнее время вы стали раздражительны, выражаетесь все непонятно, какими-то символами. И вот эта чайка тоже, по-видимому, символ, но, простите, я не понимаю… (Кладет чайку на скамью.) Я слишком проста, чтобы понимать вас.

    Треплев. Это началось с того вечера, когда так глупо провалилась моя пьеса. Женщины не прощают неуспеха. Я все сжег, все до последнего клочка. Если бы вы знали, как я несчастлив! Ваше охлаждение страшно, невероятно, точно я проснулся и вижу вот, будто это озеро вдруг высохло или утекло в землю. Вы только что сказали, что вы слишком просты, чтобы понимать меня. О, что тут понимать?! Пьеса не понравилась, вы презираете мое вдохновение, уже считаете меня заурядным, ничтожным, каких много… (Топнув ногой.) Как это я хорошо понимаю, как понимаю! У меня в мозгу точно гвоздь, будь он проклят вместе с моим самолюбием, которое сосет мою кровь, сосет, как змея… (Увидев Тригорина, который идет, читая книжку.) Вот идет истинный талант; ступает, как Гамлет, и тоже с книжкой. (Дразнит.) «Слова, слова, слова…» Это солнце еще не подошло к вам, а вы уже улыбаетесь, взгляд ваш растаял в его лучах. Не стану мешать вам. (Уходит быстро.)

    Тригорин (записывая в книжку). Нюхает табак и пьет водку… Всегда в черном. Ее любит учитель…

    Нина. Здравствуйте, Борис Алексеевич!

    Тригорин. Здравствуйте. Обстоятельства неожиданно сложились так, что, кажется, мы сегодня уезжаем. Мы с вами едва ли еще увидимся когда-нибудь. А жаль. Мне приходится не часто встречать молодых девушек, молодых и интересных, я уже забыл и не могу себе ясно представить, как чувствуют себя в 18 — 19 лет, и потому у меня в повестях и рассказах молодые девушки обыкновенно фальшивы. Я бы вот хотел хоть один час побыть на вашем месте, чтобы узнать, как вы думаете и вообще что вы за штучка.

    Нина. А я хотела бы побывать на вашем месте.

    Тригорин. Зачем?

    Нина. Чтобы узнать, как чувствует себя известный талантливый писатель. Как чувствуется известность? Как вы ощущаете то, что вы известны?

    Тригорин. Как? Должно быть, никак. Об этом я никогда не думал. (Подумав.) Что-нибудь из двух: или вы преувеличиваете мою известность, или же вообще она никак не ощущается.

    Нина. А если читаете про себя в газетах?

    Тригорин. Когда хвалят, приятно, а когда бранят, то потом два дня чувствуешь себя не в духе.

    Нина. Чудный мир! Как я завидую вам, если бы вы знали! Жребий людей различен. Одни едва влачат свое скучное, незаметное существование, все похожие друг на друга, все несчастные; другим же, как, например, вам, — вы один из миллиона, — выпала на долю жизнь интересная, светлая, полная значения… Вы счастливы…

    Тригорин. Я? (Пожимая плечами.) Гм… Вы вот говорите об известности, о счастье, о какой-то светлой, интересной жизни, а для меня все эти хорошие слова, простите, все равно что мармелад, которого я никогда не ем. Вы очень молоды и очень добры.

    Нина. Ваша жизнь прекрасна!

    Тригорин. Что же в ней особенно хорошего? (Смотрит на часы.) Я должен сейчас идти и писать. Извините, мне некогда… (Смеется.) Вы, как говорится, наступили на мою самую любимую мозоль, и вот я начинаю волноваться и немного сердиться. Впрочем, давайте говорить. Будем говорить о моей прекрасной, светлой жизни… Ну-с, с чего начнем? (Подумав немного.) Бывают насильственные представления, когда человек день и ночь думает, например, все о луне, и у меня есть своя такая луна. День и ночь одолевает меня одна неотвязчивая мысль: я должен писать, я должен писать, я должен… Едва кончил повесть, как уже почему-то должен писать другую, потом третью, после третьей четвертую… Пишу непрерывно, как на перекладных, и иначе не могу. Что же тут прекрасного и светлого, я вас спрашиваю? О, что за дикая жизнь! Вот я с вами, я волнуюсь, а между тем каждое мгновение помню, что меня ждет неоконченная повесть. Вижу вот облако, похожее на рояль. Думаю: надо будет упомянуть где-нибудь в рассказе, что плыло облако, похожее на рояль. Пахнет гелиотропом. Скорее мотаю на ус: приторный запах, вдовий цвет, упомянуть при описании летнего вечера. Ловлю себя и вас на каждой фразе, на каждом слове и спешу скорее запереть все эти фразы и слова в свою литературную кладовую: авось пригодится! Когда кончаю работу, бегу в театр или удить рыбу; тут бы и отдохнуть, забыться, ан — нет, в голове уже ворочается тяжелое чугунное ядро — новый сюжет, и уже тянет к столу, и надо спешить опять писать и писать. И так всегда, всегда, и нет мне покоя от самого себя, и я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для меда, который я отдаю кому-то в пространство, я обираю пыль с лучших своих цветов, рву самые цветы и топчу их корни. Разве я не сумасшедший? Разве мои близкие и знакомые держат себя со мною, как со здоровым? «Что пописываете? Чем нас подарите?» Одно и то же, одно и то же, и мне кажется, что это внимание знакомых, похвалы, восхищение, — все это обман, меня обманывают, как больного, и я иногда боюсь, что вот-вот подкрадутся ко мне сзади, схватят и повезут, как Поприщина, в сумасшедший дом. А в те годы, в молодые, лучшие годы, когда я начинал, мое писательство было одним сплошным мучением. Маленький писатель, особенно когда ему не везет, кажется себе неуклюжим, неловким, лишним, нервы у него напряжены, издерганы; неудержимо бродит он около людей, причастных к литературе и к искусству, непризнанный, никем не замечаемый, боясь прямо и смело глядеть в глаза, точно страстный игрок, у которого нет денег. Я не видел своего читателя, но почему-то в моем воображении он представлялся мне недружелюбным, недоверчивым. Я боялся публики, она была страшна мне, и когда мне приходилось ставить свою новую пьесу, то мне казалось всякий раз, что брюнеты враждебно настроены, а блондины холодно равнодушны. О, как это ужасно! Какое это было мучение!

    Нина. Позвольте, но разве вдохновение и самый процесс творчества не дают вам высоких, счастливых минут?

    Тригорин. Да. Когда пишу, приятно. И корректуру читать приятно, но… едва вышло из печати, как я не выношу, и вижу уже, что оно не то, ошибка, что его не следовало бы писать вовсе, и мне досадно, на душе дрянно… (Смеясь.) А публика читает: «Да, мило, талантливо… Мило, но далеко до Толстого», или: «Прекрасная вещь, но „Отцы и дети“ Тургенева лучше». И так до гробовой доски все будет только мило и талантливо, мило и талантливо — больше ничего, а как умру, знакомые, проходя мимо могилы, будут говорить: «Здесь лежит Тригорин. Хороший был писатель, но он писал хуже Тургенева».

    Нина. Простите, я отказываюсь понимать вас. Вы просто избалованы успехом.

    Тригорин. Каким успехом? Я никогда не нравился себе. Я не люблю себя как писателя. Хуже всего, что я в каком-то чаду и часто не понимаю, что я пишу… Я люблю вот эту воду, деревья, небо, я чувствую природу, она возбуждает во мне страсть, непреодолимое желание писать. Но ведь я не пейзажист только, я ведь еще гражданин, я люблю родину, народ, я чувствую, что если я писатель, то я обязан говорить о народе, об его страданиях, об его будущем, говорить о науке, о правах человека и прочее и прочее, и я говорю обо всем, тороплюсь, меня со всех сторон подгоняют, сердятся, я мечусь из стороны в сторону, как лисица, затравленная псами, вижу, что жизнь и наука все уходят вперед и вперед, а я все отстаю и отстаю, как мужик, опоздавший на поезд, и, в конце концов, чувствую, что я умею писать только пейзаж, а во всем остальном я фальшив и фальшив до мозга костей.

    Нина. Вы заработались, и у вас нет времени и охоты сознать свое значение. Пусть вы недовольны собою, но для других вы велики и прекрасны! Если бы я была таким писателем, как вы, то я отдала бы толпе всю свою жизнь, но сознавала бы, что счастье ее только в том, чтобы возвышаться до меня, и она возила бы меня на колеснице.

    Тригорин. Ну, на колеснице… Агамемнон я, что ли?

    Оба улыбнулись.

    Нина. За такое счастье, как быть писательницей или артисткой, я перенесла бы нелюбовь близких, нужду, разочарование, я жила бы под крышей и ела бы только ржаной хлеб, страдала бы от недовольства собою, от сознания своих несовершенств, но зато бы уж я потребовала славы… настоящей, шумной славы… (Закрывает лицо руками.) Голова кружится… Уф!..

    Голос Аркадиной (из дому): «Борис Алексеевич!»

    Тригорин. Меня зовут… Должно быть, укладываться. А не хочется уезжать. (Оглядывается на озеро.) Ишь ведь какая благодать!.. Хорошо!

    Нина. Видите на том берегу дом и сад?

    Тригорин. Да.

    Нина. Это усадьба моей покойной матери. Я там родилась. Я всю жизнь провела около этого озера и знаю на нем каждый островок.

    Тригорин. Хорошо у вас тут! (Увидев чайку.) А это что?

    Нина. Чайка. Константин Гаврилыч убил.

    Тригорин. Красивая птица. Право, не хочется уезжать. Вот уговорите-ка Ирину Николаевну, чтобы она осталась. (Записывает в книжку.)

    Нина. Что это вы пишете?

    Тригорин. Так, записываю… Сюжет мелькнул… (Пряча книжку.) Сюжет для небольшого рассказа: на берегу озера с детства живет молодая девушка, такая, как вы; любит озеро, как чайка, и счастлива, и свободна, как чайка. Но случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил ее, как вот эту чайку.

    Пауза.

    В окне показывается Аркадина.

    Аркадина. Борис Алексеевич, где вы?

    Тригорин. Сейчас! (Идет и оглядывается на Нину; у окна, Аркадиной.) Что?

    Аркадина. Мы остаемся.

    Тригорин уходит в дом.

    Нина (подходит к рампе; после некоторого раздумья). Сон!

    Занавес

    ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

    Столовая в доме Сорина. Направо и налево двери. Буфет. Шкап с лекарствами. Посреди комнаты стол. Чемодан и картонки; заметны приготовления к отъезду. Тригорин завтракает, Маша стоит у стола.

    Маша. Все это я рассказываю вам, как писателю. Можете воспользоваться. Я вам по совести: если бы он ранил себя серьезно, то я не стала бы жить ни одной минуты. А все же я храбрая. Вот взяла и решила: вырву эту любовь из своего сердца, с корнем вырву.

    Тригорин. Каким же образом?

    Маша. Замуж выхожу. За Медведенка.

    Тригорин. Это за учителя?

    Маша. Да.

    Тригорин. Не понимаю, какая надобность.

    Маша. Любить безнадежно, целые годы все ждать чего-то… А как выйду замуж, будет уже не до любви, новые заботы заглушат все старое. И все-таки, знаете ли, перемена. Не повторить ли нам?

    Тригорин. А не много ли будет?

    Маша. Ну, вот! (Наливает по рюмке.) Вы не смотрите на меня так. Женщины пьют чаще, чем вы думаете. Меньшинство пьет открыто, как я, а большинство тайно. Да. И всё водку или коньяк. (Чокается.) Желаю вам! Вы человек простой, жалко с вами расставаться.

    Пьют.

    Тригорин. Мне самому не хочется уезжать. Маша. А вы попросите, чтобы она осталась. Тригорин. Нет, теперь не останется. Сын ведет себя крайне бестактно. То стрелялся, а теперь, говорят, собирается меня на дуэль вызвать. А чего ради? Дуется, фыркает, проповедует новые формы… Но ведь всем хватит места, и новым и старым, — зачем толкаться? Маша. Ну, и ревность. Впрочем, это не мое дело.

    Пауза.

    Яков проходит слева направо с чемоданом; входит Нина и останавливается у окна.

    Мой учитель не очень-то умен, но добрый человек и бедняк, и меня сильно любит. Его жалко. И его мать старушку жалко. Ну-с, позвольте пожелать вам всего хорошего. Не поминайте лихом. (Крепко пожимает руку.) Очень вам благодарна за ваше доброе расположение. Пришлите же мне ваши книжки, непременно с автографом. Только не пишите «многоуважаемой», а просто так: «Марье, родства не помнящей, неизвестно для чего живущей на этом свете». Прощайте! (Уходит.)

    Нина (протягивая в сторону Тригорина руку, сжатую в кулак). Чёт или нечет?

    Тригорин. Чёт.

    Нина (вздохнув). Нет. У меня в руке только одна горошина. Я загадала: идти мне в актрисы или нет? Хоть бы посоветовал кто.

    Тригорин. Тут советовать нельзя.

    Пауза.

    Нина. Мы расстаемся и… пожалуй, более уже не увидимся. Я прошу вас принять от меня на память вот этот маленький медальон. Я приказала вырезать ваши инициалы… а с этой стороны название вашей книжки: «Дни и ночи».

    Тригорин. Как Грациозно! (Целует медальон.) Прелестный подарок!

    Нина. Иногда вспоминайте обо мне.

    Тригорин. Я буду вспоминать. Я буду вспоминать вас, какою вы были в тот ясный день — помните? — неделю назад, когда вы были в светлом платье… мы разговаривали… еще тогда на скамье лежала белая чайка.

    Нина (задумчиво). Да, чайка…

    Пауза.

    Больше нам говорить нельзя, сюда идут… Перед отъездом дайте мне две минуты, умоляю вас… (Уходит влево.)

    Одновременно входят справа Аркадина, Сорин во фраке со звездой, потом Яков, озабоченный укладкой.

    Аркадина. Оставайся-ка, старик, дома. Тебе ли с твоим ревматизмом разъезжать по гостям? (Тригорину.) Это кто сейчас вышел? Нина?

    Тригорин. Да.

    Аркадина. Pardon, мы помешали… (Садится.) Кажется, все уложила. Замучилась.

    Тригорин (читает на медальоне). «Дни и ночи», страница 121, строки 11 и 12.

    Яков (убирая со стола). Удочки тоже прикажете уложить?

    Тригорин. Да, они мне еще понадобятся. А книги отдай кому-нибудь.

    Яков. Слушаю.

    Тригорин (про себя). Страница 121, строки 11 и 12. Что же в этих строках? (Аркадиной.) Тут в доме есть мои книжки?

    Аркадина. У брата в кабинете, в угловом шкапу.

    Тригорин. Страница 121… (Уходит.)

    Аркадина. Право, Петруша, остался бы дома…

    Сорин. Вы уезжаете, без вас мне будет тяжело дома.

    Аркадина. А в городе что же?

    Сорин. Особенного ничего, но все же. (Смеется.) Будет закладка земского дома и все такое… Хочется хоть на час-другой воспрянуть от этой пискариной жизни, а то очень уж я залежался, точно старый мундштук. Я приказал подавать лошадей к часу, в одно время и выедем.

    Аркадина (после паузы). Ну, живи тут, не скучай, не простуживайся. Наблюдай за сыном. Береги его. Наставляй.

    Пауза.

    Вот уеду, так и не буду знать, отчего стрелялся Константин. Мне кажется, главной причиной была ревность, и чем скорее я увезу отсюда Тригорина, тем лучше.

    Сорин. Как тебе сказать? Были и другие причины. Понятная вещь, человек молодой, умный, живет в деревне, в глуши, без денег, без положения, без будущего. Никаких занятий. Стыдится и боится своей праздности. Я его чрезвычайно люблю, и он ко мне привязан, но все же, в конце концов, ему кажется, что он лишний в доме, что он тут нахлебник, приживал. Понятная вещь, самолюбие…

    Аркадина. Горе мне с ним! (В раздумье.) Поступить бы ему на службу, что ли…

    Сорин (насвистывает, потом нерешительно). Мне кажется, было бы самое лучшее, если бы ты… дала ему немного денег. Прежде всего ему нужно одеться по-человечески и все. Посмотри, один и тот же сюртучишко он таскает три года, ходит без пальто… (Смеется.) Да и погулять малому не мешало бы… Поехать за границу, что ли… Это ведь не дорого стоит.

    Аркадина. Все-таки… Пожалуй, на костюм я еще могу, но чтоб за границу… Нет, в настоящее время и на костюм не могу. (Решительно.) Нет у меня денег!

    Сорин смеется.

    Нет!

    Сорин (насвистывает). Так-с. Прости, милая, не сердись. Я тебе верю… Ты великодушная, благородная женщина.

    Аркадина (сквозь слезы). Нет у меня денег!

    Сорин. Будь у меня деньги, понятная вещь, я бы сам дал ему, но у меня ничего нет, ни пятачка. (Смеется.) Всю мою пенсию у меня забирает управляющий и тратит на земледелие, скотоводство, пчеловодство, и деньги мои пропадают даром. Пчелы дохнут, коровы дохнут, лошадей мне никогда не дают…

    Аркадина. Да, у меня есть деньги, но ведь я артистка; одни туалеты разорили совсем.

    Сорин. Ты добрая, милая… Я тебя уважаю… Да… Но опять со мною что-то того… (Пошатывается.) Голова кружится. (Держится за стол.) Мне дурно и все.

    Аркадина (испуганно). Петруша! (Стараясь поддержать его.) Петруша, дорогой мой… (Кричит.) Помогите мне! Помогите!..

    Входят Треплев с повязкой на голове, Медведенко.

    Ему дурно!

    Сорин. Ничего, ничего… (Улыбается и пьет воду.) Уже прошло… и все…

    Треплев (матери). Не пугайся, мама, это не опасно. С дядей теперь это часто бывает. (Дяде.) Тебе, дядя, надо полежать.

    Сорин. Немножко, да… А все-таки в город я поеду… Полежу и поеду… понятная вещь… (Идет, опираясь на трость.)

    Медведенко (ведет его под руку). Есть загадка: утром на четырех, в полдень на двух, вечером на трех…

    Сорин (смеется). Именно. А ночью на спине. Благодарю вас, я сам могу идти…

    Медведенко. Ну вот, церемонии!..

    Он и Сорин уходят.

    Аркадина. Как он меня напугал!

    Треплев. Ему нездорово жить в деревне. Тоскует. Вот если бы ты, мама, вдруг расщедрилась и дала ему взаймы тысячи полторы-две, то он мог бы прожить в городе целый год.

    Аркадина. У меня нет денег. Я актриса, а не банкирша.

    Пауза.

    Треплев. Мама, перемени мне повязку. Ты это хорошо делаешь.

    Аркадина (достает из аптечного шкапа иодоформ и ящик с перевязочным материалом). А доктор опоздал.

    Треплев. Обещал быть к десяти, а уже полдень.

    Аркадина. Садись. (Снимает у него с головы повязку.) Ты как в чалме. Вчера один приезжий спрашивал на кухне, какой ты национальности. А у тебя почти совсем зажило. Остались самые пустяки. (Целует его в голову.) А ты без меня опять не сделаешь чик-чик?

    Треплев. Нет, мама. То была минута безумного отчаяния, когда я не мог владеть собою. Больше это не повторится. (Целует ей руку.) У тебя золотые руки. Помню, очень давно, когда ты еще служила на казенной сцене, — я тогда был маленьким, — у нас во дворе была драка, сильно побили жилицу-прачку. Помнишь? Ее подняли без чувств… ты все ходила к ней, носила лекарства, мыла в корыте ее детей. Неужели не помнишь?

    Аркадина. Нет. (Накладывает новую повязку.)

    Треплев. Две балерины жили тогда в том же доме, где мы… Ходили к тебе кофе пить…

    Аркадина. Это помню.

    Треплев. Богомольные они такие были.

    Пауза.

    В последнее время, вот в эти дни, я люблю тебя так же нежно и беззаветно, как в детстве. Кроме тебя, теперь у меня никого не осталось. Только зачем, зачем между мной и тобой стал этот человек.

    Аркадина. Ты не понимаешь его, Константин. Это благороднейшая личность…

    Треплев. Однако, когда ему доложили, что я собираюсь вызвать его на дуэль, благородство не помешало ему сыграть труса. Уезжает. Позорное бегство!

    Аркадина. Какой вздор! Я сама увожу его отсюда. Наша близость, конечно, не может тебе нравиться, но ты умен и интеллигентен, я имею право требовать от тебя, чтобы ты уважал мою свободу.

    Треплев. Я уважаю твою свободу, но и ты позволь мне быть свободным и относиться к этому человеку как я хочу. Благороднейшая личность! Вот мы с тобою почти ссоримся из-за него, а он теперь где-нибудь в гостиной или в саду смеется надо мной и над тобой, развивает Нину, старается окончательно убедить ее, что он гений.

    Аркадина. Для тебя наслаждение говорить мне неприятности. Я уважаю этого человека и прошу при мне не выражаться о нем дурно.

    Треплев. А я не уважаю. Ты хочешь, чтобы я тоже считал его гением, но, прости, я лгать не умею, от его произведений мне претит.

    Аркадина. Это зависть. Людям не талантливым, но с претензиями, ничего больше не остается, как порицать настоящие таланты. Нечего сказать, утешение!

    Треплев (иронически). Настоящие таланты! (Гневно.) Я талантливее вас всех, коли на то пошло! (Срывает с головы повязку.) Вы, рутинеры, захватили первенство в искусстве и считаете законным и настоящим лишь то, что делаете вы сами, а остальное вы гнетете и душите! Не признаю я вас! Не признаю ни тебя, ни его!

    Аркадина. Декадент!..

    Треплев. Отправляйся в свой милый театр и играй там в жалких, бездарных пьесах!

    Аркадина. Никогда я не играла в таких пьесах. Оставь меня! Ты и жалкого водевиля написать не в состоянии. Киевский мещанин! Приживал!

    Треплев. Скряга!

    Аркадина. Оборвыш!

    Треплев садится и тихо плачет

    Ничтожество! (Пройдясь в волнении.) Не плачь. Не нужно плакать… (Плачет.) Не надо… (Целует его в лоб, в щеки, в голову.) Милое мое дитя, прости… Прости свою грешную мать. Прости меня несчастную.

    Треплев (обнимает ее.) Если бы ты знала! Я все потерял. Она меня не любит, я уже не могу писать… пропали все надежды…

    Аркадина. Не отчаивайся… Все обойдется. Я сейчас увезу его, она опять тебя полюбит. (Утирает ему слезы.) Будет. Мы уже помирились.

    Треплев (целует ей руки). Да, мама.

    Аркадина (нежно). Помирись и с ним. Не надо дуэли… Ведь не надо?

    Треплев. Хорошо… Только, мама, позволь мне не встречаться с ним. Мне это тяжело… выше сил… (Входит Тригорин.) Вот… Я выйду… (Быстро убирает в шкап лекарства.) А повязку уже доктор сделает…

    Тригорин (ищет в книжке). Страница 121… строки 11 и 12… Вот… (Читает.) «Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее».

    Треплев подбирает с полу повязку и уходит.

    Аркадина (поглядев на часы). Скоро лошадей подадут.

    Тригорин (про себя). Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее.

    Аркадина. У тебя, надеюсь, все уже уложено?

    Тригорин (нетерпеливо). Да, да… (В раздумье.) Отчего в этом призыве чистой души послышалась мне печаль и мое сердце так болезненно сжалось?.. Если тебе когда-нибудь понадобится моя жизнь, то приди и возьми ее. (Аркадиной.) Останемся еще на один день!

    Аркадина отрицательно качает головой.

    Останемся!

    Аркадина. Милый, я знаю, что удерживает тебя здесь. Но имей над собою власть. Ты немного опьянел, отрезвись.

    Тригорин. Будь ты тоже трезва, будь умна, рассудительна, умоляю тебя, взгляни на все это, как истинный друг… (Жмет ей руку.) Ты способна на жертвы… Будь моим другом, отпусти меня…

    Аркадина (в сильном волнении). Ты так увлечен?

    Тригорин. Меня манит к ней! Быть может, это именно то, что мне нужно.

    Аркадина. Любовь провинциальной девочки? О, как ты мало себя знаешь!

    Тригорин. Иногда люди спят на ходу, так вот я говорю с тобою, а сам будто сплю и вижу ее во сне… Мною овладели сладкие, дивные мечты… Отпусти…

    Аркадина (дрожа). Нет, нет… Я обыкновенная женщина, со мною нельзя говорить так… Не мучай меня, Борис… Мне страшно…

    Тригорин. Если захочешь, ты можешь быть необыкновенною. Любовь юная, прелестная, поэтическая, уносящая в мир грёз, — на земле только она одна может дать счастье! Такой любви я не испытал еще… В молодости было некогда, я обивал пороги редакций, боролся с нуждой… Теперь вот она, эта любовь, пришла наконец, манит… Какой же смысл бежать от нее?

    Аркадина (с гневом). Ты сошел с ума!

    Тригорин. И пускай.

    Аркадина. Вы все сговорились сегодня мучить меня! (Плачет.)

    Тригорин (берет себя за голову). Не понимает! Не хочет понять!

    Аркадина. Неужели я уже так стара и безобразна, что со мною можно, не стесняясь, говорить о других женщинах? (Обнимает его и целует.) О, ты обезумел! Мой прекрасный, дивный… Ты, последняя страница моей жизни! (Становится на колени.) Моя радость, моя гордость, мое блаженство… (Обнимает его колени.) Если ты покинешь меня, хотя на один час, то я не переживу, сойду с ума, мой изумительный, великолепный, мой повелитель…

    Тригорин. Сюда могут войти. (Помогает ей встать.)

    Аркадина. Пусть, я не стыжусь моей любви к тебе. (Целует ему руки.) Сокровище мое, отчаянная голова, ты хочешь безумствовать, но я не хочу, не пущу… (Смеется.) Ты мой… ты мой… И этот лоб мой, и глаза мои, я эти прекрасные шелковистые волосы тоже мои… Ты весь мой. Ты такой талантливый, умный, лучший из всех теперешних писателей, ты единственная надежда России… У тебя столько искренности, простоты, свежести, здорового юмора… Ты можешь одним штрихом передать главнее, что характерно для лица или пейзажа, люди у тебя, как живые. О, тебя нельзя читать без восторга! Ты думаешь, это фимиам? Я льщу? Ну, посмотри мне в глаза… посмотри… Похожа я на лгунью? Вот и видишь, я одна умею ценить тебя; одна говорю тебе правду, мой милый, чудный… Поедешь? Да? Ты меня не покинешь?..

    Тригорин. У меня нет своей воли… У меня никогда не было своей воли… Вялый, рыхлый, всегда покорный — неужели это может нравиться женщине? Бери меня, увози, но только не отпускай от себя ни на шаг…

    Аркадина (про себя). Теперь он мой. (Развязно, как ни в чем не бывало.) Впрочем, если хочешь, можешь остаться. Я уеду сама, а ты приедешь потом, через неделю. В самом деле, куда тебе спешить?

    Тригорин. Нет, уж поедем вместе.

    Аркадина. Как хочешь. Вместе, так вместе…

    Пауза.

    Тригорин записывает в книжку.

    Что ты?

    Тригорин. Утром слышал хорошее выражение: «Девичий бор»… Пригодится. (Потягивается.) Значит, ехать? Опять вагоны, станции, буфеты, отбивные котлеты, разговоры…

    Шамраев (входит). Имею честь с прискорбием заявить, что лошади поданы. Пора уже, многоуважаемая, ехать на станцию; поезд приходит в два и пять минут. Так вы же, Ирина Николаевна, сделайте милость, не забудьте навести справочку: где теперь актер Суздальцев? Жив ли? Здоров ли? Вместе пивали когда-то… В «Ограбленной почте» играл неподражаемо… С ним тогда, помню, в Елисаветграде служил трагик Измайлов, тоже личность замечательная… Не торопитесь, многоуважаемая, пять минут еще можно. Раз в одной мелодраме они играли заговорщиков, и когда их вдруг накрыли, то надо было сказать: «Мы попали в западню», а Измайлов — «Мы попали в запендю»… (Хохочет.) Запендю!..

    Пока он говорит, Яков хлопочет около чемоданов, горничная приносит Аркадиной шляпу, манто, зонтик, перчатки; все помогают Аркадиной одеться. Из левой двери выглядывает повар, который немного погодя входит нерешительно. Входит Полина Андреевна, потом Сорин и Медведенко.

    Полина Андреевна (с корзиночкой). Вот вам слив на дорогу… Очень сладкие. Может, захотите полакомиться…

    Аркадина. Вы очень добры, Полина Андреевна.

    Полина Андреевна. Прощайте, моя дорогая! Если что было не так, то простите. (Плачет.)

    Аркадина (обнимает ее). Все было хорошо, все было хорошо. Только вот плакать не нужно.

    Полина Андреевна. Время наше уходит!

    Аркадина. Что же делать!

    Сорин (в пальто с пелериной, в шляпе, с палкой, выходит из левой двери; проходя через комнату). Сестра, пора, как бы не опоздать, в конце концов. Я иду садиться. (Уходит.)

    Медведенко. А я пойду пешком на станцию… провожать. Я живо… (Уходит.)

    Аркадина. До свиданья, мои дорогие… Если будем живы и здоровы, летом опять увидимся…

    Горничная, Яков и повар целуют у нее руку.

    Не забывайте меня. (Подает повару рубль.) Вот вам рубль на троих.

    Повар. Покорнейше благодарим, барыня. Счастливой вам дороги! Много вами довольны!

    Яков. Дай бог час добрый!

    Шамраев. Письмецом бы осчастливили! Прощайте, Борис Алексеевич!

    Аркадина. Где Константин? Скажите ему, что я уезжаю. Надо проститься. Ну, не поминайте лихом. (Якову.) Я дала рубль повару. Это на троих.

    Все уходят вправо. Сцена пуста. За сценой шум, какой бывает, когда провожают. Горничная возвращается, чтобы взять со стола корзину со сливами, и опять уходит.

    Тригорин (возвращаясь). Я забыл свою трость. Она, кажется, там на террасе.

    Идет и у левой двери встречается с Ниной, которая входит.

    Это вы? Мы уезжаем…

    Нина. Я чувствовала, что мы еще увидимся. (Возбужденно.) Борис Алексеевич, я решила бесповоротно, жребий брошен, я поступаю на сцену. Завтра меня уже не будет здесь, я ухожу от отца, покидаю все, начинаю новую жизнь… Я уезжаю, как и вы… в Москву. Мы увидимся там.

    Тригорин (оглянувшись). Остановитесь в «Славянском Базаре»… Дайте мне тотчас же знать… Молчановка, дом Грохольского… Я тороплюсь…

    Пауза.

    Нина. Еще одну минуту…

    Тригорин (вполголоса). Вы так прекрасны… О, какое счастье думать, что мы скоро увидимся!

    Она склоняется к нему на грудь.

    Я опять увижу эти чудные глаза, невыразимо прекрасную, нежную улыбку… эти кроткие черты, выражение ангельской чистоты… Дорогая моя…

    Продолжительный поцелуй.

    Занавес

    Между третьим и четвертым действием проходит два года.

    ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

    Одна из гостиных в доме Сорина, обращенная Константином Треплевым в рабочий кабинет. Направо и налево двери, ведущие во внутренние покои. Прямо стеклянная дверь на террасу. Кроме обычной гостиной мебели, в правом углу письменный стол, возле левой двери турецкий диван, шкап с книгами, книги на окнах, на стульях. — Вечер. Горит одна лампа под колпаком. Полумрак. Слышно, как шумят деревья и воет ветер в трубах. Стучит сторож. Медведенко и Маша входят.

    Маша (окликает). Константин Гаврилыч! Константин Гаврилыч! (Осматриваясь.) Нет никого. Старик каждую минуту все спрашивает, где Костя, где Костя… Жить без него не может…

    Медведенко. Боится одиночества. (Прислушиваясь.) Какая ужасная погода! Это уже вторые сутки.

    Маша (припускает огня в лампе). На озере волны. Громадные.

    Медведенко. В саду темно. Надо бы сказать, чтобы сломали в саду тот театр. Стоит голый, безобразный, как скелет, и занавеска от ветра хлопает. Когда я вчера вечером проходил мимо, то мне показалось, будто кто в нем плакал.

    Маша. Ну, вот…

    Пауза.

    Медведенко. Поедем, Маша, домой!

    Маша (качает отрицательно головой). Я здесь останусь ночевать.

    Медведенко (умоляюще). Маша, поедем! Наш ребеночек, небось, голоден.

    Маша. Пустяки. Его Матрена покормит.

    Пауза.

    Медведенко. Жалко. Уже третью ночь без матери.

    Маша. Скучный ты стал. Прежде, бывало, хоть пофилософствуешь, а теперь все ребенок, домой, ребенок, домой, — и больше от тебя ничего не услышишь.

    Медведенко. Поедем, Маша!

    Маша. Поезжай сам.

    Медведенко. Твой отец не даст мне лошади.

    Маша. Даст. Ты попроси, он и даст.

    Медведенко. Пожалуй, попрошу. Значит, ты завтра приедешь?

    Маша (нюхает табак). Ну, завтра. Пристал…

    Входят Треплев и Полина Андреевна; Треплев принес подушки и одеяло, а Полина Андреевна постельное белье; кладут на турецкий диван, затем Треплев идет к своему столу и садится.

    Зачем это, мама?

    Полина Андреевна. Петр Николаевич просил постлать ему у Кости.

    Маша. Давайте я… (Постилает постель.) Полина Андреевна (вздохнув). Старый что малый… (Подходит к письменному столу и, облокотившись, смотрит в рукопись.)

    Пауза.

    Медведенко. Так я пойду. Прощай, Маша. (Целует у жены руку.) Прощайте, мамаша. (Хочет поцеловать руку у тещи.)

    Полина Андреевна (досадливо). Ну! Иди с богом.

    Медведенко. Прощайте, Константин Гаврилыч.

    Треплев молча подает руку; Медведенко уходит.

    Полина Андреевна (глядя в рукопись). Никто не думал и не гадал, что из вас, Костя, выйдет настоящий писатель. А вот, слава богу, и деньги стали вам присылать из журналов. (Проводит рукой по его волосам.) И красивый стал… Милый Костя, хороший, будьте поласковее с моей Машенькой!..

    Маша (постилая). Оставьте его, мама.

    Полина Андреевна (Треплеву). Она славненькая.

    Пауза.

    Женщине, Костя, ничего не нужно, только взгляни на нее ласково. По себе знаю.

    Треплев встает из-за стола и молча уходит.

    Маша. Вот и рассердили. Надо было приставать!

    Полина Андреевна. Жалко мне тебя, Машенька.

    Маша. Очень нужно!

    Полина Андреевна. Сердце мое за тебя переболело. Я ведь все вижу, все понимаю.

    Маша. Все глупости. Безнадежная любовь — это только в романах. Пустяки. Не нужно только распускать себя и все чего-то ждать, ждать у моря погоды… Раз в сердце завелась любовь, надо ее вон. Вот обещали перевести мужа в другой уезд. Как переедем туда — все забуду… с корнем из сердца вырву.

    Через две комнаты играют меланхолический вальс.

    Полина Андреевна. Костя играет. Значит, тоскует.

    Маша (делает бесшумно два-три тура вальса). Главное, мама, перед глазами не видеть. Только бы дали моему Семену перевод, а там, поверьте, в один месяц забуду. Пустяки все это.

    Открывается левая дверь, Дорн и Медведенко катят в кресле Сорина.

    Медведенко. У меня теперь в доме шестеро. А мука семь гривен пуд.

    Дорн. Вот тут и вертись.

    Медведенко. Вам хорошо смеяться. Денег у вас куры не клюют.

    Дорн. Денег? За тридцать лет практики, мой друг, беспокойной практики, когда я не принадлежал себе ни днем, ни ночью, мне удалось скопить только две тысячи, да и те я прожил недавно за границей. У меня ничего нет.

    Маша (мужу). Ты не уехал?

    Медведенко (виновато). Что ж? Когда не дают лошади!

    Маша (с горькою досадой, вполголоса). Глаза бы мои тебя не видели!

    Кресло останавливается в левой половине комнаты; Полина Андреевна, Маша и Дорн садятся возле; Медведенко, опечаленный, отходит в сторону.

    Дорн. Сколько у вас перемен, однако! Из гостиной сделали кабинет.

    Маша. Здесь Константину Гаврилычу удобнее работать. Он может когда угодно выходить в сад и там думать.

    Стучит сторож.

    Сорин. Где сестра?

    Дорн. Поехала на станцию встречать Тригорина. Сейчас вернется.

    Сорин. Если вы нашли нужным выписать сюда сестру, значит, я опасно болен. (Помолчав.) Вот история, я опасно болен, а между тем мне не дают никаких лекарств.

    Дорн. А чего вы хотите? Валериановых капель? Соды? Хины?

    Сорин. Ну, начинается философия. О, что за наказание! (Кивнув головой на диван.) Это для меня постлано?

    Полина Андреевна. Для вас, Петр Николаевич.

    Сорин. Благодарю вас.

    Дорн (напевает). «Месяц плывет по ночным небесам…»

    Сорин. Вот хочу дать Косте сюжет для повести. Она должна называться так: «Человек, который хотел». «L’homme qui a voulu». В молодости когда-то хотел я сделаться литератором — и не сделался; хотел красиво говорить — и говорил отвратительно (дразнит себя): «и всё и всё такое, того, не того»… и, бывало, резюме везешь, везешь, даже в пот ударит; хотел жениться — и не женился; хотел всегда жить в городе — и вот кончаю свою жизнь в деревне, и все.

    Дорн. Хотел стать действительным статским советником — и стал.

    Сорин (смеется). К этому я не стремился. Это вышло само собою.

    Дорн. Выражать недовольство жизнью в шестьдесят два года, согласитесь, — это не великодушно.

    Сорин. Какой упрямец. Поймите, жить хочется!

    Дорн. Это легкомыслие. По законам природы всякая жизнь должна иметь конец.

    Сорин. Вы рассуждаете, как сытый человек. Вы сыты и потому равнодушны к жизни, вам все равно. Но умирать и вам будет страшно.

    Дорн. Страх смерти — животный страх… Надо подавлять его. Сознательно боятся смерти только верующие в вечную жизнь, которым страшно бывает своих грехов. А вы, во-первых, неверующий, во-вторых — какие у вас грехи? Вы двадцать пять лет прослужили по судебному ведомству — только всего.

    Сорин (смеется). Двадцать восемь…

    Входит Треплев и садится на скамеечке у ног Сорина. Маша все время не отрывает от него глаз.

    Дорн. Мы мешаем Константину Гавриловичу работать.

    Треплев. Нет, ничего.

    Пауза.

    Медведенко. Позвольте вас спросить, доктор, какой город за границей вам больше понравился?

    Дорн. Генуя.

    Треплев. Почему Генуя?

    Дорн. Там превосходная уличная толпа. Когда вечером выходишь из отеля, то вся улица бывает запружена народом. Движешься потом в толпе без всякой цели, туда-сюда, по ломаной линии, живешь с нею вместе, сливаешься с нею психически и начинаешь верить, что в самом деле возможна одна мировая душа, вроде той, которую когда-то в вашей пьесе играла Нина Заречная. Кстати, где теперь Заречная? Где она и как?

    Треплев. Должно быть, здорова.

    Дорн. Мне говорили, будто она повела какую-то особенную жизнь. В чем дело?

    Треплев. Это, доктор, длинная история.

    Дорн. А вы покороче.

    Пауза.

    Треплев. Она убежала из дому и сошлась с Тригориным. Это вам известно?

    Дорн. Знаю.

    Треплев. Был у нее ребенок. Ребенок умер. Тригорин разлюбил ее и вернулся к своим прежним привязанностям, как и следовало ожидать. Впрочем, он никогда не покидал прежних, а по бесхарактерности как-то ухитрился и тут и там. Насколько я мог понять из того, что мне известно, личная жизнь Нины не удалась совершение.

    Дорн. А сцена?

    Треплев. Кажется, еще хуже. Дебютировала она под Москвой в дачном театре, потом уехала в провинцию. Тогда я не упускал ее из виду и некоторое время куда она, туда и я. Бралась она все за большие роли, но играла грубо, безвкусно, с завываниями, с резкими жестами. Бывали моменты, когда она талантливо вскрикивала, талантливо умирала, но это были только моменты.

    Дорн. Значит, все-таки есть талант?

    Треплев. Понять было трудно. Должно быть, есть. Я ее видел, но она не хотела меня видеть, и прислуга не пускала меня к ней в номер. Я понимал ее настроение и не настаивал на свидании.

    Пауза.

    Что же вам еще сказать? Потом я, когда уже вернулся домой, получал от нее письма. Письма умные, теплые, интересные; она не жаловалась, но я чувствовал, что она глубоко несчастна; что ни строчка, то больной, натянутый нерв. И воображение немного расстроено. Она подписывалась Чайкой. В «Русалке» мельник говорит, что он ворон, так она в письмах все повторяла, что она чайка. Теперь она здесь.

    Дорн. То есть как, здесь?

    Треплев. В городе, на постоялом дворе. Уже дней пять как живет там в номере. Я было поехал к ней, и вот Марья Ильинишна ездила, но она никого не принимает. Семен Семенович уверяет, будто вчера после обеда видел ее в поле, в двух верстах отсюда.

    Медведенко. Да, я видел. Шла в ту сторону, к городу. Я поклонился, спросил, отчего не идет к нам в гости. Она сказала, что придет.

    Треплев. Не придет она.

    Пауза.

    Отец и мачеха не хотят ее знать. Везде расставили сторожей, чтобы даже близко не допускать ее к усадьбе. (Отходит с доктором к письменному столу.) Как легко, доктор, быть философом на бумаге и как это трудно на деле!

    Сорин. Прелестная была девушка.

    Дорн. Что-с?

    Сорин. Прелестная, говорю, была девушка. Действительный статский советник Сорин был даже в нее влюблен некоторое время.

    Дорн. Старый ловелас.

    Слышен смех Шамраева.

    Полина Андреевна. Кажется, наши приехали со станции…

    Треплев. Да, я слышу маму.

    Входят Аркадина, Тригорин, за ними Шамраев.

    Шамраев (входя). Мы все стареем, выветриваемся под влиянием стихий, а вы, многоуважаемая, все еще молоды… Светлая кофточка, живость… грация…

    Аркадина. Вы опять хотите сглазить меня, скучный человек!

    Тригорин (Сорину). Здравствуйте, Петр Николаевич! Что это вы все хвораете? Нехорошо! (Увидев Машу, радостно.) Марья Ильинична!

    Маша. Узнали? (Жмет ему руку.)

    Тригорин. Замужем?

    Маша. Давно.

    Тригорин. Счастливы? (Раскланивается с Дорном и с Медведенком, потом нерешительно подходит к Треплеву.) Ирина Николаевна говорила, что вы уже забыли старое и перестали гневаться.

    Треплев протягивает ему руку.

    Аркадина (сыну). Вот Борис Алексеевич привез журнал с твоим новым рассказом.

    Треплев (принимая книгу, Тригорину). Благодарю вас. Вы очень любезны.

    Садятся.

    Тригорин. Вам шлют поклон ваши почитатели… В Петербурге и в Москве вообще заинтересованы вами, и меня всё спрашивают про вас. Спрашивают: какой он, сколько лет, брюнет или блондин. Думают все почему-то, что вы уже не молоды. И никто не знает вашей настоящей фамилии, так как вы печатаетесь под псевдонимом. Вы таинственны, как Железная маска.

    Треплев. Надолго к нам?

    Тригорин. Нет, завтра же думаю в Москву. Надо. Тороплюсь кончить повесть и затем еще обещал дать что-нибудь в сборник. Одним словом — старая история.

    Пока они разговаривают, Аркадина и Полина Андреевна ставят среди комнаты ломберный стол и раскрывают его; Шамраев зажигает свечи, ставит стулья. Достают из шкапа лото.

    Погода встретила меня неласково. Ветер жестокий. Завтра утром, если утихнет, отправлюсь на озеро удить рыбу. Кстати, надо осмотреть сад и то место, где — помните? — играли вашу пьесу. У меня созрел мотив, надо только возобновить в памяти место действия.

    Маша (отцу). Папа, позволь мужу взять лошадь! Ему нужно домой.

    Шамраев (дразнит). Лошадь… домой… (Строго.) Сама видела: сейчас посылали на станцию. Не гонять же опять.

    Маша. Но ведь есть другие лошади… (Видя, что отец молчит, машет рукой.) С вами связываться…

    Медведенко. Я, Маша, пешком пойду. Право…

    Полина Андреевна (вздохнув). Пешком, в такую погоду… (Садится за ломберный стол.) Пожалуйте, господа.

    Медведенко. Ведь всего только шесть верст… Прощай… (Целует жене руку.) Прощайте, мамаша.

    Теща нехотя протягивает ему для поцелуя руку.

    Я бы никого не беспокоил, но ребеночек… (Кланяется всем.) Прощайте… (Уходит; походка виноватая.)

    Шамраев. Небось дойдет. Не генерал.

    Полина Андреевна (стучит по столу). Пожалуйте, господа. Не будем терять времени, а то скоро ужинать позовут.

    Шамраев, Маша и Дорн садятся за стол.

    Аркадина (Тригорину). Когда наступают длинные осенние вечера, здесь играют в лото. Вот взгляните: старинное лото, в которое еще играла с нами покойная мать, когда мы были детьми. Не хотите ли до ужина сыграть с нами партию? (Садится с Тригориным за стол.) Игра скучная, но если привыкнуть к ней, то ничего. (Сдает всем по три карты.)

    Тригорин (перелистывая журнал). Свою новость прочел, а моей даже не разрезал. (Кладет журнал на письменный стол, потом направляется к левой двери; проходя мимо матери, целует ее в голову.)

    Аркадина. А ты, Костя?

    Треплев. Прости, что-то не хочется… Я пройдусь. (Уходит.)

    Аркадина. Ставка — гривенник. Поставьте за меня, доктор.

    Дорн. Слушаю-с.

    Маша. Все поставили? Я начинаю… Двадцать два!

    Аркадина. Есть.

    Маша. Три!..

    Дорн, Так-с.

    Маша. Поставили три? Восемь! Восемьдесят один! Десять!

    Шамраев. Не спеши.

    Аркадина. Как меня в Харькове принимали, батюшки мои, до сих пор голова кружится!

    Маша. Тридцать четыре!

    За сценой играют меланхолический вальс.

    Аркадина. Студенты овацию устроили… Три корзины, два венка и вот… (Снимает с груди брошь и бросает на стол.)

    Шамраев. Да, это вещь…

    Маша. Пятьдесят!..

    Дорн. Ровно пятьдесят?

    Аркадина. На мне был удивительный туалет… Что-что, а уж одеться я не дура.

    Полина Андреевна. Костя играет. Тоскует, бедный.

    Шамраев. В газетах бранят его очень.

    Маша. Семьдесят семь!

    Аркадина. Охота обращать внимание.

    Тригорин. Ему не везет. Все никак не может попасть в свой настоящий тон. Что-то странное, неопределенное, порой даже похожее на бред. Ни одного живого лица.

    Маша. Одиннадцать!

    Аркадина (оглянувшись на Сорина). Петруша, тебе скучно?

    Пауза.

    Спит.

    Дорн. Спит действительный статский советник.

    Маша. Семь! Девяносто!

    Тригорин. Если бы я жил в такой усадьбе, у озера, то разве я стал бы писать? Я поборол бы в себе эту страсть и только и делал бы, что удил рыбу.

    Маша. Двадцать восемь!

    Тригорин. Поймать ерша или окуня — это такое блаженство!

    Дорн. А я верю в Константина Гаврилыча. Что-то есть! Что-то есть! Он мыслит образами, рассказы его красочны, ярки, и я их сильно чувствую. Жаль только, что он не имеет определенных задач. Производит впечатление, и больше ничего, а ведь на одном впечатлении далеко не уедешь. Ирина Николаевна, вы рады, что у вас сын писатель?

    Аркадина. Представьте, я еще не читала. Все некогда.

    Маша. Двадцать шесть!

    Треплев тихо входит и идет к своему столу.

    Шамраев (Тригорину). А у нас, Борис Алексеевич, осталась ваша вещь.

    Тригорин. Какая?

    Шамраев. Как-то Константин Гаврилыч застрелил чайку, и вы поручили мне заказать из нее чучело.

    Тригорин. Не помню. (Раздумывая.) Не помню!

    Маша. Шестьдесят шесть! Один!

    Треплев (распахивает окно, прислушивается). Как темно! Не понимаю, отчего я испытываю такое беспокойство.

    Аркадина. Костя, закрой окно, а то дует.

    Треплев закрывает окно.

    Маша. Восемьдесят восемь!

    Тригорин. У меня партия, господа.

    Аркадина (весело). Браво! браво!

    Шамраев. Браво!

    Аркадина. Этому человеку всегда и везде везет. (Встает.) А теперь пойдемте закусить чего-нибудь. Наша знаменитость не обедала сегодня. После ужина будем продолжать. (Сыну.) Костя, оставь свои рукописи, пойдем есть.

    Треплев. Не хочу, мама, я сыт.

    Аркадина. Как знаешь. (Будит Сорина.) Петруша, ужинать! (Берет Шамраева под руку.) Я расскажу вам, как меня принимали в Харькове…

    Полина Андреевна тушит на столе свечи, потом она и Дорн катят кресло. Все уходят в левую дверь; на сцене остается один Треплев за письменным столом.

    Треплев (собирается писать; пробегает то, что уже написало). Я так много говорил о новых формах, а теперь чувствую, что сам мало-помалу сползаю к рутине. (Читает.) «Афиша на заборе гласила… Бледное лицо, обрамленное темными волосами…» Гласила, обрамленное… Это бездарно. (Зачеркивает.) Начну с того, как героя разбудил шум дождя, а остальное все вон. Описание лунного вечера длинно и изысканно. Тригорин выработал себе приемы, ему легко… У него на плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса — вот и лунная ночь готова, а у меня я трепещущий свет, и тихое мерцание звезд, и далекие звуки рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе… Это мучительно.

    Пауза.

    Да, я все больше и больше прихожу к убеждению, что дело не в старых и не в новых формах, а в том, что человек пишет, не думая ни о каких формах, пишет, потому что это свободно льется из его души.

    Кто-то стучит в окно, ближайшее к столу.

    Что такое? (Глядит в окно.) Ничего не видно… (Отворяет стеклянную дверь и смотрит в сад.) Кто-то пробежал вниз по ступеням. (Окликает.) Кто здесь?

    Уходит; слышно, как он быстро идет по террасе; через полминуты возвращается с Ниной Заречной.

    Нина! Нина!

    Нина кладет ему голову на грудь и сдержанно рыдает.

    (Растроганный.) Нина! Нина! Это вы… вы… Я точно предчувствовал, весь день душа моя томилась ужасно. (Снимает с нее шляпу и тальму.) О, моя добрая, моя ненаглядная, она пришла! Не будем плакать, не будем.

    Нина. Здесь есть кто-то.

    Треплев. Никого.

    Нина. Заприте двери, а то войдут.

    Треплев. Никто не войдет.

    Нина. Я знаю, Ирина Николаевна здесь. Заприте двери…

    Треплев (запирает правую дверь на ключ, подходит к левой). Тут нет замка. Я заставлю креслом. (Ставит у двери кресло.) Не бойтесь, никто не войдет.

    Нина (пристально глядит ему в лицо). Дайте я посмотрю на вас. (Оглядываясь.) Тепло, хорошо… Здесь тогда была гостиная. Я сильно изменилась?

    Треплев. Да… Вы похудели, и у вас глаза стали больше. Нина, как-то странно, что я вижу вас. Отчего вы не пускали меня к себе? Отчего вы до сих пор не приходили? Я знаю, вы здесь живете уже почти неделю… Я каждый день ходил к вам по нескольку раз, стоял у вас под окном, как нищий.

    Нина. Я боялась, что вы меня ненавидите. Мне каждую ночь все снится, что вы смотрите на меня и не узнаете. Если бы вы знали! С самого приезда я все ходила тут… около озера. Около вашего дома была много раз и не решалась войти. Давайте сядем.

    Садятся.

    Сядем и будем говорить, говорить. Хорошо здесь, тепло, уютно… Слышите — ветер? У Тургенева есть место: «Хорошо тому, кто в такие ночи сидит под кровом дома, у кого есть теплый угол». Я — чайка… Нет, не то. (Трет себе лоб.) О чем я? Да… Тургенев… «И да поможет господь всем бесприютным скитальцам»… Ничего. (Рыдает.)

    Треплев. Нина, вы опять… Нина!

    Нина. Ничего, мне легче от этого… Я уже два года не плакала. Вчера поздно вечером я пошла посмотреть в саду, цел ли наш театр. А он до сих пор стоит. Я заплакала в первый раз после двух лет, и у меня отлегло, стало яснее на душе. Видите, я уже не плачу. (Берет его за руку.) Итак, вы стали уже писателем… Вы писатель, я — актриса… Попали и мы с вами в круговорот… Жила я радостно, по-детски — проснешься утром и запоешь; любила вас, мечтала о славе, а теперь? Завтра рано утром ехать в Елец в третьем классе… с мужиками, а в Ельце образованные купцы будут приставать с любезностями. Груба жизнь!

    Треплев. Зачем в Елец?

    Нина. Взяла ангажемент на всю зиму. Пора ехать.

    Треплев. Нина, я проклинал вас, ненавидел, рвал ваши письма и фотографии, но каждую минуту я сознавал, что душа моя привязана к вам навеки. Разлюбить вас я не в силах, Нина. С тех пор, как я потерял вас и как начал печататься, жизнь для меня невыносима, — я страдаю… Молодость мою вдруг как оторвало, и мне кажется, что я уже прожил на свете девяносто лет. Я зову вас, целую землю, по которой вы ходили; куда бы я ни смотрел, всюду мне представляется ваше лицо, эта ласковая улыбка, которая светила мне в лучшие годы моей жизни…

    Нина (растерянно). Зачем он так говорит, зачем он так говорит?

    Треплев. Я одинок, не согрет ничьей привязанностью, мне холодно, как в подземелье, и, что бы я ни писал, все это сухо, черство, мрачно. Останьтесь здесь, Нина, умоляю вас, или позвольте мне уехать с вами!

    Нина быстро надевает шляпу и тальму.

    Нина, зачем? Бога ради, Нина… (Смотрит, как она одевается.)

    Пауза.

    Нина. Лошади мои стоят у калитки. Не провожайте, я сама дойду… (Сквозь слезы.) Дайте воды…

    Треплев (дает ей напиться). Вы куда теперь?

    Нина. В город.

    Пауза.

    Ирина Николаевна здесь?

    Треплев. Да… В четверг дяде было нехорошо, мы ей телеграфировали, чтобы она приехала.

    Нина. Зачем вы говорите, что целовали землю, по которой я ходила? Меня надо убить. (Склоняется к столу.) Я так утомилась! Отдохнуть бы… отдохнуть! (Поднимает голову.) Я — чайка… Не то. Я — актриса. Ну, да! (Услышав смех Аркадиной и Тригорина, прислушивается, потом бежит к левой двери и смотрит в замочную скважину.) И он здесь… (Возвращаясь к Треплеву.) Ну, да… Ничего… Да… Он не верил в театр, все смеялся над моими мечтами, и мало-помалу я тоже перестала верить и пала духом… А тут заботы любви, ревность, постоянный страх за маленького… Я стала мелочною, ничтожною, играла бессмысленно… Я не знала, что делать с руками, не умела стоять на сцене, не владела голосом. Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно. Я — чайка. Нет, не то… Помните, вы подстрелили чайку? Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил… Сюжет для небольшого рассказа… Это не те… (Трет себе лоб.) О чем я?.. Я говорю о сцене. Теперь уж я не так… Я уже настоящая актриса, я играю с наслаждением, с восторгом, пьянею на сцене и чувствую себя прекрасной. А теперь, пока живу здесь, я все хожу пешком, все хожу и думаю, думаю и чувствую, как с каждым днем растут мои душевные силы… Я теперь знаю, понимаю, Костя, что в нашем деле — все равно, играем мы на сцене или пишем — главное не слава, не блеск, не то, о чем я мечтала, а уменье терпеть. Умей нести свой крест и веруй. Я верую и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни.

    Треплев (печально). Вы нашли свою дорогу, вы знаете, куда идете, а я все еще ношусь в хаосе грез и образов, не зная, для чего и кому это нужно. Я не верую и не знаю, в чем мое призвание.

    Нина (прислушиваясь). Тсс… Я пойду. Прощайте. Когда я стану большою актрисой, приезжайте взглянуть на меня. Обещаете? А теперь… (Жмет ему руку.) Уже поздно. Я еле на ногах стою… я истощена, мне хочется есть…

    Треплев. Останьтесь, я дам вам поужинать…

    Нина. Нет, нет… Не провожайте, я сама дойду… Лошади мои близко… Значит, она привезла его с собою? Что ж, все равно. Когда увидите Тригорина, то не говорите ему ничего… Я люблю его. Я люблю его даже сильнее, чем прежде… Сюжет для небольшого рассказа… Люблю, люблю страстно, до отчаяния люблю. Хорошо было прежде, Костя! Помните? Какая ясная, теплая, радостная, чистая жизнь, какие чувства, — чувства, похожие на нежные, изящные цветы… Помните? (Читает.) «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, — словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли. Уже тысячи веков, как земля не носит на себе ни одного живого существа, и эта бедная луна напрасно зажигает свой фонарь. На лугу уже не просыпаются с криком журавли, и майских жуков не бывает слышно в липовых рощах…» (Обнимает порывисто Треплева и убегает в стеклянную дверь.)

    Треплев (после паузы). Нехорошо, если кто-нибудь встретит ее в саду и потом скажет маме. Это может огорчить маму…

    В продолжение двух минут молча рвет все свои рукописи и бросает под стол, потом отпирает правую дверь и уходит.

    Дорн (стараясь отворить левую дверь). Странно. Дверь как будто заперта… (Входит и ставит на место кресло.) Скачка с препятствиями.

    Входят Аркадина, Полина Андреевна, за ними Яков с бутылками и Маша, потом Шамраев и Тригорин.

    Аркадина. Красное вино и пиво для Бориса Алексеевича ставьте сюда, на стол. Мы будем играть и пить. Давайте садиться, господа.

    Полина Андреевна (Якову). Сейчас же подавай и чай. (Зажигает свечи, садится за ломберный стол.)

    Шамраев (подводит Тригорина к шкапу). Вот вещь, о которой я давеча говорил… (Достает из шкапа чучело чайки.) Ваш заказ.

    Тригорин (глядя на чайку). Не помню! (Подумав.) Не помню!

    Направо за сценой выстрел; все вздрагивают.

    Аркадина (испуганно). Что такое?

    Дорн. Ничего. Это, должно быть, в моей походной аптеке что-нибудь лопнуло. Не беспокойтесь. (Уходит в правую дверь, через полминуты возвращается.) Так и есть. Лопнула склянка с эфиром. (Напевает.) «Я вновь пред тобою стою очарован…»

    Аркадина (садясь за стол). Фуй, я испугалась. Это мне напомнило, как… (Закрывает лицо руками.) Даже в глазах потемнело…

    Дорн (перелистывая журнал, Тригорину). Тут месяца два назад была напечатана одна статья… письмо из Америки, и я хотел вас спросить, между прочим… (берет Тригорина за талию и отводит к рампе)… так как я очень интересуюсь этим вопросом… (Тоном ниже, вполголоса.) Уведите отсюда куда-нибудь Ирину Николаевну. Дело в том, что Константин Гаврилович застрелился…

    Занавес

    ↑

    О вкусах — или хорошо или ничего (лат.).

    ↑

    как следует (франц.).

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%87%d0%b0%d0%b9%d0%ba%d0%b0/feed/ 0 1387
    Холстомер https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/ https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:41 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/

    Холстомер

    Aproximadamente 11.520 palavras.

    Холстомер
    https://ru.wikisource.org/wiki/Холстомер_(Толстой)

    Холстомер

    I · II · III · IV · V · VI · VII · VIII · IX · X · XI · XII

    Посвящается памяти М. А. Стаховича

    ГЛАВА I

    Всё выше и выше поднималось небо, шире расплывалась заря, белее становилось матовое серебро росы, безжизненнее становился серп месяца, звучнее — лес, люди начинали подниматься, и на барском конном дворе чаще и чаще слышалось фырканье, возня по соломе и даже сердитое визгливое ржанье столпившихся и повздоривших за что-то лошадей.

    — Но-о! успеешь! проголодались! — сказал старый табунщик, отворяя скрипящие ворота. — Куда? — крикнул он, замахиваясь на кобылку, которая сунулась было в ворота.

    Табунщик Нестер был одет в казакин, подпоясанный ремнем с набором, кнут у него был захлестнут через плечо, и хлеб в полотенце был за поясом. В руках он нес седло и уздечку.

    Лошади нисколько не испугались и не оскорбились насмешливым тоном табунщика, они сделали вид, что им все равно, и неторопливо отошли от ворот, только одна старая караковая гривастая кобыла приложила ухо и быстро повернулась задом. При этом случае молодая кобылка, стоявшая сзади и до которой это вовсе не касалось, взвизгнула и поддала задом первой попавшейся лошади.

    — Но-о! — еще громче и грознее закричал табунщик в направился в угол двора.

    Из всех лошадей, находившихся на варке (их было около сотни), меньше всех нетерпения показывал пегий мерин, стоявший одиноко в углу под навесом и, прищурив глаза, лизавший дубовую соху сарая. Неизвестно, какой вкус находил в этом пегий мерин, но выражение его было серьезно и задумчиво, когда он это делал.

    — Балуй! — опять тем же тоном обратился к нему табунщик, подходя к нему и кладя на навоз подле него седло и залоснившийся потник.

    Пегий мерин перестал лизать и, не шевелясь, долго смотрел на Нестера. Он не засмеялся, не рассердился, не нахмурился, а понес только всем животом и тяжело, тяжело вздохнул и отвернулся. Табунщик обнял его шею и надел уздечку.

    — Что вздыхаешь? — сказал Нестер.

    Мерин взмахнул хвостом, как будто говоря: «Так, ничего, Нестер». Нестер положил на него потник и седло, причем мерин приложил уши, выражая, должно быть, свое неудовольствие, но его только выбранили за это дрянью и стали стягивать подпруги. При этом мерин надулся, но ему всунули палец в рот и ударили коленом в живот, так что он должен был выпустить дух. Несмотря на то, когда зубом подтягивали трок, он еще раз приложил уши и даже оглянулся. Хотя он знал, что это не поможет, он все-таки считал нужным выразить, что ему это неприятно и всегда будет показывать это. Когда он был оседлан, он отставил оплывшую правую ногу и стал жевать удила, тоже по каким-то особенным соображениям, потому что пора ему было знать, что в удилах не может быть никакого вкуса.

    Нестер по короткому стремени влез на мерина, размотал кнут, выпростал из-под колена казакин, уселся на седле особенной, кучерской, охотничьей, табунщичьей посадкой и дернул за поводья. Мерин поднял голову, изъявляя готовность идти, куда прикажут, но не тронулся с места. Он знал, что, прежде чем ехать, многое еще будут кричать, сидя на нем, приказывать другому табунщику Ваське и лошадям. Действительно, Нестер стал кричать: «Васька! а Васька! Маток выпустил, что ль? Куда ты, лешой! Но! Аль спишь. Отворяй, пущай наперед матки пройдут» — и т. д.

    Ворота заскрипели, Васька, сердитый и заспанный, держа лошадь в поводу, стоял у вереи и пропускал лошадей. Лошади одна за одной, осторожно ступая по соломе и обнюхивая ее, стали проходить: молодые кобылки, стригуны, сосунчики и тяжелые матки, осторожно, по одной, в воротах пронося свои утробы. Молодые кобылки теснились иногда по двое, по трое, кладя друг другу головы через спины, и торопились ногами в воротах, за что всякий раз получали бранные слова от табунщиков. Сосунчики бросались к ногам иногда чужих маток и звонко ржали, отзываясь на короткое гоготанье маток.

    Молодая кобылка-шалунья, как только выбралась за ворота, загнула вниз и набок голову, взнесла задом и взвизгнула; но все-таки не посмела забежать вперед серой старой, осыпанной гречкой Жулдыбы, которая тихим, тяжелым шагом, с боку на бок переваливая брюхо, степенно шла, как всегда, впереди всех лошадей.

    За несколько минут столь оживленный полный варок печально опустел; грустно торчали столбы под пустыми навесами, и виднелась одна измятая, унавоженная солома. Как ни привычна была эта картина опустения пегому мерину, она, должно быть, грустно подействовала на него. Он медленно, как бы кланяясь, опустил и поднял голову, вздохнул, насколько ему позволял стянутый трок, и, ковыляя своими погнутыми нерасходившимися ногами, побрел за табуном, унося на своей костлявой спине старого Нестера.

    «Знаю: теперь, как выедем на дорогу, он станет высекать огонь и закурит свою деревянную трубочку в медной оправе и с цепочкой,— думал мерин. — Я рад этому, потому что рано поутру, с росой, мне приятен этот запах и напоминает много приятного; досадно только, что с трубочкой в зубах старик всегда раскуражится, что-то вообразит о себе и сядет боком, непременно боком; а мне больно с этой стороны. Впрочем, бог с ним, мне не в новости страдать для удовольствия других. Я даже стал уже находить какое-то лошадиное удовольствие в этом. Пускай его хорохорится, бедняк. Ведь только и храбриться ему одному, пока его никто не видит, пускай сидит боком»,— рассуждал мерин и, осторожно ступая покоробленными ногами, шел посередине дороги.

    ГЛАВА II

    Пригнав табун к реке, около которой должны были пастись лошади, Нестер слез и расседлал. Табун между тем уже медленно стал разбираться по не сбитому еще лугу, покрытому росой и паром, поднимавшимся одинаково от луга и от реки, огибавшей его.

    Сняв уздечку с пегого мерина, Нестер почесал его под шеей, в ответ на что мерин, в знак благодарности и удовольствия, закрыл глаза. «Любит, старый пес!» — проговорил Нестер. Мерин же нисколько не любил этого чесанья и только из деликатности притворялся, что оно ему приятно, он помотал головой в знак согласия. Но вдруг, совершенно неожиданно и без всякой причины, Нестер, предполагая, может быть, что слишком большая фамильярность может дать ложные о своем значении мысли пегому мерину, Нестер без всякого приготовления оттолкнул от себя голову мерина и, замахнувшись уздой, очень больно ударил пряжкой узды мерина по сухой ноге и, ничего не говоря, пошел на бугорок к пню, около которого он сиживал обыкновенно.

    Поступок этот хотя и огорчил пегого мерина, он не показал никакого вида и, медленно помахивая вылезшим хвостом и принюхиваясь к чему-то и только для рассеянья пощипывая траву, пошел к реке. Не обращая никакого вниманья на то, что выделывали вокруг него обрадованные утром молодые кобылки, стригунки и сосунчики, и зная, что здоровее всего, особенно в его лета, прежде напиться хорошенько натощак, а потом уже есть, он выбрал где поотложее и просторнее берег и, моча копыты и щетку ног, всунул храп в воду и стал сосать воду сквозь свои прорванные губы, поводить наполнявшимися боками и от удовольствия помахивать своим жидким пегим хвостом с оголенной репицею.

    Бурая кобылка, забияка, всегда дразнившая старика и делавшая ему всякие неприятности, и тут по воде подошла к нему, как будто по своей надобности, но только с тем, чтобы намутить ему воду перед носом. Но пегий уж напился и, как будто не замечая умысла бурой кобылки, спокойно вытащил одну за другой свои увязшие ноги, отряхнул голову и, отойдя в сторонку от молодежи, принялся есть. На различные манеры отставляя ноги и не топча лишней травы, он, почти не разгибаясь, ел ровно три часа. Наевшись так, что брюхо у него повисло, как мешок на худых крутых ребрах, он установился ровно на всех четырех больных ногах так, чтобы было как можно менее больно, особенно правой передней ноге, которая была слабее всех, и заснул.

    Бывает старость величественная, бывает гадкая, бывает жалкая старость. Бывает и гадкая и величественная вместе. Старость пегого мерина была именно такого рода.

    Мерин был роста большого — не менее двух аршин трех вершков. Мастью он было вороно-пегий. Таким он был, но теперь вороные пятна стали грязно-бурого цвета. Пежина его составлялась из трех пятен: одно на голове с кривой, сбоку носа, лысиной и до половины шеи. Длинная и засоренная репьями грива была где белая, где буроватая. Другое пятно шло вдоль правого бока и до половины живота; третье пятно на крупе, захватывая верхнюю часть хвоста и до половины ляжек. Остаток хвоста был белесоватый, пестрый. Большая костлявая голова с глубокими впадинами над глазами и отвисшей, разорванной когда-то черной губой тяжело и низко висела на выгнутой от худобы, как будто деревянной шее. Из-за отвисшей губы виден был прикушенный на сторону черноватый язык и желтые остатки съеденных нижних зубов. Уши, из которых одно было разрезано, опускались низко по бокам и изредка только лениво поводились, чтобы спугивать липших мух. Один клок еще длинный от челки висел сзади за ухом, открытый лоб был углублен и шершав, на просторных салазках мешками висела кожа. На шее и голове жилы связались узлами, вздрагивавшими и дрожавшими при каждом прикосновении мухи. Выражение лица было строго-терпеливое, глубокомысленное и страдальческое. Передние ноги его были дугой согнуты в коленях, на обоих копытах были наплывы, и на одной, на которой пежина доходила до половины ноги, около колена была в кулак большая шишка. Задние ноги были свежее; но стерты на ляжках, видимо, давно, и шерсть уже не зарастала на этих местах. Все ноги казались несоразмерно длинны по худобе стана. Ребра, хотя и крутые, были так открыты и обтянуты, что шкура, казалось, присохла к лощинкам между ними. Холка и спина были испещрены старыми побоями, и сзади была еще свежая опухшая и гноящаяся болячка; черная репица хвоста с обозначавшимися на ней позвонками торчала длинная и почти голая. На буром крупе, около хвоста, была заросшая белыми волосами в ладонь рана, вроде укуса, другая рана-рубец видна была в передней лопатке. Задние коленки и хвост были нечисты от постоянного расстройства желудка. Шерсть по всему телу, хотя и короткая, стояла торчком. Но, несмотря на отвратительную старость этой лошади, невольно задумывался, взглянув на нее, а знаток сразу бы сказал, что это была в свое время замечательно хорошая лошадь.

    Знаток сказал бы даже, что была только одна порода в России, которая могла дать такую широкую кость, такие громадные мослаки, такие копыты, такую тонкость кости ноги, такой постанов шеи, главное, такую кость головы, глаз — большой, черный и светлый, и такие породистые комки жил около головы и шеи, тонкую шкуру и волос. Действительно, было что-то величественное в фигуре этой лошади и в страшном соединении в ней отталкивающих признаков дряхлости, усиленной пестротой шерсти, и приемов и выражения самоуверенности и спокойствия сознательной красоты и силы.

    Как живая развалина, он стоял одиноко посереди росистого луга, а недалеко от него слышались топот, фырканье, молодое ржанье, взвизгиванье рассыпавшегося табуна.

    ГЛАВА III

    Солнце уже выбралось выше леса и ярко блестело на траве и извивах реки. Роса обсыхала и собиралась каплями, кое-где, около болотца и над лесом, как дымок, расходился последний утренний пар. Тучки кудрявились, но ветру еще не было. За рекой щетинкой стояла зеленая, свертывавшаяся в трубку рожь, и пахло свежей зеленью и цветом. Кукушка куковала с прихрипываньем из леса, и Нестер, развалившись на спину, считал, сколько лет ему еще жить. Жаворонки поднимались над рожью и лугом. Запоздалый заяц попался между табуна и, выскочив на простор, сел у куста и прислушивался. Васька задремал, уткнув голову в траву, кобылки еще просторнее, обойдя его, рассыпались понизу. Старые, пофыркивая, прокладывали по росе светлый следок и все выбирали такое место, где бы никто не мешал им, но уж не ели, а только закусывали вкусными травками. Весь табун незаметно подвигался в одном направлении. И опять старая Жулдыба, степенно выступая впереди других, показывала возможность идти дальше. Молодая, в первый раз ожеребившаяся, вороная Мушка беспрестанно гоготала и, подняв хвост, фыркала на своего лиловенького сосунчика, который, дрожа коленами, ковылял около ней. Караковая холостая Ласточка, как атласная, гладкая и блестящая шерстью, опустив голову так, что черная шелковистая челка закрывала ей лоб и глаза, играла с травою,— щипнет и бросит и стукнет мокрой от росы ногой с пушистой щеткой. Один из старших сосунчиков, должно быть воображая себе какую-нибудь игру, уже двадцать шесть раз подняв панашем коротенький кудрявый хвостик, обскакал кругом своей матки, которая спокойно щипала траву, успев уже привыкнуть к характеру своего сына, и только изредка косилась на него большим черным глазом. Один из самых маленьких сосунов, черный, головастый, с удивленно торчащей между ушами челкой и хвостиком, свернутым еще на ту сторону, на которую он был загнут в брюхе матери, уставив уши и тупые глаза, не двигаясь с места, пристально смотрел на сосуна, который скакал и пятился, неизвестно, завидуя или осуждая, зачем он это делает. Которые сосут, подталкивая носом, которые, неизвестно почему, несмотря на зовы матерей, бегут маленькой, неловкой рысцой прямо в противуположную сторону, как будто отыскивая что-то, и потом, неизвестно для чего, останавливаются и ржут отчаянно-пронзительным голосом; которые лежат боком вповалку, которые учатся есть траву, которые чешутся задней ногой за ухом. Две еще жеребые кобылы ходят отдельно и, медленно передвигая ноги, все еще едят. Видно, что их положение уважаемо другими, и никто из молодежи не решается подходить и мешать. Ежели и вздумает какая-нибудь шалунья подойти близко к ним, то одного движенья уха и хвоста достаточно, чтобы показать им всю неприличность их поведенья.

    Стригунки, годовалые кобылки притворяются уж большими и степенными и редко подпрыгивают и сходятся с веселыми компаниями. Они чинно едят траву, выгибая свои лебединые стриженые шейки, и, как будто у них тоже есть хвосты, помахивают своими веничками. Так же, как большие, некоторые ложатся, катаются или чешут друг друга. Самая веселая компания составляется из двухлеток-трехлеток и холостых кобыл. Они ходят почти все вместе и отдельно веселой девичьей гурьбой. Между ними слышится топот, взвизгиванье, ржанье, брыканье. Они сходятся, кладут головы друг другу через плечи, обнюхиваются, прыгают и иногда, всхрапнув и подняв трубой хвост, полурысью, полутропотой гордо и кокетливо пробегают перед товарками. Первой красавицей и затейщицей между всей этой молодежью была шалунья бурая кобылка. Что она затевала, то делали и другие; куда она шла, туда за ней шла и вся гурьба красавиц. Шалунья была в особенно игривом расположенье в это утро. Веселый стих нашел на нее так, как он находит и на людей. Еще на водопое, подшутив над стариком, она побежала вдоль по воде, притворилась, что испугалась чего-то, храпнула и во все ноги понеслась в поле, так что Васька должен был скакать за ней и за другими, увязавшимися за ней. Потом, поев немного, она начала валяться, потом дразнить старух тем, что заходила вперед их, потом отбила одного сосунка и начала бегать за ним, как будто желая укусить его. Мать испугалась и бросила есть, сосунчик кричал жалким голосом, но шалунья ничем даже не тронула его, а только попугала его и доставила зрелище товаркам, которые с сочувствием смотрели на ее проделки. Потом она затеяла вскружить голову чалой лошадке, на которой далеко за рекой по ржам проезжал мужичок с сохою. Она остановилась, гордо, несколько набок, подняла голову, встряхнулась и заржала сладким, нежным и протяжным голосом. И шалость, и чувство, и некоторая грусть выражались в этом ржанье. В нем было и желанье, и обещанье любви, и грусть по ней.

    Вон дергач, в густом тростнике, перебегая с места на место, страстно зовет к себе свою подругу, вон и кукушка и перепел поют любовь, и цветы по ветру пересылают свою душистую пыль друг другу.

    «И я и молода, и хороша, и сильна,— говорило ржанье шалуньи,— а мне не дано было до сей поры испытать сладость этого чувства, не только не дано испытать, но ни один любовник, ни один еще не видал меня».

    И многозначащее ржанье грустно и молодо отозвалось низом и полем и издалека донеслось до чалой лошадки. Она подняла уши и остановилась. Мужик ударил ее лаптем, но чалая лошадка была очарована серебряным звуком далекого ржанья и заржала тоже. Мужик рассердился, дернул ее вожжами и ударил так лаптем по брюху, что она не успела докончить своего ржанья и пошла дальше. Но чалой лошадке стало сладко и грустно, и из далеких ржей долго еще долетали до табуна звуки начатого страстного ржанья и сердитого голоса мужика.

    Ежели от одного звука этого голоса чалая лошадка могла ошалеть так, что забыла свою должность, что бы было с ней, ежели бы она видела всю красавицу шалунью, как она, насторожив уши, растопырив ноздри, втягивая в себя воздух и куда-то порываясь и дрожа всем своим молодым и красивым телом, звала ее.

    Но шалунья долго не задумывалась над своими впечатленьями. Когда голос чалого замолк, она насмешливо поржала еще и, опустив голову, стала копать ногой землю, а потом пошла будить и дразнить пегого мерина. Пегий мерин был всегдашним мучеником и шутом этой счастливой молодежи. Он страдал от этой молодежи больше, чем от людей. Ни тем, ни другим он не делал зла. Людям он был нужен, но за что же мучали его молодые лошади?

    ГЛАВА IV

    Он был стар, они были молоды; он был худ, они были сыты; он был скучен, они были веселы. Стало быть, он был совсем чужой, посторонний, совсем другое существо, и нельзя было жалеть его. Лошади жалеют только самих себя и изредка только тех, в шкуре кого они себя легко могут представить. Но ведь не виноват же был пегий мерин в том, что он был стар и тощ и уродлив?.. Казалось бы, что нет. Но по-лошадиному он был виноват, и правы были всегда только те, которые были сильны, молоды и счастливы, те, у которых было все впереди, те, у которых от ненужного напряженья дрожал каждый мускул и колом поднимался хвост кверху. Может быть, что и сам пегий мерин понимал это и в спокойные минуты соглашался, что он виноват тем, что прожил уже жизнь, что ему надо платить за эту жизнь; но он все-таки был лошадь и не мог удерживаться часто от чувств оскорбленья, грусти и негодованья, глядя на всю эту молодежь, казнившую его за то самое, чему все они будут подлежать в конце жизни. Причиной безжалостности лошадей было тоже и аристократическое чувство. Каждая из них вела свою родословную по отцу или по матери от знаменитого Сметанки, пегий же был неизвестно какого рода; пегий был пришлец, купленный три года тому назад за восемьдесят рублей ассигнациями на ярманке.

    Бурая кобылка, как будто прогуливаясь, подошла к самому носу пегого мерина и толкнула его. Он уж знал, что это такое, и, не открывая глаз, приложил уши и оскалился. Кобылка повернулась задом и сделала вид, что хочет ударить его. Он открыл глаза и отошел в другую сторону. Спать ему уже не хотелось, и он начал есть. Снова шалунья, сопутствуемая своими подругами, подошла к мерину. Двухлетняя лысая кобылка, очень глупая, всегда подражавшая и во всем следовавшая за бурой, подошла с ней вместе и, как всегда поступают подражатели, начала пересаливать то самое, что делала зачинщица. Бурая кобылка обыкновенно подходила как будто по своему делу и проходила мимо самого носа мерина, не глядя на него, так что он решительно не знал, сердиться или нет, и это было действительно смешно. Она сделала это и теперь, но лысая, шедшая за ней и особенно развеселившаяся, уже прямо грудью ударила мерина. Он снова оскалил зубы, взвизгнул и с прытью, которую нельзя бы было ожидать от него, бросился за ней и укусил ее в ляжку. Лысенькая ударила всем задом и тяжело ударила старика по худым голым ребрам. Старик захрипел даже, хотел броситься еще, но потом раздумал и, тяжело вздохнув, отошел в сторону. Должно быть, вся молодежь табуна приняла за личное оскорбление дерзость, которую позволил себе пегий мерин в отношении лысой кобылки, и весь остальной день ему решительно не давали кормиться и ни на минуту не давали покоя, так что табунщик несколько раз унимал их и не мог понять, что с ними сделалось. Мерин так был обижен, что сам подошел к Нестеру, когда старик собрался гнать назад табун, и почувствовал себя счастливее и покойнее, когда его оседлали и сели на него.

    Бог знает, о чем думал старик мерин, унося на своей спине старика Нестера. С горечью ли думал он о неотвязчивой и жестокой молодежи, или, с свойственной старикам презрительной и молчаливой гордостью, прощал своих обидчиков, только он ничем не проявил своих размышлений до самого дома. В этот вечер к Нестеру приехали кумовья, и, прогоняя табун мимо дворовых изб, он заметил телегу с лошадью, привязанную к его крыльцу. Загнав табун, он так поторопился, что, не сняв седла, пустил на двор мерина и, крикнув Ваське, чтоб он расседлал табунного, запер ворота и пошел к кумовьям. Вследствие ли оскорбления, нанесенного лысой кобылке, Сметанкиной правнучке, «коростовой дрянью», купленной на конной и не знающей отца и матери, и оскорбленного поэтому аристократического чувства всего варка, или вследствие того, что мерин в высоком седле без седока представлял странно фантастическое для лошадей зрелище, только на варке произошло в эту ночь что-то необыкновенное. Все лошади, молодые и старые, с оскаленными зубами бегали за мерином, гоняя его по двору, раздавались звуки копыт об его худые бока и тяжелое кряхтение. Мерин не мог более переносить этого, не мог более избегать ударов. Он остановился посередине двора, на лице его выразилось отвратительное слабое озлобление бессильной старости, потом отчаяние; он приложил уши, и вдруг что-то такое сделал, отчего все лошади вдруг затихли. Подошла самая старая кобыла Вязопуриха, понюхала мерина и вздохнула. Вздохнул и мерин.

    ГЛАВА V

    Посередине освещенного луной двора стояла высокая худая фигура мерина с высоким седлом, с торчащей шишкой луки. Лошади неподвижно и в глубоком молчании стояли вокруг него, как будто они что-то новое, необыкновенное узнали от него. И точно, новое и неожиданное они узнали от него.

    Вот что они узнали от него.

    НОЧЬ 1-я

    — Да, я сын Любезного первого и Бабы. Имя мое по родословной Мужик первый. Я Мужик первый по родословной, я Холстомер по-уличному, прозванный так толпою за длинный и размашистый ход, равного которому не было в России. По происхождению нет в мире лошади выше меня по крови. Я никогда бы не сказал вам этого. К чему? Вы бы никогда не узнали меня. Как не узнавала меня Вязопуриха, бывшая со мной вместе в Хреновом и теперь только признавшая меня. Вы бы и теперь не поверили мне, ежели бы не было свидетельства этой Вязопурихи. Я бы никогда не сказал вам этого. Мне не нужно лошадиное сожаление. Но вы хотели этого. Да, я тот Холстомер, которого отыскивают и не находят охотники, тот Холстомер, которого знал сам граф и сбыл с завода за то, что я обежал его любимца Лебедя.

    Когда я родился, я не знал, что такое значит пегий , Я думал, что я лошадь. Первое замечание о моей шерсти, помню, глубоко поразило меня и мою мать. Я родился, должно быть, ночью, к утру я, уже облизанный матерью, стоял на ногах. Помню, что мне все чего-то хотелось и все мне казалось чрезвычайно удивительно и вместе чрезвычайно просто. Денники у нас были в длинном теплом коридоре, с решетчатыми дверьми, сквозь которые все видно было. Мать подставляла мне соски, а я был так еще невинен, что тыкал носом то ей под передние ноги, то под комягу. Вдруг мать оглянулась на решетчатую дверь и, перенесши через меня ногу, посторонилась. Дневальный конюх смотрел к нам в денник через решетку.

    — Ишь ты, Баба-то ожеребилась,— сказал он и стал отворять задвижку; он взошел по свежей постилке и обнял меня руками. — Глянь-ка, Тарас,— крикнул он,— пегой какой, ровно сорока.

    Я рванулся от него и спотыкнулся на колени.

    — Вишь, чертенок,— проговорил он.

    Мать обеспокоилась, но не стала защищать меня и, только тяжело-тяжело вздохнув, отошла немного в сторону. Пришли конюха и стали смотреть меня. Один побежал объявить конюшему. Все смеялись, глядя на мои пежины, и давали мне разные странные названия. Не только я, но и мать не понимала значения этих слов. До сих пор между нами и всеми моими родными не было ни одного пегого. Мы не думали, чтоб в этом было что-нибудь дурное. Сложение же и силу мою и тогда все хвалили.

    — Вишь, какой шустрый,— говорил конюх,— не удержишь.

    Через несколько времени пришел конюший и стал удивляться на мой цвет, он даже казался огорченным.

    — И в кого такая уродина,— сказал он,— генерал его теперь не оставит в заводе. Эх, Баба, посадила ты меня,— обратился он к моей матери. — Хоть бы лысого ожеребила, а то вовсе пегого!

    Мать моя ничего не отвечала и, как всегда в подобных случаях, опять вздохнула.

    — И в какого черта он уродился, точно мужик,— продолжал он,— в заводе нельзя оставить, срам, а хорош, очень хорош,— говорил и он, говорили и все, глядя на меня. Через несколько дней пришел и сам генерал посмотреть на меня, и опять все чему-то ужасались и бранили меня и мою мать за цвет моей шерсти. «А хорош, очень хорош»,— повторял всякий, кто только меня видел.

    До весны мы жили в маточной все порознь, каждый при своей матери, только изредка, когда снег на крышах варков стал уже таять от солнца, нас с матерями стали выпускать на широкий двор, устланный свежей соломой. Тут в первый раз я узнал всех своих родных, близких и дальних. Тут из разных дверей я видел, как выходили с своими сосунками все знаменитые кобылы того времени. Тут была старая Голанка, Мушка — Сметанкина дочь, Краснуха, верховая Доброхотиха, все знаменитости того времени, все собирались тут с своими сосунками, похаживали по солнышку, катались по свежей соломе и обнюхивали друг друга, как и простые лошади. Вид этого варка, наполненного красавицами того времени, я не могу забыть до сих пор. Вам странно думать и верить, что и я был молод и резов, но это так было. Тут была эта самая Вязопуриха, тогда еще годовалым стригунчиком — милой, веселой и резвой лошадкой; но, не в обиду будь ей сказано, несмотря на то, что она редкостью по крови теперь считается между вами, тогда она была из худших лошадей того приплода. Она сама вам подтвердит это.

    Пестрота моя, так не нравившаяся людям, чрезвычайно понравилась всем лошадям; все окружили меня, любовались и заигрывали со мною. Я начал уже забывать слова людей о моей пестроте и чувствовал себя счастливым. Но скоро я узнал первое горе в моей жизни, и причиной его была мать. Когда уже начало таять, воробьи чирикали под навесом и в воздухе сильнее начала чувствоваться весна, мать моя стала переменяться в обращении со мною. Весь нрав ее изменился; то она вдруг без всякой причины начинала играть, бегая по двору, что совершенно не шло к ее почтенному возрасту; то задумывалась и начинала ржать; то кусала и брыкала в своих сестер-кобыл; то начинала обнюхивать меня и недовольно фыркать; то, выходя на солнце, клала свою голову чрез плечо своей двоюродной сестре Купчихе и долго задумчиво чесала ей спину и отталкивала меня от сосков. Один раз пришел конюший, велел надеть на нее недоуздок,— и ее повели из денника. Она заржала, я откликнулся ей и бросился за нею; но она и не оглянулась на меня. Конюх Тарас схватил меня в охапку, в то время как затворяли дверь за выведенной матерью. Я рванулся, сбил конюха в солому,— но дверь была заперта, и я только слышал все удалявшееся ржание матери. И в ржании этом я уже не слышал призыва, а слышал другое выражение. На ее голос далеко отозвался могущественный голос, как я после узнал, Доброго первого, который с двумя конюхами по сторонам шел на свидание с моею матерью. Я не помню, как вышел Тарас из моего денника: мне было слишком грустно. Я чувствовал, что навсегда потерял любовь своей матери. И все оттого, что я пегий, думал я, вспоминая слова людей о своей шерсти, и такое зло меня взяло, что я стал биться об стены денника головой и коленами — и бился до тех пор, пока не вспотел и не остановился в изнеможении.

    Через несколько времени мать вернулась ко мне. Я слышал, как она рысцой и непривычным ходом подбегала к нашему деннику, по коридору. Ей отворили дверь, я не узнал ее, как она помолодела и похорошела. Она обнюхала меня, фыркнула и начала гоготать. По всему выражению ее я видел, что она меня не любила. Она рассказывала мне про красоту Доброго и про свою любовь к нему. Свидания эти продолжались, и между мною и матерью отношения становились холоднее и холоднее.

    Скоро нас выпустили на траву. С этой поры я узнал новые радости, которые мне заменили потерю любви моей матери. У меня были подруги и товарищи, мы вместе учились есть траву, ржать так же, как и большие, и, подняв хвосты, скакать кругами вокруг своих матерей. Это было счастливое время. Мне все прощалось, все меня любили, любовались мною и снисходительно смотрели на все, что бы я ни сделал. Это продолжалось недолго. Тут скоро случилось со мной ужасное. — Мерин вздохнул тяжело-тяжело и пошел прочь от лошадей.

    Заря уже давно занялась. Заскрипели ворота, вошел Нестер. Лошади разошлись. Табунщик оправил седло на мерине и выгнал табун.

    ГЛАВА VI

    НОЧЬ 2-Я

    Как только лошади были загнаны, они опять столпились вокруг пегого.

    — В августе месяце нас разлучили с матерью,— продолжал пегий, — и я не чувствовал особенного горя. Я видел, что мать моя носила уже меньшого моего брата, знаменитого Усана, и я уже не был тем, чем был прежде. Я не ревновал, но я чувствовал, что становился холодней к ней. Кроме того, я знал, что, оставив мать, я поступлю в общее отделение жеребят, где мы стояли по двое и по трое,— и каждый день всей гурьбой молодежи выходили на воздух. Я стоял в одном деннике с Милым. Милый был верховый, и впоследствии на нем ездил император, и его изображали на картинках и в статуях. Тогда он еще был простой сосунок, с глянцевитой нежной шерстью, лебединой шейкой и, как струнки, ровными и тонкими ногами. Он был всегда весел, добродушен и любезен; всегда был готов играть, лизаться и подшутить над лошадью или человеком. Мы с ним невольно подружились, живя вместе, и дружба эта продолжалась во все время нашей молодости. Он был весел и легкомыслен. Он тогда уже начинал любить, заигрывал с кобылками и смеялся над моей невинностью. И, на мое несчастье, я из самолюбия стал подражать ему; и очень скоро увлекся любовью. И эта ранняя склонность моя была причиной величайшей перемены моей судьбы. Случилось так, что я увлекся.

    Вязопуриха была старше меня одним годом, мы с нею были особенно дружны; но под конец осени я заметил, что она начала дичиться меня... ...Но я не стану рассказывать всей этой несчастной истории моей первой любви, она сама помнит мое безумное увлечение, окончившееся для меня самой важной переменой в моей жизни. Табунщики бросились гонять ее и бить меня. Вечером меня загнали в особый денник; я ржал целую ночь, как будто предчувствуя события завтрашнего дня.

    Наутро пришли в коридор моего денника генерал, конюший, конюха и табунщики, и начался страшный крик. Генерал кричал на конюшего, конюший оправдывался, что он не велел меня пускать, а что это самовольно сделали конюха. Генерал сказал, что он всех перепорет, а жеребчиков нельзя держать. Конюший обещался, что все исполнит. Они затихли и ушли. Я ничего не понимал, но я видел, что что-то такое замышлялось обо мне.

    На другой день после этого я уже навеки перестал ржать, я стал тем, что я теперь. Весь свет изменился в моих глазах. Ничто мне не стало мило, я углубился в себя и стал размышлять. Сначала мне все было постыло. Я перестал даже пить, есть и ходить, а уж об игре и думать нечего. Иногда мне приходило в голову взбрыкнуть, поскакать, поржать; но сейчас же представлялся страшный вопрос: зачем? к чему? И последние силы пропадали.

    Один раз меня проваживали вечером, в то время как табун гнали с поля. Я издалека еще увидал облако пыли с неясными знакомыми очертаниями всех наших маток. Я услыхал веселое гоготанье и топот. Я остановился, несмотря на то, что веревка недоуздка, за который меня тянул конюх, резала мне затылок, и стал смотреть на приближающийся табун, как смотрят на всегда потерянное и невозвратимое счастие. Они приближались, и я различал по одной — все мне знакомые, красивые, величавые, здоровые и сытые фигуры. Кое-кто из них тоже оглянулся на меня. Я не чувствовал боль от дерганья недоуздка конюха. Я забылся и невольно, по старой памяти, заржал и побежал рысью; но ржание мое отозвалось грустно, смешно и нелепо. В табуне не засмеялись,— но я заметил, как многие из них из приличия отвернулись от меня. Им, видимо, и гадко, и жалко, и совестно, а главное — смешно было на меня. Им смешно было на мою тонкую невыразительную шею, большую голову (я похудел в это время), на мои длинные, неуклюжие ноги и на глупый аллюр рысцой, который я, по старой привычке, предпринял вокруг конюха. Никто не отозвался на мое ржание, все отвернулись от меня. Я вдруг все понял, понял, насколько я навсегда стал далек от всех их, и не помню, как пришел домой за конюхом.

    Я уже и прежде показывал склонность к серьезности и глубокомыслию, теперь же во мне сделался решительный переворот. Моя пежина, возбуждавшая такое странное презрение в людях, мое странное неожиданное несчастье и еще какое-то особенное положение мое на заводе, которое я чувствовал, но никак еще не мог объяснить себе, заставили меня углубиться в себя. Я задумывался над несправедливостью людей, осуждавших меня за то, что я пегий, я задумывался о непостоянстве материнской и вообще женской любви и зависимости ее от физических условий, и главное, я задумывался над свойствами той странной породы животных, с которыми мы так тесно связаны и которых мы называем людьми,— теми свойствами, из которых вытекала особенность моего положения на заводе, которую я чувствовал, но не мог понять. Значение этой особенности и свойств людских, на которых она была основана, открылось мне по следующему случаю.

    Это было зимою во время праздников. Целый день мне не давали корму и не поили меня. Как я после узнал, это происходило потому, что конюх был пьян. В этот же день конюший взошел ко мне, посмотрел, что нет корму, и начал ругать самыми дурными словами конюха, которого здесь не было, потом ушел. На другой день конюх с другим товарищем взошел в наш денник задавать нам сена, я заметил, что он особенно был бледен и печален; в особенности в выражении длинной спины его было что-то значительное и вызывающее сострадание. Он сердито бросил сено за решетку; я сунулся было головой чрез его плечо; но он кулаком так больно ударил меня по храпу, что я отскочил. Он еще ударил меня сапогом по животу.

    — Кабы не этот коростовый,— сказал он,— ничего бы не было.

    — А что? — спросил другой конюх.

    — Небось графских не ходит проведывать, а своего жеребенка по два раза в день наведывает.

    — Разве отдали ему пегого-то? —спросил другой.

    — Продали, подарили ли, пес их ведает. Графских хоть всех голодом помори — ничего, а вот как смел его жеребенку корму не дать. Ложись,— говорит,— и ну бузовать. Христианства нет. Скотину жалчей человека, креста, видно, на нем нет, сам считал, варвар. Генерал так не парывал, всю спину исполосовал, видно, христианской души нет.

    То, что они говорили о сечении и о христианстве, я хорошо понял,— но для меня совершенно было темно тогда, что такое значили слова: своего, его жеребенка, из которых я видел, что люди предполагали какую-то связь между мною и конюшим. В чем состояла эта связь, я никак не мог понять тогда. Только гораздо уже после, когда меня отделили от других лошадей, я понял, что это значило. Тогда же я никак не мог понять, что такое значило то, что меня называли собственностью человека. Слова: моя лошадь, относимые ко мне, живой лошади, казались мне так же странны, как слова: моя земля, мой воздух, моя вода.

    Но слова эти имели на меня огромное влияние. Я не переставая думал об этом и только долго после самых разнообразных отношении с людьми понял, наконец, значение, которое приписывается людьми этим странным словам. Значение их такое: люди руководятся в жизни не делами, а словами. Они любят не столько возможность делать или не делать что-нибудь, сколько возможность говорить о разных предметах условленные между ними слова. Таковые слова, считающиеся очень важными между ними, суть слова: мой, моя, мое, которые они говорят про различные вещи, существа и предметы, даже про землю, про людей и про лошадей. Про одну и ту же вещь они условливаются, чтобы только один говорил — мое . И тот, кто про наибольшее число вещей по этой условленной между ними игре говорит мое , тот считается у них счастливейшим. Для чего это так, я не знаю; но это так. Я долго прежде старался объяснить себе это какою-нибудь прямою выгодою; но это оказалось несправедливым.

    Многие из тех людей, которые меня, например, называли своей лошадью, не ездили на мне, но ездили на мне совершенно другие. Кормили меня тоже не они, а совершенно другие. Делали мне добро опять-таки не они — те, которые называли меня своей лошадью, а кучера, коновалы и вообще сторонние люди. Впоследствии, расширив круг своих наблюдений, я убедился, что не только относительно нас, лошадей, понятие мое не имеет никакого другого основания, как низкий и животный людской инстинкт, называемый ими чувством или правом собственности. Человек говорит: «дом мой», и никогда не живет в нем, а только заботится о постройке и поддержании дома. Купец говорит: «моя лавка». «Моя лавка сукон», например,— и не имеет одежды из лучшего сукна, которое есть у него в лавке. Есть люди, которые землю называют своею, а никогда не видали этой земли и никогда по ней не проходили. Есть люди, которые других людей называют своими, а никогда не видали этих людей; и все отношение их к этим людям состоит в том, что они делают им зло. Есть люди, которые женщин называют своими женщинами или женами, а женщины эти живут с другими мужчинами. И люди стремятся в жизни не к тому, чтобы делать то, что они считают хорошим, а к тому, чтобы называть как можно больше вещей своими . Я убежден теперь, что в этом-то и состоит существенное различие людей от нас. И потому, не говоря уже о других наших преимуществах перед людьми, мы уже по одному этому смело можем сказать, что стоим в лестнице живых существ выше, чем люди: деятельность людей — по крайней мере, тех, с которыми я был в сношениях, руководима словами, наша же — делом. И вот это право говорить обо мне моя лошадь получил конюший и от этого высек конюха. Это открытие сильно поразило меня и вместе с теми мыслями и суждениями, которые вызывала в людях моя пегая масть, и с задумчивостью, вызванною во мне изменою моей матери, заставило меня сделаться тем серьезным и глубокомысленным мерином, которым я есмь.

    Я был трижды несчастлив: я был пегий, я был мерин, и люди вообразили себе обо мне, что я принадлежал не богу и себе, как это свойственно всему живому, а что я принадлежал конюшему.

    Последствий того, что они вообразили себе это обо мне, было много. Первое из них уж было то, что меня держали отдельно, кормили лучше, чаще гоняли на корде и раньше запрягли. Меня запрягли в первый раз по третьему году. Я помню, как в первый раз сам конюший, который воображал, что я ему принадлежу, с толпою конюхов стали запрягать меня, ожидая от меня буйства или противодействия. Они скрянчили мне губу. Они обвили меня веревками, заводя в оглобли; они надели мне на спину широкий ременный крест и привязали его к оглоблям, чтоб я не бил задом; а я ожидал только случая показать свою охоту и любовь к труду.

    Они удивлялись, что я пошел, как старая лошадь. Меня стали проезжать, и я стал упражняться в беганье рысью. С каждым днем я делал большие и большие успехи, так что чрез три месяца сам генерал и многие другие хвалили мой ход. Но странное дело,— именно потому, что они воображали себе, что я не свой, а конюшего, ход мой получал для них совсем другое значение.

    Жеребцов, моих братьев, проезжали на бегу, вымеряли их пронос, выходили смотреть на них, ездили в золоченых дрожках, накидывали на них дорогие попоны. Я ездил в простых дрожках конюшего по его делам в Чесменку и другие хутора. Все это происходило оттого, что я был пегий, а главное потому, что я был, по их мнению, не графский, а собственность конюшего.

    Завтра, если будем живы, я расскажу вам, какое главное последствие имело для меня это право собственности, которое воображал себе конюший.

    Весь этот день лошади почтительно обращались с Холстомером. Но обращение Нестера было так же грубо. Чалый жеребеночек мужика, уже подходя к табуну, заржал, и бурая кобылка опять кокетничала.

    ГЛАВА VII

    НОЧЬ 3-я

    Народился месяц, и узенький серп его освещал фигуру Холстомера, стоявшего посередине двора. Лошади толпились около него.

    — Главное удивительное последствие для меня того, что я был не графский, не божий, а конюшего,— продолжал пегий,— было то, что то, что составляет главную заслугу нашу,— резвый ход, сделалось причиной моего изгнания. Проезжали на кругу Лебедя, а конюший из Чесменки подъехал на мне и стал у круга. Лебедь прошел мимо нас. Он хорошо ехал, но он все-таки щеголял, не было в нем той спорости, которую я выработал в себе, того, чтобы мгновенно при прикосновении одной ноги отделялась другая и не тратилось бы ни малейшего усилия праздно, а всякое усилие двигало бы вперед. Лебедь прошел мимо нас. Я потянулся в круг, конюший не задержал меня. «А что, померять моего Пегаша?» — крикнул он, и когда Лебедь поравнялся другой раз, он пустил меня. У того уж была набрана скорость, и потому я отстал на первом заезде, но во второй я стал набирать на него, стал близиться к дрожкам, стал равняться, обходить и обошел. Попытали другой раз — то же самое. Я был резвее. И это привело всех в ужас. Решили, чтобы скорее продать меня подальше, чтобы и слуху не было. «А то узнает граф — и беда!» Так говорили они. И меня продали барышнику в Коренной. У барышника я пробыл недолго. Меня купил гусар, приезжавший за ремонтом. Все это было так несправедливо, так жестоко, что я был рад, когда меня вывели из Хреновой и навсегда разлучили со всем, что мне было родно и мило. Мне было слишком тяжело между ними. Им предстояли любовь, почести, свобода, мне — труд, унижения, унижения, труд, и до конца моей жизни! За что? За то, что я был пегий и что от этого я должен был сделаться чьею-то лошадью.

    Дальше в этот вечер Холстомер не мог рассказывать. На варке случилось событие, переполошившее всех лошадей. Купчиха, жеребая запоздавшая кобыла, слушавшая сначала рассказ, вдруг повернулась и медленно отошла под сарай и там начала кряхтеть так громко, что все лошади обратили на нее внимание, потом она легла, потом опять встала, опять легла. Старые матки поняли, что с ней, но молодежь пришла в волненье и, оставив мерина, окружила больную. К утру был новый жеребенок, качавшийся на ножках. Нестер кликнул конюшего, и кобылу с жеребенком отвели в денник, а лошадей погнали без нее.

    ГЛАВА VIII

    НОЧЬ 4-я

    Вечером, когда ворота затворили и все затихло, пегий продолжал так:

    — Много наблюдений над людьми и лошадьми успел я сделать во время всех моих переходов из рук в руки. Дольше всего я был у двух хозяев: у князя, гусарского офицера, потом у старушки, жившей у Николы Явленного.

    У гусарского офицера я провел лучшее время моей жизни.

    Хотя он был причиной моей погибели, хотя он ничего и никого никогда не любил, я любил его и люблю его именно за это. Мне нравилось в нем именно то, что он был красив, счастлив, богат и потому никого не любил. Вы понимаете это наше высокое лошадиное чувство. Его холодность, его жестокость, моя зависимость от него придавали особенную силу моей любви к нему. Убей, загони меня, думал я, бывало, в наши хорошие времена, я тем буду счастливее.

    Он купил меня у барышника, которому за восемьсот рублей продал меня конюший. Он купил меня за то, что ни у кого не было пегих лошадей. Это было мое лучшее время. У него была любовница. Я знал это потому, что каждый день возил его к ней и ее, и иногда возил их вместе. Любовница его была красавица, и он был красавец, и кучер у него был красавец. И я всех их любил за это. И мне было хорошо жить. Жизнь моя проходила так: с утра приходил конюх чистить меня, не сам кучер, а конюх. Конюх был молодой молодчик, взятый из мужиков. Он отворял дверь, выпускал пар лошадиный, выкидывал навоз, снимал попоны и начинал ерзать щеткой по телу и скребницей класть беловатые ряды плоти на избитый шипами накатник пола. Я шутливо покусывал его за рукав, я постукивал ногой. Потом подводили одного за другим к чану холодной воды, и малый любовался на гладкие своего труда пежины, на ногу, прямую, как стрела, с широким копытом, и на лоснящийся круп и спину, хоть спать ложись. За высокие решетки закладывали сено, всыпали овес в дубовые ясли. Приходил Феофан, старший кучер.

    Хозяин и кучер были похожи. И тот и другой ничего не боялись и никого не любили, кроме себя, и за это все любили их. Феофан ходил в красной рубахе и плисовых штанах и поддевке. Я любил, когда он, бывало, в праздник, напомаженный, в поддевке, зайдет в конюшню и крикнет: «Ну, животина, забыла!»— и толканет рукояткой вилок меня по ляжке, но никогда не больно, а только для шутки. Я тотчас же понимал шутку и, прикладывая ухо, щелкал зубами.

    Был у нас вороной жеребец из пары. Меня по ночам запрягали и с ним. Полкан этот не понимал шуток, а был просто зол, как черт. И с ним рядом стоял, через стойло, и, бывало, серьезно грызся. Феофан не боялся его. Бывало, подойдет прямо, крикнет, кажется, убьет,— нет, мимо, и Феофан наденет оброть. Раз мы с ним в паре понесли вниз по Кузнецкому. Ни хозяин, ни кучер не испугались, оба смеялись, кричали на народ и сдерживали и поворачивали, так никого и не задавили.

    В их службе я потерял лучшие свои качества и половину жизни. Тут меня и опоили и разбили на ноги. Но несмотря на то, это было лучшее время моей жизни. В двенадцать приходили, впрягали, мазали копыты, смачивали челку и гриву и вводили в оглобли.

    Сани были камышовые плетеные, бархатные, сбруя с маленькими серебряными пряжечками, вожжи шелковые и одно время — филе. Запряжка была такая, что, когда все поводки, ремешки были прилажены и застегнуты, нельзя было разобрать, где кончается запряжка и начинается лошадь. Запрягут в сарае на развязке. Выйдет Феофан с задом шире плеч, в красном кушаке под мышки, оглядит запряжку, сядет, заправит кафтан, выставит ногу в стремя, пошутит что-нибудь всегда, привесит кнут, которым почти никогда не стегнет меня, только для порядка, и скажет: «Пущай!» И, играя каждым шагом, я трогаю из ворот, и кухарка, вышедшая выплеснуть помои, останавливается на пороге, и мужики, привезшие на двор дрова, таращат глаза. Выедет, проедет и станет. Выйдут лакеи, подъедут кучера, и пойдут разговоры. Всё ждут, часа три иногда стоим у подъезда, изредка проезжаем, заворачиваем и опять становимся.

    Наконец зашумят в дверях, выбежит во фраке седой Тихон с брюшком: «Подавай!» Тогда не было этой глупой манеры говорить: «вперед», как будто я не знаю, что ездят не назад, а вперед. Чмокнет Феофан. Подъедет, и выходит торопливо-небрежно, как будто ничего удивительного нет ни в этих санях, ни в лошади, ни в Феофане, который изогнет спину и вытянет руки так, как их, кажется, держать долго нельзя, выйдет князь в кивере и шинели с бобровым седым воротником, закрывающим румяное, чернобровое красивое лицо, которое бы никогда закрывать не надо, выйдет, побрякивая саблей, шпорами и медными задниками калош, ступая по ковру, как будто торопясь и не обращая внимания на меня и на Феофана, то, на что смотрят и чем любуются все, кроме его. Чмокнет Феофан, я влягу в поводья, и честно, шагом подъедем, станем; я покошусь на князя, взмахну кровной головой и тонкой челкой. Князь в духе, иногда пошутит с Феофаном, Феофан ответит, чуть оборачивая красивую голову, и, не спуская рук, делает чуть заметное, понятное для меня движение вожжами, и раз-раз-раз, все шире и шире, содрогаясь каждым мускулом и кидая снег с грязью под передок, я еду. Тогда тоже не было нынешней глупой манеры кричать: «О!» — как будто у кучера болит что-нибудь, а непонятное: «Пади берегись!» — «Пади берегись!»— покрикивает Феофан, и народ сторонится, и останавливается, и шею кривит, оглядываясь на красавца мерина, красавца кучера и красавца барина.

    Любил я перегнать рысака. Когда, бывало, мы издалека завидим с Феофаном упряжь, достойную нашего усилия, и мы, летя, как вихрь, медленно начинаем наплывать ближе и ближе, уж я кидаю грязь в спинку саней, равняюсь с седоком и над головой фыркаю ему, равняюсь с седелкой, с дугой, уж не вижу его и слышу только-сзади себя все удаляющиеся его звуки. А князь, и Феофан, и я — мы все молчим и делаем вид, что мы просто едем по своему делу, что мы и не замечаем тех, которые попадаются нам на пути на плохих лошадях. Любил я перегнать, но любил я также встретиться с хорошим рысаком; один миг, звук, взгляд, и мы уж разъехались и опять одиноко летим, каждый в свою сторону.

    Заскрипели ворота, и послышались голоса Нестера и Васьки.

    НОЧЬ 5-я

    Погода начала изменяться. Было пасмурно, с утра и росы не было, но тепло, и комары липли. Как только табун загнали, лошади собрались вокруг пегого, и он так кончил свою историю:

    — Счастливая жизнь моя кончилась скоро. Я прожил так только два года. В конце второй зимы случилось самое радостное для меня событие и вслед за ним самое большое мое несчастие. Это было на масленице, я повез князя на бег. На бегу ехали Атласный и Бычок. Не знаю, что он делал там в беседке, но знаю, что он вышел и велел Феофану въехать в круг. Помню, меня ввели в круг, поставили, и поставили Атласного. Атласный ехал с поддужным, я, как был, в городских санках. В завороте я его кинул; и хохот и рев восторга приветствовали меня.

    Когда меня проваживали, за мной ходила толпа. И человек пять предлагали князю тысячи. Он только смеялся, показывая свои белые зубы.

    — Нет,— говорил он,— то не лошадь, а друг, горы золота не возьму. До свиданья, господа,— расстегнул полость, сел.

    — На Стожинку! — Это была квартира его любовницы. И мы полетели. Это был наш последний счастливый день.

    Мы приехали к ней. Он называл ее своею. А она полюбила другого и уехала с ним. Он узнал это у нее на квартире. Было пять часов, и он, не отпрягая меня, поехал за ней. Чего никогда не было: меня стегали кнутом и пускали скакать. В первый раз я сделал сбой, и мне совестно стало, и я хотел поправиться; но вдруг я услыхал, князь кричал не своим голосом: «Валяй!» И свистнул кнут и резнул меня, и я поскакал, ударяя ногой в железо передка. Мы догнали ее за двадцать пять верст. Я довез его, но дрожал всю ночь и не мог ничего есть. Наутро мне дали воды. Я выпил и навек перестал быть той лошадью, какою я был. Я болел, меня мучали и калечили — лечили, как это называют люди. Сошли копыты, сделались наливы, и ноги согнулись, груди не стало и появилась вялость и слабость во всем. Меня продали барышнику. Он меня кормил морковью и еще чем-то и сделал из меня что-то совсем непохожее на меня, но такое, что могло обмануть незнающего. Ни силы, ни езды во мне уже не было. Кроме того, барышник мучал меня тем, что, как только приходили покупатели, он входил в мой денник и начинал больным кнутом стегать и пугать меня, так что доводил до бешенства. Потом затирал рубцы от кнута и выводил. У барышника купила меня старушка. Ездила она все к Николе Явленному и секла кучера. Кучер плакал в моем стойле. И тут я узнал, что слезы имеют приятный соленый вкус. Потом старушка умерла. Приказчик ее взял меня в деревню и продал краснорядцу, потом я объелся пшеницы и еще хуже заболел. Меня продали мужику. Там я пахал, почти ничего не ел, и мне подрезали ногу сошниками. Я опять болел. Цыган выменял меня. Он мучал меня ужасно и, наконец, продал здешнему приказчику. И вот я здесь.

    Все молчали. Стал накрапывать дождь.

    ГЛАВА IX

    Возвращаясь домой в следующий вечер, табун наткнулся на хозяина с гостем. Жулдыба, подходя к дому, покосилась на две мужские фигуры: один был молодой хозяин в соломенной шляпе, другой высокий, толстый, обрюзгший военный. Старуха покосилась на людей и, прижав, прошла подле него; остальные — молодежь — переполошились, замялись, особенно когда хозяин с гостем нарочно вошли в середину лошадей, что-то показывая друг другу и разговаривая.

    — Вот эту я у Воейкова купил — серую в яблоках,— говорил хозяин.

    — А эта молодая вороная белоножка чья? — хороша,— говорил гость. Они перебрали много лошадей, забегая и останавливая. Заметили и бурую кобылку.

    — Это от верховых хреновских осталась у меня порода,— сказал хозяин.

    Они не могли рассмотреть всех лошадей на ходу. Хозяин закричал Нестера, и старик, торопливо постукивая каблуками бока пегого, рысцой выбежал вперед. Пегий ковылял, припадая на одну ногу, но бежал так, что видно было, он ни в каком случае не стал бы роптать, даже ежели бы ему велели бежать так, насколько хватит силы, на край света. Он даже готов был бежать навскачь и даже покушался на это с правой ноги.

    — Вот лучше этой кобылы — я смело могу сказать — нет лошади в России,— сказал хозяин, указывая на одну из кобыл. Гость похвалил. Хозяин взволнованно заходил, забегал, показывал и рассказывал историю и породу каждой лошади. Гостю, очевидно, было скучно слушать хозяина, и он придумывал вопросы, чтобы было похоже, что и он интересуется этим.

    — Да, да,— говорил он рассеянно.

    — Ты взгляни,— говорил хозяин, не отвечая,— ноги взгляни... Дорого досталась, да уж у меня третьяк от нее и едет.

    — Хорошо едет? — сказал гость.

    Так перебрали почти всех лошадей, и показывать больше нечего было. И они замолчали.

    — Ну что ж, пойдем?

    — Пойдем. — Они пошли в ворота. Гость рад был, что кончилось показыванье и что пойдут домой, где можно поесть, попить, покурить, и видимо повеселел. Проходя мимо Нестера, который, сидя на пегом, ожидал еще приказаний, гость хлопнул большой жирной рукой по крупу пегого.

    — Вот расписной-то! — сказал он. — Такой-то у меня был пегий, помнишь, я тебе рассказывал.

    Хозяин услыхал, что говорят не об его лошадях, и не слушал, а, оглядываясь, продолжал смотреть на табун.

    Вдруг над самым ухом его послышалось глупое, слабое, старческое ржание. Это заржал пегий, не кончил и, как будто сконфузился, оборвал. Ни гость, ни хозяин не обратили внимания на это ржанье и прошли домой. Холстомер узнал в обрюзгшем старике своего любимого хозяина, бывшего блестящего богача-красавца Серпуховского.

    ГЛАВА X

    Дождь продолжал моросить. На варке было пасмурно, а в барском доме было совсем другое. У хозяина был накрыт роскошный вечерний чай в роскошной гостиной. За чаем сидели хозяин, хозяйка и приезжий гость.

    Хозяйка беременная, что очень заметно было по ее поднявшемуся животу, прямой, выгнутой позе, по полноте и в особенности по глазам, внутрь кротко и важно смотревшим большим глазам, сидела за самоваром.

    Хозяин держал в руках ящик особенных десятилетних сигар, каких ни у кого не было, по его словам, и сбирался похвастать ими перед гостем. Хозяин был красавец лет двадцати пяти, свежий, холеный, расчесанный. Он дома был одет в свежую широкую, толстую пару, сделанную в Лондоне. На цепочке у него были крупные дорогие брелоки. Запонки рубашки были большие, тоже массивные, золотые, с бирюзой. Борода была à la Наполеон III, и мышиные хвостики были напомажены и торчали так, как только могли это произвести в Париже. На хозяйке было платье шелковой кисеи с большими пестрыми букетами, на голове большие золотые, какие-то особенные шпильки в густых русых, хоть и не вполне своих, но прекрасных волосах. На руках было много браслетов и колец, и всё дорогие. Самовар был серебряный, сервиз тоненький. Лакей, великолепный в своем фраке и белом жилете и галстуке, как статуя, стоял у двери, ожидая приказаний. Мебель была гнутая, изогнутая и яркая; обои темные, большими цветами. Около стола звенела серебряным ошейником левретка, необычайно тонкая, которую звали необычайно трудным аглицким именем, плохо выговариваемым обоими, не знавшими по-аглицки. В углу, в цветах, стояло фортепьяно incrusté

    . От всего веяло новизной, роскошью и редкостностью. Все было очень хорошо, но на всем был особенный отпечаток излишка, богатства и отсутствия умственных интересов.

    Хозяин был рысистый охотник, крепыш-сангвиник, один из тех, которые никогда не переводятся, ездят в собольих шубах, бросают дорогие букеты актрисам, пьют вино самое дорогое, с самой новой маркой, в самой дорогой гостинице, дают призы своего имени и содержат самую дорогую.

    Приезжий, Никита Серпуховской, был человек лет за сорок, высокий, толстый, плешивый, с большими усами и бакенбардами. Он должен был быть очень красив. Теперь он опустился, видимо, физически, и морально, и денежно.

    На нем было столько долгов, что он должен был служить, чтобы его не посадили в яму. Он теперь ехал в губернский город начальником коннозаводства. Ему выхлопотали это его важные родные. Он был одет в военный китель и синие штаны. Китель и штаны были такие, каких бы никто себе не сделал, кроме богача, белье тоже, часы были тоже английские. Сапоги были на каких-то чудных, в палец толщины, подошвах.

    Никита Серпуховской промотал в жизни состояние в два мильона и остался еще должен сто двадцать тысяч. От такого куска всегда остается размах жизни, дающий кредит и возможность почти роскошно прожить еще лет десять. Лет десять уж проходили, и размах кончался, и Никите становилось грустно жить. Он начинал уже попивать, то есть хмелеть от вина, чего прежде с ним не бывало. Пить же, собственно, он никогда не начинал и не кончал. Более же всего заметно было его падение в беспокойстве взглядов (глаза его начинали бегать) и нетвердости интонаций и движений. Это беспокойство поражало тем, что оно, очевидно, недавно пришло к нему, потому что видно было, что он долго привык всю жизнь никого и ничего не бояться и что теперь, недавно только, он дошел тяжелыми страданиями до этого страха, столь несвойственного его натуре. Хозяин и хозяйка замечали это, переглядывались так, что, видимо, понимая друг друга, откладывали только до постели подробное обсуждение этого предмета и переносили бедного Никиту и даже ухаживали за ним. Вид счастья молодого хозяина унижал Никиту и заставлял его, вспоминая свое безвозвратное прошедшее, болезненно завидовать.

    — Что, вам ничего сигары, Мари? — сказал он, обращаясь к даме тем особенным, неуловимым и приобретаемым только опытностью тоном — вежливым, приятельским, но не вполне уважительным, которым говорят люди, знающие свет, с содержанками, в отличие от жен. Не то чтобы он хотел оскорбить ее, напротив, теперь он, скорее, хотел подделаться к ней и ее хозяину, хотя ни за что сам себе не признался бы в этом. Но он уж привык говорить так с такими женщинами. Он знал, что она сама бы удивилась, даже оскорбилась бы, ежели бы он с ней обходился, как с дамой. Притом надо было удержать за собой известный оттенок почтительного тона для настоящей жены своего равного. Он обращался с такими дамами всегда уважительно, но не потому, чтобы он разделял так называемые убеждения, которые проповедуются в журналах (он никогда не читал этой дряни) о уважении к личности каждого человека, о ничтожности брака и т. д., а потому, что так поступают все порядочные люди, а он был порядочный человек, хотя и упавший.

    Он взял сигару. Но хозяин неловко взял горсть сигар и предложил гостю.

    — Нет, ты увидишь, как хороши. Возьми.

    Никита отклонил рукой сигары, и в глазах его мелькнуло чуть заметно оскорбление и стыд.

    — Спасибо. — Он достал сигарочницу. — Попробуй моих.

    Хозяйка была чуткая. Она заметила это и поспешила заговорить с ним:

    — Я очень люблю сигары. Я бы сама курила, если бы не все курили вокруг меня.

    И она улыбнулась своей красивой, доброй улыбкой. Он улыбнулся в ответ ей нетвердо. Двух зубов у него не было.

    — Нет, ты возьми эту,— продолжал нечуткий хозяин.— Другие, те послабее. Фриц, bringen Sie noch eine Kasten ,— сказал он,— dedort zwei

    .

    Немец-лакей принес другой ящик.

    — Ты какие больше любишь? Крепкие? Эти очень хороши. Ты возьми все,— продолжал он совать. Он, видимо, был рад, что было перед кем похвастаться своими редкостями, и ничего не замечал. Серпуховской закурил и поспешил продолжать начатый разговор.

    — Так во сколько тебе пришелся Атласный? — сказал он.

    — Дорог пришелся, не меньше пяти тысяч, но, по крайней мере, уж я обеспечен. Какие дети, я тебе скажу!

    — Едут? — спросил Серпуховской.

    — Хорошо едут. Нынче сын его взял три приза: в Туле, Москве и в Петербурге бежал с воейковским Вороным. Каналья наездник сбил четыре сбоя, а то бы за флагом оставил.

    — Сыр он немного. Голандщины много, вот что я тебе скажу,— сказал Серпуховской.

    — Ну а матки-то на что? Я тебе покажу завтра. Добрыню я дал три тысячи. Ласковую — две тысячи.

    И опять хозяин начал перечислять свое богатство. Хозяйка видела, что Серпуховскому это тяжело и что он притворно слушает.

    — Будете еще чай пить? — спросила она.

    — Не буду,— сказал хозяин и продолжал рассказывать. Она встала, хозяин остановил ее, обнял и поцеловал.

    Серпуховской начал было улыбаться, глядя на них и для них, ненатуральной улыбкой, но когда хозяин встал и, обняв ее, вышел с ней до портьеры — лицо Никиты вдруг изменилось, он тяжело вздохнул, и на обрюзгшем лице его вдруг выразилось отчаяние. Даже злоба была видна на нем.

    ГЛАВА XI

    Хозяин вернулся и, улыбаясь, сел против Никиты. Они помолчали.

    — Да, ты говорил, у Воейкова купил,— сказал. Серпуховской, как будто небрежно.

    — Да — Атласного, ведь я говорил. Мне все хотелось кобыл у Дубовицкого купить. Да дрянь осталась.

    — Он прогорел,— сказал Серпуховской и вдруг остановился и оглянулся кругом. Он вспомнил, что должен этому самому прогоревшему двадцать тысяч. И что если говорить про кого «прогорел», то уж, верно, про него говорят это. Он замолчал.

    Оба опять долго молчали. Хозяин в голове перебирал, чем бы похвастаться перед гостем. Серпуховской придумывал, чем бы показать, что он не считает себя прогоревшим. Но у обоих мысли ходили туго, несмотря на то, что они старались подбодрять себя сигарами. «Что ж, когда выпить?»— думал Серпуховской. «Непременно надо выпить, а то с ним с тоски умрешь»,— думал хозяин.

    — Так как же ты долго здесь пробудешь? — сказал Серпуховской.

    — Да еще с месяц. Что ж, поужинаем, что ль? Фриц, готово?

    Они вышли в столовую. В столовой под лампой стоял стол, уставленный свечами и самыми необыкновенными вещами: сифоны, куколки на пробках, вино необыкновенное в графинах, необыкновенные закуски, водки. Они выпили, съели, еще выпили, еще съели, и разговор завязался. Серпуховской раскраснелся и стал говорить, не робея.

    Они говорили про женщин. У кого какая: цыганка, танцовщица, француженка.

    — Ну что ж, ты оставил Матье? — спросил хозяин. Это была содержанка, которая разорила Серпуховского.

    — Не я, а она. Ах, брат, как вспомнишь, что просадил в своей жизни! Теперь я рад, как заведутся тысяча рублев, рад, право, как уеду от всех. В Москве не могу. Ах, что говорить.

    Хозяину было скучно слушать Серпуховского. Ему хотелось говорить про себя — хвастаться. А Серпуховскому хотелось говорить про себя — про свое блестящее прошедшее. Хозяин налил ему вина и ждал, когда он кончит, чтобы рассказать ему про себя, как у него теперь устроен завод так, как ни у кого не был прежде. И что его Мари не только из-за денег, но сердцем любит его.

    — Я тебе хотел сказать, что в моем заводе... — начал было он. Но Серпуховской перебил его.

    — Было время, могу сказать,— начал он,— что я любил и умел пожить. Ты вот говоришь про езду, ну скажи, какая у тебя самая резвая лошадь?

    Хозяин обрадовался случаю рассказать еще про завод, и он начал было; но Серпуховской опять перебил его.

    — Да, да,— сказал он. — Ведь это у вас, у заводчиков, только для тщеславия, а не для удовольствий и для жизни. А у меня не так было. Вот я тебе говорил нынче, что у меня была ездовая лошадь, пегая, такие же пежины, как под твоим табунщиком. Ох, лошадь же была! Ты не мог знать; это было в сорок втором году, я только приехал в Москву; поехал к барышнику и вижу — пегий мерин. Ладов хороших. Мне понравился. Цена? Тысяча рублей. Мне понравился, я взял и стал ездить. Не было у меня, да и у тебя нет и не будет такой лошади. Лучше я не знал лошади ни ездой, ни силой, ни красотой. Ты мальчишка был тогда, ты не мог знать, но ты слышал, я думаю. Вся Москва знала его.

    — Да, я слышал,— неохотно сказал хозяин,— но я хотел тебе сказать про своих...

    — Так ты слышал. Я купил его так, без породы, без аттестата; потом уж я узнал. Мы с Воейковым добирались. Это был сын Любезного первого, Холстомер. Холсты меряет. Его за пежину отдали с Хреновского завода конюшему, а тот выхолостил и продал барышнику. Таких уж лошадей нет, дружок! Ах, время было. Ах ты, молодость! — пропел он из цыганской песни. Он начинал хмелеть. — Эх, хорошее было время. Мне было двадцать пять лет, у меня было восемьдесят тысяч серебром дохода тогда, ни одного седого волоса, все зубы как жемчуг. За что ни возьмусь, все удается; и все кончилось.

    — Ну, тогда не было той резвости,— сказал хозяин, пользуясь перерывом. — Я тебе скажу, что мои первые лошади стали ходить без...

    — Твои лошади! Да тогда резвее были.

    — Как резвее?

    — Резвее. Я как теперь помню, выехал я раз в Москве на бег на нем. Моих лошадей не было. Я не любил рысистых, у меня были кровные, Генерал, Шоле, Магомет. На пегом я ездил. Кучер у меня был славный малый, я любил его. Тоже спился. Так приехал я. — Серпуховской, когда,— говорят,— ты заведешь рысистых? — Мужиков-то ваших, черт их возьми, у меня извозчичий пегий всех ваших обежит. — Да вот не обегает. — Пари тысяча рублей. — Ударились. Пустили. На пять секунд обошел, тысячу рублей выиграл пари. Да это что. Я на кровных, на тройке, сто верст в три часа сделал. Вся Москва знает.

    И Серпуховской начал врать так складно и так непрерывно, что хозяин не мог вставить ни одного слова и с унылым лицом сидел против него, только для развлечения подливая себе и ему вино в стаканы.

    Стало уж светать. А они все сидели. Хозяину было мучительно скучно. Он встал.

    — Спать — так спать,— сказал Серпуховской, вставая и шатаясь, и, отдуваясь, пошел в отведенную комнату.

    Хозяин лежал с любовницей.

    — Нет, он невозможен. Напился и врет не переставая.

    — И за мной ухаживает.

    — Я боюсь, будет просить денег.

    Серпуховской лежал нераздетый на постели и отдувался.

    «Кажется, я много врал,— подумал он.— Ну все равно. Вино хорошо, но свинья он большая. Купеческое что-то. И я свинья большая,— сказал он сам себе и захохотал. — То я содержал, то меня содержат. Да, Винклерша содержит — я у ней деньги беру. Так ему и надо, так ему и надо! Однако раздеться, сапоги не снимешь».

    — Эй! Эй! — крикнул он, но человек, приставленный к нему, ушел давно спать.

    Он сел, снял китель, жилет и штаны стоптал с себя кое-как, но сапог долго не мог стащить, брюхо мягкое мешало. Кое-как стащил один, другой — бился, бился, запыхался и устал. И так, с ногой в голенище, повалился и захрапел, наполняя всю комнату запахом табаку, вина и грязной старости.

    ГЛАВА XII

    Ежели Холстомер что еще вспоминал в эту ночь, то его развлек Васька. Кинул на него попону и поскакал, до утра он держал его у двери кабака с мужицкой лошадью. Они лизались. Утром он пошел в табун и все чесался.

    «Что-то больно чешется»,— думал он.

    Прошло пять дней. Позвали коновала. Он с радостью сказал:

    — Короста. Позвольте цыганам продать.

    — Зачем? Зарежьте, только чтобы нынче его не было.

    Утро тихое, ясное. Табун пошел в поле. Холстомер остался. Пришел странный человек, худой, черный, грязный, в забрызганном чем-то черном кафтане. Это был драч. Он взял, не поглядев на него, повод оброти, надетой на Холстомера, и повел. Холстомер пошел спокойно, не оглядываясь, как всегда волоча ноги и цепляя задними по соломе. Выйдя за ворота, он потянулся к колодцу, но драч дернул и сказал: «Не к чему».

    Драч и Васька, шедший сзади, пришли в лощинку за кирпичным сараем и, как будто что-то особенное было на этом самом обыкновенном месте, остановились, и драч, передав Ваське повод, снял кафтан, засучил рукава, достал из голенища нож и брусок, стал точить о брусок. Мерин потянулся к поводу, хотел от скуки пожевать его, но далеко было, он вздохнул и закрыл глаза. Губа его повисла, открылись съеденные желтые зубы, и он стал задремывать под звуки точения ножа. Только подрагивала его больная с наплывом отставленная нога. Вдруг он почувствовал, что его взяли под салазки и поднимают кверху голову. Он открыл глаза. Две собаки были перед ним. Одна нюхала по направлению к драчу, другая сидела, глядя на мерина, как будто ожидая чего-то именно от него. Мерин взглянул на них и стал тереть скулою о руку, которая держала его.

    «Лечить, верно, хотят,— подумал он. — Пускай!»

    И точно, он почувствовал, что что-то сделали с его горлом. Ему стало больно, он вздрогнул, ботнул ногой, но удержался и стал ждать, что будет дальше. Дальше сделалось то, что что-то жидкое полилось большой струей ему на шею и грудь. Он вздохнул во все бока. И ему стало легче гораздо. Облегчилась вся тяжесть его жизни. Он закрыл глаза и стал склонять голову — никто не держал ее. Потом стала склоняться шея, потом ноги задрожали, зашаталось все тело. Он не столько испугался, сколько удивился. Все так ново стало. Он удивился, рванулся вперед, вверх. Но вместо этого ноги, сдвинувшись с места, заплелись, он стал валиться на бок и, желая переступить, завалился вперед и на левый бок. Драч подождал, пока прекратились судороги, отогнал собак, подвинувшихся ближе, и потом, взяв за ногу и отворотив мерина на спину и велев Ваське держать за ногу, начал свежевать.

    — Тоже лошадь была,— сказал Васька.

    — Кабы посытее, хороша бы кожа была,— сказал драч.

    Табун проходил вечером горой, и тем, которые шли с левого края, видно было что-то красное внизу, около чего возились хлопотливо собаки и перелетали воронья и коршуны. Одна собака, упершись лапами в стерву, мотая головой, отрывала с треском то, что зацепила. Бурая кобылка остановилась, вытянула голову и шею и долго втягивала в себя воздух. Насилу могли отогнать ее.

    На заре в овраге старого леса, в заросшем низу на полянке, радостно выли головастые волченята. Их было пять: четыре почти равные, а один маленький, с головой больше туловища. Худая линявшая волчица, волоча полное брюхо с отвисшими сосками по земле, вышла из кустов и села против волченят. Волченята полукругом стали против нее. Она подошла к самому маленькому и, опустив полено и перегнув морду книзу, сделала несколько судорожных движений и, открыв зубастый зев, натужилась и выхаркнула большой кусок конины. Волченята побольше сунулись к ней, но она угрожающе двинулась к ним и предоставила все маленькому. Маленький, как бы гневаясь, рыча ухватил конину под себя и стал жрать. Так же выхаркнула волчица другому, и третьему, и всем пятерым и тогда легла против них, отдыхая.

    Через неделю валялись у кирпичного сарая только большой череп и два мослака, остальное все было растаскано. На лето мужик, собиравший кости, унес и эти мослаки и череп и пустил их в дело.

    Ходившее по свету, евшее и пившее мертвое тело Серпуховского убрали в землю гораздо после. Ни кожа, ни мясо, ни кости его никуда не пригодились. А как уже двадцать лет всем в великую тягость было его ходившее по свету мертвое тело, так и уборка этого тела в землю было только лишним затруднением для людей. Никому уж он давно был не нужен, всем уж давно он был в тягость, но все-таки мертвые, хоронящие мертвых, нашли нужным одеть это, тотчас же загнившее, пухлое тело в хороший мундир, в хорошие сапоги, уложить в новый хороший гроб, с новыми кисточками на четырех углах, потом положить этот новый гроб в другой, свинцовый, и свезти его в Москву и там раскопать давнишние людские кости и именно туда спрятать это гниющее, кишащее червями тело в новом мундире и вычищенных сапогах и засыпать все землею.

    ↑

    Сюжет этот был задуман М. А. Стаховичем, автором «Ночного» и «Наездники», и передан автору А. А. Стаховичем. (Прим. Л. Н. Толстого.)

    ↑

    фр. incrusté — с инкрустацией.

    ↑

    нем. bringen Sie noch eine Kasten, dedort zwei — принесите еще один ящик, там два.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%be%d0%bb%d1%81%d1%82%d0%be%d0%bc%d0%b5%d1%80/feed/ 0 1385
    Хамелеон https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/ https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:40 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/

    Хамелеон

    Aproximadamente 1.208 palavras.

    Хамелеон
    https://ru.wikisource.org/wiki/Хамелеон_(Чехов)

    Хамелеон

    Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах

    Сочинения в восемнадцати томах

    М., «Наука», 1983

    Scan: Ershov V. G., 28.03.2006

    Read&Check: sad369 (06.05.2006)

    Через базарную площадь идет полицейский надзиратель Очумелов в новой шинели и с узелком в руке. За ним шагает рыжий городовой с решетом, доверху наполненным конфискованным крыжовником. Кругом тишина… На площади ни души… Открытые двери лавок и кабаков глядят на свет божий уныло, как голодные пасти; около них нет даже нищих.

    — Так ты кусаться, окаянная? — слышит вдруг Очумелов. — Ребята, не пущай ее! Нынче не велено кусаться! Держи! А… а!

    Слышен собачий визг. Очумелов глядит в сторону и видит: из дровяного склада купца Пичугина, прыгая на трех ногах и оглядываясь, бежит собака. За ней гонится человек в ситцевой крахмальной рубахе и расстегнутой жилетке. Он бежит за ней и, подавшись туловищем вперед, падает на землю и хватает собаку за задние лапы. Слышен вторично собачий визг и крик: «Не пущай!» Из лавок высовываются сонные физиономии, и скоро около дровяного склада, словно из земли выросши, собирается толпа.

    — Никак беспорядок, ваше благородие!.. — говорит городовой.

    Очумелов делает полуоборот налево и шагает к сборищу. Около самых ворот склада, видит он, стоит вышеписанный человек в расстегнутой жилетке и, подняв вверх правую руку, показывает толпе окровавленный палец. На полупьяном лице его как бы написано: «Ужо я сорву с тебя, шельма!» да и самый палец имеет вид знамения победы. В этом человеке Очумелов узнает золотых дел мастера Хрюкина. В центре толпы, растопырив передние ноги и дрожа всем телом, сидит на земле сам виновник скандала — белый борзой щенок с острой мордой и желтым пятном на спине. В слезящихся глазах его выражение тоски и ужаса.

    — По какому это случаю тут? — спрашивает Очумелов, врезываясь в толпу. — Почему тут? Это ты зачем палец?.. Кто кричал?

    — Иду я, ваше благородие, никого не трогаю… — начинает Хрюкин, кашляя в кулак. — Насчет дров с Митрий Митричем, — и вдруг эта подлая ни с того, ни с сего за палец… Вы меня извините, я человек, который работающий… Работа у меня мелкая. Пущай мне заплатят, потому — я этим пальцем, может, неделю не пошевельну… Этого, ваше благородие, и в законе нет, чтоб от твари терпеть… Ежели каждый будет кусаться, то лучше и не жить на свете…

    — Гм!.. Хорошо… — говорит Очумелов строго, кашляя и шевеля бровями. — Хорошо… Чья собака? Я этого так не оставлю. Я покажу вам, как собак распускать! Пора обратить внимание на подобных господ, не желающих подчиняться постановлениям! Как оштрафуют его, мерзавца, так он узнает у меня, что значит собака и прочий бродячий скот! Я ему покажу Кузькину мать!.. Елдырин, — обращается надзиратель к городовому, — узнай, чья это собака, и составляй протокол! А собаку истребить надо. Немедля! Она наверное бешеная… Чья это собака, спрашиваю?

    — Это, кажись, генерала Жигалова! — говорит кто-то из толпы.

    — Генерала Жигалова? Гм!.. Сними-ка, Елдырин, с меня пальто… Ужас как жарко! Должно полагать, перед дождем… Одного только я не понимаю: как она могла тебя укусить? — обращается Очумелов к Хрюкину. — Нешто она достанет до пальца? Она маленькая, а ты ведь вон какой здоровила! Ты, должно быть, расковырял палец гвоздиком, а потом и пришла в твою голову идея, чтоб сорвать. Ты ведь… известный народ! Знаю вас, чертей!

    — Он, ваше благородие, цыгаркой ей в харю для смеха, а она — не будь дура и тяпни… Вздорный человек, ваше благородие!

    — Врешь, кривой! Не видал, так, стало быть, зачем врать? Их благородие умный господин и понимают, ежели кто врет, а кто по совести, как перед богом… А ежели я вру, так пущай мировой рассудит. У него в законе сказано… Нынче все равны… У меня у самого брат в жандармах… ежели хотите знать…

    — Не рассуждать!

    — Нет, это не генеральская… — глубокомысленно замечает городовой. — У генерала таких нет. У него все больше легавые…

    — Ты это верно знаешь?

    — Верно, ваше благородие…

    — Я и сам знаю. У генерала собаки дорогие, породистые, а эта — черт знает что! Ни шерсти, ни вида… подлость одна только… И этакую собаку держать?!.. Где же у вас ум? Попадись этакая собака в Петербурге или Москве, то знаете, что было бы? Там не посмотрели бы в закон, а моментально — не дыши! Ты, Хрюкин, пострадал и дела этого так не оставляй… Нужно проучить! Пора…

    — А может быть, и генеральская… — думает вслух городовой. — На морде у ней не написано… Намедни во дворе у него такую видел.

    — Вестимо, генеральская! — говорит голос из толпы.

    — Гм!.. Надень-ка, брат Елдырин, на меня пальто… Что-то ветром подуло… Знобит… Ты отведешь ее к генералу и спросишь там. Скажешь, что я нашел и прислал… И скажи, чтобы ее не выпускали на улицу… Она, может быть, дорогая, а ежели каждый свинья будет ей в нос сигаркой тыкать, то долго ли испортить. Собака — нежная тварь… А ты, болван, опусти руку! Нечего свой дурацкий палец выставлять! Сам виноват!..

    — Повар генеральский идет, его спросим… Эй, Прохор! Поди-ка, милый, сюда! Погляди на собаку… Ваша?

    — Выдумал! Этаких у нас отродясь не бывало!

    — И спрашивать тут долго нечего, — говорит Очумелов. — Она бродячая! Нечего тут долго разговаривать… Ежели сказал, что бродячая, стало быть и бродячая… Истребить, вот и все.

    — Это не наша, — продолжает Прохор. — Это генералова брата, что намеднись приехал. Наш не охотник до борзых. Брат ихний охоч…

    — Да разве братец ихний приехали? Владимир Иваныч? — спрашивает Очумелов, и все лицо его заливается улыбкой умиления. — Ишь ты, господи! А я и не знал! Погостить приехали?

    — В гости…

    — Ишь ты, господи… Соскучились по братце… А я ведь и не знал! Так это ихняя собачка? Очень рад… Возьми ее… Собачонка ничего себе… Шустрая такая… Цап этого за палец! Ха-ха-ха… Ну, чего дрожишь? Ррр… Рр… Сердится, шельма… цуцык этакий…

    Прохор зовет собаку и идет с ней от дровяного склада… Толпа хохочет над Хрюкиным.

    — Я еще доберусь до тебя! — грозит ему Очумелов и, запахиваясь в шинель, продолжает свой путь по базарной площади.

    ПРИМЕЧАНИЯ

    Впервые — «Осколки», 1884, № 36, 8 сентября (ценз. разр. 7 сентября), стр. 4, с подзаголовком: Сценка. Подпись: А. Чехонте.

    Включено без подзаголовка, с мелкими поправками, в сборник «Пестрые рассказы», СПб., 1886, и во все последующие издания сборника.

    Вошло в издание А. Ф. Маркса.

    Печатается по тексту: Чехов , т. II, стр. 96-100, со следующим исправлением:

    Стр. 54, строка 9. И этакую собаку держать?! — вместо : И этакую собаку держат?! (по тексту «Осколков» и сборника «Пестрые рассказы», изд. 1-9) .

    А. С. Лазарев (Грузинский) в письме Н. М. Ежову от 15 сентября 1884 г. привел рассказ «Хамелеон» как пример удачного сочетания обличительной тенденции («вопияние») с задачами юмористического журнала: «Кто говорит, можно и вопиять, но главным образом вопиять, смешивая его с невопиянием и стараясь смешить . Что делать, такая доля! Да и нам с тобой ведь смешное нравится? Точно так же нравится оно и другим. Возьмем пример с Чехонте. В рассказе „Хирургия“ нет вопияния, и все-таки он хорош уже разнообразием . В рассказе „Хамелеон“ есть вопияние, но если и не смешное, то крайне остроумное и оригинальное. Так нужно стараться и нам. Это труднее. Одни резкие слова ставить куда легче» ( ЦГАЛИ , ф. 189, оп. 1, ед. хр. 7).

    М. Горький писал Чехову во второй половине июля 1902 г.: «Вот что: сапожник из села Борисполя, Полтавской губернии, просит Вас прислать ему книжку Вашу, в которой напечатан рассказ „Хамелеон“. Он, сидя в вагоне, слышал, как публика, читавшая этот рассказ и другие, — хвалила Ваши произведения, и вот, не зная Вашего адреса, написал мне, чтобы я попросил Вас послать ему книжку и Ваш портрет. Бедный он, большая семья. Пошлите ему, а?» (М. Горький. Собр. соч. в 30 томах, т. 28. М., 1954, стр. 266).

    При жизни Чехова рассказ был переведен на болгарский, венгерский, немецкий, польский, сербскохорватский, финский и чешский языки.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%bc%d0%b5%d0%bb%d0%b5%d0%be%d0%bd/feed/ 0 1383
    Хаджи-Мурат https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/ https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:40 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/

    Хаджи-Мурат

    Aproximadamente 35.963 palavras.

    Хаджи-Мурат
    https://ru.wikisource.org/wiki/Хаджи-Мурат_(Толстой)

    Я возвращался домой полями. Была самая середина лета. Луга убрали и только что собирались косить рожь.

    Есть прелестный подбор цветов этого времени года: красные, белые, розовые, душистые, пушистые кашки; наглые маргаритки; молочно-белые с ярко-желтой серединой «любишь-не-любишь» с своей прелой пряной вонью; желтая сурепка с своим медовым запахом; высоко стоящие лиловые и белые тюльпановидные колокольчики; ползучие горошки; желтые, красные, розовые, лиловые, аккуратные скабиозы; с чуть розовым пухом и чуть слышным приятным запахом подорожник; васильки, ярко-синие на солнце и в молодости и голубые и краснеющие вечером и под старость; и нежные, с миндальным запахом, тотчас же вянущие, цветы повилики.

    Я набрал большой букет разных цветов и шел домой, когда заметил в канаве чудный малиновый, в полном цвету, репей того сорта, который у нас называется «татарином» и который старательно окашивают, а когда он нечаянно скошен, выкидывают из сена покосники, чтобы не колоть на него рук. Мне вздумалось сорвать этот репей и положить его в середину букета. Я слез в канаву и, согнав впившегося в середину цветка и сладко и вяло заснувшего там мохнатого шмеля, принялся срывать цветок. Но это было очень трудно: мало того что стебель кололся со всех сторон, даже через платок, которым я завернул руку, — он был так страшно крепок, что я бился с ним минут пять, по одному разрывая волокна. Когда я, наконец, оторвал цветок, стебель уже был весь в лохмотьях, да и цветок уже не казался так свеж и красив. Кроме того, он по своей грубости и аляповатости не подходил к нежным цветам букета. Я пожалел, что напрасно погубил цветок, который был хорош в своем месте, и бросил его. «Какая, однако, энергия и сила жизни, — подумал я, вспоминая те усилия, с которыми я отрывал цветок. — Как он усиленно защищал и дорого продал свою жизнь».

    Дорога к дому шла паровым, только что вспаханным черноземным полем. Я шел наизволок по пыльной черноземной дороге. Вспаханное поле было помещичье, очень большое, так что с обеих сторон дороги и вперед в гору ничего не было видно, кроме черного, ровно взборожденного, еще не скороженного пара. Пахота была хорошая, и нигде по полю не виднелось ни одного растения, ни одной травки, — все было черно. «Экое разрушительное, жестокое существо человек, сколько уничтожил разнообразных живых существ, растений для поддержания своей жизни», — думал я, невольно отыскивая чего-нибудь живого среди этого мертвого черного поля. Впереди меня, вправо от дороги, виднелся какой-то кустик. Когда я подошел ближе, я узнал в кустике такого же «татарина», которого цветок я напрасно сорвал и бросил.

    Куст «татарина» состоял из трех отростков. Один был оторван, и, как отрубленная рука, торчал остаток ветки. На других двух было на каждом по цветку. Цветки эти когда-то были красные, теперь же были черные. Один стебель был сломан, и половина его, с грязным цветком на конце, висела книзу; другой, хотя и вымазанный черноземной грязью, все еще торчал кверху. Видно было, что весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и потому стоял боком, но все-таки стоял. Точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз. Но он все стоит и не сдается человеку, уничтожившему всех его братий кругом его.

    «Экая энергия! — подумал я. — Все победил человек, миллионы трав уничтожил, а этот все не сдается».

    И мне вспомнилась одна давнишняя кавказская история, часть которой я видел, часть слышал от очевидцев, а часть вообразил себе. История эта, так, как она сложилась в моем воспоминании и воображении, вот какая.

    I

    Это было в конце 1851-го года.

    В холодный ноябрьский вечер Хаджи-Мурат въезжал в курившийся душистым кизячным дымом чеченский немирно́й аул Махкет.

    Только что затихло напряженное пение муэдзина, и в чистом горном воздухе, пропитанном запахом кизячного дыма, отчетливо слышны были из-за мычания коров и блеяния овец, разбиравшихся по тесно, как соты, слепленным друг с другом саклям аула, гортанные звуки спорящих мужских голосов и женские и детские голоса снизу от фонтана.

    Хаджи-Мурат этот был знаменитый своими подвигами наиб Шамиля, не выезжавший иначе, как с своим значком в сопровождении десятков мюридов, джигитовавших вокруг него. Теперь, закутанный в башлык и бурку, из-под которой торчала винтовка, он ехал с одним мюридом, стараясь быть как можно меньше замеченным, осторожно вглядываясь своими быстрыми черными глазами в лица попадавшихся ему по дороге жителей.

    Въехав в середину аула, Хаджи-Мурат поехал не по улице, ведшей к площади, а повернул влево, в узенький проулочек. Подъехав ко второй в проулочке, врытой в полугоре сакле, он остановился, оглядываясь. Под навесом перед саклей никого не было, на крыше же за свежесмазанной глиняной трубой лежал человек, укрытый тулупом. Хаджи-Мурат тронул лежавшего на крыше человека слегка рукояткой плетки и цокнул языком. Из-под тулупа поднялся старик в ночной шапке и лоснящемся, рваном бешмете. Глаза старика, без ресниц, были красны и влажны, и он, чтобы разлепить их, мигал ими. Хаджи-Мурат проговорил обычное: «Селям алейкум», — и открыл лицо.

    — Алейкум селям, — улыбаясь беззубым ртом, проговорил старик, узнав Хаджи-Мурата, и, поднявшись на свои худые ноги, стал попадать ими в стоявшие подле трубы туфли с деревянными каблуками. Обувшись, он не торопясь надел в рукава нагольный сморщенный тулуп и полез задом вниз по лестнице, приставленной к крыше. И одеваясь и слезая, старик покачивал головой на тонкой сморщенной, загорелой шее и не переставая шамкал беззубым ртом. Сойдя на землю, он гостеприимно взялся за повод лошади Хаджи-Мурата и правое стремя. Но быстро слезший с своей лошади ловкий, сильный мюрид Хаджи-Мурата, отстранив старика, заменил его.

    Хаджи-Мурат слез с лошади и, слегка прихрамывая, вошел под навес. Навстречу ему из двери быстро вышел лет пятнадцати мальчик и удивленно уставился черными, как спелая смородина, блестящими глазами на приехавших.

    — Беги в мечеть, зови отца, — приказал ему старик и, опередив Хаджи-Мурата, отворил ему легкую скрипнувшую дверь в саклю. В то время как Хаджи-Мурат входил, из внутренней двери вышла немолодая, тонкая, худая женщина, в красном бешмете на желтой рубахе и синих шароварах, неся подушки.

    — Приход твой к счастью, — сказала она и, перегнувшись вдвое, стала раскладывать подушки у передней стены для сидения гостя.

    — Сыновья твои да чтобы живы были, — ответил Хаджи-Мурат, сняв с себя бурку, винтовку и шашку, и отдал их старику.

    Старик осторожно повесил на гвозди винтовку и шашку подле висевшего оружия хозяина, между двумя большими тазами, блестевшими на гладко вымазанной и чисто выбеленной стене.

    Хаджи-Мурат, оправив на себе пистолет за спиною, подошел к разложенным женщиной подушкам и, запахивая черкеску, сел на них. Старик сел против него на свои голые пятки и, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху. Хаджи-Мурат сделал то же. Потом они оба, прочтя молитву, огладили себе руками лица, соединив их в конце бороды.

    — Не хабар? — спросил Хаджи-Мурат старика, то есть: «что нового?»

    — Хабар иок — «нет нового», — отвечал старик, глядя не в лицо, а на грудь Хаджи-Мурата своими красными безжизненными глазами. — Я на пчельнике живу, нынче только пришел сына проведать. Он знает.

    Хаджи-Мурат понял, что старик не хочет говорить того, что знает и что нужно было знать Хаджи-Мурату, и, слегка кивнув головой, не стал больше спрашивать.

    — Хорошего нового ничего нет, — заговорил старик. — Только и нового, что все зайцы совещаются, как им орлов прогнать. А орлы всё рвут то одного, то другого. На прошлой неделе русские собаки у мичицких сено сожгли, раздерись их лицо, — злобно прохрипел старик.

    Вошел мюрид Хаджи-Мурата и, мягко ступая большими шагами своих сильных ног по земляному полу, так же как Хаджи-Мурат, снял бурку, винтовку и шашку и, оставив на себе только кинжал и пистолет, сам повесил их на те же гвозди, на которых висело оружие Хаджи-Мурата.

    — Он кто? — спросил старик у Хаджи-Мурата, указывая на вошедшего.

    — Мюрид мой. Элдар имя ему, — сказал Хаджи-Мурат.

    — Хорошо, — сказал старик и указал Элдару место на войлоке, подле Хаджи-Мурата.

    Элдар сел, скрестив ноги, и молча уставился своими красивыми бараньими глазами на лицо разговорившегося старика. Старик рассказывал, как ихние молодцы на прошлой неделе поймали двух солдат: одного убили, а другого послали в Ведено к Шамилю. Хаджи-Мурат рассеянно слушал, поглядывая на дверь и прислушиваясь к наружным звукам. Под навесом перед саклей послышались шаги, дверь скрипнула, и вошел хозяин.

    Хозяин сакли, Садо, был человек лет сорока, с маленькой бородкой, длинным носом и такими же черными, хотя и не столь блестящими глазами, как у пятнадцатилетнего мальчика, его сына, который бегал за ним и вместе с отцом вошел в саклю и сел у двери. Сняв у двери деревянные башмаки, хозяин сдвинул на затылок давно не бритой, зарастающей черным волосом головы старую, истертую папаху и тотчас же сел против Хаджи-Мурата на корточки.

    Так же как и старик, он, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху, прочел молитву, отер руками лицо и только тогда начал говорить. Он сказал, что от Шамиля был приказ задержать Хаджи-Мурата, живого или мертвого, что вчера только уехали посланные Шамиля, и что народ боится ослушаться Шамиля, и что поэтому надо быть осторожным.

    — У меня в доме, — сказал Садо, — моему кунаку, пока я жив, никто ничего не сделает. А вот в поле как? Думать надо.

    Хаджи-Мурат внимательно слушал и одобрительно кивал головой. Когда Садо кончил, он сказал:

    — Хорошо. Теперь надо послать к русским человека с письмом. Мой мюрид пойдет, только проводника надо.

    — Брата Вату пошлю, — сказал Садо. — Позови Бату, — обратился он к сыну.

    Мальчик, как на пружинах, вскочил на резвые ноги и быстро, махая руками, вышел из сакли. Минут через десять он вернулся с черно-загорелым, жилистым, коротконогим чеченцем в разлезающейся желтой черкеске с оборванными бахромой рукавами и спущенных черных ноговицах. Хаджи-Мурат поздоровался с вновь пришедшим и тотчас же, также не теряя лишних слов, коротко сказал:

    — Можешь свести моего мюрида к русским?

    — Можно, — быстро, весело заговорил Бата. — Все можно. Против меня ни один чеченец не сумеет пройти. А то другой пойдет, все пообещает, да ничего не сделает. А я могу.

    — Ладно, — сказал Хаджи-Мурат. — За труды получишь три, — сказал он, выставляя три пальца.

    Бата кивнул головой в знак того, что он понял, но прибавил, что ему дороги не деньги, а он из чести готов служить Хаджи-Мурату. Все в горах знают Хаджи-Мурата, как он русских свиней бил...

    — Хорошо, — сказал Хаджи-Мурат. — Веревка хороша длинная, а речь короткая.

    — Ну, молчать буду, — сказал Бата.

    — Где Аргун заворачивает, против кручи, поляна в лесу, два стога стоят. Знаешь?

    — Знаю.

    — Там мои три конные меня ждут, — сказал Хаджи-Мурат.

    — Айя! — кивая головой, говорил Бата.

    — Спросишь Хан-Магому. Хан-Магома знает, что делать и что говорить. Его свести к русскому начальнику, к Воронцову, князю. Можешь?

    — Сведу.

    — Свести и назад привести. Можешь?

    — Можно.

    — Сведешь, вернешься в лес, И я там буду.

    — Все сделаю, — сказал Бата, поднялся и, приложив руки к груди, вышел.

    — Еще человека в Гехи послать надо, — сказал Хаджи-Мурат хозяину, когда Бата вышел. — В Гехах надо вот что, — начал было он, взявшись за один из хозырей черкески, но тотчас же опустил руку и замолчал, увидав входивших в саклю двух женщин.

    Одна была жена Садо, та самая немолодая, худая женщина, которая укладывала подушки. Другая была совсем молодая девочка в красных шароварах и зеленом бешмете, с закрывавшей всю грудь занавеской из серебряных монет. На конце ее не длинной, но толстой, жесткой черной косы, лежавшей между плеч худой спины, был привешен серебряный рубль; такие же черные, смородинные глаза, как у отца и брата, весело блестели в молодом, старавшемся быть строгим лице. Она не смотрела на гостей, но видно было, что чувствовала их присутствие.

    Жена Садо несла низкий круглый столик, на котором были чай, пильгиши, блины в масле, сыр, чуре́к — тонко раскатанный хлеб — и мед. Девочка несла таз, кумган и полотенце.

    Садо и Хаджи-Мурат — оба молчали во все время, пока женщины, тихо двигаясь в своих красных бесподошвенных чувяках, устанавливали принесенное перед гостями. Элдар же, устремив свои бараньи глаза на скрещенные ноги, был неподвижен, как статуя, во все то время, пока женщины были в сакле. Только когда женщины вышли и совершенно затихли за дверью их мягкие шаги, Элдар облегченно вздохнул, а Хаджи-Мурат достал один из хозырей черкески, вынул из него пулю, затыкающую его, и из-под пули свернутую трубочкой записку.

    — Сыну отдать, — сказал он, показывая записку.

    — Куда ответ? — спросил Садо.

    — Тебе, а ты мне доставишь.

    — Будет сделано, — сказал Садо и переложил записку в хозырь своей черкески. Потом, взяв в руки кумган, он придвинул к Хаджи-Мурату таз. Хаджи-Мурат засучил рукава бешмета на мускулистых, белых выше кистей руках и подставил их под струю холодной прозрачной воды, которую лил из кумгана Садо. Вытерев руки чистым суровым полотенцем, Хаджи-Мурат подвинулся к еде. То же сделал и Элдар. Пока гости ели, Садо сидел против них и несколько раз благодарил за посещение. Сидевший у двери мальчик, не спуская своих блестящих черных глаз с Хаджи-Мурата, улыбался, как бы подтверждая своей улыбкой слова отца.

    Несмотря на то, что Хаджи-Мурат более суток ничего не ел, он съел только немного хлеба, сыра и, достав из-под кинжала ножичек, набрал меду и намазал его на хлеб.

    — Наш мед хороший. Нынешний год из всех годов мед: и много и хорош, — сказал старик, видимо довольный тем, что Хаджи-Мурат ел его мед.

    — Спасибо, — сказал Хаджи-Мурат и отстранился от еды.

    Элдару хотелось еще есть, но он так же, как его мюршид, отодвинулся от стола и подал Хаджи-Мурату таз и кумган.

    Садо знал, что, принимая Хаджи-Мурата, он рисковал жизнью, так как после ссоры Шамиля с Хаджи-Муратом было объявлено всем жителям Чечни, под угрозой казни, не принимать Хаджи-Мурата. Он знал, что жители аула всякую минуту могли узнать про присутствие Хаджи-Мурата в его доме и могли потребовать его выдачи. Но это не только не смущало, но радовало Садо. Садо считал своим долгом защищать гостя — кунака, хотя бы это стоило ему жизни, и он радовался на себя, гордился собой за то, что поступает так, как должно.

    — Пока ты в моем доме и голова моя на плечах, никто тебе ничего не сделает, — повторил он Хаджи-Мурату.

    Хаджи-Мурат внимательно посмотрел в его блестящие глаза и, поняв, что это была правда, несколько торжественно сказал:

    — Да получишь ты радость и жизнь.

    Садо молча прижал руку к груди в знак благодарности за доброе слово.

    Закрыв ставни сакли и затопив сучья в камине, Садо в особенно веселом и возбужденном состоянии вышел из кунацкой и вошел в то отделение сакли, где жило все его семейство. Женщины еще не спали и говорили об опасных гостях, которые ночевали у них в кунацкой.

    II

    В эту самую ночь из передовой крепости Воздвиженской, в пятнадцати верстах от аула, в котором ночевал Хаджи-Мурат, вышли из укрепления за Чахгиринские ворота три солдата с унтер-офицером. Солдаты были в полушубках и папахах, с скатанными шинелями через плечо и больших сапогах выше колена, как тогда ходили кавказские солдаты. Солдаты с ружьями на плечах шли сначала по дороге, потом, пройдя шагов пятьсот, свернули с нее и, шурша сапогами по сухим листьям, прошли шагов двадцать вправо и остановились у сломанной чинары, черный ствол которой виднелся и в темноте. К этой чинаре высылался обыкновенно секрет.

    Яркие звезды, которые как бы бежали по макушкам дерев, пока солдаты шли лесом, теперь остановились, ярко блестя между оголенных ветвей дерев.

    — Спасибо — сухо, — сказал унтер-офицер Панов, снимая с плеча длинное с штыком ружье, и, брякнув им, прислонил его к стволу дерева. Три солдата сделали то же.

    — А ведь и есть — потерял, — сердито проворчал Панов, — либо забыл, либо выскочила дорогой.

    — Чего ищешь-то? — спросил один из солдат бодрым, веселым голосом.

    — Трубку, черт ее знает куда запропала!

    — Чубук-то цел? — спросил бодрый голос.

    — Чубук - вот он.

    — А в землю прямо?

    — Ну, где там.

    — Это мы наладим живо.

    Курить в секрете запрещалось, но секрет этот был почти не секрет, а скорее передовой караул, который высылался затем, чтобы горцы не могли незаметно подвезти, как они это делали прежде, орудие и стрелять по укреплению, и Панов не считал нужным лишать себя курения и потому согласился на предложение веселого солдата. Веселый солдат достал из кармана ножик и стал копать землю. Выкопав ямку, он обгладил ее, приладил к ней чубучок, потом наложил табаку в ямку, прижал его, и трубка была готова. Серничок загорелся, осветив на мгновение скуластое лицо лежавшего на брюхе солдата. В чубуке засвистело, и Панов почуял приятный запах загоревшейся махорки.

    — Наладил? — сказал он, поднимаясь на ноги.

    — А то как же.

    — Эка молодчина Авдеев! Прокурат малый. Ну-ка?

    Авдеев отвалился набок, давая место Панову и выпуская дым изо рта.

    Накурившись, между солдатами завязался разговор.

    — А сказывали, ротный-то опять в ящик залез. Проигрался, вишь, — сказал один из солдат ленивым голосом.

    — Отдаст, — сказал Панов.

    — Известно, офицер хороший, — подтвердил Авдеев.

    — Хороший, хороший, — мрачно продолжал начавший разговор, — а по моему совету, надо роте поговорить с ним: коли взял, так скажи, сколько, когда отдашь.

    — Как рота рассудит, — сказал Панов, отрываясь от трубки.

    — Известное дело, мир — большой человек, — подтвердил Авдеев.

    — Надо, вишь, овса купить да сапоги к весне справить, денежки нужны, а как он их забрал... — настаивал недовольный.

    — Говорю, как рота хочет, — повторил Панов. — Не в первый раз: возьмет и отдаст.

    В те времена на Кавказе каждая рота заведовала сама через своих выборных всем хозяйством. Она получала деньги от казны по шесть рублей пятьдесят копеек на человека и сама себя продовольствовала: сажала капусту, косила сено, держала свои повозки, щеголяла сытыми ротными лошадьми. Деньги же ротные находились в ящике, ключи от которого были у ротного командира, и случалось часто, что ротный командир брал взаймы из ротного ящика. Так было и теперь, и про это-то и говорили солдаты. Мрачный солдат Никитин хотел потребовать отчет от ротного, а Панов и Авдеев считали, что этого не нужно было.

    После Панова покурил и Никитин и, подстелив под себя шинель, сел, прислонясь к дереву. Солдаты затихли. Только слышно было, как ветер шевелил высоко над головами макушки дерев. Вдруг из-за этого неперестающего тихого шелеста послышался вой, визг, плач, хохот шакалов.

    — Вишь, проклятые, как заливаются, — сказал Авдеев.

    — Это они с тебя смеются, что у тебя рожа набок, — сказал тонкий хохлацкий голос четвертого солдата.

    Опять все затихло, только ветер шевелил сучья дерев, то открывая, то закрывая звезды.

    — А что, Антоныч, — вдруг спросил веселый Авдеев Панова, — бывает тебе когда скучно?

    — Какая же скука? — неохотно отвечал Панов.

    — А мне другой раз так-то скучно, так скучно, что, кажись, и сам не знаю, что бы над собою сделал.

    — Вишь ты! — сказал Панов.

    — Я тогда деньги-то пропил, ведь это все от скуки. Накатило, накатило на меня. Думаю: дай пьян нарежусь.

    — А бывает, с вина еще хуже.

    — И это было. Да куда денешься?

    — Да с чего ж скучаешь-то?

    — Я-то? Да по дому скучаю.

    — Что ж — богато жили?

    — Не то что богачи, а жили справно. Хорошо жили. И Авдеев стал рассказывать то, что он уже много раз рассказывал тому же Панову.

    — Ведь я охотой за брата пошел, — рассказывал Авдеев. — У него ребята сам-пят! А меня только женили. Матушка просить стала. Думаю: что мне! Авось попомнят мое добро. Сходил к барину. Барин у нас хороший, говорит: «Молодец! ступай». Так и пошел за брата.

    — Что ж, это хорошо, — сказал Панов.

    — А вот веришь ли, Антоныч, теперь скучаю. И больше с того и скучаю, что зачем, мол, за брата пошел. Он, мол, теперь царствует, а ты вот мучаешься. И что больше думаю, то хуже. Такой грех, видно.

    Авдеев помолчал.

    — Аль покурим опять? — спросил Авдеев.

    — Ну что ж, налаживай!

    Но курить солдатам не пришлось. Только что Авдеев встал и хотел налаживать опять трубку, как из-за шелеста ветра послышались шаги по дороге. Панов взял ружье и толкнул ногой Никитина. Никитин встал на ноги и поднял шинель. Поднялся и третий — Бондаренко.

    — А я, братцы, какой сон видел...

    Авдеев шикнул на Бондаренку, и солдаты замерли, прислушиваясь. Мягкие шаги людей, обутых не в сапоги, приближались. Все явственнее и явственнее слышалось в темноте хрустение листьев и сухих веток. Потом послышался говор на том особенном, гортанном языке, которым говорят чеченцы. Солдаты теперь не только слышали, но и увидали две тени, проходившие в просвете между деревьями. Одна тень была пониже, другая — повыше. Когда тени поравнялись с солдатами, Панов, с ружьем на руку, вместе с своими двумя товарищами выступил на дорогу.

    — Кто идет? — крикнул он.

    — Чечен мирная, — заговорил тот, который был пониже. Это был Бата. — Ружье иок, шашка иок, — говорил он, показывая на себя. — Кинезь надо.

    Тот, который был повыше, молча стоял подле своего товарища. На нем тоже не было оружия.

    — Лазутчик. Значит — к полковому, — сказал Панов, объясняя своим товарищам.

    — Кинезь Воронцов крепко надо, большой дело надо, — говорил Бата.

    — Ладно, ладно, сведем, — сказал Панов. — Что ж, веди, что ли, ты с Бондаренкой, — обратился он к Авдееву, — а сдашь дежурному, приходи опять. Смотри, — сказал Панов, — осторожней, впереди себя вели идти. А то ведь эти гололобые — ловкачи.

    — А что это? — сказал Авдеев, сделав движение ружьем с штыком, как будто он закалывает. — Пырну разок — и пар вон.

    — Куда ж он годится, коли заколешь, — сказал Бондаренко. — Ну, марш!

    Когда затихли шаги двух солдат с лазутчиками, Панов и Никитин вернулись на свое место.

    — И черт их носит по ночам! — сказал Никитин.

    — Стало быть, нужно, — сказал Панов. — А свежо стало, — прибавил он и, раскатав шинель, надел и сел к дереву.

    Часа через два вернулся и Авдеев с Бондаренкой.

    — Что же, сдали? — спросил Панов.

    — Сдали. А у полкового еще не спят. Прямо к нему свели. А какие эти, братец ты мой, гололобые ребята хорошие, — продолжал Авдеев. — Ей-богу! Я с ними как разговорился.

    — Ты, известно, разговоришься, — недовольно сказал Никитин.

    — Право, совсем как российские. Один женатый. Марушка, говорю, бар? — Бар, говорит. — Баранчук, говорю, бар? — Бар. — Много? — Парочка, говорит. — Так разговорились хорошо. Хорошие ребята.

    — Как же, хорошие, — сказал Никитин, — попадись ему только один на один, он тебе требуху выпустит.

    — Должно, скоро светать будет, — сказал Панов.

    — Да, уж звездочки потухать стали, — сказал Авдеев, усаживаясь.

    И солдаты опять затихли.

    III

    В окнах казарм и солдатских домиков давно уже было темно, но в одном из лучших домов крепости светились еще все окна. Дом этот занимал полковой командир Куринского полка, сын главнокомандующего, флигель-адъютант князь Семен Михайлович Воронцов. Воронцов жил с женой, Марьей Васильевной, знаменитой петербургской красавицей, и жил в маленькой кавказской крепости роскошно, как никто никогда не жил здесь. Воронцову, и в особенности его жене, казалось, что они живут здесь не только скромной, но исполненной лишений жизнью; здешних же жителей жизнь эта удивляла своей необыкновенной роскошью.

    Теперь, в двенадцать часов ночи, в большой гостиной, с ковром во всю комнату, с опущенными тяжелыми портьерами, за ломберным столом, освещенным четырьмя свечами, сидели хозяева с гостями и играли в карты. Один из играющих был сам хозяин, длиннолицый белокурый полковник с флигель-адъютантскими вензелями и аксельбантами, Воронцов; партнером его был кандидат Петербургского университета, недавно выписанный княгиней Воронцовой учитель для ее маленького сына от первого мужа, лохматый юноша угрюмого вида. Против них играли два офицера: один — широколицый, румяный, перешедший из гвардии, ротный командир Полторацкий, и, очень прямо сидевший, с холодным выражением красивого лица, полковой адъютант. Сама княгиня Марья Васильевна, крупная, большеглазая, чернобровая красавица, сидела подле Полторацкого, касаясь его ног своим кринолином и заглядывая ему в карты. И в ее словах, и в ее взглядах, и улыбке, и во всех движениях ее тела, и в духах, которыми от нее пахло, было то, что доводило Полторацкого до забвения всего, кроме сознания ее близости, и он делал ошибку за ошибкой, все более и более раздражая своего партнера.

    — Нет, это невозможно! Опять просолил туза! — весь покраснев, проговорил адъютант, когда Полторацкий скинул туза.

    Полторацкий, точно проснувшись, не понимая глядел своими добрыми, широко расставленными черными глазами на недовольного адъютанта.

    — Ну простите его! — улыбаясь, сказала Марья Васильевна. — Видите, я вам говорила, — обратилась она к Полторацкому.

    — Да вы совсем не то говорили, — улыбаясь, сказал Полторацкий.

    — Разве не то? — сказала она и также улыбнулась. И эта ответная улыбка так страшно взволновала и обрадовала Полторацкого, что он багрово покраснел и, схватив карты, стал мешать их.

    — Не тебе мешать, — строго сказал адъютант и стал своей белой, с перстнем, рукой сдавать карты, так, как будто он только хотел поскорее избавиться от них.

    В гостиную вошел камердинер князя и доложил, что князя требует дежурный.

    — Извините, господа, — сказал Воронцов, с английским акцентом говоря по-русски. — Ты за меня, Marie, сядешь.

    — Согласны? — спросила княгиня, быстро и легко вставая во весь свой высокий рост, шурша шелком и улыбаясь своей сияющей улыбкой счастливой женщины.

    — Я всегда на все согласен, — сказал адъютант, очень довольный тем, что против него играет теперь совершенно не умеющая играть княгиня. Полторацкий же только развел руками, улыбаясь.

    Роббер кончался, когда князь вернулся в гостиную, Он пришел особенно веселый и возбужденный.

    — Знаете, что я вам предложу?

    — Ну?

    — Выпьемте шампанского.

    — На это я всегда готов, — сказал Полторацкий.

    — Что же, это очень приятно, — сказал адъютант.

    — Василий! подайте, — сказал князь.

    — Зачем тебя звали? — спросила Марья Васильевна.

    — Был дежурный и еще один человек.

    — Кто? Что? — поспешно спросила Марья Васильевна.

    — Не могу сказать, — пожав плечами, сказал Воронцов.

    — Не можешь сказать, — повторила Марья Васильевна.— Это мы увидим.

    Принесли шампанского. Гости выпили по стакану и, окончив игру и разочтясь, стали прощаться.

    — Ваша рота завтра назначена в лес? — спросил князь Полторацкого.

    — Моя. А что?

    — Так мы увидимся завтра с вами, — сказал князь, слегка улыбаясь.

    — Очень рад, — сказал Полторацкий, хорошенько не понимая того, что ему говорил Воронцов, и озабоченный только тем, как он сейчас пожмет большую белую руку Марьи Васильевны.

    Марья Васильевна, как всегда, не только крепко пожала, но и сильно тряхнула руку Полторацкого. И еще раз напомнив ему его ошибку, когда он пошел с бубен, она улыбнулась ему, как показалось Полторацкому, прелестной, ласковой и значительной улыбкой.

    ————————

    Полторацкий шел домой в том восторженном настроении, которое могут понимать только люди, как он, выросшие и воспитанные в свете, когда они, после месяцев уединенной военной жизни, вновь встречают женщину из своего прежнего круга. Да еще такую женщину, как княгиня Воронцова.

    Подойдя к домику, в котором он жил с товарищем, он толкнул входную дверь, но дверь была заперта. Он стукнул. Дверь не отпиралась. Ему стало досадно, и он стал барабанить в запертую дверь ногой и шашкой. За дверью послышались шаги, и Вавило, крепостной дворовый человек Полторацкого, откинул крючок.

    — С чего вздумал запирать?! Болван!

    — Да разве можно, Алексей Владимир...

    — Опять пьян! Вот я тебе покажу, как можно... Полторацкий хотел ударить Вавилу, но раздумал.

    — Ну, черт с тобой. Свечу зажги.

    — Сею минутую.

    Вавило был действительно выпивши, а выпил он потому, что был на именинах у каптенармуса. Вернувшись домой, он задумался о своей жизни в сравнении с жизнью Ивана Макеича, каптенармуса. Иван Макеич имел доходы, был женат и надеялся через год выйти в чистую. Вавило же был мальчиком взят в верх, то есть в услужение господам, и вот уже ему было сорок с лишком лет, а он не женился и жил походной жизнью при своем безалаберном барине. Барин был хороший, дрался мало, но какая же это была жизнь! «Обещал дать вольную, когда вернется с Кавказа. Да куда же мне идти с вольной. Собачья жизнь!» — думал Вавило. И ему так захотелось спать, что он, боясь, чтобы кто-нибудь не вошел и не унес что-нибудь, закинул крючок и заснул.

    Полторацкий вошел в комнату, где он спал вместе с товарищем Тихоновым.

    — Ну что, проигрался? — сказал проснувшийся Тихонов.

    — Ан нет, семнадцать рублей выиграл, и клико бутылочку распили.

    — И на Марью Васильевну смотрел?

    — И на Марью Васильевну смотрел, — повторил Полторацкий.

    — Скоро уж вставать, — сказал Тихонов, — и в шесть надо уж выступать.

    — Вавило, — крикнул Полторацкий. — Смотри, хорошенько буди меня завтра в пять.

    — Как же вас будить, когда вы деретесь.

    — Я говорю, чтоб разбудить. Слышал?

    — Слушаю.

    Вавило ушел, унося сапоги и платье.

    А Полторацкий лег в постель и, улыбаясь, закурил папироску и потушил свечу. Он в темноте видел перед собою улыбающееся лицо Марьи Васильевны.

    ————————

    У Воронцовых тоже не сейчас заснули. Когда гости ушли, Марья Васильевна подошла к мужу и, остановившись перед ним, строго сказала:

    — Eh bieu, vous allez me dire ce que c’est?

    — Mais, ma chère...

    — Pas de «ma chère»! C’est un émissaire, n’est-ce pas?

    — Quand même je ne puis pas vous le dire

    .

    — Vous ne pouvez pas? Alors c’est moi qui vais vous le dire!

    — Vous?

    — Хаджи-Мурат? да? — сказала княгиня, слыхавшая уже несколько дней о переговорах с Хаджи-Муратом и предполагавшая, что у ее мужа был сам Хаджи-Мурат.

    Воронцов не мог отрицать, но разочаровал жену в том, что был не сам Хаджи-Мурат, а только лазутчик, объявивший, что Хаджи-Мурат завтра выедет к нему в то место, где назначена рубка леса.

    Среди однообразия жизни в крепости молодые Воронцовы — и муж и жена — были очень рады этому событию. Поговорив о том, как приятно будет это известие его отцу, муж с женой в третьем часу легли спать.

    ↑

    фр. Eh bieu, vous allez me dire ce que c’est? — Ну, ты скажешь мне, в чем дело?

    ↑

    фр. Mais, ma chère... — Но, дорогая...

    ↑

    фр. Pas de «ma chère»! C’est un émissaire, n’est-ce pas? — При чем тут "дорогая"! Это, конечно, лазутчик?

    ↑

    фр. Quand même je ne puis pas vous le dire — Тем не менее я не могу тебе сказать.

    ↑

    фр. Vous ne pouvez pas? Alors c’est moi qui vais vous le dire! — Не можешь? Ну, так я тебе скажу!

    ↑

    фр. Vous? — Ты?

    IV

    После тех трех бессонных ночей, которые он провел, убегая от высланных против него мюридов Шамиля, Хаджи-Мурат заснул тотчас же, как только Садо вышел из сакли, пожелав ему спокойной ночи. Он спал не раздеваясь, облокотившись на руку, утонувшую локтем в подложенные ему хозяином пуховые красные подушки. Недалеко от него, у стены, спал Элдар. Элдар лежал на спине, раскинув широко свои сильные, молодые члены, так что высокая грудь его с черными хозырями на белой черкеске была выше откинувшейся свежебритой, синей головы, свалившейся с подушки. Оттопыренная, как у детей, с чуть покрывавшим ее пушком верхняя губа его точно прихлебывала, сжимаясь и распускаясь. Он спал так же, и как и Хаджи-Мурат: одетый, с пистолетом за поясом и кинжалом. В камине сакли догорали сучья, и в печурке чуть светился ночник.

    В середине ночи скрипнула дверь в кунацкой, и Хаджи-Мурат тотчас же поднялся и взялся за пистолет. В комнату, мягко ступая по земляному полу, вошел Садо.

    — Что надо? — спросил Хаджи-Мурат бодро, как будто никогда не спал.

    — Думать надо, — сказал Садо, усаживаясь на корточки перед Хаджи-Муратом. — Женщина с крыши видела, как ты ехал, — сказал он, — и рассказала мужу, а теперь весь аул знает. Сейчас прибегала к жене соседка, сказывала, что старики собрались у мечети и хотят остановить тебя.

    — Ехать надо, — сказал Хаджи-Мурат.

    — Кони готовы, — сказал Садо и быстро вышел из сакли.

    — Элдар, — прошептал Хаджи-Мурат, и Элдар, услыхав свое имя и, главное, голос своего мюршида, вскочил на сильные ноги, оправляя папаху. Хаджи-Мурат надел оружие на бурку. Элдар сделал то же. И оба молча вышли из сакли под навес. Черноглазый мальчик подвел лошадей. На стук копыт по убитой дороге улицы чья-то голова высунулась из двери соседней сакли, и, стуча деревянными башмаками, пробежал какой-то человек в гору к мечети.

    Месяца не было, но звезды ярко светили в черном небе, и в темноте видны были очертания крыш саклей и больше других здание мечети с минаретом в верхней части аула. От мечети доносился гул голосов.

    Хаджи-Мурат, быстро прихватив ружье, вложил ногу в узкое стремя и, беззвучно, незаметно перекинув тело, неслышно сел на высокую подушку седла.

    — Бог да воздаст вам! — сказал он, обращаясь к хозяину, отыскивая привычным движением правой ноги другое стремя, и чуть-чуть тронул мальчика, державшего лошадь, плетью, в знак того, чтобы он посторонился. Мальчик посторонился, и лошадь, как будто сама зная, что ей надо делать, бодрым шагом тронулась из проулка на главную дорогу. Элдар ехал сзади; Садо, в шубе, быстро размахивая руками, почти бежал за ними, перебегая то на одну, то на другую сторону узкой улицы. У выезда, через дорогу, показалась движущаяся тень, потом — другая.

    — Стой! Кто едет? Остановись! — крикнул голос, и несколько людей загородили дорогу.

    Вместо того чтобы остановиться, Хаджи-Мурат выхватил пистолет из-за пояса и, прибавляя хода, направил лошадь прямо на заграждавших дорогу людей. Стоявшие на дороге люди разошлись, и Хаджи-Мурат, не оглядываясь, большой иноходью пустился вниз по дороге. Элдар большой рысью ехал за ним. Позади их щелкнули два выстрела, просвистели две пули, не задевшие ни его, ни Элдара. Хаджи-Мурат продолжал ехать тем же ходом. Отъехав шагов триста, он остановил слегка запыхавшуюся лошадь и стал прислушиваться. Впереди, внизу, шумела быстрая вода. Сзади слышны были перекликающиеся петухи в ауле. Из-за этих звуков послышался приближающийся лошадиный топот и говор позади Хаджи-Мурата. Хаджи-Мурат тронул лошадь я поехал тем же ровным про́ездом.

    Ехавшие сзади скакали и скоро догнали Хаджи-Мурата. Их было человек двадцать верховых. Это были жители аула, решившие задержать Хаджи-Мурата или по крайней мере, для очистки себя перед Шамилем, сделать вид, что они хотят задержать его. Когда они приблизились настолько, что стали видны в темноте, Хаджи-Мурат остановился, бросив поводья, и, привычным движением левой руки отстегнув чехол винтовки, правой рукой вынул ее. Элдар сделал то же.

    — Чего надо? — крикнул Хаджи-Мурат. — Взять хотите? Ну, бери! — И он поднял винтовку. Жители аула остановились.

    Хаджи-Мурат, держа винтовку в руке, стал спускаться в лощину. Конные, не приближаясь, ехали за ним. Когда Хаджи-Мурат переехал на другую сторону лощины, ехавшие за ним верховые закричали ему, чтобы он выслушал то, что они хотят сказать. В ответ на это Хаджи-Мурат выстрелил из винтовки и пустил свою лошадь вскачь. Когда он остановил ее, погони за ним уже не слышно было; не слышно было и петухов, а только яснее слышалось в лесу журчание воды и изредка плач филина. Черная стена леса была совсем близко. Это был тот самый лес, в котором дожидались его его мюриды. Подъехав к лесу, Хаджи-Мурат остановился и, забрав много воздуху в легкие, засвистал и потом затих, прислушиваясь. Через минуту такой же свист послышался из леса. Хаджи-Мурат свернул с дороги и поехал в лес. Проехав шагов сто, Хаджи-Мурат увидал сквозь стволы деревьев костер, тени людей, сидевших у огня, и до половины освещенную огнем стреноженную лошадь в седле.

    Один из сидевших у костра людей быстро встал и подошел к Хаджи-Мурату, взявшись за повод и за стремя. Это был аварец Ханефи, названый брат Хаджи-Мурата, заведующий его хозяйством.

    — Огонь потушить, — сказал Хаджи-Мурат, слезая с лошади. Люди стали раскидывать костер и топтать горевшие сучья.

    — Был здесь Вата? — спросил Хаджи-Мурат, подходя к расстеленной бурке.

    — Был, давно ушли с Хан-Магомой.

    — По какой дороге пошли?

    — По этой, — отвечал Ханефи, указывая на противоположную сторону той, по которой приехал Хаджи-Мурат.

    — Ладно, — сказал Хаджи-Мурат и, сняв винтовку, стал заряжать ее. — Поберечься надо, гнались за мной, — сказал он, обращаясь к человеку, тушившему огонь.

    Это был чеченец Гамзало. Гамзало подошел к бурке, взял лежавшую на ней в чехле винтовку и молча пошел на край поляны, к тому месту, из которого подъехал Хаджи-Мурат. Элдар, слезши с лошади, взял лошадь Хаджи-Мурата и, высоко подтянув обеим головы, привязал их к деревьям, потом, так же как Гамзало, с винтовкой за плечами стал на другой край поляны. Костер был потушен, и лес не казался уже таким черным, как прежде, и на небе, хотя и слабо, но светились звезды.

    Поглядев на звезды; на Стожары, поднявшиеся уже на половину неба, Хаджи-Мурат рассчитал, что было далеко за полночь и что давно уже была пора ночной молитвы. Он спросил у Ханефи кумган, всегда возимый с собой в сумах, и, надев бурку, пошел к воде.

    Разувшись и совершив омовение, Хаджи-Мурат стал босыми ногами на бурку, потом сел на икры и, сначала заткнув пальцами уши и закрыв глаза, произнес, обращаясь на восток, обычные молитвы.

    Окончив молитву, он вернулся на свое место, где были переметные сумы, и, сев на бурку, облокотил руки на колена и, опустив голову, задумался.

    Хаджи-Мурат всегда верил в свое счастие. Затевая что-нибудь, он был вперед твердо уверен в удаче, — и все удавалось ему. Так это было, за редкими исключениями, во все продолжение его бурной военной жизни. Так, он надеялся, что будет и теперь. Он представлял себе, как он с войском, которое даст ему Воронцов, пойдет на Шамиля и захватит его в плен, и отомстит ему, и как русский царь наградит его, и он опять будет управлять не только Аварией, но и всей Чечней, которая покорится ему. С этими мыслями он не заметил, как заснул.

    Он видел во сне, как он с своими молодцами, с песнью и криком «Хаджи-Мурат идет» летит на Шамиля и захватывает его с его женами, и слышит, как плачут и рыдают его жены. Он проснулся. Песня «Ля илляха», и крики: «Хаджи-Мурат идет», и плач жен Шамиля — это были вой, плач и хохот шакалов, который разбудил его. Хаджи-Мурат поднял голову, взглянул на светлевшееся уже сквозь стволы дерев небо на востоке и спросил у сидевшего поодаль от него мюрида о Хан-Магоме. Узнав, что Хан-Магома еще не возвращался, Хаджи-Мурат опустил голову и тотчас же опять задремал.

    Разбудил его веселый голос Хана-Магомы, возвращавшегося с Ватою из своего посольства. Хан-Магома тотчас же подсел к Хаджи-Мурату и стал рассказывать, как солдаты встретили их и проводили к самому князю, как он говорил с самим князем, как князь радовался и обещал утром встретить их там, где русские будут рубить лес, за Мичиком, на Шалинской поляне. Бата перебивал речь своего сотоварища, вставляя свои подробности.

    Хаджи-Мурат расспросил подробно о том, какими именно словами отвечал Воронцов на предложение Хаджи-Мурата выйти к русским. И Хан-Магома и Бата в один голос говорили, что князь обещал принять Хаджи-Мурата как гостя и сделать так, чтобы ему хорошо было. Хаджи-Мурат расспросил еще про дорогу, и когда Хан-Магома заверил его, что он хорошо знает дорогу и прямо приведет туда, Хаджи-Мурат достал деньги и отдал Бате обещанные три рубля; своим же велел достать из переметных сум свое с золотой насечкой оружие и папаху с чалмою, самим же мюридам почиститься, чтобы приехать к русским в хорошем виде. Пока чистили оружие, седла, сбрую и коней, звезды померкли, стало совсем светло, и потянул предрассветный ветерок.

    V

    Рано утром, еще в темноте, две роты с топорами, под командой Полторацкого, вышли за десять верст за Чахгиринские ворота и, рассыпав цепь стрелков, как только стало светать, принялись за рубку леса. К восьми часам туман, сливавшийся с душистым дымом шипящих и трещащих на кострах сырых сучьев, начал подниматься кверху, и рубившие лес, прежде за пять шагов не видавшие, а только слышавшие друг друга, стали видеть и костры, и заваленную деревьями дорогу, шедшую через лес; солнце то показывалось светлым пятном в тумане, то опять скрывалось. На полянке, поодаль от дороги, сидели на барабанах: Полторацкий с своим субалтерн-офицером Тихоновым, два офицера 3-й роты и бывший кавалергард, разжалованный за дуэль, товарищ Полторацкого по Пажескому корпусу, барон Фрезе. Вокруг барабанов валялись бумажки от закусок, окурки и пустые бутылки. Офицеры выпили водки, закусили и пили портер. Барабанщик откупоривал восьмую бутылку. Полторацкий, несмотря на то, что не выспался, был в том особенном настроении подъема душевных сил и доброго, беззаботного веселья, в котором он чувствовал себя всегда среди своих солдат и товарищей там, где могла быть опасность.

    Между офицерами шел оживленный разговор о последней новости, смерти генерала Слепцова. В этой смерти никто не видел того важнейшего в этой жизни момента — окончания ее и возвращения к тому источнику, из которого она вышла, а виделось только молодечество лихого офицера, бросившегося с шашкой, на горцев и отчаянно рубившего их.

    Хотя все, в особенности побывавшие в делах офицеры, знали и могли знать, что на войне тогда на Кавказе, да и никогда нигде не бывает той рубки врукопашную шашками, которая всегда предполагается и описывается (а если и бывает такая рукопашная шашками и штыками, то рубят и колют всегда только бегущих), эта фикция рукопашной признавалась офицерами и придавала им ту спокойную гордость и веселость, с которой они, одни в молодецких, другие, напротив, в самых скромных позах, сидели на барабанах, курили, пили и шутили, не заботясь о смерти, которая, так же как и Слепцова, могла всякую минуту постигнуть каждого из них. И действительно, как бы в подтверждение их ожидания в середине их разговора влево от дороги послышался бодрящий, красивый звук винтовочного, резко щелкнувшего выстрела, и пулька, весело посвистывая, пролетела где-то в туманном воздухе и щелкнулась в дерево. Несколько грузно-громких выстрелов солдатских ружей ответили на неприятельский выстрел.

    — Эге! — крикнул веселым голосом Полторацкий, — ведь это в цепи! Ну, брат Костя, — обратился он к Фрезе, — твое счастие. Иди к роте. Мы сейчас такое устроим сражение, что прелесть! И представление сделаем.

    Разжалованный барон вскочил на ноги и быстрым шагом пошел в область дыма, где была его рота. Полторацкому подали его маленького каракового кабардинца, он сел на него и, выстроив роту, повел ее к цепи по направлению выстрелов. Цепь стояла на опушке леса перед спускающейся голой балкой. Ветер тянул на лес, и не только спуск балки, но и та сторона ее были ясно видны.

    Когда Полторацкий подъехал к цепи, солнце выглянуло из-за тумана, и на противоположной стороне балки, у другого начинавшегося там мелкого леса, сажен за сто, виднелось несколько всадников. Чеченцы эти были те, которые преследовали Хаджи-Мурата и хотели видеть его приезд к русским. Один из них выстрелил по цепи. Несколько солдат из цепи ответили ему. Чеченцы отъехали назад, и стрельба прекратилась. Но когда Полторацкий подошел с ротой, он велел стрелять, и только что была передана команда, по всей линии цепи послышался непрерывный веселый, бодрящий треск ружей, сопровождаемый красиво расходившимися дымками. Солдаты, радуясь развлечению, торопились заряжать и выпускали заряд за зарядом. Чеченцы, очевидно, почувствовали задор и, выскакивая вперед, один за другим выпустили несколько выстрелов по солдатам. Один из их выстрелов ранил солдата. Солдат этот был тот самый Авдеев, который был в секрете. Когда товарищи подошли к нему, он лежал кверху спиной, держа обеими руками рану в животе, и равномерно покачивался.

    — Только стал ружье заряжать, слышу — чикнуло, — говорил солдат, бывший с ним в паре. — Смотрю, а он ружье выпустил.

    Авдеев был из роты Полторацкого. Увидев собравшуюся кучку солдат, Полторацкий подъехал к ним.

    — Что, брат, попало? — сказал он. — Куда? Авдеев не отвечал.

    — Только стал заряжать, ваше благородие, — заговорил солдат, бывший в паре с Авдеевым, — слышу — чикнуло, смотрю — он ружье выпустил.

    — Те-те, — пощелкал языком Полторацкий.— Что же, больно, Авдеев?

    — Не больно, а идти не дает. Винца бы, ваше благородие.

    Водка, то есть спирт, который пили солдаты на Кавказе, нашелся, и Панов, строго нахмурившись, поднес Авдееву крышку спирта. Авдеев начал пить, но тотчас же отстранил крышку рукой.

    — Не признает душа, — сказал он. — Пей сам.

    Панов допил спирт. Авдеев опять попытался подняться и опять сел. Расстелили шинель и положили на нее Авдеева.

    — Ваше благородие, полковник едет, — сказал фельдфебель Полторацкому.

    — Ну ладно, распорядись ты, — сказал Полторацкий и, взмахнув плетью, поехал большой рысью навстречу Воронцову.

    Воронцов ехал на своем английском, кровном рыжем жеребце, сопутствуемый адъютантом полка, казаком и чеченцем-переводчиком.

    — Что это у вас? — спросил он Полторацкого.

    — Да вот выехала партия, напала на цепь, — отвечал ему Полторацкий.

    — Ну-ну, и всё вы затеяли.

    — Да не я, князь, — улыбаясь, сказал Полторацкий, — сами лезли.

    — Я слышал, солдата ранили?

    — Да, очень жаль. Солдат хороший.

    — Тяжело?

    — Кажется, тяжело, — в живот.

    — А я, вы знаете, куда еду? — спросил Воронцов.

    — Не знаю.

    — Неужели не догадываетесь?

    — Нет.

    — Хаджи-Мурат вышел и сейчас встретит нас.

    — Не может быть!

    — Вчера лазутчик от него был, — сказал Воронцов, с трудом сдерживая улыбку радости. — Сейчас должен ждать меня на Шалинской поляне; так вы рассыпьте стрелков до поляны и потом приезжайте ко мне.

    — Слушаю, — сказал Полторацкий, приложив руку к папахе, и поехал к своей роте. Сам он свел цепь на правую сторону, с левой же стороны велел это сделать фельдфебелю. Раненого между тем четыре солдата унесли в крепость.

    Полторацкий уже возвращался к Воронцову, когда увидал сзади себя догоняющих его верховых. Полторацкий остановился и подождал их.

    Впереди всех ехал на белогривом коне, в белой черкеске, в чалме на папахе и в отделанном золотом оружии человек внушительного вида. Человек этот был Хаджи-Мурат. Он подъехал к Полторацкому и сказал ему что-то по-татарски. Полторацкий, подняв брови, развел руками в знак того, что не понимает, и улыбнулся. Хаджи-Мурат ответил улыбкой на улыбку, и улыбка эта поразила Полторацкого своим детским добродушием. Полторацкий никак не ожидал видеть таким этого страшного горца. Он ожидал мрачного, сухого, чуждого человека, а перед ним был самый простой человек, улыбавшийся такой доброй улыбкой, что он казался не чужим, а давно знакомым приятелем. Только одно было в нем особенное: это были его широко расставленные глаза, которые внимательно, проницательно и спокойно смотрели в глаза другим людям.

    Свита Хаджи-Мурата состояла из четырех человек. Был в этой свите тот Хан-Магома, который нынче ночью ходил к Воронцову. Это был румяный, с черными, без век, яркими глазами, круглолицый человек, сияющий жизнерадостным выражением. Был еще коренастый волосатый человек с сросшимися бровями. Этот был тавлинец Ханефи, заведующий всем имуществом Хаджи-Мурата. Он вел с собой заводную лошадь с туго наполненными переметными сумами. Особенно же выделялись из свиты два человека: один — молодой, тонкий, как женщина, в поясе и широкий в плечах, с чуть пробивающейся русой бородкой, красавец с бараньими глазами, — это был Элдар, и другой, кривой на один глаз, без бровей и без ресниц, с рыжей подстриженной бородой и шрамом через нос и лицо, — чеченец Гамзало.

    Полторацкий указал Хаджи-Мурату на показавшегося по дороге Воронцова. Хаджи-Мурат направился к нему и, подъехав вплоть, приложил правую руку к груди и сказал что-то по-татарски и остановился. Чеченец-переводчик перевел:

    — Отдаюсь, говорит, на волю русского царя, хочу, говорит, послужить ему. Давно хотел, говорит. Шамиль не пускал.

    Выслушав переводчика, Воронцов протянул руку в замшевой перчатке Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат взглянул на эту руку, секунду помедлил, но потом крепко сжал ее и еще сказал что-то, глядя то на переводчика, то на Воронцова.

    — Он, говорит, ни к кому не хотел выходить, а только к тебе, потому ты сын сардаря. Тебя уважал крепко.

    Воронцов кивнул головой в знак того, что благодарит. Хаджи-Мурат еще сказал что-то, указывая на свою свиту.

    — Он говорит, что люди эти, его мюриды, будут так же, как и он, служить русским.

    Воронцов оглянулся на них, кивнул и им головой.

    Веселый, черноглазый, без век, Хан-Магома, также кивая головой, что-то, должно быть, смешное проговорил Воронцову, потому что волосатый аварец оскалил улыбкой ярко-белые зубы. Рыжий же Гамзало только блеснул на мгновение одним своим красным глазом на Воронцова и опять уставился на уши своей лошади.

    Когда Воронцов и Хаджи-Мурат, сопутствуемые свитой, проезжали назад к крепости, солдаты, снятые с цепи и собравшиеся кучкой, делали свои замечания:

    — Сколько душ загубил, проклятый, теперь, поди, как его ублаготворять будут, — сказал один.

    — А то как же. Первый камандер у Шмеля был. Теперь, небось...

    — А молодчина, что говорить, джигит.

    — А рыжий-то, рыжий, — как зверь, косится.

    — Ух, собака, должно быть.

    Все особенно заметили рыжего.

    Там, где шла рубка, солдаты, бывшие ближе к дороге, выбегали смотреть. Офицер крикнул на них, но Воронцов остановил его.

    — Пускай посмотрят своего старого знакомого. Ты знаешь, кто это? — спросил Воронцов у ближе стоявшего солдата, медленно выговаривая слова с своим аглицким акцентом.

    — Никак нет, ваше сиятельство.

    — Хаджи-Мурат, — слыхал?

    — Как не слыхать, ваше сиятельство, били его много раз.

    — Ну, да и от него доставалось.

    — Так точно, ваше сиятельство, — отвечал солдат, довольный тем, что удалось поговорить с начальником.

    Хаджи-Мурат понимал, что говорят про него, и веселая улыбка светилась в его глазах. Воронцов в самом веселом расположении духа вернулся в крепость.

    VI

    Воронцов был очень доволен тем, что ему, именно ему, удалось выманить и принять главного, могущественнейшего, второго после Шамиля, врага России. Одно было неприятно: командующий войсками в Воздвиженской был генерал Меллер-Закомельский, и, по-настоящему, надо было через него вести все дело. Воронцов же сделал все сам, не донося ему, так что могла выйти неприятность. И эта мысль отравляла немного удовольствие Воронцова.

    Подъехав к своему дому, Воронцов поручил полковому адъютанту мюридов Хаджи-Мурата, а сам ввел его к себе в дом.

    Княгиня Марья Васильевна, нарядная, улыбающаяся, вместе с сыном, шестилетним красавцем, кудрявым мальчиком, встретила Хаджи-Мурата в гостиной, и Хаджи-Мурат, приложив свои руки к груди, несколько торжественно сказал через переводчика, который вошел с ним, что он считает себя кунаком князя, так как он принял его к себе, а что вся семья кунака так же священна для кунака, как и он сам. И наружность и манеры Хаджи-Мурата понравились Марье Васильевне. То же, что он вспыхнул, покраснел, когда она подала ему свою большую белую руку, еще более расположило ее в его пользу. Она предложила ему сесть и, спросив его, пьет ли он кофей, велела подать. Хаджи-Мурат, однако, отказался от кофея, когда ему подали его. Он немного понимал по-русски, но не мог говорить, и когда не понимал, улыбался, и улыбка его понравилась Марье Васильевне так же, как и Полторацкому. Кудрявый же, востроглазый сынок Марьи Васильевны, которого мать называла Булькой, стоя подле матери, не спускал глаз с Хаджи-Мурата, про которого он слышал как про необыкновенного воина.

    Оставив Хаджи-Мурата у жены, Воронцов пошел в канцелярию, чтобы сделать распоряжение об извещении начальства о выходе Хаджи-Мурата. Написав донесение начальнику левого фланга, генералу Козловскому, в Грозную, и письмо отцу, Воронцов поспешил домой, боясь недовольства жены за то, что навязал ей чужого, страшного человека, с которым надо было обходиться так, чтобы и не обидеть и не слишком приласкать. Но страх его был напрасен. Хаджи-Мурат сидел на кресле, держа на колене Бульку, пасынка Воронцова, и, склонив голову, внимательно слушал то, что ему говорил переводчик, передавая слова смеющейся Марьи Васильевны. Марья Васильевна говорила ему, что если он будет отдавать всякому кунаку ту свою вещь, которую кунак этот похвалит, то ему скоро придется ходить, как Адаму...

    Хаджи-Мурат при входе князя снял с колена удивленного и обиженного этим Бульку и встал, тотчас же переменив игривое выражение лица на строгое и серьезное. Он сел только тогда, когда сел Воронцов. Продолжая разговор, он ответил на слова Марьи Васильевны тем, что такой их закон, что все, что понравилось кунаку, то надо отдать кунаку.

    — Твоя сын — кунак, — сказал он по-русски, гладя по курчавым волосам Бульку, влезшего ему опять на колено.

    — Он прелестен, твой разбойник, — по-французски сказала Марья Васильевна мужу. — Булька стал любоваться его кинжалом — он подарил его ему.

    Булька показал кинжал отчиму.

    — C’est un objet de prix

    , — сказала Марья Васильевна.

    — Il faudra trouver l’occasion de lui faire cadeau

    , — сказал Воронцов.

    Хаджи-Мурат сидел, опустив глаза, и, гладя мальчика по курчавой голове, приговаривал:

    — Джигит, джигит.

    — Прекрасный кинжал, прекрасный, — сказал Воронцов, вынув до половины отточенный булатный кинжал с дорожкой посередине. — Благодарствуй.

    — Спроси его, чем я могу услужить ему, — сказал Воронцов переводчику.

    Переводчик передал, и Хаджи-Мурат тотчас же отвечал, что ему ничего не нужно, но что он просит, чтобы его теперь отвели в место, где бы он мог помолиться. Воронцов позвал камердинера и велел ему исполнить желание Хаджи-Мурата.

    Как только Хаджи-Мурат остался один в отведенной ему комнате, лицо его изменилось: исчезло выражение удовольствия и то ласковости, то торжественности, и выступило выражение озабоченности.

    Прием, сделанный ему Воронцовым, был гораздо лучше того, что он ожидал. Но чем лучше был этот прием, тем меньше доверял Хаджи-Мурат Воронцову и его офицерам. Он боялся всего: и того, что его схватят, закуют и сошлют в Сибирь или просто убьют, и потому был настороже.

    Он спросил у пришедшего Элдара, где поместили мюридов, где лошади и не отобрали ли у них оружие.

    Элдар донес, что лошади в княжеской конюшне, людей поместили в сарае, оружие оставили при них и переводчик угащивает их едою и чаем.

    Хаджи-Мурат, недоумевая, покачал головой и, раздевшись, стал на молитву. Окончив ее, он велел принести себе серебряный кинжал и, одевшись и подпоясавшись, сел с ногами на тахту, дожидаясь того, что будет.

    В пятом часу его позвали обедать к князю.

    За обедом Хаджи-Мурат ничего не ел, кроме плова, которого он взял себе на тарелку из того самого места, из которого взяла себе Марья Васильевна.

    — Он боится, чтобы мы не отравили его, — сказала Марья Васильевна мужу. — Он взял, где я взяла. — И тотчас обратилась к Хаджи-Мурату через переводчика, спрашивая, когда он теперь опять будет молиться. Хаджи-Мурат поднял пять пальцев и показал на солнце.

    — Стало быть, скоро.

    Воронцов вынул брегет и прижал пружинку, — часы пробили четыре и одну четверть. Хаджи-Мурата, очевидно, удивил этот звон, и он попросил позвонить еще и посмотреть часы.

    — Voilà l’occasion. Donnez-lui la montre

    , — сказала Марья Васильевна мужу.

    Воронцов тотчас предложил часы Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат приложил руку к груди и взял часы. Несколько раз он нажимал пружинку, слушал и одобрительно покачивал головой.

    После обеда князю доложили об адъютанте Меллера-Закомельского.

    Адъютант передал князю, что генерал, узнав об выходе Хаджи-Мурата, очень недоволен тем, что ему но было доложено об этом, и что он требует, чтобы Хаджи-Мурат сейчас же был доставлен к нему. Воронцов сказал, что приказание генерала будет исполнено, и, через переводчика передав Хаджи-Мурату требование генерала, попросил его идти вместе с ним к Меллеру.

    Марья Васильевна, узнав о том, зачем приходил адъютант, тотчас же поняла, что между ее мужем и генералом может произойти неприятность, и, несмотря на все отговоры мужа, собралась вместе с ним и Хаджи-Муратом к генералу.

    — Vous feriez beaucoup mieux de rester; c’est mon affaire, mais pas la vôtre

    .

    — Vous ne pouvez pas m’empêcher d’aller voir madame la générale

    .

    — Можно бы в другое время.

    — А я хочу теперь.

    Делать было нечего. Воронцов согласился, и они пошли все трое.

    Когда они вошли, Меллер с мрачной учтивостью проводил Марью Васильевну к жене, адъютанту же велел проводить Хаджи-Мурата в приемную и не выпускать никуда до его приказания.

    — Прошу, — сказал он Воронцову, отворяя дверь в кабинет и пропуская в нее князя вперед себя.

    Войдя в кабинет, он остановился перед князем и, не прося его сесть, сказал:

    — Я здесь воинский начальник, и потому все переговоры с неприятелем должны быть ведены через меня. Почему вы не донесли мне о выходе Хаджи-Мурата?

    — Ко мне пришел лазутчик и объявил желание Хаджи-Мурата отдаться мне, — отвечал Воронцов, бледнея от волнения, ожидая грубой выходки разгневанного генерала и вместе с тем заражаясь его гневом.

    — Я спрашиваю, почему не донесли мне?

    — Я намеревался сделать это, барон, но...

    — Я вам не барон, а ваше превосходительство.

    И тут вдруг прорвалось долго сдерживаемое раздражение барона. Он высказал все, что давно накипело у него в душе.

    — Я не затем двадцать семь лет служу своему государю, чтобы люди, со вчерашнего дня начавшие служить, пользуясь своими родственными связями, у меня под носом распоряжались тем, что их не касается.

    — Ваше превосходительство! Я прошу вас не говорить того, что несправедливо, — перебил его Воронцов.

    — Я говорю правду и не позволю... — еще раздражительнее заговорил генерал.

    В это время, шурша юбками, вошла Марья Васильевна и за ней невысокая скромная дама, жена Меллера-Закомельского.

    — Ну, полноте, барон, Simon не хотел вам сделать неприятности, — заговорила Марья Васильевна.

    — Я, княгиня, не про то говорю...

    — Ну, знаете, лучше оставим это. Знаете: худой спор лучше доброй ссоры. Что я говорю... — Она засмеялась.

    И сердитый генерал покорился обворожительной улыбке красавицы. Под усами его мелькнула улыбка.

    — Я признаю, что я был неправ, — сказал Воронцов, — но...

    — Ну, и я погорячился, — сказал Меллер и подал руку князю.

    Мир был установлен, и решено было на время оставить Хаджи-Мурата у Меллера, а потом отослать к начальнику левого фланга.

    Хаджи-Мурат сидел рядом в комнате и, хотя не понимал того, что говорили, понял то, что ему нужно было понять: что они спорили о нем, и что его выход от Шамиля есть дело огромной важности для русских, и что поэтому, если только его не сошлют и не убьют, ему много можно будет требовать от них. Кроме того, понял он и то, что Меллер-Закомельский, хотя и начальник, не имеет того значения, которое имеет Воронцов, его подчиненный, и что важен Воронцов, а не важен Меллер-Закомельский; и поэтому, когда Меллер-Закомельский позвал к себе Хаджи-Мурата и стал расспрашивать его, Хаджи-Мурат держал себя гордо и торжественно, говоря, что вышел из гор, чтобы служить белому царю, и что он обо всем даст отчет только его сардарю, то есть главнокомандующему, князю Воронцову, в Тифлисе.

    ↑

    фр. C’est un objet de prix — Это ценная вещь.

    ↑

    фр. Il faudra trouver l’occasion de lui faire cadeau — Надо будет найти случай отдарить его.

    ↑

    фр. Voilà l’occasion. Donnez-lui la montre — Вот случай. Подари ему часы.

    ↑

    фр. Vous feriez beaucoup mieux de rester; c’est mon affaire, mais pas la vôtre — Ты сделала бы гораздо лучше, если бы осталась; это мое дело, а не твое.

    ↑

    фр. Vous ne pouvez pas m’empêcher d’aller voir madame la générale — Ты не можешь препятствовать мне навестить генеральшу.

    VII

    Раненого Авдеева снесли в госпиталь, помещавшийся в небольшом крытом тесом доме на выезде из крепости, и положили в общую палату на одну из пустых коек. В палате было четверо больных: один — метавшийся в жару тифозный, другой — бледный, с синевой под глазами, лихорадочный, дожидавшийся пароксизма и непрестанно зевавший, и еще два раненных в набеге три недели тому назад — один в кисть руки (этот был на ногах), другой в плечо (этот сидел на койке). Все, кроме тифозного, окружили принесенного и расспрашивали принесших.

    — Другой раз палят, как горохом осыпают, и — ничего, а тут всего раз пяток выстрелили, — рассказывал один из принесших.

    — Кому что назначено!

    — Ох, — громко крякнул, сдерживая боль, Авдеев, когда его стали класть на койку. Когда же его положили, он нахмурился и не стонал больше, но только не переставая шевелил ступнями. Он держал рану руками и неподвижно смотрел перед собой.

    Пришел доктор и велел перевернуть раненого, чтобы посмотреть, не вышла ли пуля сзади.

    — Это что ж? — спросил доктор, указывая на перекрещивающиеся белые рубцы на спине и заду.

    — Это старок, ваше высокоблагородие, — кряхтя, проговорил Авдеев.

    Это были следы его наказания за пропитые деньги.

    Авдеева опять перевернули, и доктор долго ковырял зондом в животе и нащупал пулю, но не мог достать ее. Перевязав рану и заклеив ее липким пластырем, доктор ушел. Во все время ковыряния раны и перевязывания ее Авдеев лежал с стиснутыми зубами и закрытыми глазами. Когда же доктор ушел, он открыл глаза и удивленно оглянулся вокруг себя. Глаза его были направлены на больных и фельдшера, но он как будто не видел их, а видел что-то другое, очень удивлявшее его.

    Пришли товарищи Авдеева — Панов и Серёгин, Авдеев все так же лежал, удивленно глядя перед собою. Он долго не мог узнать товарищей, несмотря на то, что глаза его смотрели прямо на них.

    — Ты, Пётра, чего домой приказать не хочешь ли? — сказал Панов.

    Авдеев не отвечал, хотя и смотрел в лицо Панову.

    — Я говорю, домой приказать не хочешь ли чего? — опять спросил Панов, трогая его за холодную ширококостую руку.

    Авдеев как будто очнулся.

    — А, Антоныч пришел!

    — Да вот пришел. Не прикажешь ли чего домой? Серёгин напишет.

    — Серёгин, — сказал Авдеев, с трудом переводя глаза на Серёгина, — напишешь?.. Так вот отпиши: «Сын, мол, ваш Петруха долго жить приказал». Завиствовал брату. Я тебе нонче сказывал. А теперь, значит, сам рад. Не замай живет. Дай бог ему, я рад. Так и пропиши.

    Сказав это, он долго молчал, уставившись глазами на Панова.

    — Ну, а трубку нашел? — вдруг спросил он. Панов покачал головой и не отвечал.

    — Трубку, трубку, говорю, нашел? — повторил Авдеев.

    — В сумке была.

    — То-то. Ну, а теперь свечку мне дайте, я сейчас помирать буду, — сказал Авдеев.

    В это время пришел Полторацкий проведать своего солдата.

    — Что, брат, плохо? — сказал он.

    Авдеев закрыл глаза и отрицательно покачал головой. Скуластое лицо его было бледно и строго. Он ничего не ответил и только опять повторил, обращаясь к Панову:

    — Свечку дай. Помирать буду.

    Ему дали свечу в руку, но пальцы не сгибались, и ее вложили между пальцев и придерживали. Полторацкий ушел, и пять минут после его ухода фельдшер приложил ухо к сердцу Авдеева и сказал, что он кончился.

    Смерть Авдеева в реляции, которая была послана в Тифлис, описывалась следующим образом: «23 ноября две роты Куринского полка выступили из крепости для рубки леса. В середине дня значительное скопище горцев внезапно атаковало рубщиков. Цепь начала отступать, и в это время вторая рота ударила в штыки и опрокинула горцев. В деле легко ранены два рядовых и убит один. Горцы же потеряли около ста человек убитыми и ранеными».

    VIII

    В тот самый день, когда Петруха Авдеев кончался в Воздвиженском госпитале, его старик отец, жена брата, за которого он пошел в солдаты, и дочь старшего брата, девка-невеста, молотили овес на морозном току. Накануне выпал глубокий снег, и к утру сильно заморозило. Старик проснулся еще с третьими петухами и, увидав в замерзшем окне яркий свет месяца, слез с печи, обулся, надел шубу, шапку и пошел на гумно. Проработав там часа два, старик вернулся в избу и разбудил сына и баб. Когда бабы и девка пришли на гумно, ток был расчищен, деревянная лопата стояла воткнутой в белый сыпучий снег и рядом с нею метла прутьями вверх, и овсяные снопы были разостланы в два ряда, волоть с волотью, длинной веревкой по чистому току. Разобрали цепы и стали молотить, равномерно ладя тремя ударами. Старик крепко бил тяжелым цепом, разбивая солому, девка ровным ударом била сверху, сноха отворачивала.

    Месяц зашел, и начинало светать; и уже кончали веревку, когда старший сын, Аким, в полушубке и шапке вышел к работающим.

    — Ты чего лодырничаешь? — крикнул на него отец, останавливаясь молотить и опираясь на цеп.

    — Лошадей убрать надо же.

    — Лошадей убрать, — передразнил отец. — Старуха уберет. Бери цеп. Больно жирен стал. Пьяница!

    — Ты, что ли, меня поил? — пробурчал сын.

    — Чаго? — нахмурившись и пропуская удар, грозно спросил старик.

    Сын молча взял цеп, и работа пошла в четыре цепа: трап, та-па-тап, трап, та-па-тап... Трап! — ударял после трех раз тяжелый цеп старика.

    — Загривок-то, глянь, как у барина доброго. Вот у меня так портки не держатся, — проговорил старик, пропуская свой удар и только, чтобы не потерять такту, переворачивая в воздухе цепинкой.

    Веревку кончили, и бабы граблями стали снимать солому.

    — Дурак Петруха, что за тебя пошел. Из тебя бы в солдатах дурь-то повыбили бы, а он-то дома пятерых таких, как ты, стоил.

    — Ну, будет, батюшка, — сказала сноха, откидывая разбитые свясла.

    — Да, корми вас сам-шёст, а работы и от одного нету. Петруха, бывало, за двоих один работает, не то что...

    По протоптанной из двора тропинке, скрипя по снегу новыми лаптями на туго обвязанных шерстяных онучах, подошла старуха. Мужики сгребали невеяное зерно в ворох, бабы и девка заметали.

    — Выборный заходил. На барщину всем кирпич возить, — сказала старуха. — Я завтракать собрала. Идите, что ль.

    — Ладно. Чалого запряги и ступай, — сказал старик Акиму. — Да смотри, чтоб не так, как намедни, отвечать за тебя. Попомнишь Петруху.

    — Как он был дома, его ругал, — огрызнулся теперь Аким на отца, — а нет его, меня глодаешь.

    — Значит, сто́ишь, — так же сердито сказала мать. — Не с Петрухой тебя сменять.

    — Ну, ладно! — сказал сын.

    — То-то ладно. Муку пропил, а теперь говоришь: ладно.

    — Про старые дрожжи поминать двожды, — сказала сноха, и все, положив цепы, пошли к дому.

    Нелады между отцом и сыном начались уже давно, почти со времени отдачи Петра в солдаты. Уже тогда старик почувствовал, что он променял кукушку на ястреба. Правда, что по закону, как разумел его старик, надо было бездетному идти за семейного. У Акима было четверо детей, у Петра никого, но работник Петр был такой же, как и отец: ловкий, сметливый, сильный, выносливый и, главное, трудолюбивый. Он всегда работал. Если он проходил мимо работающих, так же как и делывал старик, он тотчас же брался помогать — или пройдет ряда два с косой, или навьет воз, или срубит дерево, или порубит дров. Старик жалел его, но делать было нечего. Солдатство было как смерть. Солдат был отрезанный ломоть, и поминать о нем — душу бередить — незачем было. Только изредка, чтобы уколоть старшего сына, старик, как нынче, вспоминал его. Мать же часто поминала меньшего сына и уже давно, второй год, просила старика, чтобы он послал Петрухе деньжонок. Но старик отмалчивался.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%85%d0%b0%d0%b4%d0%b6%d0%b8-%d0%bc%d1%83%d1%80%d0%b0%d1%82/feed/ 0 1381
    Три сестры https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/ https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:39 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/

    Три сестры

    Aproximadamente 16.640 palavras.

    Три сестры
    https://ru.wikisource.org/wiki/Три_сестры_(Чехов)

    Автограф с правкой. Начало пьесы в переработанной редакции.

    Действие первое

    В доме Прозоровых. Гостиная с колоннами, за которыми виден большой зал. Полдень; на дворе солнечно, весело. В зале накрывают стол для завтрака.

    Ольга в синем форменном платье учительницы женской гимназии, все время поправляет ученические тетрадки, стоя и на ходу; Маша в черном платье, со шляпкой на коленях сидит и читает книжку, Ирина в белом платье стоит задумавшись.

    Ольга . Отец умер ровно год назад, как раз в этот день, пятого мая, в твои именины, Ирина. Было очень холодно, тогда шел снег. Мне казалось, я не переживу, ты лежала в обмороке, как мертвая. Но вот прошел год, и мы вспоминаем об этом легко, ты уже в белом платье, лицо твое сияет. (Часы бьют двенадцать.) И тогда также били часы.

    Пауза.

    Помню, когда отца несли, то играла музыка, на кладбище стреляли. Он был генерал, командовал бригадой, между тем народу шло мало. Впрочем, был дождь тогда. Сильный дождь и снег.

    Ирина . Зачем вспоминать!

    За колоннами, в зале около стола показываются барон Тузенбах , Чебутыкин и Соленый .

    Ольга . Сегодня тепло, можно окна держать настежь, а березы еще не распускались. Отец получил бригаду и выехал с нами из Москвы одиннадцать лет назад, и, я отлично помню, в начале мая, вот в эту пору в Москве уже все в цвету, тепло, все залито солнцем. Одиннадцать лет прошло, а я помню там все, как будто выехали вчера. Боже мой! Сегодня утром проснулась, увидела массу света, увидела весну, и радость заволновалась в моей душе, захотелось на родину страстно.

    Чебутыкин . Черта с два!

    Тузенбах . Конечно, вздор.

    Маша , задумавшись над книжкой, тихо насвистывает песню.

    Ольга . Не свисти, Маша. Как это ты можешь!

    Пауза.

    Оттого, что я каждый день в гимназии и потом даю уроки до вечера, у меня постоянно болит голова и такие мысли, точно я уже состарилась. И в самом деле, за эти четыре года, пока служу в гимназии, я чувствую, как из меня выходят каждый день по каплям и силы, и молодость. И только растет и крепнет одна мечта…

    Ирина . Уехать в Москву. Продать дом, покончить все здесь и — в Москву…

    Ольга . Да! Скорее в Москву.

    Чебутыкин и Тузенбах смеются.

    Ирина . Брат, вероятно, будет профессором, он все равно не станет жить здесь. Только вот остановка за бедной Машей.

    Ольга . Маша будет приезжать в Москву на все лето, каждый год.

    Маша тихо насвистывает песню.

    Ирина . Бог даст, все устроится. (Глядя в окно.) Хорошая погода сегодня. Я не знаю, отчего у меня на душе так светло! Сегодня утром вспомнила, что я именинница, и вдруг почувствовала радость, и вспомнила детство, когда еще была жива мама. И какие чудные мысли волновали меня, какие мысли!

    Ольга . Сегодня ты вся сияешь, кажешься необыкновенно красивой. И Маша тоже красива. Андрей был бы хорош, только он располнел очень, это к нему не идет. А я постарела, похудела сильно, оттого, должно быть, что сержусь в гимназии на девочек. Вот сегодня я свободна, я дома, и у меня не болит голова, я чувствую себя моложе, чем вчера. Мне двадцать восемь лет, только… Все хорошо, все от бога, но мне кажется, если бы я вышла замуж и целый день сидела дома, то это было бы лучше.

    Пауза.

    Я бы любила мужа.

    Тузенбах

    (Соленому) . Такой вы вздор говорите, надоело вас слушать. (Входя в гостиную.) Забыл сказать. Сегодня у вас с визитом будет наш новый батарейный командир Вершинин . (Садится у пианино.)

    Ольга . Ну, что ж! Очень рада.

    Ирина . Он старый?

    Тузенбах . Нет, ничего. Самое большее, лет сорок, сорок пять. (Тихо наигрывает.) По-видимому, славный малый. Неглуп, это — несомненно. Только говорит много.

    Ирина . Интересный человек?

    Тузенбах . Да, ничего себе, только жена, теща и две девочки. Притом женат во второй раз. Он делает визиты и везде говорит, что у него жена и две девочки. И здесь скажет. Жена какая-то полоумная, с длинной девической косой, говорит одни высокопарные вещи, философствует и часто покушается на самоубийство, очевидно, чтобы насолить мужу. Я бы давно ушел от такой, но он терпит и только жалуется.

    Соленый

    (входя из залы в гостиную с Чебутыкиным ) . Одной рукой я поднимаю только полтора пуда, а двумя пять, даже шесть пудов. Из этого я заключаю, что два человека сильнее одного не вдвое, а втрое, даже больше…

    Чебутыкин

    (читает на ходу газету) . При выпадении волос… два золотника нафталина на полбутылки спирта… растворить и употреблять ежедневно… (Записывает в книжку.) Запишем-с! (Соленому.) Так вот, я говорю вам, пробочка втыкается в бутылочку, и сквозь нее проходит стеклянная трубочка… Потом вы берете щепоточку самых простых, обыкновеннейших квасцов…

    Ирина . Иван Романыч, милый Иван Романыч!

    Чебутыкин . Что, девочка моя, радость моя?

    Ирина . Скажите мне, отчего я сегодня так счастлива? Точно я на парусах, надо мной широкое голубое небо и носятся большие белые птицы. Отчего это? Отчего?

    Чебутыкин

    (целуя ей обе руки, нежно) . Птица моя белая…

    Ирина . Когда я сегодня проснулась, встала и умылась, то мне вдруг стало казаться, что для меня все ясно на этом свете, и я знаю, как надо жить. Милый Иван Романыч, я знаю все. Человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги. Как хорошо быть рабочим, который встает чуть свет и бьет на улице камни, или пастухом, или учителем, который учит детей, или машинистом на железной дороге… Боже мой, не то что человеком, лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать, чем молодой женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается… о, как это ужасно! В жаркую погоду так иногда хочется пить, как мне захотелось работать. И если я не буду рано вставать и трудиться, то откажите мне в вашей дружбе, Иван Романыч.

    Чебутыкин

    (нежно) . Откажу, откажу…

    Ольга . Отец приучил нас вставать в семь часов. Теперь Ирина просыпается в семь и по крайней мере до девяти лежит и о чем-то думает. А лицо серьезное! (Смеется.)

    Ирина . Ты привыкла видеть меня девочкой и тебе странно, когда у меня серьезное лицо. Мне двадцать лет!

    Тузенбах . Тоска по труде, о боже мой, как она мне понятна! Я не работал ни разу в жизни. Родился я в Петербурге, холодном и праздном, в семье, которая никогда не знала труда и никаких забот. Помню, когда я приезжал домой из корпуса, то лакей стаскивал с меня сапоги, я капризничал в это время, а моя мать смотрела на меня с благоговением и удивлялась, когда другие на меня смотрели иначе. Меня оберегали от труда. Только едва ли удалось оберечь, едва ли! Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку. Я буду работать, а через какие-нибудь 25—30 лет работать будет уже каждый человек. Каждый!

    Чебутыкин . Я не буду работать.

    Тузенбах . Вы не в счет.

    Соленый . Через двадцать пять лет вас уже не будет на свете, слава богу. Года через два-три вы умрете от кондрашки, или я вспылю и всажу вам пулю в лоб, ангел мой. (Вынимает из кармана флакон с духами и опрыскивает себе грудь, руки.)

    Чебутыкин

    (смеется) . А я в самом деле никогда ничего не делал. Как вышел из университета, так не ударил пальцем о палец, даже ни одной книжки не прочел, а читал только одни газеты… (Вынимает из кармана другую газету.) Вот… Знаю по газетам, что был, положим, Добролюбов, а что он там писал — не знаю… Бог его знает…

    Слышно, как стучат в пол из нижнего этажа.

    Вот… Зовут меня вниз, кто-то ко мне пришел. Сейчас приду… погодите… (Торопливо уходит, расчесывая бороду.)

    Ирина . Это он что-то выдумал.

    Тузенбах . Да. Ушел с торжественной физиономией, очевидно, принесет вам сейчас подарок.

    Ирина . Как это неприятно!

    Ольга . Да, это ужасно. Он всегда делает глупости.

    Маша . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… Златая цепь на дубе том… (Встает и напевает тихо.)

    Ольга . Ты сегодня невеселая, {Маша.

    Маша , напевая, надевает шляпу.

    Куда ты?

    Маша . Домой.

    Ирина . Странно…

    Тузенбах . Уходить с именин!

    Маша . Все равно… Приду вечером. Прощай, моя хорошая… (Целует Ирину.) Желаю тебе еще раз, будь здорова, будь счастлива. В прежнее время, когда был жив отец, к нам на именины приходило всякий раз по тридцать-сорок офицеров, было шумно, а сегодня только полтора человека и тихо, как в пустыне… Я уйду… Сегодня я в мерлехлюндии , невесело мне, и ты не слушай меня. (Смеясь сквозь слезы.) После поговорим, а пока прощай, моя милая, пойду куда-нибудь.

    Ирина

    (недовольная) . Ну, какая ты…

    Ольга

    (со слезами) . Я понимаю тебя, Маша .

    Соленый . Если философствует мужчина, то это будет философистика или там софистика; если же философствует женщина или две женщины, то уж это будет — потяни меня за палец.

    Маша . Что вы хотите этим сказать, ужасно страшный человек?

    Соленый . Ничего. Он ахнуть не успел, как на него медведь насел.

    Пауза.

    Маша

    (Ольге, сердито) . Не реви!

    Входят Анфиса и Ферапонт с тортом.

    Анфиса . Сюда, батюшка мой. Входи, ноги у тебя чистые. (Ирине.) Из земской управы, от Протопопова, Михаила Иваныча… Пирог.

    Ирина . Спасибо. Поблагодари. (Принимает торт.)

    Ферапонт . Чего?

    Ирина

    (громче) . Поблагодари!

    Ольга . Нянечка, дай ему пирога. Ферапонт, иди, там тебе пирога дадут.

    Ферапонт . Чего?

    Анфиса . Пойдем, батюшка Ферапонт Спиридоныч. Пойдем… (Уходит с Ферапонтом.)

    Маша . Не люблю я Протопопова, этого Михаила Потапыча, или Иваныча. Его не следует приглашать.

    Ирина . Я не приглашала.

    Маша . И прекрасно.

    Входит Чебутыкин , за ним солдат с серебряным самоваром; гул изумления и недовольства.

    Ольга

    (закрывает лицо руками) . Самовар! Это ужасно! (Уходит в залу к столу.)

    Вместе {

    Ирина . Голубчик Иван Романыч, что вы делаете!

    Тузенбах

    (смеется) . Я говорил вам.

    Маша . Иван Романыч, у вас просто стыда нет!

    Чебутыкин . Милые мои, хорошие мои, вы у меня единственные, вы для меня самое дорогое, что только есть на свете. Мне скоро шестьдесят, я старик, одинокий, ничтожный старик… Ничего во мне нет хорошего, кроме этой любви к вам, и если бы не вы, то я бы давно уже не жил на свете… (Ирине.) Милая, деточка моя, я знаю вас со дня вашего рождения… носил на руках… я любил покойницу маму…

    Ирина . Но зачем такие дорогие подарки!

    Чебутыкин

    (сквозь слезы, сердито) . Дорогие подарки… Ну вас совсем! (Денщику.) Неси самовар туда… (Дразнит.) Дорогие подарки…

    Денщик уносит самовар в залу.

    Анфиса

    (проходя через гостиную) . Милые, полковник незнакомый! Уж пальто снял, деточки, сюда идет. Аринушка, ты же будь ласковая, вежливенькая… (Уходя.) И завтракать уже давно пора… Господи…

    Тузенбах . Вершинин , должно быть.

    Входит Вершинин .

    Подполковник Вершинин!

    Вершинин

    (Маше и Ирине) . Честь имею представиться: Вершинин . Очень, очень рад, что, наконец, я у вас. Какие вы стали! Ай! ай!

    Ирина . Садитесь, пожалуйста. Нам очень приятно.

    Вершинин

    (весело) . Как я рад, как я рад! Но ведь вас три сестры. Я помню — три девочки. Лиц уж не помню, но что у вашего отца, полковника Прозорова, были три маленьких девочки, я отлично помню и видел собственными глазами. Как идет время! Ой, ой, как идет время!

    Тузенбах . Александр Игнатьевич из Москвы.

    Ирина . Из Москвы? Вы из Москвы?

    Вершинин . Да, оттуда. Ваш покойный отец был там батарейным командиром, а я в той же бригаде офицером. (Маше.) Вот ваше лицо немножко помню, кажется.

    Маша . А я вас — нет!

    Ирина . Оля! Оля! (Кричит в залу.) Оля, иди же!

    Ольга входит из залы в гостиную.

    Подполковник Вершинин, оказывается, из Москвы.

    Вершинин . Вы, стало быть, Ольга Сергеевна, старшая… А вы Мария… А вы Ирина — младшая…

    Ольга . Вы из Москвы?

    Вершинин . Да. Учился в Москве и начал службу в Москве, долго служил там, наконец получил здесь батарею — перешел сюда, как видите. Я вас не помню собственно, помню только, что вас было три сестры. Ваш отец сохранился у меня в памяти, вот закрою глаза и вижу, как живого. Я у вас бывал в Москве…

    Ольга . Мне казалось, я всех помню, и вдруг…

    Вершинин . Меня зовут Александром Игнатьевичем…

    Ирина . Александр Игнатьевич, вы из Москвы… Вот неожиданность!

    Ольга . Ведь мы туда переезжаем.

    Ирина . Думаем, к осени уже будем там. Наш родной город, мы родились там… На Старой Басманной улице…

    Обе смеются от радости.

    Маша . Неожиданно земляка увидели. (Живо.) Теперь вспомнила! Помнишь, Оля, у нас говорили: «влюбленный майор». Вы были тогда поручиком и в кого-то были влюблены, и вас все дразнили почему-то майором…

    Вершинин

    (смеется) . Вот, вот… Влюбленный майор, это так…

    Маша . У вас были тогда только усы… О, как вы постарели! (Сквозь слезы.) Как вы постарели!

    Вершинин . Да, когда меня звали влюбленным майором, я был еще молод, был влюблен. Теперь не то.

    Ольга . Но у вас еще ни одного седого волоса. Вы постарели, но еще не стары.

    Вершинин . Однако уже сорок третий год. Вы давно из Москвы?

    Ирина . Одиннадцать лет. Ну, что ты, Маша , плачешь, чудачка… (Сквозь слезы.) И я заплачу…

    Маша . Я ничего. А на какой вы улице жили?

    Вершинин . На Старой Басманной.

    Ольга . И мы там тоже…

    Вершинин . Одно время я жил на Немецкой улице. С Немецкой улицы я хаживал в Красные казармы. Там по пути угрюмый мост, под мостом вода шумит. Одинокому становится грустно на душе.

    Пауза.

    А здесь какая широкая, какая богатая река! Чудесная река!

    Ольга . Да, но только холодно. Здесь холодно и комары…

    Вершинин . Что вы! Здесь такой здоровый, хороший, славянский климат. Лес, река… и здесь тоже березы. Милые, скромные березы, я люблю их больше всех деревьев. Хорошо здесь жить. Только странно, вокзал железной дороги в двадцати верстах… И никто не знает, почему это так.

    Соленый . А я знаю, почему это так.

    Все глядят на него.

    Потому что если бы вокзал был близко, то не был бы далеко, а если он далеко, то, значит, не близко.

    Неловкое молчание.

    Тузенбах . Шутник, Василий Васильич.

    Ольга . Теперь и я вспомнила вас. Помню.

    Вершинин . Я вашу матушку знал.

    Чебутыкин . Хорошая была, царство ей небесное.

    Ирина . Мама в Москве погребена.

    Ольга . В Ново-Девичьем…

    Маша . Представьте, я уж начинаю забывать ее лицо. Так и о нас не будут помнить. Забудут.

    Вершинин . Да. Забудут. Такова уж судьба наша, ничего не поделаешь. То, что кажется нам серьезным, значительным, очень важным, — придет время, — будет забыто или будет казаться неважным.

    Пауза.

    И интересно, мы теперь совсем не можем знать, что, собственно, будет считаться высоким, важным и что жалким, смешным. Разве открытие Коперника или, положим, Колумба не казалось в первое время ненужным, смешным, а какой-нибудь пустой вздор, написанный чудаком, не казался истиной? И может статься, что наша теперешняя жизнь, с которой мы так миримся, будет со временем казаться странной, неудобной, неумной, недостаточно чистой, быть может, даже грешной.

    Тузенбах . Кто знает? А быть может, нашу жизнь назовут высокой и вспомнят о ней с уважением. Теперь нет пыток, нет казней, нашествий, но вместе с тем сколько страданий!

    Соленый

    (тонким голосом.) Цып, цып, цып… Барона кашей не корми, а только дай ему пофилософствовать.

    Тузенбах . Василий Васильич, прошу вас оставить меня в покое… (Садится на другое место.) Это скучно, наконец.

    Соленый

    (тонким голосом) . Цып, цып, цып…

    Тузенбах

    ( Вершинину ) . Страдания, которые наблюдаются теперь, — их так много! — говорят все-таки об известном нравственном подъеме, которого уже достигло общество…

    Вершинин . Да, да, конечно.

    Чебутыкин . Вы только что сказали, барон, нашу жизнь назовут высокой; но люди всё же низенькие… (Встает.) Глядите, какой я низенький. Это для моего утешения надо говорить, что жизнь моя высокая, понятная вещь.

    За сценой игра на скрипке.

    Маша . Это Андрей играет, наш брат.

    Ирина . Он у нас ученый. Должно быть, будет профессором. Папа был военным, а его сын избрал себе ученую карьеру.

    Маша . По желанию папы.

    Ольга . Мы сегодня его задразнили. Он, кажется, влюблен немножко.

    Ирина . В одну здешнюю барышню. Сегодня она будет у нас, по всей вероятности.

    Маша . Ах, как она одевается! Не то чтобы некрасиво, не модно, а просто жалко. Какая-то странная, яркая, желтоватая юбка с этакой пошленькой бахромой и красная кофточка. И щеки такие вымытые, вымытые! Андрей не влюблен — я не допускаю, все-таки у него вкус есть, а просто он так, дразнит нас, дурачится. Я вчера слышала, она выходит за Протопопова, председателя здешней управы. И прекрасно… (В боковую дверь.)

    Андрей , поди сюда! Милый, на минутку!

    Входит Андрей .

    Ольга . Это мой брат, Андрей Сергеич.

    Вершинин . Вершинин.

    Андрей . Прозоров. (Утирает вспотевшее лицо.) Вы к нам батарейным командиром?

    Ольга . Можешь представить, Александр Игнатьич из Москвы.

    Андрей . Да? Ну, поздравляю, теперь мои сестрицы не дадут вам покою.

    Вершинин . Я уже успел надоесть вашим сестрам.

    Ирина . Посмотрите, какую рамочку для портрета подарил мне сегодня Андрей ! (Показывает рамочку.) Это он сам сделал.

    Вершинин

    (глядя на рамочку и не зная, что сказать) . Да… вещь…

    Ирина . И вот ту рамочку, что над пианино, он тоже сделал.

    Андрей машет рукой и отходит.

    Ольга . Он у нас и ученый, и на скрипке играет, и выпиливает разные штучки, одним словом, мастер на все руки. Андрей , не уходи! У него манера — всегда уходить. Поди сюда!

    Маша и Ирина берут его под руки и со смехом ведут назад.

    Маша . Иди, иди!

    Андрей . Оставьте, пожалуйста.

    Маша . Какой смешной! Александра Игнатьевича называли когда-то влюбленным майором, и он нисколько не сердился.

    Вершинин . Нисколько!

    Маша . А я хочу тебя назвать: влюбленный скрипач!

    Ирина . Или влюбленный профессор!..

    Ольга . Он влюблен! Андрюша влюблен!

    Ирина

    (аплодируя) . Браво, браво! Бис! Андрюшка влюблен!

    Чебутыкин

    (подходит сзади к Андрею и берет его обеими руками за талию) . Для любви одной природа нас на свет произвела!

    (Хохочет; он все время с газетой.)

    Андрей . Ну, довольно, довольно… (Утирает лицо.) Я всю ночь не спал и теперь немножко не в себе, как говорится. До четырех часов читал, потом лег, но ничего не вышло. Думал о том, о сем, а тут ранний рассвет, солнце так и лезет в спальню. Хочу за лето, пока буду здесь, перевести одну книжку с английского.

    Вершинин . А вы читаете по-английски?

    Андрей . Да. Отец, царство ему небесное, угнетал нас воспитанием. Это смешно и глупо, но в этом все-таки надо сознаться, после его смерти я стал полнеть и вот располнел в один год, точно мое тело освободилось от гнета. Благодаря отцу я и сестры знаем французский, немецкий и английский языки, а Ирина знает еще по-итальянски. Но чего это стоило!

    Маша . В этом городе знать три языка ненужная роскошь. Даже и не роскошь, а какой-то ненужный придаток, вроде шестого пальца. Мы знаем много лишнего.

    Вершинин . Вот-те на! (Смеется.) Знаете много лишнего! Мне кажется, нет и не может быть такого скучного и унылого города, в котором был бы не нужен умный, образованный человек. Допустим, что среди ста тысяч населения этого города, конечно, отсталого и грубого, таких, как вы, только три. Само собою разумеется, вам не победить окружающей вас темной массы; в течение вашей жизни мало-помалу вы должны будете уступить и затеряться в стотысячной толпе, вас заглушит жизнь, но все же вы не исчезнете, не останетесь без влияния; таких, как вы, после вас явится уже, быть может, шесть, потом двенадцать и так далее, пока наконец такие, как вы, не станут большинством. Через двести, триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, изумительной. Человеку нужна такая жизнь, и если ее нет пока, то он должен предчувствовать ее, ждать, мечтать, готовиться к ней, он должен для этого видеть и знать больше, чем видели и знали его дед и отец. (Смеется.) А вы жалуетесь, что знаете много лишнего.

    Маша

    (снимает шляпу) . Я остаюсь завтракать.

    Ирина

    (со вздохом) . Право, все это следовало бы записать…

    Андрея нет, он незаметно ушел.

    Тузенбах . Через много лет, вы говорите, жизнь на земле будет прекрасной, изумительной. Это правда. Но, чтобы участвовать в ней теперь, хотя издали, нужно приготовляться к ней, нужно работать…

    Вершинин

    (встает) . Да. Сколько, однако, у вас цветов! (Оглядываясь.) И квартира чудесная. Завидую! А я всю жизнь мою болтался по квартиркам с двумя стульями, с одним диваном, и с печами, которые всегда дымят. У меня в жизни не хватало именно вот таких цветов… (Потирает руки.) Эх! Ну, да что!

    Тузенбах . Да, нужно работать. Вы, небось, думаете: расчувствовался немец. Но я, честное слово, русский и по-немецки даже не говорю. Отец у меня православный…

    Пауза.

    Вершинин

    (ходит по сцене) . Я часто думаю: что если бы начать жизнь снова, притом сознательно? Если бы одна жизнь, которая уже прожита, была, как говорится, начерно, другая — начисто! Тогда каждый из нас, я думаю, постарался бы прежде всего не повторять самого себя, по крайней мере создал бы для себя иную обстановку жизни, устроил бы себе такую квартиру с цветами, с массою света… У меня жена, двое девочек, притом жена дама нездоровая и так далее, и так далее, ну, а если бы начинать жизнь сначала, то я не женился бы… Нет, нет!

    Входит Кулыгин в форменном фраке.

    Кулыгин

    (подходит к Ирине) . Дорогая сестра, позволь мне поздравить тебя с днем твоего ангела и пожелать искренно, от души, здоровья и всего того, что можно пожелать девушке твоих лет. И позволь поднести тебе в подарок вот эту книжку. (Подает книжку.) История нашей гимназии за пятьдесят лет, написанная мною. Пустяшная книжка, написана от нечего делать, но ты все-таки прочти. Здравствуйте, господа! ( Вершинину .) Кулыгин, учитель здешней гимназии. Надворный советник. (Ирине.) В этой книжке ты найдешь список всех кончивших курс в нашей гимназии за эти пятьдесят лет. Feci quod potui, faciant meliora potentes .

    (Целует Машу.)

    Ирина . Но ведь на Пасху ты уже подарил мне такую книжку.

    Кулыгин

    (смеется) . Не может быть! В таком случае отдай назад, или вот лучше отдай полковнику. Возьмите, полковник. Когда-нибудь прочтете от скуки.

    Вершинин . Благодарю вас. (Собирается уйти.) Я чрезвычайно рад, что познакомился…

    Ольга . Вы уходите? Нет, нет!

    Ирина . Вы останетесь у нас завтракать. Пожалуйста.

    Ольга . Прошу вас!

    Вершинин

    (кланяется) . Я, кажется, попал на именины. Простите, я не знал, не поздравил вас… (Уходит с Ольгой в залу.)

    Кулыгин . Сегодня, господа, воскресный день, день отдыха, будем же отдыхать, будем веселиться каждый сообразно со своим возрастом и положением. Ковры надо будет убрать на лето и спрятать до зимы… Персидским порошком или нафталином… Римляне были здоровы, потому что умели трудиться, умели и отдыхать, у них была mens sana in corpore sano . Жизнь их текла по известным формам. Наш директор говорит: главное во всякой жизни — это ее форма… Что теряет свою форму, то кончается — и в нашей обыденной жизни то же самое. (Берет Машу за талию, смеясь.)

    Маша меня любит. Моя жена меня любит. И оконные занавески тоже туда с коврами… Сегодня я весел, в отличном настроении духа. Маша , в четыре часа сегодня мы у директора. Устраивается прогулка педагогов и их семейств.

    Маша . Не пойду я.

    Кулыгин

    (огорченный) . Милая Маша, почему?

    Маша . После об этом… (Сердито.) Хорошо, я пойду, только отстань, пожалуйста… (Отходит.)

    Кулыгин . А затем вечер проведем у директора. Несмотря на свое болезненное состояние, этот человек старается прежде всего быть общественным. Превосходная, светлая личность. Великолепный человек. Вчера после совета он мне говорит: «Устал, Федор Ильич! Устал!» (Смотрит на стенные часы, потом на свои.) Ваши часы спешат на семь, минут. Да, говорит, устал!

    За сценой игра на скрипке.

    Ольга . Господа, милости просим, пожалуйте завтракать! Пирог!

    Кулыгин . Ах, милая моя Ольга, милая моя! Я вчера работал с утра до одиннадцати часов вечера, устал и сегодня чувствую себя счастливым. (Уходит в залу к столу.) Милая моя…

    Чебутыкин

    (кладет газету в карман, причесывает бороду) . Пирог? Великолепно!

    Маша

    ( Чебутыкину строго) . Только смотрите: ничего не пить сегодня. Слышите? Вам вредно пить.

    Чебутыкин . Эва! У меня уж прошло. Два года, как запоя не было. (Нетерпеливо.) Э, матушка, да не все ли равно!

    Маша . Все-таки не смейте пить. Не смейте. (Сердито, но так, чтобы не слышал муж.) Опять, черт подери, скучать целый вечер у директора!

    Тузенбах . Я бы не пошел на вашем месте… Очень просто.

    Чебутыкин . Не ходите, дуся моя.

    Маша . Да, не ходите… Эта жизнь проклятая, невыносимая… (Идет в залу.)

    Чебутыкин

    (идет к ней) . Ну-у!

    Соленый

    (проходя в залу) . Цып, цып, цып…

    Тузенбах . Довольно, Василий Васильич. Будет!

    Соленый . Цып, цып, цып…

    Кулыгин

    (весело) . Ваше здоровье, полковник! Я педагог, и здесь в доме свой человек, Машин муж… Она добрая, очень добрая…

    Вершинин . Я выпью вот этой темной водки… (Пьет.) Ваше здоровье! (Ольге.) Мне у вас так хорошо!..

    В гостиной остаются только Ирина и Тузенбах .

    Ирина . Маша сегодня не в духе. Она вышла замуж восемнадцати лет, когда он казался ей самым умным человеком. А теперь не то. Он самый добрый, но не самый умный.

    Ольга

    (нетерпеливо) . Андрей , иди же наконец!

    Андрей

    (за сценой) . Сейчас. (Входит и идет к столу.)

    Тузенбах . О чем вы думаете?

    Ирина . Так. Я не люблю и боюсь этого вашего Соленого. Он говорит одни глупости…

    Тузенбах . Странный он человек. Мне и жаль его, и досадно, но больше жаль. Мне кажется, он застенчив… Когда мы вдвоем с ним, то он бывает очень умен и ласков, а в обществе он грубый человек, бретер. Не ходите, пусть пока сядут за стол. Дайте мне побыть около вас. О чем вы думаете?

    Пауза.

    Вам двадцать лет, мне еще нет тридцати. Сколько лет нам осталось впереди, длинный, длинный ряд дней, полных моей любви к вам…

    Ирина . Николай Львович, не говорите мне о любви.

    Тузенбах

    (не слушая) . У меня страстная жажда жизни, борьбы, труда, и эта жажда в душе слилась с любовью к вам, Ирина, и, как нарочно, вы прекрасны, и жизнь мне кажется такой прекрасной! О чем вы думаете?

    Ирина . Вы говорите: прекрасна жизнь. Да, но если она только кажется такой! У нас, трех сестер, жизнь не была еще прекрасной, она заглушала нас, как сорная трава… Текут у меня слезы. Это не нужно… (Быстро вытирает лицо, улыбается.) Работать нужно, работать. Оттого нам невесело и смотрим мы на жизнь так мрачно, что не знаем труда. Мы родились от людей, презиравших труд…

    Наталия Ивановна входит; она в розовом платье, с зеленым поясом.

    Наташа . Там уже завтракать садятся… Я опоздала… (Мельком глядится в зеркало, поправляется.) Кажется, причесана ничего себе… (Увидев Ирину.) Милая Ирина Сергеевна, поздравляю вас! (Целует крепко и продолжительно.) У вас много гостей, мне, право, совестно… Здравствуйте, барон!

    Ольга

    (входя в гостиную) . Ну, вот и Наталия Ивановна. Здравствуйте, моя милая!

    Целуются.

    Наташа . С именинницей. У вас такое большое общество, я смущена ужасно…

    Ольга . Полно, у нас всё свои. (Вполголоса испуганно.) На вас зеленый пояс! Милая, это не хорошо!

    Наташа . Разве есть примета?

    Ольга . Нет, просто не идет… и как-то странно…

    Наташа

    (плачущим голосом) . Да? Но ведь это не зеленый, а скорее матовый. (Идет за Ольгой в залу.)

    В зале садятся завтракать; в гостиной ни души.

    Кулыгин . Желаю тебе, Ирина, жениха хорошего. Пора тебе уж выходить.

    Чебутыкин . Наталья Ивановна, и вам женишка желаю.

    Кулыгин . У Натальи Ивановны уже есть женишок.

    Маша

    (стучит вилкой по тарелке) . Выпью рюмочку винца! Эх-ма, жизнь малиновая, где наша не пропадала!

    Кулыгин . Ты ведешь себя на три с минусом.

    Вершинин . А наливка вкусная. На чем это настоено?

    Соленый . На тараканах.

    Ирина

    (плачущим голосом) . Фу! Фу! Какое отвращение!..

    Ольга . За ужином будет жареная индейка и сладкий пирог с яблоками. Слава богу, сегодня целый день я дома, вечером — дома… Господа, вечером приходите.

    Вершинин . Позвольте и мне прийти вечером!

    Ирина . Пожалуйста.

    Наташа . У них попросту.

    Чебутыкин . Для любви одной природа нас на свет произвела. (Смеется.)

    Андрей

    (сердито) . Перестаньте, господа! Не надоело вам.

    Федотик и Родэ входят с большой корзиной цветов.

    Федотик . Однако уже завтракают.

    Родэ

    (громко и картавя) . Завтракают? Да, уже завтракают…

    Федотик . Погоди минутку! (Снимает фотографию.) Раз! Погоди еще немного… (Снимает другую фотографию.) Два! Теперь готово!

    Берут корзину и идут в залу, где их встречают с шумом.

    Родэ

    (громко) . Поздравляю, желаю всего, всего! Погода сегодня очаровательная, одно великолепие. Сегодня все утро гулял с гимназистами. Я преподаю в гимназии гимнастику…

    Федотик . Можете двигаться, Ирина Сергеевна, можете! (Снимая фотографию.) Вы сегодня интересны. (Вынимает из кармана волчок.) Вот, между прочим, волчок… Удивительный звук…

    Ирина . Какая прелесть!

    Маша . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… Златая цепь на дубе том… (Плаксиво.) Ну, зачем я это говорю? Привязалась ко мне эта фраза с самого утра…

    Кулыгин . Тринадцать за столом!

    Родэ

    (громко) . Господа, неужели вы придаете значение предрассудкам?

    Смех.

    Кулыгин . Если тринадцать за столом, то, значит, есть тут влюбленные. Уж не вы ли, Иван Романович, чего доброго…

    Смех.

    Чебутыкин . Я старый грешник, а вот отчего Наталья Ивановна сконфузилась, решительно понять не могу.

    Громкий смех; Наташа выбегает из залы в гостиную, за ней Андрей .

    Андрей . Полно, не обращайте внимания! Погодите… постойте, прошу вас…

    Наташа . Мне стыдно… Я не знаю, что со мной делается, а они поднимают меня на смех. То, что я сейчас вышла из-за стола, неприлично, но я не могу… не могу… (Закрывает лицо руками.)

    Андрей . Дорогая моя, прошу вас, умоляю, не волнуйтесь. Уверяю вас, они шутят, они от доброго сердца. Дорогая моя, моя хорошая, они все добрые, сердечные люди и любят меня и вас. Идите сюда к окну, нас здесь не видно им… (Оглядывается.)

    Наташа . Я так не привыкла бывать в обществе!..

    Андрей . О молодость, чудная, прекрасная молодость! Моя дорогая, моя хорошая, не волнуйтесь так!.. Верьте мне, верьте… Мне так хорошо, душа полна любви, восторга… О, нас не видят! Не видят! За что, за что я полюбил вас, когда полюбил — о, ничего не понимаю. Дорогая моя, хорошая, чистая, будьте моей женой! Я вас люблю, люблю… как никого никогда…

    Поцелуй.

    Два офицера входят и, увидев целующуюся пару, останавливаются в изумлении.

    Занавес

    Примечания

    ↑

    Золотник — старая русская мера веса, равная 1/96 фунта, или 4,26 г.

    ↑

    Мерлехлюндия — тоска, хандра.

    ↑

    Цитата из старинной оперы-водевиля «Оборотни или Спорь до слез, а об заклад не бейся» (1808 г.), переделанной с фр.

    П.Кобяковым .

    ↑

    лат. Feci quod potui, faciant meliora potentes — Сделал, что мог, пусть, кто может, сделает лучше.

    ↑

    лат. mens sana in corpore sano — здоровый дух в здоровом теле.

    Действие второе

    Декорация первого акта.

    Восемь часов вечера. За сценой на улице едва слышно играют на гармонике. Нет огня.

    Входит Наталья Ивановна в капоте, со свечой; она идет и останавливается у двери, которая ведет в комнату Андрея.

    Наташа . Ты, Андрюша, что делаешь? Читаешь? Ничего, я так только... (Идет, отворяет другую дверь и, заглянув в нее, затворяет.) Огня нет ли...

    Андрей

    (входит с книгой в руке) . Ты что, Наташа?

    Наташа . Смотрю, огня нет ли... Теперь масленица, прислуга сама не своя, гляди да и гляди, чтоб чего не вышло. Вчера в полночь прохожу через столовую, а там свеча горит. Кто зажег, так и не добилась толку. (Ставит свечу.) Который час?

    Андрей

    (взглянув на часы) . Девятого четверть.

    Наташа . А Ольги и Ирины до сих пор еще нет. Не пришли. Всё трудятся бедняжки. Ольга на педагогическом совете, Ирина на телеграфе... (Вздыхает.) Сегодня утром говорю твоей сестре: «Побереги, говорю, себя, Ирина, голубчик». И не слушает. Четверть девятого, говоришь? Я боюсь, Бобик наш совсем нездоров. Отчего он холодный такой? Вчера у него был жар, а сегодня холодный весь... Я так боюсь!

    Андрей . Ничего, Наташа. Мальчик здоров.

    Наташа . Но все-таки лучше пускай диэта. Я боюсь. И сегодня в десятом часу, говорили, ряженые у нас будут, лучше бы они не приходили, Андрюша.

    Андрей . Право, я не знаю. Их ведь звали.

    Наташа . Сегодня мальчишечка проснулся утром и глядит на меня, и вдруг улыбнулся; значит, узнал. «Бобик, говорю, здравствуй! Здравствуй, милый!» А он смеется. Дети понимают, отлично понимают. Так, значит, Андрюша, я скажу, чтобы ряженых не принимали.

    Андрей

    (нерешительно) . Да ведь это как сестры. Они тут хозяйки.

    Наташа . И они тоже, я им скажу. Они добрые... (Идет.) К ужину я велела простокваши. Доктор говорит, тебе нужно одну простоквашу есть, иначе не похудеешь. (Останавливается.) Бобик холодный. Я боюсь, ему холодно в его комнате, пожалуй. Надо бы хоть до теплой погоды поместить его в другой комнате. Например, у Ирины комната как раз для ребенка: и сухо, и целый день солнце. Надо ей сказать, она пока может с Ольгой в одной комнате... Все равно днем дома не бывает, только ночует...

    Пауза.

    Андрюшанчик, отчего ты молчишь?

    Андрей . Так, задумался... Да и нечего говорить...

    Наташа . Да... Что-то я хотела тебе сказать... Ах, да. Там из управы Ферапонт пришел, тебя спрашивает.

    Андрей

    (зевает) . Позови его.

    Наташа уходит; Андрей , нагнувшись к забытой ею свече, читает книгу. Входит Ферапонт ; он в старом трепаном пальто, с поднятым воротником, уши повязаны.

    Здравствуй, душа моя. Что скажешь?

    Ферапонт . Председатель прислал книжку и бумагу какую-то. Вот... (Подает книгу и пакет.)

    Андрей . Спасибо. Хорошо. Отчего же ты пришел так не рано? Ведь девятый час уже.

    Ферапонт . Чего?

    Андрей

    (громче) . Я говорю, поздно пришел, уже девятый час.

    Ферапонт . Так точно. Я пришел к вам, еще светло было, да не пускали всё. Барин, говорят, занят. Ну, что ж. Занят так занят, спешить мне некуда. (Думая, что Андрей спрашивает его о чем-то.) Чего?

    Андрей . Ничего. (Рассматривая книгу.) Завтра пятница, у нас нет присутствия, но я все равно приду... займусь. Дома скучно...

    Пауза.

    Милый дед, как странно меняется, как обманывает жизнь! Сегодня от скуки, от нечего делать, я взял в руки вот эту книгу — старые университетские лекции, и мне стало смешно... Боже мой, я секретарь земской управы, той управы, где председательствует Протопопов, я секретарь, и самое большее, на что я могу надеяться, это — быть членом земской управы! Мне быть членом здешней земской управы, мне, которому снится каждую ночь, что я профессор московского университета, знаменитый ученый, которым гордится русская земля!

    Ферапонт . Не могу знать... Слышу-то плохо...

    Андрей . Если бы ты слышал как следует, то я, быть может, и не говорил бы с тобой. Мне нужно говорить с кем-нибудь, а жена меня не понимает, сестер я боюсь почему-то, боюсь, что они засмеют меня, застыдят... Я не пью, трактиров не люблю, но с каким удовольствием я посидел бы теперь в Москве у Тестова или в Большом Московском, голубчик мой.

    Ферапонт . А в Москве, в управе давеча рассказывал подрядчик, какие-то купцы ели блины; один, который съел сорок блинов, будто помер. Не то сорок, не то пятьдесят. Не упомню.

    Андрей . Сидишь в Москве, в громадной зале ресторана, никого не знаешь и тебя никто не знает, и в то же время не чувствуешь себя чужим. А здесь ты всех знаешь и тебя все знают, но чужой, чужой... Чужой и одинокий.

    Ферапонт . Чего?

    Пауза.

    И тот же подрядчик сказывал — может, и врет, — будто поперек всей Москвы канат протянут.

    Андрей . Для чего?

    Ферапонт . Не могу знать. Подрядчик говорил.

    Андрей . Чепуха. (Читает книгу.) Ты был когда-нибудь в Москве?

    Ферапонт

    (после паузы) . Не был. Не привел бог.

    Пауза.

    Мне идти?

    Андрей . Можешь идти. Будь здоров.

    Ферапонт уходит.

    Будь здоров. (Читая.) Завтра утром придешь, возьмешь тут бумаги... Ступай...

    Пауза.

    Он ушел.

    Звонок.

    Да, дела... (Потягивается и не спеша уходит к себе.)

    За сценой поет нянька, укачивая ребенка. Входят Маша и Вершинин . Пока они потом беседуют, горничная зажигает лампу и свечи.

    Маша . Не знаю.

    Пауза.

    Не знаю. Конечно, много значит привычка. После смерти отца, например, мы долго не могли привыкнуть к тому, что у нас уже нет денщиков. Но и помимо привычки, мне кажется, говорит во мне просто справедливость. Может быть, в других местах и не так, но в нашем городе самые порядочные, самые благородные и воспитанные люди — это военные.

    Вершинин . Мне пить хочется. Я бы выпил чаю.

    Маша

    (взглянув на часы) . Скоро дадут. Меня выдали замуж, когда мне было восемнадцать лет, и я своего мужа боялась, потому что он был учителем, а я тогда едва кончила курс. Он казался мне тогда ужасно ученым, умным и важным. А теперь уж не то, к сожалению.

    Вершинин . Так... да.

    Маша . Про мужа я не говорю, к нему я привыкла, но между штатскими вообще так много людей грубых, не любезных, не воспитанных. Меня волнует, оскорбляет грубость, я страдаю, когда вижу, что человек недостаточно тонок, недостаточно мягок, любезен. Когда мне случается быть среди учителей, товарищей мужа, то я просто страдаю.

    Вершинин . Да-с... Но мне кажется, все равно, что штатский, что военный, одинаково неинтересно, по крайней мере, в этом городе. Все равно! Если послушать здешнего интеллигента, штатского или военного, то с женой он замучился, с домом замучился, с имением замучился, с лошадьми замучился... Русскому человеку в высшей степени свойственен возвышенный образ мыслей, но скажите, почему в жизни он хватает так невысоко? Почему?

    Маша . Почему?

    Вершинин . Почему он с детьми замучился, с женой замучился? А почему жена и дети с ним замучились?

    Маша . Вы сегодня немножко не в духе.

    Вершинин . Может быть. Я сегодня не обедал, ничего не ел с утра. У меня дочь больна немножко, а когда болеют мои девочки, то мною овладевает тревога, меня мучает совесть за то, что у них такая мать. О, если бы вы видели ее сегодня! Что за ничтожество! Мы начали браниться с семи часов утра, а в девять я хлопнул дверью и ушел.

    Пауза.

    Я никогда не говорю об этом, и странно, жалуюсь только вам одной. (Целует руку.) Не сердитесь на меня. Кроме вас одной, у меня нет никого, никого...

    Пауза.

    Маша . Какой шум в печке. У нас незадолго до смерти отца гудело в трубе. Вот точно так.

    Вершинин . Вы с предрассудками?

    Маша . Да.

    Вершинин . Странно это. (Целует руку.) Вы великолепная, чудная женщина. Великолепная, чудная! Здесь темно, но я вижу блеск ваших глаз.

    Маша

    (садится на другой стул) . Здесь светлей...

    Вершинин . Я люблю, люблю, люблю... Люблю ваши глаза, ваши движения, которые мне снятся... Великолепная, чудная женщина!

    Маша

    (тихо смеясь) . Когда вы говорите со мной так, то я почему-то смеюсь, хотя мне страшно. Не повторяйте, прошу вас... (Вполголоса.) А впрочем, говорите, мне все равно... (Закрывает лицо руками.) Мне все равно. Сюда идут, говорите о чем-нибудь другом...

    Ирина и Тузенбах входят через залу.

    Тузенбах . У меня тройная фамилия. Меня зовут барон Тузенбах-Кроне-Альтшауер, но я русский, православный, как вы. Немецкого у меня осталось мало, разве только терпеливость, упрямство, с каким я надоедаю вам. Я провожаю вас каждый вечер.

    Ирина . Как я устала!

    Тузенбах . И каждый вечер буду приходить на телеграф и провожать вас домой, буду десять-двадцать лет, пока вы не прогоните... (Увидев Машу и Вершинина, радостно.) Это вы? Здравствуйте.

    Ирина . Вот я и дома, наконец. (Маше.) Сейчас приходит одна дама, телеграфирует своему брату в Саратов, что у ней сегодня сын умер, и никак не может вспомнить адреса. Так и послала без адреса, просто в Саратов. Плачет. И я ей нагрубила ни с того ни с сего. «Мне, говорю, некогда». Так глупо вышло. Сегодня у нас ряженые?

    Маша . Да.

    Ирина

    (садится в кресле) . Отдохнуть. Устала.

    Тузенбах

    (с улыбкой) . Когда вы приходите с должности, то кажетесь такой маленькой, несчастненькой...

    Пауза.

    Ирина . Устала. Нет, не люблю я телеграфа, не люблю.

    Маша . Ты похудела... (Насвистывает.) И помолодела, и на мальчишку стала похожа лицом.

    Тузенбах . Это от прически.

    Ирина . Надо поискать другую должность, а эта не по мне. Чего я так хотела, о чем мечтала, того-то в ней именно и нет. Труд без поэзии, без мыслей...

    Стук в пол.

    Доктор стучит. (Тузенбаху.) Милый, постучите. Я не могу... устала...

    Тузенбах стучит в пол.

    Сейчас придет. Надо бы принять какие-нибудь меры. Вчера доктор и наш Андрей были в клубе и опять проигрались. Говорят, Андрей двести рублей проиграл.

    Маша

    (равнодушно) . Что ж теперь делать!

    Ирина . Две недели назад проиграл, в декабре проиграл. Скорее бы всё проиграл, быть может, уехали бы из этого города. Господи боже мой, мне Москва снится каждую ночь, я совсем как помешанная. (Смеется.) Мы переезжаем туда в июне, а до июня осталось еще... февраль, март, апрель, май... почти полгода!

    Маша . Надо только, чтобы Наташа не узнала как-нибудь о проигрыше.

    Ирина . Ей, я думаю, все равно.

    Чебутыкин , только что вставший с постели, — он отдыхал после обеда, — входит в залу и причесывает бороду, потом садится там за стол и вынимает из кармана газету.

    Маша . Вот пришел... Он заплатил за квартиру?

    Ирина

    (смеется) . Нет. За восемь месяцев ни копеечки. Очевидно, забыл.

    Маша

    (смеется) . Как он важно сидит!

    Все смеются; пауза.

    Ирина . Что вы молчите, Александр Игнатьич?

    Вершинин . Не знаю. Чаю хочется. Полжизни за стакан чаю! С утра ничего не ел...

    Чебутыкин . Ирина Сергеевна!

    Ирина . Что вам?

    Чебутыкин . Пожалуйте сюда. Venez ici.

    Ирина идет и садится за стол.

    Я без вас не могу.

    Ирина раскладывает пасьянс.

    Вершинин . Что ж? Если не дают чаю, то давайте хоть пофилософствуем.

    Тузенбах . Давайте. О чем?

    Вершинин . О чем? Давайте помечтаем... например, о той жизни, какая будет после нас, лет через двести-триста.

    Тузенбах . Что ж? После нас будут летать на воздушных шарах, изменятся пиджаки, откроют, быть может, шестое чувство и разовьют его, но жизнь останется все та же, жизнь трудная, полная тайн и счастливая. И через тысячу лет человек будет так же вздыхать: «ах, тяжко жить!» — и вместе с тем точно так же, как теперь, он будет бояться и не хотеть смерти.

    Вершинин

    (подумав) . Как вам сказать? Мне кажется, все на земле должно измениться мало-помалу и уже меняется на наших глазах. Через двести-триста, наконец, тысячу лет, — дело не в сроке, — настанет новая, счастливая жизнь. Участвовать в этой жизни мы не будем, конечно, но мы для нее живем теперь, работаем, ну, страдаем, мы творим ее — и в этом одном цель нашего бытия и, если хотите, наше счастье.

    Маша тихо смеется.

    Тузенбах . Что вы?

    Маша . Не знаю. Сегодня весь день смеюсь с утра.

    Вершинин . Я кончил там же, где и вы, в академии я не был; читаю я много, но выбирать книг не умею и читаю, быть может, совсем не то, что нужно, а между тем, чем больше живу, тем больше хочу знать. Мои волосы седеют, я почти старик уже, но знаю мало, ах, как мало! Но все же, мне кажется, самое главное и настоящее я знаю, крепко знаю. И как бы мне хотелось доказать вам, что счастья нет, не должно быть и не будет для нас... Мы должны только работать и работать, а счастье это удел наших далеких потомков.

    Пауза.

    Не я, то хоть потомки потомков моих.

    Федотик и Родэ показываются в зале; они садятся и напевают тихо, наигрывая на гитаре.

    Тузенбах . По-вашему, даже не мечтать о счастье! Но если я счастлив!

    Вершинин . Нет.

    Тузенбах

    (всплеснув руками и смеясь) . Очевидно, мы не понимаем друг друга. Ну, как мне убедить вас?

    Маша тихо смеется.

    (Показывая ей палец.) Смейтесь! (Вершинину.) Не то что через двести или триста, но и через миллион лет жизнь останется такою же, как и была; она не меняется, остается постоянною, следуя своим собственным законам, до которых вам нет дела или, по крайней мере, которых вы никогда не узнаете. Перелетные птицы, журавли, например, летят и летят, и какие бы мысли, высокие или малые, ни бродили в их головах, все же будут лететь и не знать, зачем и куда. Они летят и будут лететь, какие бы философы ни завелись среди них; и пускай философствуют, как хотят, лишь бы летели...

    Маша . Все-таки смысл?

    Тузенбах . Смысл... Вот снег идет. Какой смысл?

    Пауза.

    Маша . Мне кажется, человек должен быть верующим или должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста... Жить и не знать, для чего журавли летят, для чего дети родятся, для чего звезды на небе... Или знать, для чего живешь, или же все пустяки, трын-трава.

    Пауза.

    Вершинин . Все-таки жалко, что молодость прошла...

    Маша . У Гоголя сказано: скучно жить на этом свете, господа!

    Тузенбах . А я скажу: трудно с вами спорить, господа! Ну вас совсем...

    Чебутыкин

    (читая газету) . Бальзак венчался в Бердичеве.

    Ирина напевает тихо.

    Даже запишу себе это в книжку. (Записывает.) Бальзак венчался в Бердичеве. (Читает газету.)

    Ирина

    (раскладывает пасьянс, задумчиво) . Бальзак венчался в Бердичеве.

    Тузенбах . Жребий брошен. Вы знаете, Мария Сергеевна, я подаю в отставку.

    Маша . Слышала. И ничего я не вижу в этом хорошего. Не люблю я штатских.

    Тузенбах . Все равно... (Встает.) Я не красив, какой я военный? Ну, да все равно, впрочем... Буду работать. Хоть один день в моей жизни поработать так, чтобы прийти вечером домой, в утомлении повалиться в постель и уснуть тотчас же. (Уходя в залу.) Рабочие, должно быть, спят крепко!

    Федотик

    (Ирине) . Сейчас на Московской у Пыжикова купил для вас цветных карандашей. И вот этот ножичек...

    Ирина . Вы привыкли обращаться со мной, как с маленькой, но ведь я уже выросла... (Берет карандаши и ножичек, радостно.) Какая прелесть!

    Федотик . А для себя я купил ножик... вот поглядите... нож, еще другой нож, третий, это в ушах ковырять, это ножнички, это ногти чистить...

    Родэ

    (громко) . Доктор, сколько вам лет?

    Чебутыкин . Мне? Тридцать два.

    Смех.

    Федотик . Я сейчас покажу вам другой пасьянс... (Раскладывает пасьянс.)

    Подают самовар; Анфиса около самовара; немного погодя приходит Наташа и тоже суетится около стола; приходит Соленый и, поздоровавшись, садится за стол.

    Вершинин . Однако, какой ветер!

    Маша . Да. Надоела зима. Я уже и забыла, какое лето.

    Ирина . Выйдет пасьянс, я вижу. Будем в Москве.

    Федотик . Нет, не выйдет. Видите, осьмерка легла на двойку пик. (Смеется.) Значит, вы не будете в Москве.

    Чебутыкин

    (читает газету) . Цицикар. Здесь свирепствует оспа.

    Анфиса

    (подходя к Маше) . Маша, чай кушать, матушка. (Вершинину.) Пожалуйте, ваше высокоблагородие... простите, батюшка, забыла имя, отчество...

    Маша . Принеси сюда, няня. Туда не пойду.

    Ирина . Няня!

    Анфиса . Иду-у!

    Наташа

    (Соленому) . Грудные дети прекрасно понимают. «Здравствуй, говорю, Бобик. Здравствуй, милый!» Он взглянул на меня как-то особенно. Вы думаете, во мне говорит только мать, но нет, нет, уверяю вас! Это необыкновенный ребенок.

    Соленый . Если бы этот ребенок был мой, то я изжарил бы его на сковородке и съел бы. (Идет со стаканом в гостиную и садится в угол.)

    Наташа

    (закрыв лицо руками) . Грубый, невоспитанный человек!

    Маша . Счастлив тот, кто не замечает, лето теперь или зима. Мне кажется, если бы я была в Москве, то относилась бы равнодушно к погоде...

    Вершинин . На днях я читал дневник одного французского министра, писанный в тюрьме. Министр был осужден за Панаму. С каким упоением, восторгом упоминает он о птицах, которых видит в тюремном окне и которых не замечал раньше, когда был министром. Теперь, конечно, когда он выпущен на свободу, он уже по-прежнему не замечает птиц. Так же и вы не будете замечать Москвы, когда будете жить в ней. Счастья у нас нет и не бывает, мы только желаем его.

    Тузенбах

    (берет со стола коробку) . Где же конфекты?

    Ирина . Соленый съел.

    Тузенбах . Все?

    Анфиса

    (подавая чай) . Вам письмо, батюшка.

    Вершинин . Мне? (Берет письмо.) От дочери. (Читает.) Да, конечно... Я, извините, Мария Сергеевна, уйду потихоньку. Чаю не буду пить. (Встает взволнованный.) Вечно эти истории...

    Маша . Что такое? Не секрет?

    Вершинин

    (тихо) . Жена опять отравилась. Надо идти. Я пройду незаметно. Ужасно неприятно все это. (Целует Маше руку.) Милая моя, славная, хорошая женщина... Я здесь пройду потихоньку... (Уходит.)

    Анфиса . Куда же он? А я чай подала... Экой какой.

    Маша

    (рассердившись) . Отстань! Пристаешь тут, покоя от тебя нет... (Идет с чашкой к столу.) Надоела ты мне, старая!

    Анфиса . Что ж ты обижаешься? Милая!

    Голос Андрея . Анфиса!

    Анфиса

    (дразнит) . Анфиса! Сидит там... (Уходит.)

    Маша

    (в зале у стола, сердито) . Дайте же мне сесть! (Мешает на столе карты.) Расселись тут с картами. Пейте чай!

    Ирина . Ты, Машка, злая.

    Маша . Раз я злая, не говорите со мной. Не трогайте меня!

    Чебутыкин

    (смеясь) . Не трогайте ее, не трогайте...

    Маша . Вам шестьдесят лет, а вы, как мальчишка, всегда городите черт знает что.

    Наташа

    (вздыхает) . Милая Маша, к чему употреблять в разговоре такие выражения? При твоей прекрасной наружности в приличном светском обществе ты, я тебе прямо скажу, была бы просто очаровательна, если бы не эти твои слова. Je vous prie, pardonnez moi, Marie, mais vous avez des manières un peu grossières .

    Тузенбах

    (сдерживая смех) . Дайте мне... дайте мне... Там, кажется, коньяк...

    Наташа . Il parait, que mon Бобик déjà ne dort pas , проснулся. Он у меня сегодня нездоров. Я пойду к нему, простите... (Уходит.)

    Ирина . А куда ушел Александр Игнатьич?

    Маша . Домой. У него опять с женой что-то необычайное.

    Тузенбах

    (идет к Соленому, в руках графинчик с коньяком) . Все вы сидите один, о чем-то думаете — и не поймешь, о чем. Ну, давайте мириться. Давайте выпьем коньяку.

    Пьют.

    Сегодня мне придется играть на пианино всю ночь, вероятно, играть всякий вздор... Куда ни шло!

    Соленый . Почему мириться? Я с вами не ссорился.

    Тузенбах . Всегда вы возбуждаете такое чувство, как будто между нами что-то произошло. У вас характер странный, надо сознаться.

    Соленый

    (декламируя) . Я странен, не странен кто ж! Не сердись, Алеко!

    Тузенбах . И при чем тут Алеко...

    Пауза.

    Соленый . Когда я вдвоем с кем-нибудь, то ничего, я как все, но в обществе я уныл, застенчив и... говорю всякий вздор. Но все-таки я честнее и благороднее очень, очень многих. И могу это доказать.

    Тузенбах . Я часто сержусь на вас, вы постоянно придираетесь ко мне, когда мы бываем в обществе, но все же вы мне симпатичны почему-то. Куда ни шло, напьюсь сегодня. Выпьем!

    Соленый . Выпьем.

    Пьют.

    Я против вас, барон, никогда ничего не имел. Но у меня характер Лермонтова. (Тихо.) Я даже немножко похож на Лермонтова... как говорят... (Достает из кармана флакон с духами и льет на руки.)

    Тузенбах . Подаю в отставку. Баста! Пять лет все раздумывал и, наконец, решил. Буду работать.

    Соленый

    (декламируя) . Не сердись, Алеко... Забудь, забудь мечтания свои...

    Пока они говорят, Андрей входит с книгой тихо и садится у свечи.

    Тузенбах . Буду работать.

    Чебутыкин

    (идя в гостиную с Ириной) . И угощение было тоже настоящее кавказское: суп с луком, а на жаркое — чехартма, мясное.

    Соленый . Черемша вовсе не мясо, а растение вроде нашего лука.

    Чебутыкин . Нет-с, ангел мой. Чехартма не лук, а жаркое из баранины.

    Соленый . А я вам говорю, черемша — лук.

    Чебутыкин . А я вам говорю, чехартма — баранина.

    Соленый . А я вам говорю, черемша — лук.

    Чебутыкин . Что же я буду с вами спорить! Вы никогда не были на Кавказе и не ели чехартмы.

    Соленый . Не ел, потому что терпеть не могу. От черемши такой же запах, как от чеснока.

    Андрей

    (умоляюще) . Довольно, господа! Прошу вас!

    Тузенбах . Когда придут ряженые?

    Ирина . Обещали к девяти; значит, сейчас.

    Тузенбах

    (обнимает Андрея) . Ах вы сени, мои сени, сени новые мои...

    Андрей

    (пляшет и поет) . Сени новые, кленовые...

    Чебутыкин

    (пляшет) . Решетчаты-е!

    Смех.

    Тузенбах

    (целует Андрея) . Черт возьми, давайте выпьем. Андрюша, давайте выпьем на ты. И я с тобой, Андрюша, в Москву, в университет.

    Соленый . В какой? В Москве два университета.

    Андрей . В Москве один университет.

    Соленый . А я вам говорю — два.

    Андрей . Пускай хоть три. Тем лучше.

    Соленый . В Москве два университета!

    Ропот и шиканье.

    В Москве два университета: старый и новый. А если вам неугодно слушать, если мои слова раздражают вас, то я могу не говорить. Я даже могу уйти в другую комнату... (Уходит в одну из дверей.)

    Тузенбах . Браво, браво! (Смеется.) Господа, начинайте, я сажусь играть! Смешной этот Соленый... (Садится за пианино, играет вальс.)

    Маша

    (танцует вальс одна) . Барон пьян, барон пьян, барон пьян!

    Входит Наташа .

    Наташа

    (Чебутыкину) . Иван Романыч! (Говорит о чем-то Чебутыкину, потом тихо уходит.)

    Чебутыкин трогает Тузенбаха за плечо и шепчет ему о чем-то.

    Ирина . Что такое?

    Чебутыкин . Нам пора уходить. Будьте здоровы.

    Тузенбах . Спокойной ночи. Пора уходить.

    Ирина . Позвольте... А ряженые?..

    Андрей

    (сконфуженный) . Ряженых не будет. Видишь ли, моя милая, Наташа говорит, что Бобик не совсем здоров, и потому... Одним словом, я не знаю, мне решительно все равно.

    Ирина

    (пожимая плечами) . Бобик нездоров!

    Маша . Где наша не пропадала! Гонят, стало быть надо уходить. (Ирине.) Не Бобик болен, а она сама... Вот! (Стучит пальцем по лбу.) Мещанка!

    Андрей уходит в правую дверь к себе, Чебутыкин идет за ним; в зале прощаются.

    Федотик . Какая жалость! Я рассчитывал провести вечерок, но если болен ребеночек, то, конечно... Я завтра принесу ему игрушечку...

    Родэ

    (громко) . Я сегодня нарочно выспался после обеда, думал, что всю ночь буду танцевать. Ведь теперь только девять часов!

    Маша . Выйдем на улицу, там потолкуем. Решим, что и как.

    Слышно: «Прощайте! Будьте здоровы!» Слышен веселый смех Тузенбаха. Все уходят. Анфиса и горничная убирают со стола, тушат огни. Слышно, как поет нянька. Андрей в пальто и шляпе и Чебутыкин тихо входят.

    Чебутыкин . Жениться я не успел, потому что жизнь промелькнула, как молния, да и потому, что безумно любил твою матушку, которая была замужем...

    Андрей . Жениться не нужно. Не нужно, потому что скучно.

    Чебутыкин . Так-то оно так, да одиночество. Как там ни философствуй, а одиночество страшная штука, голубчик мой... Хотя в сущности... конечно, решительно все равно!

    Андрей . Пойдемте скорей.

    Чебутыкин . Что же спешить? Успеем.

    Андрей . Я боюсь, жена бы не остановила.

    Чебутыкин . А!

    Андрей . Сегодня я играть не стану, только так посижу. Нездоровится... Что мне делать, Иван Романыч, от одышки?

    Чебутыкин . Что спрашивать! Не помню, голубчик. Не знаю.

    Андрей . Пройдем кухней.

    Уходят.

    Звонок, потом опять звонок; слышны голоса, смех.

    Ирина

    (входит) . Что там?

    Анфиса

    (шепотом) . Ряженые!

    Звонок.

    Ирина . Скажи, нянечка, дома нет никого. Пусть извинят.

    Анфиса уходит. Ирина в раздумье ходит по комнате; она взволнована. Входит Соленый.

    Соленый

    (в недоумении) . Никого нет... А где же все?

    Ирина . Ушли домой.

    Соленый . Странно. Вы одни тут?

    Ирина . Одна.

    Пауза.

    Прощайте.

    Соленый . Давеча я вел себя недостаточно сдержанно, нетактично. Но вы не такая, как все, вы высоки и чисты, вам видна правда... Вы одна, только вы одна можете понять меня. Я люблю, глубоко, бесконечно люблю...

    Ирина . Прощайте! Уходите.

    Соленый . Я не могу жить без вас. (Идя за ней.) О, мое блаженство! (Сквозь слезы.) О, счастье! Роскошные, чудные, изумительные глаза, каких я не видел ни у одной женщины...

    Ирина

    (холодно) . Перестаньте, Василий Васильич!

    Соленый . Первый раз я говорю о любви к вам, и точно я не на земле, а на другой планете. (Трет себе лоб.) Ну, да все равно. Насильно мил не будешь, конечно... Но счастливых соперников у меня не должно быть... Не должно... Клянусь вам всем святым, соперника я убью... О, чудная!

    Наташа проходит со свечой.

    Наташа

    (заглядывает в одну дверь, в другую и проходит мимо двери, ведущей в комнату мужа) . Тут Андрей. Пусть читает. Вы простите, Василий Васильич, я не знала, что вы здесь, я по-домашнему.

    Соленый . Мне все равно. Прощайте! (Уходит.)

    Наташа . А ты устала, милая, бедная моя девочка! (Целует Ирину.) Ложилась бы спать пораньше.

    Ирина . Бобик спит?

    Наташа . Спит. Но неспокойно спит. Кстати, милая, я хотела тебе сказать, да все то тебя нет, то мне некогда... Бобику в теперешней детской, мне кажется, холодно и сыро. А твоя комната такая хорошая для ребенка. Милая, родная, переберись пока к Оле!

    Ирина

    (не понимая) . Куда?

    Слышно, к дому подъезжает тройка с бубенчиками.

    Наташа . Ты с Олей будешь в одной комнате, пока что, а твою комнату Бобику. Он такой милашка, сегодня я говорю ему: «Бобик, ты мой! Мой!» А он на меня смотрит своими глазеночками.

    Звонок.

    Должно быть, Ольга. Как она поздно!

    Горничная подходит к Наташе и шепчет ей на ухо.

    Протопопов? Какой чудак. Приехал Протопопов, зовет меня покататься с ним на тройке. (Смеется.) Какие странные эти мужчины...

    Звонок.

    Кто-то там пришел. Поехать разве на четверть часика прокатиться... (Горничной.) Скажи, сейчас.

    Звонок.

    Звонят... там Ольга, должно быть. (Уходит.)

    Горничная убегает; Ирина сидит задумавшись; входят Кулыгин , Ольга , за ними Вершинин .

    Кулыгин . Вот тебе и раз. А говорили, что у них будет вечер.

    Вершинин . Странно, я ушел недавно, полчаса назад, и ждали ряженых...

    Ирина . Все ушли.

    Кулыгин . И Маша ушла? Куда она ушла? А зачем Протопопов внизу ждет на тройке? Кого он ждет?

    Ирина . Не задавайте вопросов... Я устала.

    Кулыгин . Ну, капризница...

    Ольга . Совет только что кончился. Я замучилась. Наша начальница больна, теперь я вместо нее. Голова, голова болит, голова... (Садится.) Андрей проиграл вчера в карты двести рублей... Весь город говорит об этом...

    Кулыгин . Да, и я устал на совете. (Садится.)

    Вершинин . Жена моя сейчас вздумала попугать меня, едва не отравилась. Все обошлось, и я рад, отдыхаю теперь... Стало быть, надо уходить? Что ж, позвольте пожелать всего хорошего. Федор Ильич, поедемте со мной куда-нибудь! Я дома не могу оставаться, совсем не могу... Поедемте!

    Кулыгин . Устал. Не поеду. (Встает.) Устал. Жена домой пошла?

    Ирина . Должно быть.

    Кулыгин

    (целует Ирине руку) . Прощай. Завтра и послезавтра целый день отдыхать. Всего хорошего! (Идет.) Чаю очень хочется. Рассчитывал провести вечер в приятном обществе и — o, fallacem hominum spem !.. Винительный падеж при восклицании...

    Вершинин . Значит, один поеду. (Уходит с Кулыгиным, посвистывая.)

    Ольга . Голова болит, голова... Андрей проиграл... весь город говорит... Пойду лягу. (Идет.) Завтра я свободна... О, боже мой, как это приятно! Завтра свободна, послезавтра свободна... Голова болит, голова... (Уходит.)

    Ирина

    (одна) . Все ушли. Никого нет.

    На улице гармоника, нянька поет песню.

    Наташа

    (в шубе и шапке идет через залу; за ней горничная) . Через полчаса я буду дома. Только проедусь немножко. (Уходит.)

    Ирина

    (оставшись одна, тоскует) . В Москву! В Москву! В Москву!

    Занавес

    Примечания

    ↑

    фр. Je vous prie, pardonnez moi, Marie, mais vous avez des manières un peu grossières — Прошу извинить меня, Мари, но у вас несколько грубые манеры.

    ↑

    фр. Il parait, que mon Бобик déjà ne dort pas — Кажется, мой Бобик уже не спит

    ↑

    лат. fallacem hominum spem — О, призрачная надежда людская!

    Действие третье

    Комната Ольги и Ирины. Налево и направо постели, загороженные ширмами. Третий час ночи. За сценой бьют в набат по случаю пожара, начавшегося уже давно. Видно, что в доме еще не ложились спать. На диване лежит Маша , одетая, как обыкновенно, в черное платье.

    Входят Ольга и Анфиса .

    Анфиса . Сидят теперь внизу под лестницей… А говорю — «пожалуйте наверх, нешто, говорю, можно так», — плачут. «Папаша, говорят, не знаем где. Не дай бог, говорят, сгорел». Выдумали! И на дворе какие-то… тоже раздетые.

    Ольга

    (вынимает из шкапа платья) . Вот это серенькое возьми… И вот это… Кофточку тоже… И эту юбку бери, нянечка… Что же это такое, боже мой! Кирсановский переулок сгорел весь, очевидно… Это возьми… Это возьми… (Кидает ей на руки платье.) Вершинины бедные напугались… Их дом едва не сгорел. Пусть у нас переночуют… домой их нельзя пускать… У бедного Федотика все сгорело, ничего не осталось…

    Анфиса . Ферапонта позвала бы, Олюшка, а то не донесу…

    Ольга

    (звонит) . Не дозвонишься… (В дверь.) Подите сюда, кто там есть!

    В открытую дверь видно окно, красное от зарева; слышно, как мимо дома проезжает пожарная команда.

    Какой это ужас. И как надоело!

    Входит Ферапонт .

    Вот возьми снеси вниз… Там под лестницей стоят барышни Колотилины… отдай им. И это отдай…

    Ферапонт . Слушаю. В двенадцатом году Москва тоже горела. Господи ты боже мой! Французы удивлялись.

    Ольга . Иди, ступай…

    Ферапонт . Слушаю. (Уходит.)

    Ольга . Нянечка, милая, всё отдавай. Ничего нам не надо, всё отдавай, нянечка… Я устала, едва на ногах стою… Вершининых нельзя отпускать домой… Девочки лягут в гостиной, Александра Игнатьича вниз к барону… Федотика тоже к барону, или пусть у нас в зале… Доктор, как нарочно, пьян, ужасно пьян, и к нему никого нельзя. И жену Вершинина тоже в гостиной.

    Анфиса

    (утомленно) . Олюшка милая, не гони ты меня! Не гони!

    Ольга . Глупости ты говоришь, няня. Никто тебя не гонит.

    Анфиса

    (кладет ей голову на грудь) . Родная моя, золотая моя, я тружусь, я работаю… Слаба стану, все скажут: пошла! А куда я пойду? Куда? Восемьдесят лет. Восемьдесят второй год…

    Ольга . Ты посиди, нянечка… Устала ты, бедная… (Усаживает ее.) Отдохни, моя хорошая. Побледнела как!

    Наташа входит.

    Наташа . Там говорят, поскорее нужно составить общество для помощи погорельцам. Что ж? Прекрасная мысль. Вообще нужно помогать бедным людям, это обязанность богатых. Бобик и Софочка спят себе, спят, как ни в чем не бывало. У нас так много народу везде, куда ни пойдешь, полон дом. Теперь в городе инфлюэнца, боюсь, как бы не захватили дети.

    Ольга

    (не слушая ее) . В этой комнате не видно пожара, тут покойно…

    Наташа . Да… Я, должно быть, растрепанная. (Перед зеркалом.) Говорят, я пополнела… и не правда! Ничуть! А Маша спит, утомилась, бедная… (Анфисе холодно.) При мне не смей сидеть! Встань! Ступай отсюда!

    Анфиса уходит; пауза.

    И зачем ты держишь эту старуху, не понимаю!

    Ольга

    (оторопев) . Извини, я тоже не понимаю…

    Наташа . Ни к чему она тут. Она крестьянка, должна в деревне жить… Что за баловство! Я люблю в доме порядок! Лишних не должно быть в доме. (Гладит ее по щеке.) Ты, бедняжка, устала! Устала наша начальница! А когда моя Софочка вырастет и поступит в гимназию, я буду тебя бояться.

    Ольга . Не буду я начальницей.

    Наташа . Тебя выберут, Олечка. Это решено.

    Ольга . Я откажусь. Не могу… Это мне не по силам… (Пьет воду.) Ты сейчас так грубо обошлась с няней… Прости, я не в состоянии переносить… даже в глазах потемнело…

    Наташа

    (взволнованно) . Прости, Оля, прости… Я не хотела тебя огорчать.

    Маша встает, берет подушку и уходит, сердитая.

    Ольга . Пойми, милая… мы воспитаны, быть может, странно, но я не переношу этого. Подобное отношение угнетает меня, я заболеваю… я просто падаю духом!

    Наташа . Прости, прости… (Целует ее.)

    Ольга . Всякая, даже малейшая грубость, неделикатно сказанное слово волнует меня…

    Наташа . Я часто говорю лишнее, это правда, но согласись, моя милая, она могла бы жить в деревне.

    Ольга . Она уже тридцать лет у нас.

    Наташа . Но ведь теперь она не может работать! Или я тебя не понимаю, или же ты не хочешь меня понять. Она не способна к труду, она только спит или сидит.

    Ольга . И пускай сидит.

    Наташа

    (удивленно) . Как пускай сидит? Но ведь она же прислуга. (Сквозь слезы.) Я тебя не понимаю, Оля. У меня нянька есть, кормилица есть, у нас горничная, кухарка… для чего же нам еще эта старуха? Для чего?

    За сценой бьют в набат.

    Ольга . В эту ночь я постарела на десять лет.

    Наташа . Нам нужно уговориться, Оля. Раз навсегда… Ты в гимназии, я — дома, у тебя ученье, у меня — хозяйство. И если я говорю что насчет прислуги, то знаю, что говорю; я знаю, что го-во-рю… И чтоб завтра же не было здесь этой старой воровки, старой хрычовки… (стучит ногами) этой ведьмы!.. Не сметь меня раздражать! Не сметь! (Спохватившись.) Право, если ты не переберешься вниз, то мы всегда будем ссориться. Это ужасно.

    Входит Кулыгин .

    Кулыгин . Где Маша? Нам пора бы уже домой. Пожар, говорят, стихает. (Потягивается.) Сгорел только один квартал, а ведь был ветер, вначале казалось, горит весь город. (Садится.) Утомился. Олечка моя милая… Я часто думаю: если бы не Маша, то я на тебе б женился, Олечка. Ты очень хорошая… Замучился. (Прислушивается.)

    Ольга . Что?

    Кулыгин . Как нарочно, у доктора запой, пьян он ужасно. Как нарочно! (Встает.) Вот он идет сюда, кажется… Слышите? Да, сюда… (Смеется.) Экий какой, право… Я спрячусь. (Идет в угол к шкапу.) Этакий разбойник.

    Ольга . Два года не пил, а тут вдруг взял и напился… (Идет с Наташей в глубину комнаты.)

    Чебутыкин входит; не шатаясь, как трезвый, проходит по комнате, останавливается, смотрит, потом подходит к рукомойнику и начинает мыть руки.

    Чебутыкин

    (угрюмо) . Черт бы всех побрал… подрал… Думают, я доктор, умею лечить всякие болезни, а я не знаю решительно ничего, все позабыл, что знал, ничего не помню, решительно ничего.

    Ольга и Наташа , незаметно для него, уходят.

    Черт бы побрал. В прошлую среду лечил на Засыпи женщину — умерла, и я виноват, что она умерла. Да… Кое-что знал лет двадцать пять назад, а теперь ничего не помню. Ничего… В голове пусто, на душе холодно. Может быть, я и не человек, а только делаю вид, что у меня руки и ноги… и голова; может быть, я и не существую вовсе, а только кажется мне, что я хожу, ем, сплю. (Плачет.) О, если бы не существовать! (Перестает плакать, угрюмо.) Черт знает… Третьего дня разговор в клубе; говорят, Шекспир , Вольтер… Я не читал, совсем не читал, а на лице своем показал, будто читал. И другие тоже, как я. Пошлость! Низость! И та женщина, что уморил в среду, вспомнилась… и все вспомнилось, и стало на душе криво, гадко, мерзко… пошел, запил…

    Ирина , Вершинин и Тузенбах входят; на Тузенбахе штатское платье, новое и модное.

    Ирина . Здесь посидим. Сюда никто не войдет.

    Вершинин . Если бы не солдаты, то сгорел бы весь город. Молодцы! (Потирает от удовольствия руки.) Золотой народ! Ах, что за молодцы!

    Кулыгин

    (подходя к ним) . Который час, господа?

    Тузенбах . Уже четвертый час. Светает.

    Ирина . Все сидят в зале, никто не уходит. И ваш этот Соленый сидит… (Чебутыкину.) Вы бы, доктор, шли спать.

    Чебутыкин . Ничего-с… Благодарю-с. (Причесывает бороду.)

    Кулыгин

    (смеется) . Назюзюкался, Иван Романыч! (Хлопает по плечу.) Молодец! In vino veritas , говорили древние.

    Тузенбах . Меня всё просят устроить концерт в пользу погорельцев.

    Ирина . Ну, кто там…

    Тузенбах . Можно бы устроить, если захотеть. Марья Сергеевна, например, играет на рояле чудесно.

    Кулыгин . Чудесно играет!

    Ирина . Она уже забыла. Три года не играла… или четыре.

    Тузенбах . Здесь в городе решительно никто не понимает музыки, ни одна душа, но я, я понимаю и честным словом уверяю вас, Марья Сергеевна играет великолепно, почти талантливо.

    Кулыгин . Вы правы, барон. Я ее очень люблю, Машу. Она славная.

    Тузенбах . Уметь играть так роскошно и в то же время сознавать, что тебя никто, никто не понимает!

    Кулыгин

    (вздыхает) . Да… Но прилично ли ей участвовать в концерте?

    Пауза.

    Я ведь, господа, ничего не знаю. Может быть, это и хорошо будет. Должен признаться, наш директор хороший человек, даже очень хороший, умнейший, но у него такие взгляды… Конечно, не его дело, но все-таки, если хотите, то я, пожалуй, поговорю с ним.

    Чебутыкин берет в руки фарфоровые часы и рассматривает их.

    Вершинин . На пожаре я загрязнился весь, ни на что не похож.

    Пауза.

    Вчера я мельком слышал, будто нашу бригаду хотят перевести куда-то далеко. Одни говорят, в Царство Польское, другие — будто в Читу.

    Тузенбах . Я тоже слышал. Что ж? Город тогда совсем опустеет.

    Ирина . И мы уедем!

    Чебутыкин

    (роняет часы, которые разбиваются) . Вдребезги!

    Пауза; все огорчены и сконфужены.

    Кулыгин

    (подбирает осколки) . Разбить такую дорогую вещь — ах, Иван Романыч, Иван Романыч! Ноль с минусом вам за поведение!

    Ирина . Это часы покойной мамы.

    Чебутыкин . Может быть… Мамы так мамы. Может, я не разбивал, а только кажется, что разбил. Может быть, нам только кажется, что мы существуем, а на самом деле нас нет. Ничего я не знаю, никто ничего не знает. (У двери.) Что смотрите? У Наташи романчик с Протопоповым, а вы не видите… Вы вот сидите тут и ничего не видите, а у Наташи романчик с Протопоповым… (Поет.) Не угодно ль этот финик вам принять… (Уходит.)

    Вершинин . Да… (Смеется.) Как все это в сущности странно!

    Пауза.

    Когда начался пожар, я побежал скорей домой; подхожу, смотрю — дом наш цел и невредим и вне опасности, но мои две девочки стоят у порога в одном белье, матери нет, суетится народ, бегают лошади, собаки, и у девочек на лицах тревога, ужас, мольба, не знаю что; сердце у меня сжалось, когда я увидел эти лица. Боже мой, думаю, что придется пережить еще этим девочкам в течение долгой жизни! Я хватаю их, бегу и все думаю одно: что им придется пережить еще на этом свете!

    Набат; пауза.

    Прихожу сюда, а мать здесь, кричит, сердится.

    Маша входит с подушкой и садится на диван.

    И когда мои девочки стояли у порога в одном белье, босые, и улица была красной от огня, был страшный шум, то я подумал, что нечто похожее происходило много лет назад, когда набегал неожиданно враг, грабил, зажигал… Между тем, в сущности, какая разница между тем, что есть и что было! А пройдет еще немного времени, каких-нибудь двести-триста лет, и на нашу теперешнюю жизнь также будут смотреть и со страхом, и с насмешкой, все нынешнее будет казаться и угловатым, и тяжелым, и очень неудобным, и странным. О, наверное, какая это будет жизнь, какая жизнь! (Смеется.) Простите, я опять зафилософствовался. Позвольте продолжать, господа. Мне ужасно хочется философствовать, такое у меня теперь настроение.

    Пауза.

    Точно спят все. Так я говорю: какая это будет жизнь! Вы можете себе только представить… Вот таких, как вы, в городе теперь только три, в следующих поколениях — больше, все больше и больше, и придет время, когда все изменится по-вашему, жить будут по-вашему, а потом и вы устареете, народятся люди, которые будут лучше вас… (Смеется.) Сегодня у меня какое-то особенное настроение. Хочется жить чертовски… (Поет.) Любви все возрасты покорны, ее порывы благотворны… (Смеется.)

    Маша . Трам-там-там…

    Вершинин . Трам-там…

    Маша . Тра-ра-ра?

    Вершинин . Тра-та-та. (Смеется.)

    Входит Федотик .

    Федотик

    (танцует) . Погорел, погорел! Весь дочиста!

    Смех.

    Ирина . Что ж за шутки. Все сгорело?

    Федотик

    (смеется) . Все дочиста. Ничего не осталось. И гитара сгорела, и фотография сгорела, и все мои письма… И хотел подарить вам записную книжечку — тоже сгорела.

    Входит Соленый .

    Ирина . Нет, пожалуйста, уходите, Василий Васильич. Сюда нельзя.

    Соленый . Почему же это барону можно, а мне нельзя?

    Вершинин . Надо уходить, в самом деле. Как пожар?

    Соленый . Говорят, стихает. Нет, мне положительно странно, почему это барону можно, а мне нельзя? (Вынимает флакон с духами и прыскается.)

    Вершинин . Трам-там-там.

    Маша . Трам-там.

    Вершинин

    (смеется, Соленому) . Пойдемте в залу.

    Соленый . Хорошо-с, так и запишем. Мысль эту можно б боле пояснить, да боюсь, как бы гусей не раздразнить… (Глядя на Тузенбаха.) Цып, цып, цып…

    Уходит с Вершининым и Федотиком .

    Ирина . Как накурил этот Соленый… (В недоумении.) Барон спит! Барон! Барон!

    Тузенбах

    (очнувшись) . Устал я, однако… Кирпичный завод… Это я не брежу, а в самом деле, скоро поеду на кирпичный завод, начну работать… Уже был разговор. (Ирине нежно.) Вы такая бледная, прекрасная, обаятельная… Мне кажется, ваша бледность проясняет темный воздух, как свет… Вы печальны, вы недовольны жизнью… О, поедемте со мной, поедемте работать вместе!

    Маша . Николай Львович, уходите отсюда.

    Тузенбах

    (смеясь) . Вы здесь? Я не вижу. (Целует Ирине руку.) Прощайте, я пойду… Я гляжу на вас теперь, и вспоминается мне, как когда-то давно, в день ваших именин, вы, бодрая, веселая, говорили о радостях труда… И какая мне тогда мерещилась счастливая жизнь! Где она? (Целует руку.) У вас слезы на глазах. Ложитесь спать, уж светает… начинается утро… Если бы мне было позволено отдать за вас жизнь свою!

    Маша . Николай Львович, уходите! Ну, что право…

    Тузенбах . Ухожу… (Уходит.)

    Маша

    (ложится) . Ты спишь, Федор?

    Кулыгин . А?

    Маша . Шел бы домой.

    Кулыгин . Милая моя Маша, дорогая моя Маша…

    Ирина . Она утомилась. Дал бы ей отдохнуть, Федя.

    Кулыгин . Сейчас уйду… Жена моя хорошая, славная… Люблю тебя, мою единственную…

    Маша

    (сердито) . Amo, amas, amat, amamus, amatis, amant .

    Кулыгин

    (смеется) . Нет, право, она удивительная. Женат я на тебе семь лет, а кажется, венчались только вчера. Честное слово. Нет, право, ты удивительная женщина. Я доволен, я доволен, я доволен!

    Маша . Надоело, надоело, надоело… (Встает и говорит сидя.) И вот не выходит у меня из головы… Просто возмутительно. Сидит гвоздем в голове, не могу молчать. Я про Андрея… Заложил он этот дом в банке, и все деньги забрала его жена, а ведь дом принадлежит не ему одному, а нам четверым! Он должен это знать, если он порядочный человек.

    Кулыгин . Охота тебе, Маша! На что тебе? Андрюша кругом должен, ну, и бог с ним.

    Маша . Это во всяком случае возмутительно. (Ложится.)

    Кулыгин . Мы с тобой не бедны. Я работаю, хожу в гимназию, потом уроки даю… Я честный человек. Простой… Omnia mea mecum porto , как говорится.

    Маша . Мне ничего ненужно, но меня возмущает несправедливость.

    Пауза.

    Ступай, Федор.

    Кулыгин

    (целует ее) . Ты устала, отдохни с полчасика, а я там посижу, подожду. Спи… (Идет.) Я доволен, я доволен, я доволен. (Уходит.)

    Ирина . В самом деле, как измельчал наш Андрей, как он выдохся и постарел около этой женщины! Когда-то готовился в профессора, а вчера хвалился, что попал, наконец, в члены земской управы. Он член управы, а Протопопов председатель… Весь город говорит, смеется, и только он один ничего не знает и не видит… И вот все побежали на пожар, а он сидит у себя в комнате и никакого внимания. Только на скрипке играет. (Нервно.) О, ужасно, ужасно, ужасно! (Плачет.) Я не могу, не могу переносить больше!.. Не могу, не могу!..

    Ольга входит, убирает около своего столика.

    (Громко рыдает.) Выбросьте меня, выбросьте, я больше не могу!..

    Ольга

    (испугавшись) . Что ты, что ты? Милая!

    Ирина

    (рыдая) . Куда? Куда все ушло? Где оно? О, боже мой, боже мой! Я все забыла, забыла… у меня перепуталось в голове… Я не помню, как по-итальянски окно или вот потолок… Все забываю, каждый день забываю, а жизнь уходит и никогда не вернется, никогда, никогда мы не уедем в Москву… Я вижу, что не уедем…

    Ольга . Милая, милая…

    Ирина

    (сдерживаясь) . О, я несчастная… Не могу я работать, не стану работать. Довольно, довольно! Была телеграфисткой, теперь служу в городской управе и ненавижу, презираю все, что только мне дают делать… Мне уже двадцать четвертый год, работаю уже давно, и мозг высох, похудела, подурнела, постарела, и ничего, ничего, никакого удовлетворения, а время идет, и все кажется, что уходишь от настоящей прекрасной жизни, уходишь все дальше и дальше, в какую-то пропасть. Я в отчаянии, я в отчаянии! И как я жива, как не убила себя до сих пор, не понимаю…

    Ольга . Не плачь, моя девочка, не плачь… Я страдаю.

    Ирина . Я не плачу, не плачу… Довольно… Ну, вот я уже не плачу. Довольно… Довольно!

    Ольга . Милая, говорю тебе как сестра, как друг, если хочешь моего совета, выходи за барона!

    Ирина тихо плачет.

    Ведь ты его уважаешь, высоко ценишь… Он, правда, некрасивый, но он такой порядочный, чистый… Ведь замуж выходят не из любви, а только для того, чтобы исполнить свой долг. Я, по крайней мере, так думаю, и я бы вышла без любви. Кто бы ни посватал, все равно бы пошла, лишь бы порядочный человек. Даже за старика бы пошла…

    Ирина . Я все ждала, переселимся в Москву, там мне встретится мой настоящий, я мечтала о нем, любила… Но оказалось, все вздор, все вздор…

    Ольга

    (обнимает сестру) . Милая моя, прекрасная сестра, я все понимаю; когда барон Николай Львович оставил военную службу и пришел к нам в пиджаке, то показался мне таким некрасивым, что я даже заплакала… Он спрашивает: «что вы плачете?» Как я ему скажу! Но если бы бог привел ему жениться на тебе, то я была бы счастлива. Тут ведь другое, совсем другое.

    Наташа со свечой проходит через сцену из правой двери в левую молча.

    Маша

    (садится) . Она ходит так, как будто она подожгла.

    Ольга . Ты, Маша, глупая. Самая глупая в нашей семье это ты. Извини, пожалуйста.

    Пауза.

    Маша . Мне хочется каяться, милые сестры. Томится душа моя. Покаюсь вам и уж больше никому, никогда… Скажу сию минуту. (Тихо.) Это моя тайна, но вы всё должны знать… Не могу молчать…

    Пауза.

    Я люблю, люблю… Люблю этого человека… Вы его только что видели… Ну, да что там. Одним словом, люблю Вершинина…

    Ольга

    (идет к себе за ширму) . Оставь это. Я все равно не слышу.

    Маша . Что же делать! (Берется за голову.) Он казался мне сначала странным, потом я жалела его… потом полюбила… полюбила с его голосом, его словами, несчастьями, двумя девочками…

    Ольга

    (за ширмой) . Я не слышу, все равно. Какие бы ты глупости ни говорила, я все равно не слышу.

    Маша . Э, чуднáя ты, Оля. Люблю — такая, значит, судьба моя. Значит, доля моя такая… И он меня любит… Это все страшно. Да? Не хорошо это? (Тянет Ирину за руку, привлекает к себе.) О моя милая… Как-то мы проживем нашу жизнь, что из нас будет… Когда читаешь роман какой-нибудь, то кажется, что все это старо, и все так понятно, а как сама полюбишь, то и видно тебе, что никто ничего не знает и каждый должен решать сам за себя… Милые мои, сестры мои… Призналась вам, теперь буду молчать… Буду теперь, как гоголевский сумасшедший… молчание… молчание…

    Входит Андрей , за ним Ферапонт .

    Андрей

    (сердито) . Что тебе нужно? Я не понимаю.

    Ферапонт

    (в дверях, нетерпеливо) . Я, Андрей Сергеич, уж говорил раз десять.

    Андрей . Во-первых, я тебе не Андрей Сергеич, а ваше высокоблагородие!

    Ферапонт . Пожарные, ваше высокородие, просят, дозвольте на реку садом проехать. А то кругом ездиют, ездиют — чистое наказание.

    Андрей . Хорошо. Скажи, хорошо.

    Ферапонт уходит.

    Надоели. Где Ольга?

    Ольга показывается из-за ширмы.

    Я пришел к тебе, дай мне ключ от шкапа, я затерял свой. У тебя есть такой маленький ключик.

    Ольга подает ему молча ключ. Ирина идет к себе за ширму; пауза.

    А какой громадный пожар! Теперь стало утихать. Черт знает, разозлил меня этот Ферапонт, я сказал ему глупость… Ваше высокоблагородие…

    Пауза.

    Что же ты молчишь, Оля?

    Пауза.

    Пора уже оставить эти глупости и не дуться так, здорово-живешь… Ты, Маша, здесь, Ирина здесь, ну вот прекрасно — объяснимся начистоту, раз навсегда. Что вы имеете против меня? Что?

    Ольга . Оставь, Андрюша. Завтра объяснимся. (Волнуясь.) Какая мучительная ночь!

    Андрей

    (он очень смущен) . Не волнуйся. Я совершенно хладнокровно вас спрашиваю: что вы имеете против меня? Говорите прямо.

    Голос Вершинина : «Трам-там-там!»

    Маша

    (встает, громко) . Тра-та-та! (Ольге.) Прощай, Оля, господь с тобой. (Идет за ширму, целует Ирину.) Спи покойно… Прощай, Андрей. Уходи, они утомлены… завтра объяснишься… (Уходит.)

    Ольга . В самом деле, Андрюша, отложим до завтра… (Идет к себе за ширму.) Спать пора.

    Андрей . Только скажу и уйду. Сейчас… Во-первых, вы имеете что-то против Наташи, моей жены, и это я замечаю с самого дня моей свадьбы. Если желаете знать, Наташа прекрасный, честный человек, прямой и благородный — вот мое мнение. Свою жену я люблю и уважаю, понимаете, уважаю и требую, чтобы ее уважали также и другие. Повторяю, она честный, благородный человек, а все ваши неудовольствия, простите, это просто капризы…

    Пауза.

    Во-вторых, вы как будто сердитесь за то, что я не профессор, не занимаюсь наукой. Но я служу в земстве, я член земской управы и это свое служение считаю таким же святым и высоким, как служение науке. Я член земской управы и горжусь этим, если желаете знать…

    Пауза.

    В-третьих… Я еще имею сказать… Я заложил дом, не испросив у вас позволения… В этом я виноват, да, и прошу меня извинить. Меня побудили к тому долги… тридцать пять тысяч… Я уже не играю в карты, давно бросил, но главное, что могу сказать в свое оправдание, это то, что вы девушки, вы получаете пенсию, я же не имел… заработка, так сказать…

    Пауза.

    Кулыгин

    (в дверь) . Маши здесь нет? (Встревоженно.) Где же она? Это странно… (Уходит.)

    Андрей . Не слушают. Наташа превосходный, честный человек. (Ходит по сцене молча, потом останавливается.) Когда я женился, я думал, что мы будем счастливы… все счастливы… Но боже мой… (Плачет.) Милые мои сестры, дорогие сестры, не верьте мне, не верьте… (Уходит.)

    Кулыгин

    (в дверь встревоженно) . Где Маша? Здесь Маши нет? Удивительное дело. (Уходит.)

    Набат, сцена пустая.

    Ирина

    (за ширмами) . Оля! Кто это стучит в пол?

    Ольга . Это доктор Иван Романыч. Он пьян.

    Ирина . Какая беспокойная ночь!

    Пауза.

    Оля! (Выглядывает из-за ширм.) Слышала? Бригаду берут от нас, переводят куда-то далеко.

    Ольга . Это слухи только.

    Ирина . Останемся мы тогда одни… Оля!

    Ольга . Ну?

    Ирина . Милая, дорогая, я уважаю, я ценю барона, он прекрасный человек, я выйду за него, согласна, только поедем в Москву! Умоляю тебя, поедем! Лучше Москвы нет ничего на свете! Поедем, Оля! Поедем!

    Занавес

    Примечания

    ↑

    лат. In vino veritas — Истина в вине

    ↑

    лат. Amo, amas, amat, amamus, amatis, amant — Люблю, любишь, любит, любим, любите, любят

    ↑

    лат. Omnia mea mecum porto — Все мое ношу с собой

    Действие четвертое

    Старый сад при доме Прозоровых. Длинная еловая аллея, в конце которой видна река. На той стороне реки — лес. Направо терраса дома; здесь на столе бутылки и стаканы; видно, что только что пили шампанское. Двенадцать часов дня. С улицы к реке через сад ходят изредка прохожие; быстро проходят человек пять солдат.

    Чебутыкин в благодушном настроении, которое не покидает его в течение всего акта, сидит в кресле, в саду, ждет, когда его позовут; он в фуражке и с палкой. Ирина , Кулыгин с орденом на шее, без усов, и Тузенбах , стоя на террасе, провожают Федотика и Родэ , которые сходят вниз; оба офицера в походной форме.

    Тузенбах

    (целуется с Федотиком) . Вы хороший, мы жили так дружно. (Целуется с Родэ.) Еще раз… Прощайте, дорогой мой!

    Ирина . До свиданья!

    Федотик . Не до свиданья, а прощайте, мы больше уже никогда не увидимся!

    Кулыгин . Кто знает! (Вытирает глаза, улыбается.) Вот и я заплакал.

    Ирина . Когда-нибудь встретимся.

    Федотик . Лет через десять-пятнадцать? Но тогда мы едва узнаем друг друга, холодно поздороваемся… (Снимает фотографию.) Стойте… Еще в последний раз.

    Родэ

    (обнимает Тузенбаха) . Не увидимся больше… (Целует руку Ирине.) Спасибо за все, за все!

    Федотик

    (с досадой) . Да постой!

    Тузенбах . Даст бог, увидимся. Пишите же нам. Непременно пишите.

    Родэ

    (окидывает взглядом сад) . Прощайте, деревья! (Кричит.) Гоп-гоп!

    Пауза.

    Прощай, эхо!

    Кулыгин . Чего доброго женитесь там, в Польше… Жена полька обнимет и скажет: «кохане!» (Смеется.)

    Федотик

    (взглянув на часы) . Осталось меньше часа. Из нашей батареи только Соленый пойдет на барже, мы же со строевой частью. Сегодня уйдут три батареи дивизионно, завтра опять три — и в городе наступит тишина и спокойствие.

    Тузенбах . И скучища страшная.

    Родэ . А Мария Сергеевна где?

    Кулыгин . Маша в саду.

    Федотик . С ней проститься.

    Родэ . Прощайте, надо уходить, а то я заплачу… (Обнимает быстро Тузенбаха и Кулыгина, целует руку Ирине.) Прекрасно мы здесь пожили…

    Федотик

    (Кулыгину) . Это вам на память… книжка с карандашиком… Мы здесь пойдем к реке…

    Отходят, оба оглядываются.

    Родэ

    (кричит) . Гоп-гоп!

    Кулыгин

    (кричит) . Прощайте!

    В глубине сцены Федотик и Родэ встречаются с Машей и прощаются с нею; она уходит с ними.

    Ирина . Ушли… (Садится на нижнюю ступень террасы.)

    Чебутыкин . А со мной забыли проститься.

    Ирина . Вы же чего?

    Чебутыкин . Да и я как-то забыл. Впрочем, скоро увижусь с ними, ухожу завтра. Да… Еще один денек остался. Через год дадут мне отставку, опять приеду сюда и буду доживать свой век около вас. Мне до пенсии только один годочек остался… (Кладет в карман газету, вынимает другую.) Приеду сюда к вам и изменю жизнь коренным образом. Стану таким тихоньким, благо… благоугодным, приличненьким…

    Ирина . А вам надо бы изменить жизнь, голубчик. Надо бы как-нибудь.

    Чебутыкин . Да. Чувствую. (Тихо напевает.) Тарара… бумбия… сижу на тумбе я…

    Кулыгин . Неисправим Иван Романыч! Неисправим!

    Чебутыкин . Да вот к вам бы на выучку. Тогда бы исправился.

    Ирина . Федор сбрил себе усы. Видеть не могу!

    Кулыгин . А что?

    Чебутыкин . Я бы сказал, на что теперь похожа ваша физиономия, да не могу.

    Кулыгин . Что ж! Так принято, это modus vivendi Директор у нас с выбритыми усами, и я тоже, как стал инспектором, побрился. Никому не нравится, а для меня все равно. Я доволен. С усами я или без усов, а я одинаково доволен… (Садится.)

    В глубине сцены Андрей провозит в колясочке спящего ребенка.

    Ирина . Иван Романыч, голубчик, родной мой, я страшно обеспокоена. Вы вчера были на бульваре, скажите, что произошло там?

    Чебутыкин . Что произошло? Ничего. Пустяки. (Читает газету.) Все равно!

    Кулыгин . Так рассказывают, будто Соленый и барон встретились вчера на бульваре около театра…

    Тузенбах . Перестаньте! Ну, что право… (Машет рукой и уходит в дом.)

    Кулыгин . Около театра… Соленый стал придираться к барону, а тот не стерпел, сказал что-то обидное…

    Чебутыкин . Не знаю. Чепуха все.

    Кулыгин . В какой-то семинарии учитель написал на сочинении «чепуха», а ученик прочел «реникса» — думал, по-латыни написано. (Смеется.) Смешно удивительно. Говорят, Соленый влюблен в Ирину и будто возненавидел барона… Это понятно. Ирина очень хорошая девушка. Она даже похожа на Машу, такая же задумчивая. Только у тебя, Ирина, характер мягче. Хотя и у Маши, впрочем, тоже очень хороший характер. Я ее люблю, Машу.

    В глубине сада за сценой: «Ау! Гоп-гоп!»

    Ирина

    (вздрагивает) . Меня как-то все пугает сегодня.

    Пауза.

    У меня уже все готово, я после обеда отправляю свои вещи. Мы с бароном завтра венчаемся, завтра же уезжаем на кирпичный завод, и послезавтра я уже в школе, начинается новая жизнь. Как-то мне поможет бог! Когда я держала экзамен на учительницу, то даже плакала от радости, от благости…

    Пауза.

    Сейчас приедет подвода за вещами…

    Кулыгин . Так-то оно так, только как-то все это не серьезно. Одни только идеи, а серьезного мало. Впрочем, от души тебе желаю.

    Чебутыкин

    (в умилении) . Славная моя, хорошая… Золотая моя… Далеко вы ушли, не догонишь вас. Остался я позади, точно перелетная птица, которая состарилась, не может лететь. Летите, мои милые, летите с богом!

    Пауза.

    Напрасно, Федор Ильич, вы усы себе сбрили.

    Кулыгин . Будет вам! (Вздыхает.) Вот сегодня уйдут военные, и все опять пойдет по-старому. Что бы там ни говорили, Маша хорошая, честная женщина, я ее очень люблю и благодарю свою судьбу. Судьба у людей разная… Тут в акцизе служит некто Козырев. Он учился со мной, его уволили из пятого класса гимназии за то, что никак не мог понять ut consecutivum. Теперь он ужасно бедствует, болен, и я, когда встречаюсь, то говорю ему: «Здравствуй, ut consecutivum» — Да, говорит, именно consecutivum… а сам кашляет. А мне вот всю мою жизнь везет, я счастлив, вот имею даже Станислава второй степени и сам теперь преподаю другим это ut consecutivum. Конечно, я умный человек, умнее очень многих, но счастье не в этом…

    В доме играют на рояле «Молитву девы».

    Ирина . А завтра вечером я уже не буду слышать этой «Молитвы девы», не буду встречаться с Протопоповым…

    Пауза.

    А Протопопов сидит там в гостиной; и сегодня пришел…

    Кулыгин . Начальница еще не приехала?

    В глубине сцены тихо проходит Маша , прогуливаясь.

    Ирина . Нет. За ней послали. Если б только вы знали, как мне трудно жить здесь одной, без Оли… Она живет в гимназии; она начальница, целый день занята делом, а я одна, мне скучно, нечего делать, и ненавистна комната, в которой живу… Я так и решила: если мне не суждено быть в Москве, то так тому и быть. Значит, судьба. Ничего не поделаешь… Всё в божьей воле, это правда. Николай Львович сделал мне предложение… Что ж? Подумала и решила. Он хороший человек, удивительно даже, такой хороший… И у меня вдруг точно крылья выросли на душе, я повеселела, стало мне легко и опять захотелось работать, работать… Только вот вчера произошло что-то, какая-то тайна нависла надо мной…

    Чебутыкин . Реникса. Чепуха.

    Наташа

    (в окно) . Начальница!

    Кулыгин . Приехала начальница. Пойдем.

    Уходит с Ириной в дом.

    Чебутыкин

    (читает газету и тихо напевает) . Тара-ра… бумбия… сижу на тумбе я…

    Маша подходит; в глубине Андрей провозит колясочку.

    Маша . Сидит себе здесь, посиживает…

    Чебутыкин . А что?

    Маша

    (садится) . Ничего…

    Пауза.

    Вы любили мою мать?

    Чебутыкин . Очень.

    Маша . А она вас?

    Чебутыкин

    (после паузы) . Этого я уже не помню.

    Маша . Мой здесь? Так когда-то наша кухарка Марфа говорила про своего городового: мой. Мой здесь?

    Чебутыкин . Нет еще.

    Маша . Когда берешь счастье урывочками, по кусочкам, потом его теряешь, как я, то мало-помалу грубеешь, становишься злющей. (Указывает себе на грудь.) Вот тут у меня кипит… (Глядя на брата Андрея, который провозит колясочку.) Вот Андрей наш, братец… Все надежды пропали. Тысячи народа поднимали колокол, потрачено было много труда и денег, а он вдруг упал и разбился. Вдруг, ни с того ни с сего. Так и Андрей…

    Андрей . И когда, наконец, в доме успокоятся. Такой шум.

    Чебутыкин . Скоро. (Смотрит на часы, потом заводит их; часы бьют.) У меня часы старинные, с боем… Первая, вторая и пятая батарея уйдут ровно в час.

    Пауза.

    А я завтра.

    Андрей . Навсегда?

    Чебутыкин . Не знаю. Может, через год вернусь. Хотя черт его знает… все равно…

    Слышно, как где-то далеко играют на арфе и скрипке.

    Андрей . Опустеет город. Точно его колпаком накроют.

    Пауза.

    Что-то произошло вчера около театра; все говорят, а я не знаю.

    Чебутыкин . Ничего. Глупости. Соленый стал придираться к барону, а тот вспылил и оскорбил его, и вышло так в конце концов, что Соленый обязан был вызвать его на дуэль. (Смотрит на часы.) Пора бы, кажется, уж… В половине первого, в казенной роще, вот в той, что отсюда видать за рекой… Пиф-паф. (Смеется.) Соленый воображает, что он Лермонтов, и даже стихи пишет. Вот шутки шутками, а уж у него третья дуэль.

    Маша . У кого?

    Чебутыкин . У Соленого.

    Маша . А у барона?

    Чебутыкин . Что у барона?

    Пауза.

    Маша . В голове у меня перепуталось… Все-таки, я говорю, не следует им позволять. Он может ранить барона или даже убить.

    Чебутыкин . Барон хороший человек, но одним бароном больше, одним меньше — не все ли равно? Пускай! Все равно!

    За садом крик: «Ау! Гоп-гоп!»

    Подождешь. Это Скворцов кричит, секундант. В лодке сидит.

    Пауза.

    Андрей . По-моему, и участвовать на дуэли, и присутствовать на ней, хотя бы в качестве врача, просто безнравственно.

    Чебутыкин . Это только кажется… Ничего нет на свете, нас нет, мы не существуем, а только кажется, что существуем… И не все ли равно!

    Маша . Так вот целый день говорят, говорят… (Идет.) Живешь в таком климате, того гляди снег пойдет, а тут еще эти разговоры… (Останавливаясь.) Я не пойду в дом, я не могу туда ходить… Когда придет Вершинин, скажете мне… (Идет по аллее.) А уже летят перелетные птицы… (Глядит вверх.) Лебеди, или гуси… Милые мои, счастливые мои… (Уходит.)

    Андрей . Опустеет наш дом. Уедут офицеры, уедете вы, сестра замуж выйдет, и останусь в доме я один.

    Чебутыкин . А жена?

    Ферапонт входит с бумагами.

    Андрей . Жена есть жена. Она честная, порядочная, ну, добрая, но в ней есть при всем том нечто принижающее ее до мелкого, слепого, этакого шаршавого животного. Во всяком случае, она не человек. Говорю вам как другу, единственному человеку, которому могу открыть свою душу. Я люблю Наташу, это так, но иногда она мне кажется удивительно пошлой, и тогда я теряюсь, не понимаю, за что, отчего я так люблю ее, или, по крайней мере, любил…

    Чебутыкин

    (встает) . Я, брат, завтра уезжаю, может, никогда не увидимся, так вот тебе мой совет. Знаешь, надень шапку, возьми в руки палку и уходи… уходи и иди, иди без оглядки. И чем дальше уйдешь, тем лучше.

    Соленый проходит в глубине сцены с двумя офицерами ; увидев Чебутыкина, он поворачивает к нему; офицеры идут дальше.

    Соленый . Доктор, пора! Уже половина первого. (Здоровается с Андреем.)

    Чебутыкин . Сейчас. Надоели вы мне все. (Андрею.) Если кто спросит меня, Андрюша, то скажешь, я сейчас… (Вздыхает.) Охо-хо-хо!

    Соленый . Он ахнуть не успел, как на него медведь насел. (Идет с ним.) Что вы кряхтите, старик?

    Чебутыкин . Ну!

    Соленый . Как здоровье?

    Чебутыкин

    (сердито) . Как масло коровье.

    Соленый . Старик волнуется напрасно. Я позволю себе немного, я только подстрелю его, как вальдшнепа. (Вынимает духи и брызгает на руки.) Вот вылил сегодня целый флакон, а они всё пахнут. Они у меня пахнут трупом.

    Пауза.

    Так-с… Помните стихи? А он, мятежный, ищет бури, как будто в бурях есть покой…

    Чебутыкин . Да. Он ахнуть не успел, как на него медведь насел. (Уходит с Соленым.)

    Слышны крики: «Гоп! Ау!» Андрей и Ферапонт входят.

    Ферапонт . Бумаги подписать…

    Андрей

    (нервно) . Отстань от меня! Отстань! Умоляю! (Уходит с колясочкой.)

    Ферапонт . На то ведь и бумаги, чтоб их подписывать. (Уходит в глубину сцены.)

    Входят Ирина и Тузенбах в соломенной шляпе, Кулыгин проходит через сцену, крича: «Ау, Маша, ау!»

    Тузенбах . Это, кажется, единственный человек в городе, который рад, что уходят военные.

    Ирина . Это понятно.

    Пауза.

    Наш город опустеет теперь.

    Тузенбах . Милая, я сейчас приду.

    Ирина . Куда ты?

    Тузенбах . Мне нужно в город, затем… проводить товарищей.

    Ирина . Неправда… Николай, отчего ты такой рассеянный сегодня?

    Пауза.

    Что вчера произошло около театра?

    Тузенбах

    (нетерпеливое движение) . Через час я вернусь и опять буду с тобой. (Целует ей руки.) Ненаглядная моя… (Всматривается ей в лицо.) Уже пять лет прошло, как я люблю тебя, и все не могу привыкнуть, и ты кажешься мне все прекраснее. Какие прелестные, чудные волосы! Какие глаза! Я увезу тебя завтра, мы будем работать, будем богаты, мечты мои оживут. Ты будешь счастлива. Только вот одно, только одно: ты меня не любишь!

    Ирина . Это не в моей власти! Я буду твоей женой, и верной, и покорной, но любви нет, что же делать! (Плачет.) Я не любила ни разу в жизни. О, я так мечтала о любви, мечтаю уже давно, дни и ночи, но душа моя, как дорогой рояль, который заперт и ключ потерян.

    Пауза.

    У тебя беспокойный взгляд.

    Тузенбах . Я не спал всю ночь. В моей жизни нет ничего такого страшного, что могло бы испугать меня, и только этот потерянный ключ терзает мою душу, не дает мне спать. Скажи мне что-нибудь.

    Пауза.

    Скажи мне что-нибудь…

    Ирина . Что? Что? Кругом все так таинственно, старые деревья стоят, молчат… (Кладет голову ему на грудь.)

    Тузенбах . Скажи мне что-нибудь.

    Ирина . Что? Что сказать? Что?

    Тузенбах . Что-нибудь.

    Ирина . Полно! Полно!

    Пауза.

    Тузенбах . Какие пустяки, какие глупые мелочи иногда приобретают в жизни значение, вдруг ни с того ни с сего. По-прежнему смеешься над ними, считаешь пустяками, и все же идешь и чувствуешь, что у тебя нет сил остановиться. О, не будем говорить об этом! Мне весело. Я точно первый раз в жизни вижу эти ели, клены, березы, и все смотрит на меня с любопытством и ждет. Какие красивые деревья и, в сущности, какая должна быть около них красивая жизнь!

    Крик: «Ау! Гоп-гоп!»

    Надо идти, уже пора… Вот дерево засохло, но все же оно вместе с другими качается от ветра. Так, мне кажется, если я и умру, то все же буду участвовать в жизни так или иначе. Прощай, моя милая… (Целует руки.) Твои бумаги, что ты мне дала, лежат у меня на столе, под календарем.

    Ирина . И я с тобой пойду.

    Тузенбах

    (тревожно) . Нет, нет! (Быстро идет, на аллее останавливается.) Ирина!

    Ирина . Что?

    Тузенбах

    (не зная, что сказать) . Я не пил сегодня кофе. Скажешь, чтобы мне сварили… (Быстро уходит.)

    Ирина стоит задумавшись, потом уходит в глубину сцены и садится на качели. Входит Андрей с колясочкой, показывается Ферапонт .

    Ферапонт . Андрей Сергеич, бумаги-то ведь не мои, а казенные. Не я их выдумал.

    Андрей . О, где оно, куда ушло мое прошлое, когда я был молод, весел, умен, когда я мечтал и мыслил изящно, когда настоящее и будущее мое озарялись надеждой? Отчего мы, едва начавши жить, становимся скучны, серы, неинтересны, ленивы, равнодушны, бесполезны, несчастны… Город наш существует уже двести лет, в нем сто тысяч жителей, и ни одного, который не был бы похож на других, ни одного подвижника ни в прошлом, ни в настоящем, ни одного ученого, ни одного художника, ни мало-мальски заметного человека, который возбуждал бы зависть или страстное желание подражать ему. Только едят, пьют, спят, потом умирают… родятся другие и тоже едят, пьют, спят и, чтобы не отупеть от скуки, разнообразят жизнь свою гадкой сплетней, водкой, картами, сутяжничеством, и жены обманывают мужей, а мужья лгут, делают вид, что ничего не видят, ничего не слышат, и неотразимо пошлое влияние гнетет детей, и искра божия гаснет в них, и они становятся такими же жалкими, похожими друг на друга мертвецами, как их отцы и матери… (Ферапонту сердито.) Что тебе?

    Ферапонт . Чего? Бумаги подписать.

    Андрей . Надоел ты мне.

    Ферапонт

    (подавая бумаги) . Сейчас швейцар из казенной палаты сказывал… Будто, говорит, зимой в Петербурге мороз был в двести градусов.

    Андрей . Настоящее противно, но зато когда я думаю о будущем, то как хорошо! Становится так легко, так просторно; и вдали забрезжит свет, я вижу свободу, я вижу, как я и дети мои становимся свободны от праздности, от квасу, от гуся с капустой, от сна после обеда, от подлого тунеядства…

    Ферапонт . Две тысячи людей померзло будто. Народ, говорит, ужасался. Не то в Петербурге, не то в Москве — не упомню.

    Андрей

    (охваченный нежным чувством) . Милые мои сестры, чудные мои сестры! (Сквозь слезы.) Маша, сестра моя…

    Наташа

    (в окне) . Кто здесь разговаривает так громко? Это ты, Андрюша? Софочку разбудишь. Il ne faut pas faire du bruit, la Sophie est dormée déjà. Vous êtes un ours .

    (Рассердившись.) Если хочешь разговаривать, то отдай колясочку с ребенком кому-нибудь другому. Ферапонт, возьми у барина колясочку!

    Ферапонт . Слушаю. (Берет колясочку.)

    Андрей

    (сконфуженно) . Я говорю тихо.

    Наташа

    (за окном, лаская своего мальчика) . Бобик! Шалун Бобик! Дурной Бобик!

    Андрей

    (оглядывая бумаги) . Ладно, пересмотрю и, что нужно, подпишу, а ты снесешь опять в управу…

    (Уходит в дом, читая бумаги; Ферапонт везет колясочку.)

    Наташа

    (за окном) . Бобик, как зовут твою маму? Милый, милый! А это кто? Это тетя Оля. Скажи тете: здравствуй, Оля!

    Бродячие музыканты, мужчина и девушка, играют на скрипке и арфе; из дому выходят Вершинин , Ольга и Анфиса и с минуту слушают молча; подходит Ирина.

    Ольга . Наш сад, как проходной двор, через него и ходят, и ездят. Няня, дай этим музыкантам что-нибудь!..

    Анфиса

    (подает музыкантам) . Уходите с богом, сердечные. (Музыканты кланяются и уходят.) Горький народ. От сытости не заиграешь. (Ирине.) Здравствуй, Ариша! (Целует ее.) И-и, деточка, вот живу! Вот живу! В гимназии на казенной квартире, золотая, вместе с Олюшкой — определил господь на старости лет. Отродясь я, грешница, так не жила… Квартира большая, казенная, и мне цельная комнатка и кроватка. Все казенное. Проснусь ночью и — о господи, матерь божия, счастливей меня человека нету!

    Вершинин

    (взглянув на часы) . Сейчас уходим, Ольга Сергеевна. Мне пора.

    Пауза.

    Я желаю вам всего, всего… Где Мария Сергеевна?

    Ирина . Она где-то в саду. Я пойду поищу ее.

    Вершинин . Будьте добры. Я тороплюсь.

    Анфиса . Пойду и я поищу. (Кричит.) Машенька, ау!

    Уходит вместе с Ириной в глубину сада.

    А-у, а-у!

    Вершинин . Все имеет свой конец. Вот и мы расстаемся. (Смотрит на часы.) Город давал нам что-то вроде завтрака, пили шампанское, городской голова говорил речь, я ел и слушал, а душой был здесь, у вас… (Оглядывает сад.) Привык я к вам.

    Ольга . Увидимся ли мы еще когда-нибудь?

    Вершинин . Должно быть, нет.

    Пауза.

    Жена моя и обе девочки проживут здесь еще месяца два; пожалуйста, если что случится или что понадобится…

    Ольга . Да, да, конечно. Будьте покойны.

    Пауза.

    В городе завтра не будет уже ни одного военного, все станет воспоминанием, и, конечно, для нас начнется новая жизнь…

    Пауза.

    Все делается не по-нашему. Я не хотела быть начальницей и все-таки сделалась ею. В Москве, значит, не быть…

    Вершинин . Ну… Спасибо вам за все. Простите мне, если что не так… Много, очень уж много я говорил — и за это простите, не поминайте лихом.

    Ольга

    (утирает глаза) . Что ж это Маша не идет…

    Вершинин . Что же еще вам сказать на прощание? О чем пофилософствовать?.. (Смеется.) Жизнь тяжела. Она представляется многим из нас глухой и безнадежной, но все же, надо сознаться, она становится все яснее и легче, и, по-видимому, не далеко время, когда она станет совсем ясной. (Смотрит на часы.) Пора мне, пора! Прежде человечество было занято войнами, заполняя все свое существование походами, набегами, победами, теперь же все это отжило, оставив после себя громадное пустое место, которое пока нечем заполнить; человечество страстно ищет и конечно найдет. Ах, только бы поскорее!

    Пауза.

    Если бы, знаете, к трудолюбию прибавить образование, а к образованию трудолюбие. (Смотрит на часы.) Мне, однако, пора…

    Ольга . Вот она идет.

    Маша входит.

    Вершинин . Я пришел проститься…

    Ольга отходит немного в сторону, чтобы не помешать прощанию.

    Маша

    (смотрит ему в лицо) . Прощай…

    Продолжительный поцелуй.

    Ольга . Будет, будет…

    Маша сильно рыдает.

    Вершинин . Пиши мне… Не забывай! Пусти меня… пора… Ольга Сергеевна, возьмите ее, мне уже… пора… опоздал… (Растроганный, целует руки Ольге, потом еще раз обнимает Машу и быстро уходит.)

    Ольга . Будет, Маша! Перестань, милая…

    Входит Кулыгин .

    Кулыгин

    (в смущении) . Ничего, пусть поплачет, пусть… Хорошая моя Маша, добрая моя Маша… Ты моя жена, и я счастлив, что бы там ни было… Я не жалуюсь, не делаю тебе ни одного упрека… вот и Оля свидетельница… Начнем жить опять по-старому, и я тебе ни одного слова, ни намека…

    Маша

    (сдерживая рыдания) . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… златая цепь на дубе том… Я с ума схожу… У лукоморья… дуб зеленый…

    Ольга . Успокойся, Маша… Успокойся… Дай ей воды.

    Маша . Я больше не плачу…

    Кулыгин . Она уже не плачет… она добрая…

    Слышен глухой далекий выстрел.

    Маша . У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том… Кот зеленый… дуб зеленый… Я путаю… (Пьет воду.) Неудачная жизнь… Ничего мне теперь не нужно… Я сейчас успокоюсь… Все равно… Что значит у лукоморья? Почему это слово у меня в голове? Путаются мысли.

    Ирина входит.

    Ольга . Успокойся, Маша. Ну, вот умница… Пойдем в комнату.

    Маша

    (сердито) . Не пойду я туда. (Рыдает, но тотчас же останавливается.) Я в дом уже не хожу, и не пойду…

    Ирина . Давайте посидим вместе, хоть помолчим. Ведь завтра я уезжаю…

    Пауза.

    Кулыгин . Вчера в третьем классе у одного мальчугана я отнял вот усы и бороду… (Надевает усы и бороду.) Похож на учителя немецкого языка…

    (Смеется.) Не правда ли? Смешные эти мальчишки.

    Маша . В самом деле похож на вашего немца.

    Ольга

    (смеется) . Да.

    Маша плачет.

    Ирина . Будет, Маша!

    Кулыгин . Очень похож…

    Входит Наташа .

    Наташа

    (горничной) . Что? С Софочкой посидит Протопопов, Михаил Иваныч, а Бобика пусть покатает Андрей Сергеич. Столько хлопот с детьми… (Ирине.) Ты завтра уезжаешь, Ирина, — такая жалость. Останься еще хоть недельку. (Увидев Кулыгина, вскрикивает; тот смеется и снимает усы и бороду.) Ну вас совсем, испугали! (Ирине.) Я к тебе привыкла и расстаться с тобой, ты думаешь, мне будет легко? В твою комнату я велю переселить Андрея с его скрипкой — пусть там пилит! — а в его комнату мы поместим Софочку. Дивный, чудный ребенок! Что за девчурочка! Сегодня она посмотрела на меня своими глазками и — «мама»!

    Кулыгин . Прекрасный ребенок, это верно.

    Наташа . Значит, завтра я уже одна тут. (Вздыхает.) Велю прежде всего срубить эту еловую аллею, потом вот этот клен. По вечерам он такой страшный, некрасивый… (Ирине.) Милая, совсем не к лицу тебе этот пояс… Это безвкусица. Надо что-нибудь светленькое. И тут везде я велю понасажать цветочков, цветочков, и будет запах… (Строго.) Зачем здесь на скамье валяется вилка? (Проходя в дом, горничной.) Зачем здесь на скамье валяется вилка, я спрашиваю? (Кричит.) Молчать!

    Кулыгин . Разошлась!

    За сценой музыка играет марш; все слушают.

    Ольга . Уходят.

    Входит Чебутыкин .

    Маша . Уходят наши. Ну, что ж… Счастливый им путь! (Мужу.) Надо домой… Где моя шляпа и тальма…

    Кулыгин . Я в дом отнес… Принесу сейчас. (Уходит в дом.)

    Ольга . Да, теперь можно по домам. Пора.

    Чебутыкин . Ольга Сергеевна!

    Ольга . Что?

    Пауза.

    Что?

    Чебутыкин . Ничего… Не знаю, как сказать вам… (Шепчет ей на ухо.)

    Ольга

    (в испуге) . Не может быть!

    Чебутыкин . Да… такая история… Утомился я, замучился, больше не хочу говорить… (С досадой.) Впрочем, все равно!

    Маша . Что случилось?

    Ольга

    (обнимает Ирину) . Ужасный сегодня день… Я не знаю, как тебе сказать, моя дорогая…

    Ирина . Что? Говорите скорей: что? Бога ради! (Плачет.)

    Чебутыкин . Сейчас на дуэли убит барон.

    Ирина . Я знала, я знала…

    Чебутыкин

    (в глубине сцены садится на скамью) . Утомился… (Вынимает из кармана газету.) Пусть поплачут… (Тихо напевает.) Та-ра-ра-бумбия… сижу на тумбе я… Не все ли равно!

    Три сестры стоят, прижавшись друг к другу.

    Маша . О, как играет музыка! Они уходят от нас, один ушел совсем, совсем навсегда, мы останемся одни, чтобы начать нашу жизнь снова. Надо жить… Надо жить…

    Ирина

    (кладет голову на грудь Ольге) . Придет время, все узнают, зачем все это, для чего эти страдания, никаких не будет тайн, а пока надо жить… надо работать, только работать! Завтра я поеду одна, буду учить в школе и всю свою жизнь отдам тем, кому она, быть может, нужна. Теперь осень, скоро придет зима, засыплет снегом, а я буду работать, буду работать…

    Ольга

    (обнимает обеих сестер) . Музыка играет так весело, бодро, и хочется жить! О, боже мой! Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живет теперь. О, милые сестры, жизнь наша еще не кончена. Будем жить! Музыка играет так весело, так радостно, и, кажется, еще немного, и мы узнаем, зачем мы живем, зачем страдаем… Если бы знать, если бы знать!

    Музыка играет все тише и тише; Кулыгин , веселый, улыбающийся, несет шляпу и тальму, Андрей везет другую колясочку, в которой сидит Бобик.

    Чебутыкин

    (тихо напевает) . Тара… ра… бумбия… сижу на тумбе я… (Читает газету.) Все равно! Все равно!

    Ольга . Если бы знать, если бы знать!

    Занавес

    Примечания

    ↑

    фр. Il ne faut pas faire du bruit, la Sophie est dormée déjà. Vous êtes un ours — Не шумите, Софи уже спит. Вы медведь

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%82%d1%80%d0%b8-%d1%81%d0%b5%d1%81%d1%82%d1%80%d1%8b/feed/ 0 1379
    Тарас Бульба https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/ https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:38 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/

    Тарас Бульба

    Aproximadamente 37.226 palavras.

    Тарас Бульба
    https://ru.wikisource.org/wiki/Тарас_Бульба_(Гоголь)

    Тарас Бульба

    Редакция 1842 г.

    I

    — А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой! Что это на вас за поповские подрясники? И эдак все ходят в академии? — Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе и приехавших домой к отцу.

    Сыновья его только что слезли с коней. Это были два дюжие молодца, еще смотревшие исподлобья, как недавно выпущенные семинаристы. Крепкие, здоровые лица их были покрыты первым пухом волос, которого еще не касалась бритва. Они были очень смущены таким приемом отца и стояли неподвижно, потупив глаза в землю.

    — Стойте, стойте! Дайте мне разглядеть вас хорошенько, — продолжал он, поворачивая их, — какие же длинные на вас свитки! [ Свиткой называется верхняя одежда у малороссиян. — Прим. Н. В. Гоголя ] Экие свитки! Таких свиток еще и на свете не было. А побеги который-нибудь из вас! я посмотрю, не шлепнется ли он на землю, запутавшися в полы.

    — Не смейся, не смейся, батьку! — сказал наконец старший из них.

    — Смотри ты, какой пышный ! А отчего ж бы не смеяться?

    — Да так, хоть ты мне и батько, а как будешь смеяться, то, ей-богу, поколочу!

    — Ах ты, сякой-такой сын! Как, батька?.. — сказал Тарас Бульба, отступивши с удивлением несколько шагов назад.

    — Да хоть и батька. За обиду не посмотрю и не уважу никого.

    — Как же хочешь ты со мною биться? разве на кулаки?

    — Да уж на чем бы то ни было.

    — Ну, давай на кулаки! — говорил Тарас Бульба, засучив рукава, — посмотрю я, что за человек ты в кулаке!

    И отец с сыном, вместо приветствия после давней отлучки, начали насаживать друг другу тумаки и в бока, и в поясницу, и в грудь, то отступая и оглядываясь, то вновь наступая.

    — Смотрите, добрые люди: одурел старый! совсем спятил с ума! — говорила бледная, худощавая и добрая мать их, стоявшая у порога и не успевшая еще обнять ненаглядных детей своих. — Дети приехали домой, больше году их не видали, а он задумал невесть что: на кулаки биться!

    — Да он славно бьется! — говорил Бульба, остановившись. — Ей-богу, хорошо! — продолжал он, немного оправляясь, — так, хоть бы даже и не пробовать. Добрый будет козак! Ну, здорово, сынку! почеломкаемся! — И отец с сыном стали целоваться. — Добре, сынку! Вот так колоти всякого, как меня тузил; никому не спускай! А все-таки на тебе смешное убранство: что это за веревка висит? А ты, бейбас, что стоишь и руки опустил? — говорил он, обращаясь к младшему, — что ж ты, собачий сын, не колотишь меня?

    — Вот еще что выдумал! — говорила мать, обнимавшая между тем младшего. — И придет же в голову этакое, чтобы дитя родное било отца. Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет его биться!

    — Э, да ты мазунчик, как я вижу! — говорил Бульба. -Не слушай, сынку, матери: она-баба, она ничего не знает. Какая вам нежба? Ваша нежба — чистое поле да добрый конь: вот ваша нежба! А видите вот эту саблю? вот ваша матерь! Это все дрянь, чем набивают головы ваши; и академия, и все те книжки, буквари, и философия — все это ка зна що , я плевать на все это! — Здесь Бульба пригнал в строку такое слово, которое даже не употребляется в печати. — А вот, лучше, я вас на той же неделе отправлю на Запорожье. Вот где наука так наука! Там вам школа; там только наберетесь разуму.

    — И всего только одну неделю быть им дома? — говорила жалостно, со слезами на глазах, худощавая старуха мать. — И погулять им, бедным, не удастся; не удастся и дому родного узнать, и мне не удастся наглядеться на них!

    — Полно, полно выть, старуха! Козак не на то, чтобы возиться с бабами. Ты бы спрятала их обоих себе под юбку, да и сидела бы на них, как на куриных яйцах. Ступай, ступай, да ставь нам скорее на стол все, что есть. Не нужно пампушек, медовиков, маковников и других пундиков ; тащи нам всего барана, козу давай, меды сорокалетние! Да горелки побольше, не с выдумками горелки, не с изюмом и всякими вытребеньками , а чистой, пенной горелки, чтобы играла и шипела как бешеная.

    Бульба повел сыновей своих в светлицу, откуда проворно выбежали две красивые девки-прислужницы в червонных монистах, прибиравшие комнаты. Они, как видно, испугались приезда паничей, не любивших спускать никому, или же просто хотели соблюсти свой женский обычай: вскрикнуть и броситься опрометью, увидевши мужчину, и потому долго закрываться от сильного стыда рукавом. Светлица была убрана во вкусе того времени, о котором живые намеки остались только в песнях да в народных думах, уже не поющихся более на Украйне бородатыми старцами-слепцами в сопровождении тихого треньканья бандуры, в виду обступившего народа; во вкусе того бранного, трудного времени, когда начались разыгрываться схватки и битвы на Украйне за унию. Все было чисто, вымазано цветной глиною. На стенах — сабли, нагайки, сетки для птиц, невода и ружья, хитро обделанный рог для пороху, золотая уздечка на коня и путы с серебряными бляхами. Окна в светлице были маленькие, с круглыми тусклыми стеклами, какие встречаются ныне только в старинных церквах, сквозь которые иначе нельзя было глядеть, как приподняв надвижное стекло. Вокруг окон и дверей были красные отводы. На полках по углам стояли кувшины, бутыли и фляжки зеленого и синего стекла, резные серебряные кубки, позолоченные чарки всякой работы: венецейской, турецкой, черкесской, зашедшие в светлицу Бульбы всякими путями, через третьи и четвертые руки, что было весьма обыкновенно в те удалые времена. Берестовые скамьи вокруг всей комнаты; огромный стол под образами в парадном углу; широкая печь с запечьями, уступами и выступами, покрытая цветными пестрыми изразцами, — все это было очень знакомо нашим двум молодцам, приходившим каждый год домой на каникулярное время; приходившим потому, что у них не было еще коней, и потому, что не в обычае было позволять школярам ездить верхом. У них были только длинные чубы, за которые мог выдрать их всякий козак, носивший оружие. Бульба только при выпуске их послал им из табуна своего пару молодых жеребцов.

    Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин, кто только был налицо; и когда пришли двое из них и есаул Дмитро Товкач, старый его товарищ, он им тот же час представил сыновей, говоря: «Вот смотрите, какие молодцы! На Сечь их скоро пошлю». Гости поздравили и Бульбу, и обоих юношей и сказали им, что доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь.

    — Ну ж, паны-браты, садись всякий, где кому лучше, за стол. Ну, сынки! прежде всего выпьем горелки! — так говорил Бульба. — Боже, благослови! Будьте здоровы, сынки: и ты, Остап, и ты, Андрий! Дай же боже, чтоб вы на войне всегда были удачливы! Чтобы бусурменов били, и турков бы били, и татарву били бы; когда и ляхи начнут что против веры нашей чинить, то и ляхов бы били! Ну, подставляй свою чарку; что, хороша горелка? А как по-латыни горелка? То-то, сынку, дурни были латынцы: они и не знали, есть ли на свете горелка. Как, бишь, того звали, что латинские вирши писал? Я грамоте разумею не сильно, а потому и не знаю: Гораций, что ли?

    «Вишь, какой батько! — подумал про себя старший сын, Остап, — все старый, собака, знает, а еще и прикидывается».

    — Я думаю, архимандрит не давал вам и понюхать горелки, — продолжал Тарас. — А признайтесь, сынки, крепко стегали вас березовыми и свежим вишняком по спине и по всему, что ни есть у козака? А может, так как вы сделались уже слишком разумные, так, может, и плетюганами пороли? Чай, не только по субботам, а доставалось и в середу и в четверги?

    — Нечего, батько, вспоминать, что было, — отвечал хладнокровно Остап, — что было, то прошло!

    — Пусть теперь попробует! — сказал Андрий. — Пускай только теперь кто-нибудь зацепит. Вот пусть только подвернется теперь какая-нибудь татарва, будет знать она, что за вещь козацкая сабля!

    — Добре, сынку! ей-богу, добре! Да когда на то пошло, то и я с вами еду! ей-богу, еду! Какого дьявола мне здесь ждать? Чтоб я стал гречкосеем, домоводом, глядеть за овцами да за свиньями да бабиться с женой? Да пропади она: я козак, не хочу! Так что же, что нет войны? Я так поеду с вами на Запорожье, погулять. Ей-богу, поеду! — И старый Бульба мало-помалу горячился, горячился, наконец рассердился совсем, встал из-за стола и, приосанившись, топнул ногою. — Затра же едем! Зачем откладывать! Какого врага мы можем здесь высидеть? На что нам эта хата? К чему нам все это? На что эти горшки? — Сказавши это, он начал колотить и швырять горшки и фляжки.

    Бедная старушка, привыкшая уже к таким поступкам своего мужа, печально глядела, сидя на лавке. Она не смела ничего говорить; но услыша о таком страшном для нее решении, она не могла удержаться от слез; взглянула на детей своих, с которыми угрожала ей такая скорая разлука, — и никто бы не мог описать всей безмолвной силы ее горести, которая, казалось, трепетала в глазах ее и в судорожно сжатых губах.

    Бульба был упрям страшно. Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак). Это было, точно, необыкновенное явленье русской силы: его вышибло из народной груди огниво бед. Вместо прежних уделов, мелких городков, наполненных псарями и ловчими, вместо враждующих и торгующих городами мелких князей возникли грозные селения, курени и околицы, связанные общей опасностью и ненавистью против нехристианских хищников. Уже известно всем из истории, как их вечная борьба и беспокойная жизнь спасли Европу от неукротимых набегов, грозивших ее опрокинуть. Короли польские, очутившиеся, наместо удельных князей, властителями сих пространных земель, хотя отдаленными и слабыми, поняли значенье козаков и выгоды таковой бранной сторожевой жизни. Они поощряли их и льстили сему расположению. Под их отдаленною властью гетьманы, избранные из среды самих же козаков, преобразовали околицы и курени в полки и правильные округи. Это не было строевое собранное войско, его бы никто не увидал; но в случае войны и общего движенья в восемь дней, не больше, всякий являлся на коне, во всем своем вооружении, получа один только червонец платы от короля, — и в две недели набиралось такое войско, какого бы не в силах были набрать никакие рекрутские наборы. Кончился поход — воин уходил в луга и пашни, на днепровские перевозы, ловил рыбу, торговал, варил пиво и был вольный козак. Современные иноземцы дивились тогда справедливо необыкновенным способностям его. Не было ремесла, которого бы не знал козак: накурить вина, снарядить телегу, намолоть пороху, справить кузнецкую, слесарную работу и, в прибавку к тому, гулять напропалую, пить и бражничать, как только может один русский, — все это было ему по плечу. Кроме рейстровых козаков , считавших обязанностью являться во время войны, можно было во всякое время, в случае большой потребности, набрать целые толпы охочекомонных : стоило только есаулам пройти по рынкам и площадям всех сел и местечек и прокричать во весь голос, ставши на телегу: «Эй вы, пивники, броварники ! полно вам пиво варить, да валяться по запечьям, да кормить своим жирным телом мух! Ступайте славы рыцарской и чести добиваться! Вы, плугари, гречкосеи, овцепасы, баболюбы! полно вам за плугом ходить, да пачкатъ в земле свои желтые чеботы, да подбираться к жинкам и губить силу рыцарскую! Пора доставать козацкой славы!» И слова эти были как искры, падавшие на сухое дерево. Пахарь ломал свой плуг, бровари и пивовары кидали свои кади и разбивали бочки, ремесленник и торгаш посылал к черту и ремесло и лавку, бил горшки в доме. И все, что ни было, садилось на коня. Словом, русский характер получил здесь могучий, широкий размах, дюжую наружность.

    Тарас был один из числа коренных, старых полковников: весь был он создан для бранной тревоги и отличался грубой прямотой своего нрава. Тогда влияние Польши начинало уже оказываться на русском дворянстве. Многие перенимали уже польские обычаи, заводили роскошь, великолепные прислуги, соколов, ловчих, обеды, дворы. Тарасу было это не по сердцу. Он любил простую жизнь козаков и перессорился с теми из своих товарищей, которые были наклонны к варшавской стороне, называя их холопьями польских панов. Вечно неугомонный, он считал себя законным защитником православия. Самоуправно входил в села, где только жаловались на притеснения арендаторов и на прибавку новых пошлин с дыма. Сам с своими козаками производил над ними расправу и положил себе правилом, что в трех случаях всегда следует взяться за саблю, именно: когда комиссары не уважили в чем старшин и стояли пред ними в шапках, когда поглумились над православием и не почтили предковского закона и, наконец, когда враги были бусурманы и турки, против которых он считал во всяком случае позволительным поднять оружие во славу христианства.

    Теперь он тешил себя заранее мыслью, как он явится с двумя сыновьями своими на Сечь и скажет: «Вот посмотрите, каких я молодцов привел к вам!»; как представит их всем старым, закаленным в битвах товарищам; как поглядит на первые подвиги их в ратной науке и бражничестве, которое почитал тоже одним из главных достоинств рыцаря. Он сначала хотел было отправить их одних. Но при виде их свежести, рослости, могучей телесной красоты вспыхнул воинский дух его, и он на другой же день решился ехать с ними сам, хотя необходимостью этого была одна упрямая воля. Он уже хлопотал и отдавал приказы, выбирал коней и сбрую для молодых сыновей, наведывался и в конюшни и в амбары, отобрал слуг, которые должны были завтра с ними ехать. Есаулу Товкачу передал свою власть вместе с крепким наказом явиться сей же час со всем полком, если только он подаст из Сечи какую-нибудь весть. Хотя он был и навеселе и в голове его еще бродил хмель, однако ж не забыл ничего. Даже отдал приказ напоить коней и всыпать им в ясли крупной и лучшей пшеницы и пришел усталый от своих забот.

    — Ну, дети, теперь надобно спать, а завтра будем делать то, что бог даст. Да не стели нам постель! Нам не нужна постель. Мы будем спать на дворе.

    Ночь еще только что обняла небо, но Бульба всегда ложился рано. Он развалился на ковре, накрылся бараньим тулупом, потому что ночной воздух был довольно свеж и потому что Бульба любил укрыться потеплее, когда был дома. Он вскоре захрапел, и за ним последовал весь двор; все, что ни лежало в разных его углах, захрапело и запело; прежде всего заснул сторож, потому что более всех напился для приезда паничей.

    Одна бедная мать не спала. Она приникла к изголовью дорогих сыновей своих, лежавших рядом; она расчесывала гребнем их молодые, небрежно всклоченные кудри и смачивала их слезами; она глядела на них вся, глядела всеми чувствами, вся превратилась в одно зрение и не могла наглядеться. Она вскормила их собственною грудью, она возрастила, взлелеяла их — и только на один миг видит их перед собою. «Сыны мои, сыны мои милые! что будет с вами? что ждет вас?» — говорила она, и слезы остановились в морщинах, изменивших ее когда-то прекрасное лицо. В самом деле, она была жалка, как всякая женщина того удалого века. Она миг только жила любовью, только в первую горячку страсти, в первую горячку юности, — и уже суровый прельститель ее покидал ее для сабли, для товарищей, для бражничества. Она видела мужа в год два-три дня, и потом несколько лет о нем не бывало слуху. Да и когда виделась с ним, когда они жили вместе, что за жизнь ее была? Она терпела оскорбления, даже побои; она видела из милости только оказываемые ласки, она была какое-то странное существо в этом сборище безженных рыцарей, на которых разгульное Запорожье набрасывало суровый колорит свой. Молодость без наслаждения мелькнула перед нею, и ее прекрасные свежие щеки и перси без лобзаний отцвели и покрылись преждевременными морщинами. Вся любовь, все чувства, все, что есть нежного и страстного в женщине, все обратилось у ней в одно материнское чувство. Она с жаром, с страстью, с слезами, как степная чайка, вилась над детьми своими. Ее сыновей, ее милых сыновей берут от нее, берут для того, чтобы не увидеть их никогда! Кто знает, может быть, при первой битве татарин срубит им головы и она не будет знать, где лежат брошенные тела их, которые расклюет хищная подорожная птица; а за каждую каплю крови их она отдала бы себя всю. Рыдая, глядела она им в очи, когда всемогущий сон начинал уже смыкать их, и думала: «Авось либо Бульба, проснувшись, отсрочит денька на два отъезд; может быть, он задумал оттого так скоро ехать, что много выпил».

    Месяц с вышины неба давно уже озарял весь двор, наполненный спящими, густую кучу верб и высокий бурьян, в котором потонул частокол, окружавший двор. Она все сидела в головах милых сыновей своих, ни на минуту не сводила с них глаз и не думала о сне. Уже кони, чуя рассвет, все полегли на траву и перестали есть; верхние листья верб начали лепетать, и мало-помалу лепечущая струя спустилась по ним до самого низу. Она просидела до самого света, вовсе не была утомлена и внутренне желала, чтобы ночь протянулась как можно дольше. Со степи понеслось звонкое ржание жеребенка; красные полосы ясно сверкнули на небе.

    Бульба вдруг проснулся и вскочил. Он очень хорошо помнил все, что приказывал вчера.

    — Ну, хлопцы, полно спать! Пора, пора! Напойте коней! А где стара́? (Так он обыкновенно называл жену свою.) Живее, стара, готовь нам есть: путь лежит великий!

    Бедная старушка, лишенная последней надежды, уныло поплелась в хату. Между тем как она со слезами готовила все, что нужно к завтраку, Бульба раздавал свои приказания, возился на конюшне и сам выбирал для детей своих лучшие убранства. Бурсаки вдруг преобразились: на них явились, вместо прежних запачканных сапогов, сафьянные красные, с серебряными подковами; шаровары шириною в Черное море, с тысячью складок и со сборами, перетянулись золотым очкуром ; к очкуру прицеплены были длинные ремешки, с кистями и прочими побрякушками, для трубки. Казакин алого цвета, сукна яркого, как огонь, опоясался узорчатым поясом; чеканные турецкие пистолеты были задвинуты за пояс; сабля брякала по ногам. Их лица, еще мало загоревшие, казалось, похорошели и побелели; молодые черные усы теперь как-то ярче оттеняли белизну их и здоровый, мощный цвет юности; они были хороши под черными бараньими шапками с золотым верхом. Бедная мать как увидела их, и слова не могла промолвить, и слезы остановились в глазах ее.

    — Ну, сыны, все готово! нечего мешкать! — произнес наконец Бульба. — Теперь, по обычаю христианскому, нужно перед дорогою всем присесть.

    Все сели, не выключая даже и хлопцев, стоявших почтительно у дверей.

    — Теперь благослови, мать, детей своих! — сказал Бульба. — Моли бога, чтобы они воевали храбро, защищали бы всегда честь лыцарскую [ рыцарскую — Прим. Н. В. Гоголя ], чтобы стояли всегда за веру Христову, а не то — пусть лучше пропадут, чтобы и духу их не было на свете! Подойдите, дети, к матери: молитва материнская и на воде и на земле спасает.

    Мать, слабая, как мать, обняла их, вынула две небольшие иконы, надела им, рыдая, на шею.

    — Пусть хранит вас… божья матерь… Не забывайте, сынки, мать вашу… пришлите хоть весточку о себе… — Далее она не могла говорить.

    — Ну, пойдем, дети! — сказал Бульба.

    У крыльца стояли оседланные кони. Бульба вскочил на своего Черта, который бешено отшатнулся, почувствовав на себе двадцатипудовое бремя, потому что Тарас был чрезвычайно тяжел и толст.

    Когда увидела мать, что уже и сыны ее сели на коней, она кинулась к меньшому, у которого в чертах лица выражалось более какой-то нежности: она схватила его за стремя, она прилипнула к седлу его и с отчаяньем в глазах не выпускала его из рук своих. Два дюжих козака взяли ее бережно и унесли в хату. Но когда выехали они за ворота, она со всею легкостию дикой козы, несообразной ее летам, выбежала за ворота, с непостижимою силою остановила лошадь и обняла одного из сыновей с какою-то помешанною, бесчувственною горячностию; ее опять увели.

    Молодые козаки ехали смутно и удерживали слезы, боясь отца, который, с своей стороны, был тоже несколько смущен, хотя старался этого не показывать. День был серый; зелень сверкала ярко; птицы щебетали как-то вразлад. Они, проехавши, оглянулись назад; хутор их как будто ушел в землю; только видны были над землей две трубы скромного их домика да вершины дерев, по сучьям которых они лазили, как белки; один только дальний луг еще стлался перед ними, — тот луг, по которому они могли припомнить всю историю своей жизни, от лет, когда катались по росистой траве его, до лет, когда поджидали в нем чернобровую козачку, боязливо перелетавшую через него с помощию своих свежих, быстрых ног. Вот уже один только шест над колодцем с привязанным вверху колесом от телеги одиноко торчит в небе; уже равнина, которую они проехали, кажется издали горою и все собою закрыла. — Прощайте и детство, и игры, и всё, и всё!

    II

    Все три всадника ехали молчаливо. Старый Тарас думал о давнем: перед ним проходила его молодость, его лета, его протекшие лета, о которых всегда плачет козак, желавший бы, чтобы вся жизнь его была молодость. Он думал о том, кого он встретит на Сечи из своих прежних сотоварищей. Он вычислял, какие уже перемерли, какие живут еще. Слеза тихо круглилась на его зенице, и поседевшая голова его уныло понурилась.

    Сыновья его были заняты другими мыслями. Но нужно сказать поболее о сыновьях его. Они были отданы по двенадцатому году в Киевскую академию, потому что все почетные сановники тогдашнего времени считали необходимостью дать воспитание своим детям, хотя это делалось с тем, чтобы после совершенно позабыть его. Они тогда были, как все поступавшие в бурсу, дики, воспитаны на свободе, и там уже они обыкновенно несколько шлифовались и получали что-то общее, делавшее их похожими друг на друга. Старший, Остап, начал с того свое поприще, что в первый год еще бежал. Его возвратили, высекли страшно и засадили за книгу. Четыре раза закапывал он свой букварь в землю, и четыре раза, отодравши его бесчеловечно, покупали ему новый. Но, без сомнения, он повторил бы и в пятый, если бы отец не дал ему торжественного обещания продержать его в монастырских служках целые двадцать лет и не поклялся наперед, что он не увидит Запорожья вовеки, если не выучится в академии всем наукам. Любопытно, что это говорил тот же самый Тарас Бульба, который бранил всю ученость и советовал, как мы уже видели, детям вовсе не заниматься ею. С этого времени Остап начал с необыкновенным старанием сидеть за скучною книгою и скоро стал наряду с лучшими. Тогдашний род учения страшно расходился с образом жизни: эти схоластические, грамматические, риторические и логические тонкости решительно не прикасались к времени, никогда не применялись и не повторялись в жизни. Учившиеся им ни к чему не могли привязать своих познаний, хотя бы даже менее схоластических. Самые тогдашние ученые более других были невежды, потому что вовсе были удалены от опыта. Притом же это республиканское устройство бурсы, это ужасное множество молодых, дюжих, здоровых людей — все это должно было им внушить деятельность совершенно вне их учебного занятия. Иногда плохое содержание, иногда частые наказания голодом, иногда многие потребности, возбуждающиеся в свежем, здоровом, крепком юноше, — все это, соединившись, рождало в них ту предприимчивость, которая после развивалась на Запорожье. Голодная бурса рыскала по улицам Киева и заставляла всех быть осторожными. Торговки, сидевшие на базаре, всегда закрывали руками своими пироги, бублики, семечки из тыкв, как орлицы детей своих, если только видели проходившего бурсака. Консул , долженствовавший, по обязанности своей, наблюдать над подведомственными ему сотоварищами, имел такие страшные карманы в своих шароварах, что мог поместить туда всю лавку зазевавшейся торговки. Эти бурсаки составляли совершенно отдельный мир: в круг высший, состоявший из польских и русских дворян, они не допускались. Сам воевода, Адам Кисель, несмотря на оказываемое покровительство академии, не вводил их в общество и приказывал держать их построже. Впрочем, это наставление было вовсе излишне, потому что ректор и профессоры-монахи не жалели лоз и плетей, и часто ликторы по их приказанию пороли своих консулов так жестоко, что те несколько недель почесывали свои шаровары. Многим из них это было вовсе ничего и казалось немного чем крепче хорошей водки с перцем; другим наконец сильно надоедали такие беспрестанные припарки, и они убегали на Запорожье, если умели найти дорогу и если не были перехватываемы на пути. Остап Бульба, несмотря на то что начал с большим старанием учить логику и даже богословие, никак не избавлялся неумолимых розг. Естественно, что все это должно было как-то ожесточить характер и сообщить ему твердость, всегда отличавшую козаков. Остап считался всегда одним из лучших товарищей. Он редко предводительствовал другими в дерзких предприятиях — обобрать чужой сад или огород, но зато он был всегда одним из первых, приходивших под знамена предприимчивого бурсака, и никогда, ни в каком случае, не выдавал своих товарищей. Никакие плети и розги не могли заставить его это сделать. Он был суров к другим побуждениям, кроме войны и разгульной пирушки; по крайней мере, никогда почти о другом не думал. Он был прямодушен с равными. Он имел доброту в таком виде, в каком она могла только существовать при таком характере и в тогдашнее время. Он душевно был тронут слезами бедной матери, и это одно только его смущало и заставляло задумчиво опустить голову.

    Меньшой брат его, Андрий, имел чувства несколько живее и как-то более развитые. Он учился охотнее и без напряжения, с каким обыкновенно принимается тяжелый и сильный характер. Он был изобретательнее своего брата; чаще являлся предводителем довольно опасного предприятия и иногда с помощию изобретательного ума своего умел увертываться от наказания, тогда как брат его Остап, отложивши всякое попечение, скидал с себя свитку и ложился на пол, вовсе не думая просить о помиловании. Он также кипел жаждою подвига, но вместе с нею душа его была доступна и другим чувствам. Потребность любви вспыхнула в нем живо, когда он перешел за восемнадцать лет. Женщина чаще стала представляться горячим мечтам его; он, слушая философические диспуты, видел ее поминутно, свежую, черноокую, нежную. Пред ним беспрерывно мелькали ее сверкающие, упругие перси, нежная, прекрасная, вся обнаженная рука; самое платье, облипавшее вокруг ее девственных и вместе мощных членов, дышало в мечтах его каким-то невыразимым сладострастием. Он тщательно скрывал от своих товарищей эти движения страстной юношеской души, потому что в тогдашний век было стыдно и бесчестно думать козаку о женщине и любви, не отведав битвы. Вообще в последние годы он реже являлся предводителем какой-нибудь ватаги, но чаще бродил один где-нибудь в уединенном закоулке Киева, потопленном в вишневых садах, среди низеньких домиков, заманчиво глядевших на улицу. Иногда он забирался и в улицу аристократов, в нынешнем старом Киеве, где жили малороссийские и польские дворяне и домы были выстроены с некоторою прихотливостию. Один раз, когда он зазевался, наехала почти на него колымага какого-то польского пана, и сидевший на козлах возница с престрашными усами хлыснул его довольно исправно бичом. Молодой бурсак вскипел: с безумною смелостию схватил он мощною рукою своею за заднее колесо и остановил колымагу. Но кучер, опасаясь разделки, ударил по лошадям, они рванули — и Андрий, к счастию успевший отхватить руку, шлепнулся на землю, прямо лицом в грязь. Самый звонкий и гармонический смех раздался над ним. Он поднял глаза и увидел стоявшую у окна красавицу, какой еще не видывал отроду: черноглазую и белую, как снег, озаренный утренним румянцем солнца. Она смеялась от всей души, и смех придавал сверкающую силу ее ослепительной красоте. Он оторопел. Он глядел на нее, совсем потерявшись, рассеянно обтирая с лица своего грязь, которою еще более замазывался. Кто бы была эта красавица? Он хотел было узнать от дворни, которая толпою, в богатом убранстве, стояла за воротами, окружив игравшего молодого бандуриста. Но дворня подняла смех, увидевши его запачканную рожу, и не удостоила его ответом. Наконец он узнал, что это была дочь приехавшего на время ковенского воеводы. В следующую же ночь, с свойственною одним бурсакам дерзостью, он пролез чрез частокол в сад, взлез на дерево, которое раскидывалось ветвями на самую крышу дома; с дерева перелез он на крышу и через трубу камина пробрался прямо в спальню красавицы, которая в это время сидела перед свечою и вынимала из ушей своих дорогие серьги. Прекрасная полячка так испугалась, увидевши вдруг перед собою незнакомого человека, что не могла произнесть ни одного слова; но когда приметила, что бурсак стоял, потупив глаза и не смея от робости пошевелить рукою, когда узнала в нем того же самого, который хлопнулся перед ее глазами на улице, смех вновь овладел ею. Притом в чертах Андрия ничего не было страшного: он был очень хорош собою. Она от души смеялась и долго забавлялась над ним. Красавица была ветрена, как полячка, но глаза ее, глаза чудесные, пронзительно-ясные, бросали взгляд долгий, как постоянство. Бурсак не мог пошевелить рукою и был связан, как в мешке, когда дочь воеводы смело подошла к нему, надела ему на голову свою блистательную диадему, повесила на губы ему серьги и накинула на него кисейную прозрачную шемизетку с фестонами, вышитыми золотом. Она убирала его и делала с ним тысячу разных глупостей с развязностию дитяти, которою отличаются ветреные полячки и которая повергла бедного бурсака в еще большее смущение. Он представлял смешную фигуру, раскрывши рот и глядя неподвижно в ее ослепительные очи. Раздавшийся в это время у дверей стук испугал ее. Она велела ему спрятаться под кровать, и как только беспокойство прошло, она кликнула свою горничную, пленную татарку, и дала ей приказание осторожно вывесть его в сад и оттуда отправить через забор. Но на этот раз бурсак наш не так счастливо перебрался через забор: проснувшийся сторож хватил его порядочно по ногам, и собравшаяся дворня долго колотила его уже на улице, покамест быстрые ноги не спасли его. После этого проходить возле дома было очень опасно, потому что дворня у воеводы была очень многочисленна. Он встретил ее еще раз в костеле: она заметила его и очень приятно усмехнулась, как давнему знакомому. Он видел ее вскользь еще один раз, и после этого воевода ковенский скоро уехал, и вместо прекрасной черноглазой полячки выглядывало из окон какое-то толстое лицо. Вот о чем думал Андрий, повесив голову и потупив глаза в гриву коня своего.

    А между тем степь уже давно приняла их всех в свои зеленые объятия, и высокая трава, обступивши, скрыла их, и только козачьи черные шапки одни мелькали между ее колосьями.

    — Э, э, э! что же это вы, хлопцы, так притихли? — сказал наконец Бульба, очнувшись от своей задумчивости. — Как будто какие-нибудь чернецы! Ну, разом все думки к нечистому! Берите в зубы люльки, да закурим, да пришпорим коней, да полетим так, чтобы и птица не угналась за нами!

    И козаки, принагнувшись к коням, пропали в траве. Уже и черных шапок нельзя было видеть; одна только струя сжимаемой травы показывала след их быстрого бега.

    Солнце выглянуло давно на расчищенном небе и живительным, теплотворным светом своим облило степь. Все, что смутно и сонно было на душе у козаков, вмиг слетело; сердца их встрепенулись, как птицы.

    Степь чем далее, тем становилась прекраснее. Тогда весь юг, все то пространство, которое составляет нынешнюю Новороссию, до самого Черного моря, было зеленою, девственною пустынею. Никогда плуг не проходил по неизмеримым волнам диких растений. Одни только кони, скрывавшиеся в них, как в лесу, вытоптывали их. Ничего в природе не могло быть лучше. Вся поверхность земли представлялася зелено-золотым океаном, по которому брызнули миллионы разных цветов. Сквозь тонкие, высокие стебли травы сквозили голубые, синие и лиловые волошки; желтый дров выскакивал вверх своею пирамидальною верхушкою; белая кашка зонтикообразными шапками пестрела на поверхности; занесенный бог знает откуда колос пшеницы наливался в гуще. Под тонкими их корнями шныряли куропатки, вытянув свои шеи. Воздух был наполнен тысячью разных птичьих свистов. В небе неподвижно стояли ястребы, распластав свои крылья и неподвижно устремив глаза свои в траву. Крик двигавшейся в стороне тучи диких гусей отдавался бог весть в каком дальнем озере. Из травы подымалась мерными взмахами чайка и роскошно купалась в синих волнах воздуха. Вон она пропала в вышине и только мелькает одною черною точкою. Вон она перевернулась крылами и блеснула перед солнцем… Черт вас возьми, степи, как вы хороши!..

    Наши путешественники останавливались только на несколько минут для обеда, причем ехавший с ними отряд из десяти козаков слезал с лошадей, отвязывал деревянные баклажки с горелкою и тыквы, употребляемые вместо сосудов. Ели только хлеб с салом или коржи, пили только по одной чарке, единственно для подкрепления, потому что Тарас Бульба не позволял никогда напиваться в дороге, и продолжали путь до вечера. Вечером вся степь совершенно переменялась. Все пестрое пространство ее охватывалось последним ярким отблеском солнца и постепенно темнело, так что видно было, как тень перебегала по нем, и она становилась темнозеленою; испарения подымались гуще, каждый цветок, каждая травка испускала амбру, и вся степь курилась благовонием. По небу, изголуба-темному, как будто исполинскою кистью наляпаны были широкие полосы из розового золота; изредка белели клоками легкие и прозрачные облака, и самый свежий, обольстительный, как морские волны, ветерок едва колыхался по верхушкам травы и чуть дотрогивался до щек. Вся музыка, звучавшая днем, утихала и сменялась другою. Пестрые суслики выпалзывали из нор своих, становились на задние лапки и оглашали степь свистом. Трещание кузнечиков становилось слышнее. Иногда слышался из какого-нибудь уединенного озера крик лебедя и, как серебро, отдавался в воздухе. Путешественники, остановившись среди полей, избирали ночлег, раскладывали огонь и ставили на него котел, в котором варили себе кулиш ; пар отделялся и косвенно дымился на воздухе. Поужинав, козаки ложились спать, пустивши по траве спутанных коней своих, Они раскидывались на свитках. На них прямо глядели ночные звезды. Они слышали своим ухом весь бесчисленный мир насекомых, наполнявших траву, весь их треск, свист, стрекотанье, — все это звучно раздавалось среди ночи, очищалось в свежем воздухе и убаюкивало дремлющий слух. Если же кто-нибудь из них подымался и вставал на время, то ему представлялась степь усеянною блестящими искрами светящихся червей. Иногда ночное небо в разных местах освещалось дальним заревом от выжигаемого по лугам и рекам сухого тростника, и темная вереница лебедей, летевших на север, вдруг освещалась серебряно-розовым светом, и тогда казалось, что красные платки летали по темному небу.

    Путешественники ехали без всяких приключений. Нигде не попадались им деревья, все та же бесконечная, вольная, прекрасная степь. По временам только в стороне синели верхушки отдаленного леса, тянувшегося по берегам Днепра. Один только раз Тарас указал сыновьям на маленькую, черневшую в дальней траве точку, сказавши: «Смотрите, детки, вон скачет татарин!» Маленькая головка с усами уставила издали прямо на них узенькие глаза свои, понюхала воздух, как гончая собака, и, как серна, пропала, увидевши, что козаков было тринадцать человек. «А ну, дети, попробуйте догнать татарина!.. И не пробуйте — вовеки не поймаете: у него конь быстрее моего Черта». Однако ж Бульба взял предосторожность, опасаясь где-нибудь скрывшейся засады. Они прискакали к небольшой речке, называвшейся Татаркою, впадающей в Днепр, кинулись в воду с конями своими и долго плыли по ней. чтобы скрыть след свой, и тогда уже, выбравшись на берег, они продолжали далее путь.

    Чрез три дни после этого они были уже недалеко от места бывшего предметом их поездки. В воздухе вдруг захолодело; они почувствовали близость Днепра. Вот он сверкает вдали и темною полосою отделился от горизонта. Он веял холодными волнами и расстилался ближе, ближе и, наконец, обхватил половину всей поверхности земли. Это было то место Днепра, где он, дотоле спертый порогами, брал наконец свое и шумел, как море, разлившись по воле; где брошенные в средину его острова вытесняли его еще далее из берегов и волны его стлались широко по земле, не встречая ни утесов, ни возвышений. Козаки сошли с коней своих, взошли на паром и чрез три часа плавания были уже у берегов острова Хортицы, где была тогда Сечь, так часто переменявшая свое жилище.

    Куча народу бранилась на берегу с перевозчиками. Козаки оправили коней. Тарас приосанился, стянул на себе покрепче пояс и гордо провел рукою по усам. Молодые сыны его тоже осмотрели себя с ног до головы с каким-то страхом и неопределенным удовольствием, — и все вместе въехали в предместье, находившееся за полверсты от Сечи. При въезде их оглушили пятьдесят кузнецких молотов, ударявших в двадцати пяти кузницах, покрытых дерном и вырытых в земле. Сильные кожевники сидели под навесом крылец на улице и мяли своими дюжими руками бычачьи кожи. Крамари под ятками сидели с кучами кремней, огнивами и порохом. Армянин развесил дорогие платки. Татарин ворочал на рожнах бараньи катки с тестом. Жид, выставив вперед свою голову, цедил из бочки горелку. Но первый, кто попался им навстречу, это был запорожец, спавший на самой средине дороги, раскинув руки и ноги. Тарас Бульба не мог не остановиться и не полюбоваться на него.

    — Эх, как важно развернулся! Фу ты, какая пышная фигура! — говорил он, остановивши коня.

    В самом деле, это была картина довольно смелая: запорожец как лев растянулся на дороге. Закинутый гордо чуб его захватывал на пол-аршина земли. Шаровары алого дорогого сукна были запачканы дегтем для показания полного к ним презрения. Полюбовавшись, Бульба пробирался далее по тесной улице, которая была загромождена мастеровыми, тут же отправлявшими ремесло свое, и людьми всех наций, наполнявшими это предместие Сечи, которое было похоже на ярмарку и которое одевало и кормило Сечь, умевшую только гулять да палить из ружей.

    Наконец они миновали предместие и увидели несколько разбросанных куреней, покрытых дерном или, по-татарски, войлоком. Иные уставлены были пушками. Нигде не видно было забора или тех низеньких домиков с навесами на низеньких деревянных столбиках, какие были в предместье. Небольшой вал и засека, не хранимые решительно никем, показывали страшную беспечность. Несколько дюжих запорожцев, лежавших с трубками в зубах на самой дороге, посмотрели на них довольно равнодушно и не сдвинулись с места. Тарас осторожно проехал с сыновьями между них, сказавши: «Здравствуйте, панове!» — «Здравствуйте и вы!» — отвечали запорожцы. Везде, по всему полю, живописными кучами пестрел народ. По смуглым лицам видно было, что все они были закалены в битвах, испробовали всяких невзгод. Так вот она, Сечь! Вот то гнездо, откуда вылетают все те гордые и крепкие, как львы! Вот откуда разливается воля и козачество на всю Украйну!

    Путники выехали на обширную площадь, где обыкновенно собиралась рада. На большой опрокинутой бочке сидел запорожец без рубашки: он держал в руках ее и медленно зашивал на ней дыры. Им опять перегородила дорогу целая толпа музыкантов, в средине которых отплясывал молодой запорожец, заломивши шапку чертом и вскинувши руками. Он кричал только: «Живее играйте, музыканты! Не жалей, Фома, горелки православным христианам!» И Фома, с подбитым глазом, мерял без счету каждому пристававшему по огромнейшей кружке. Около молодого запорожца четверо старых выработывали довольно мелко ногами, вскидывались, как вихорь, на сторону, почти на голову музыкантам, и, вдруг опустившись, неслись вприсядку и били круто и крепко своими серебряными подковами плотно убитую землю. Земля глухо гудела на всю округу, и в воздухе далече отдавались гопаки и тропаки, выбиваемые звонкими подковами сапогов. Но один всех живее вскрикивал и летел вслед за другими в танце. Чуприна развевалась по ветру, вся открыта была сильная грудь; теплый зимний кожух был надет в рукава, и пот градом лил с него, как из ведра. «Да сними хоть кожух! — сказал наконец Тарас. — Видишь, как парит!» — «Не можно!» — кричал запорожец. «Отчего?» — «Не можно; у меня уж такой нрав: что скину, то пропью». А шапки уж давно не было на молодце, ни пояса на кафтане, ни шитого платка; все пошло куда следует. Толпа росла; к танцующим приставали другие, и нельзя было видеть без внутреннего движенья, как все отдирало танец самый вольный, самый бешеный, какой только видел когда-либо свет и который, по своим мощным изобретателям, назван козачком.

    — Эх, если бы не конь! — вскрикнул Тарас, — пустился бы, право, пустился бы сам в танец!

    А между тем в народе стали попадаться и степенные, уваженные по заслугам всею Сечью, седые, старые чубы, бывавшие не раз старшинами. Тарас скоро встретил множество знакомых лиц. Остап и Андрий слышали только приветствия: «А, это ты, Печерица! Здравствуй, Козолуп!» — «Откуда бог несет тебя, Тарас?» — «Ты как сюда зашел, Долото?» — «Здорово, Кирдяга! Здорово, Густый! Думал ли я видеть тебя, Ремень?» И витязи, собравшиеся со всего разгульного мира восточной России, целовались взаимно; и тут понеслись вопросы: «А что Касьян? Что Бородавка? Что Колопер? Что Пидсышок?» И слышал только в ответ Тарас Бульба, что Бородавка повешен в Толопане, что с Колопера содрали кожу под Кизикирменом, что Пидсышкова голова посолена в бочке и отправлена в самый Царьград. Понурил голову старый Бульба и раздумчиво говорил: «Добрые были козаки!»

    III

    Уже около недели Тарас Бульба жил с сыновьями своими на Сечи. Остап и Андрий мало занимались военною школою. Сечь не любила затруднять себя военными упражнениями и терять время; юношество воспитывалось и образовывалось в ней одним опытом, в самом пылу битв, которые оттого были почти беспрерывны. Промежутки козаки почитали скучным занимать изучением какой-нибудь дисциплины, кроме разве стрельбы в цель да изредка конной скачки и гоньбы за зверем в степях и лугах; все прочее время отдавалось гульбе — признаку широкого размета душевной воли. Вся Сечь представляла необыкновенное явление. Это было какое-то беспрерывное пиршество, бал, начавшийся шумно и потерявший конец свой. Некоторые занимались ремеслами, иные держали лавочки и торговали; но большая часть гуляла с утра до вечера, если в карманах звучала возможность и добытое добро не перешло еще в руки торгашей и шинкарей. Это общее пиршество имело в себе что-то околдовывающее. Оно не было сборищем бражников, напивавшихся с горя, но было просто бешеное разгулье веселости. Всякий приходящий сюда позабывал и бросал все, что дотоле его занимало. Он, можно сказать, плевал на свое прошедшее и беззаботно предавался воле и товариществу таких же, как сам, гуляк, не имевших ни родных, ни угла, ни семейства, кроме вольного неба и вечного пира души своей. Это производило ту бешеную веселость, которая не могла бы родиться ни из какого другого источника. Рассказы и болтовня среди собравшейся толпы, лениво отдыхавшей на земле, часто так были смешны и дышали такою силою живого рассказа, что нужно было иметь всю хладнокровную наружность запорожца, чтобы сохранять неподвижное выражение лица, не моргнув даже усом, — резкая черта, которою отличается доныне от других братьев своих южный россиянин. Веселость была пьяна, шумна, но при всем том это не был черный кабак, где мрачно-искажающим весельем забывается человек; это был тесный круг школьных товарищей. Разница была только в том, что вместо сидения за указкой и пошлых толков учителя они производили набег на пяти тысячах коней; вместо луга, где играют в мяч, у них были неохраняемые, беспечные границы, в виду которых татарин выказывал быструю свою голову и неподвижно, сурово глядел турок в зеленой чалме своей. Разница та, что вместо насильной воли, соединившей их в школе, они сами собою кинули отцов и матерей и бежали из родительских домов; что здесь были те, у которых уже моталась около шеи веревка и которые вместо бледной смерти увидели жизнь — и жизнь во всем разгуле; что здесь были те, которые, по благородному обычаю, не могли удержать в кармане своем копейки; что здесь были те, которые дотоле червонец считали богатством, у которых, по милости арендаторов-жидов, карманы можно было выворотить без всякого опасения что-нибудь выронить. Здесь были все бурсаки, не вытерпевшие академических лоз и не вынесшие из школы ни одной буквы; но вместе с ними здесь были и те, которые знали, что такое Гораций, Цицерон и Римская республика. Тут было много тех офицеров, которые потом отличались в королевских войсках; тут было множество образовавшихся опытных партизанов, которые имели благородное убеждение мыслить, что все равно, где бы ни воевать, только бы воевать, потому что неприлично благородному человеку быть без битвы. Много было и таких, которые пришли на Сечь с тем, чтобы потом сказать, что они были на Сечи и уже закаленные рыцари. Но кого тут не было? Эта странная республика была именно потребностию того века. Охотники до военной жизни, до золотых кубков, богатых парчей, дукатов и реалов во всякое время могли найти здесь работу. Одни только обожатели женщин не могли найти здесь ничего, потому что даже в предместье Сечи не смела показываться ни одна женщина.

    Остапу и Андрию казалось чрезвычайно странным, что при них же приходила на Сечь гибель народа, и хоть бы кто-нибудь спросил: откуда эти люди, кто они и как их зовут. Они приходили сюда, как будто бы возвращаясь в свой собственный дом, из которого только за час пред тем вышли. Пришедший являлся только к кошевому ; который обыкновенно говорил:

    — Здравствуй! Что, во Христа веруешь?

    — Верую! — отвечал приходивший.

    — И в троицу святую веруешь?

    — Верую!

    — И в церковь ходишь?

    — Хожу!

    — А ну, перекрестись!

    Пришедший крестился.

    — Ну, хорошо, — отвечал кошевой, — ступай же в который сам знаешь курень.

    Этим оканчивалась вся церемония. И вся Сечь молилась в одной церкви и готова была защищать ее до последней капли крови, хотя и слышать не хотела о посте и воздержании. Только побуждаемые сильною корыстию жиды, армяне и татары осмеливались жить и торговать в предместье, потому что запорожцы никогда не любили торговаться, а сколько рука вынула из кармана денег, столько и платили. Впрочем, участь этих корыстолюбивых торгашей была очень жалка. Они были похожи на тех, которые селились у подошвы Везувия, потому что как только у запорожцев не ставало денег, то удалые разбивали их лавочки и брали всегда даром. Сечь состояла из шестидесяти с лишком куреней, которые очень походили на отдельные, независимые республики, а еще более походили на школу и бурсу детей, живущих на всем готовом. Никто ничем не заводился и не держал у себя. Все было на руках у куренного атамана, который за это обыкновенно носил название батька. У него были на руках деньги, платья, весь харч, саламата, каша и даже топливо; ему отдавали деньги под сохран. Нередко происходила ссора у куреней с куренями. В таком случае дело тот же час доходило до драки. Курени покрывали площадь и кулаками ломали друг другу бока, пока одни не пересиливали наконец и не брали верх, и тогда начиналась гульня. Такова была эта Сечь, имевшая столько приманок для молодых людей.

    Остап и Андрий кинулись со всею пылкостию юношей в это разгульное море и забыли вмиг и отцовский дом, и бурсу, и все, что волновало прежде душу, и предались новой жизни. Все занимало их: разгульные обычаи Сечи и немногосложная управа и законы, которые казались им иногда даже слишком строгими среди такой своевольной республики. Если козак проворовался, украл какую-нибудь безделицу, это считалось уже поношением всему козачеству: его, как бесчестного, привязывали к позорному столбу и клали возле него дубину, которою всякий проходящий обязан был нанести ему удар, пока таким образом не забивали его насмерть. Не платившего должника приковывали цепью к пушке, где должен был он сидеть до тех пор, пока кто-нибудь из товарищей не решался его выкупить и заплатить за него долг. Но более всего произвела впечатленья на Андрия страшная казнь, определенная за смертоубийство. Тут же, при нем, вырыли яму, опустили туда живого убийцу и сверх него поставили гроб, заключавший тело им убиенного, и потом обоих засыпали землею. Долго потом все чудился ему страшный обряд казни и все представлялся этот заживо засыпанный человек вместе с ужасным гробом.

    Скоро оба молодые козака стали на хорошем счету у козаков. Часто вместе с другими товарищами своего куреня, а иногда со всем куренем и с соседними куренями выступали они в степи для стрельбы несметного числа всех возможных степных птиц, оленей и коз или же выходили на озера, реки и протоки, отведенные по жребию каждому куреню, закидывать невода, сети и тащить богатые тони на продовольствие всего куреня. Хотя и не было тут науки, на которой пробуется козак, но они стали уже заметны между другими молодыми прямою удалью и удачливостью во всем. Бойко и метко стреляли в цель, переплывали Днепр против течения — дело, за которое новичок принимался торжественно в козацкие круги.

    Но старый Тарас готовил другую им деятельность. Ему не по душе была такая праздная жизнь — настоящего дела хотел он. Он все придумывал, как бы поднять Сечь на отважное предприятие, где бы можно было разгуляться как следует рыцарю. Наконец в один день пришел к кошевому и сказал ему прямо:

    — Что, кошевой, пора бы погулять запорожцам?

    — Негде погулять, — отвечал кошевой, вынувши изо рта маленькую трубку и сплюнув на сторону.

    — Как негде? Можно пойти на Турещину или на Татарву.

    — Не можно ни в Турещину, ни в Татарву, — отвечал кошевой, взявши опять хладнокровно в рот свою трубку.

    — Как не можно?

    — Так. Мы обещали султану мир.

    — Да ведь он бусурмен: и бог и Святое писание велит бить бусурменов.

    — Не имеем права. Если б не клялись еще нашею верою, то, может быть, и можно было бы; а теперь нет, не можно.

    — Как не можно? Как же ты говоришь: не имеем права? Вот у меня два сына, оба молодые люди. Еще ни разу ни тот, ни другой не был на войне, а ты говоришь — не имеем права; а ты говоришь — не нужно идти запорожцам.

    — Ну, уж не следует так.

    — Так, стало быть, следует, чтобы пропадала даром козацкая сила, чтобы человек сгинул, как собака, без доброго дела, чтобы ни отчизне, ни всему христианству не было от него никакой пользы? Так на что же мы живем, на какого черта мы живем? растолкуй ты мне это. Ты человек умный, тебя недаром выбрали в кошевые, растолкуй ты мне, на что мы живем?

    Кошевой не дал ответа на этот запрос Это был упрямый козак. Он немного помолчал и потом сказал:

    — А войне все-таки не бывать.

    — Так не бывать войне? — спросил опять Тарас.

    — Нет.

    — Так уж и думать об этом нечего?

    — И думать об этом нечего.

    «Постой же ты, чертов кулак! — сказал Бульба про себя, — ты у меня будешь знать!» И положил тут же отмстить кошевому.

    Сговорившись с тем и другим, задал он всем попойку, и хмельные козаки, в числе нескольких человек, повалили прямо на площадь, где стояли привязанные к столбу литавры, в которые обыкновенно били сбор на раду. Не нашедши палок, хранившихся всегда у довбиша, они схватили по полену в руки и начали колотить в них. На бой прежде всего прибежал довбиш, высокий человек с одним только глазом, несмотря, однако ж, на то, страшно заспанным.

    — Кто смеет бить в литавры? — закричал он.

    — Молчи! возьми свои палки, да и колоти, когда тебе велят! — отвечали подгулявшие старшины.

    Довбиш вынул тотчас из кармана палки, которые он взял с собою, очень хорошо зная окончание подобных происшествий. Литавры грянули, — и скоро на площадь, как шмели, стали собираться черные кучи запорожцев. Все собрались в кружок, и после третьего боя показались наконец старшины: кошевой с палицей в руке — знаком своего достоинства, судья с войсковою печатью, писарь с чернильницею и есаул с жезлом. Кошевой и старшины сняли шапки и раскланялись на все стороны козакам, которые гордо стояли, подпершись руками в бока.

    — Что значит это собранье? Чего хотите, панове? — сказал кошевой. Брань и крики не дали ему говорить.

    — Клади палицу! Клади, чертов сын, сей же час палицу! Не хотим тебя больше! — кричали из толпы козаки.

    Некоторые из трезвых куреней хотели, как казалось, противиться; но курени, и пьяные и трезвые, пошли на кулаки. Крик и шум сделались общими.

    Кошевой хотел было говорить, но, зная, что разъярившаяся, своевольная толпа может за это прибить его насмерть, что всегда почти бывает в подобных случаях, поклонился очень низко, положил палицу и скрылся в толпе.

    — Прикажете, панове, и нам положить знаки достоинства? — сказали судья, писарь и есаул и готовились тут же положить чернильницу, войсковую печать и жезл.

    — Нет, вы оставайтесь! — закричали из толпы. — нам нужно было только прогнать кошевого, потому что он баба, а нам нужно человека в кошевые.

    — Кого же выберете теперь в кошевые? — сказали старшины.

    — Кукубенка выбрать! — кричала часть.

    — Не хотим Кукубенка! — кричала другая. — Рано ему, еще молоко на губах не обсохло!

    — Шило пусть будет атаманом! — кричали одни. — Шила посадить в кошевые!

    — В спину тебе шило! — кричала с бранью толпа. — Что он за козак, когда проворовался, собачий сын, как татарин? К черту в мешок пьяницу Шила!

    — Бородатого, Бородатого посадим в кошевые!

    — Не хотим Бородатого! К нечистой матери Бородатого!

    — Кричите Кирдягу! — шепнул Тарас Бульба некоторым.

    — Кирдягу! Кирдягу! — кричала толпа. — Бородатого! Бородатого! Кирдягу! Кирдягу! Шила! К черту с Шилом! Кирдягу!

    Все кандидаты, услышавши произнесенными свои имена, тотчас же вышли из толпы, чтобы не подать никакого повода думать, будто бы они помогали личным участьем своим в избрании.

    — Кирдягу! Кирдягу! — раздавалось сильнее прочих. — Бородатого!

    Дело принялись доказывать кулаками, и Кирдяга восторжествовал.

    — Ступайте за Кирдягою! — закричали.

    Человек десяток козаков отделилось тут же из толпы; некоторые из них едва держались на ногах — до такой степени успели нагрузиться, — и отправились прямо к Кирдяге, объявить ему о его избрании.

    Кирдяга, хотя престарелый, но умный козак, давно уже сидел в своем курене и как будто бы не ведал ни о чем происходившем.

    — Что, панове, что вам нужно? — спросил он.

    — Иди, тебя выбрали в кошевые!..

    — Помилосердствуйте, панове! — сказал Кирдяга. — Где мне быть достойну такой чести! Где мне быть кошевым! Да у меня и разума не хватит к отправленью такой должности. Будто уже никого лучшего не нашлось в целом войске?

    — Ступай же, говорят тебе! — кричали запорожцы. Двое из них схватили его под руки, и как он ни упирался ногами, но был наконец притащен на площадь, сопровождаемый бранью, подталкиваньем сзади кулаками, пинками и увещаньями. — Не пяться же, чертов сын! Принимай же честь, собака, когда тебе дают ее!

    Таким образом введен был Кирдяга в козачий круг.

    — Что, панове? — провозгласили во весь народ приведшие его. — Согласны ли вы, чтобы сей козак был у нас кошевым?

    — Все согласны! — закричала толпа, и от крику долго гремело все поле.

    Один из старшин взял палицу и поднес ее новоизбранному кошевому. Кирдяга, по обычаю, тотчас же отказался. Старшина поднес в другой раз. Кирдяга отказался и в другой раз и потом уже, за третьим разом, взял палицу. Ободрительный крик раздался по всей толпе, и вновь далеко загудело от козацкого крика все поле. Тогда выступило из средины народа четверо самых старых, седоусых и седочупринных козаков (слишком старых не было на Сечи, ибо никто из запорожцев не умирал своею смертью) и, взявши каждый в руки земли, которая на ту пору от бывшего дождя растворилась в грязь, положили ее ему на голову. Стекла с головы его мокрая земля, потекла по усам и по щекам и все лицо замазала ему грязью. Но Кирдяга стоял не сдвинувшись и благодарил козаков за оказанную честь.

    Таким образом кончилось шумное избрание, которому, неизвестно, были ли так рады другие, как рад был Бульба: этим он отомстил прежнему кошевому; к тому же и Кирдяга был старый его товарищ и бывал с ним в одних и тех же сухопутных и морских походах, деля суровости и труды боевой жизни. Толпа разбрелась тут же праздновать избранье, и поднялась гульня, какой еще не видывали дотоле Остап и Андрий. Винные шинки были разбиты; мед, горелка и пиво забирались просто, без денег; шинкари были уже рады и тому, что сами остались целы. Вся ночь прошла в криках и песнях, славивших подвиги. И взошедший месяц долго еще видел толпы музыкантов, проходивших по улицам с бандурами, турбанами, круглыми балалайками, и церковных песельников, которых держали на Сечи для пенья в церкви и для восхваленья запорожских дел. Наконец хмель и утомленье стали одолевать крепкие головы. И видно было, как то там, то в другом месте падал на землю козак. Как товарищ, обнявши товарища, расчувствовавшись и даже заплакавши, валился вместе с ним. Там гурьбою улегалась целая куча; там выбирал иной, как бы получше ему улечься, и лег прямо на деревянную колоду. Последний, который был покрепче, еще выводил какие-то бессвязные речи; наконец и того подкосила хмельная сила, и тот повалился — и заснула вся Сечь.

    IV

    А на другой день Тарас Бульба уже совещался с новым кошевым, как поднять запорожцев на какое-нибудь дело. Кошевой был умный и хитрый козак, знал вдоль и поперек запорожцев и сначала сказал: «Не можно клятвы преступить, никак не можно». А потом, помолчавши, прибавил: «Ничего, можно; клятвы мы не преступим, а так кое-что придумаем. Пусть только соберется народ, да не то чтобы по моему приказу, а просто своею охотою. Вы уж знаете, как это сделать. А мы с старшинами тотчас и прибежим на площадь, будто бы ничего не знаем».

    Не прошло часу после их разговора, как уже грянули в литавры. Нашлись вдруг и хмельные и неразумные козаки. Миллион козацких шапок высыпал вдруг на площадь. Поднялся говор: «Кто?.. Зачем?.. Из-за какого дела пробили сбор?» Никто не отвечал. Наконец в том и в другом углу стало раздаваться: «Вот пропадает даром козацкая сила: нет войны!.. Вот старшины забайбачились наповал, позаплыли жиром очи!.. Нет, видно, правды на свете!» Другие козаки слушали сначала, а потом и сами стали говорить: «А и вправду нет никакой правды на свете!» Старшины казались изумленными от таких речей. Наконец кошевой вышел вперед и сказал:

    — Позвольте, панове запорожцы, речь держать!

    — Держи!

    — Вот в рассуждении того теперь идет речь, панове добродийство, — да вы, может быть, и сами лучше это знаете, — что многие запорожцы позадолжались в шинки жидам и своим братьям столько, что ни один черт теперь и веры неймет. Потом опять в рассуждении того пойдет речь, что есть много таких хлопцев, которые еще и в глаза не видали, что такое война, тогда как молодому человеку, — и сами знаете, панове, — без войны не можно пробыть. Какой и запорожец из него, если он еще ни разу не бил бусурмена?

    «Он хорошо говорит», — подумал Бульба.

    — Не думайте, панове, чтобы я, впрочем, говорил это для того, чтобы нарушить мир: сохрани бог! Я только так это говорю. Притом же у нас храм божий — грех сказать, что такое: вот сколько лет уже, как, по милости божией, стоит Сечь, а до сих пор не то уже чтобы снаружи церковь, но даже образа без всякого убранства. Хотя бы серебряную ризу кто догадался им выковать! Они только то и получили, что отказали в духовной иные козаки. Да и даяние их было бедное, потому что почти всё пропили еще при жизни своей. Так я все веду речь эту не к тому, чтобы начать войну с бусурменами: мы обещали султану мир, и нам бы великий был грех, потому что мы клялись по закону нашему.

    — Что ж он путает такое? — сказал про себя Бульба.

    — Да, так видите, панове, что войны не можно начать. Рыцарская честь не велит. А по своему бедному разуму вот что я думаю: пустить с челнами одних молодых, пусть немного пошарпают берега Натолии . Как думаете, панове?

    — Веди, веди всех! — закричала со всех сторон толпа. — За веру мы готовы положить головы!

    Кошевой испугался; он ничуть не хотел подымать всего Запорожья: разорвать мир ему казалось в этом случае делом неправым.

    — Позвольте, панове, еще одну речь держать!

    — Довольно! — кричали запорожцы, — лучше не скажешь!

    — Когда так, то пусть будет так. Я слуга вашей воли. Уж дело известное, и по Писанью известно, что глас народа — глас божий. Уж умнее того нельзя выдумать, что весь народ выдумал. Только вот что: вам известно, панове, что султан не оставит безнаказанно то удовольствие, которым потешатся молодцы. А мы тем временем были бы наготове, и силы у нас были бы свежие, и никого б не побоялись. А во время отлучки и татарва может напасть: они, турецкие собаки, в глаза не кинутся и к хозяину на дом не посмеют прийти, а сзади укусят за пяты, да и больно укусят. Да если уж пошло на то, чтобы говорить правду, у нас и челнов нет столько в запасе, да и пороху не намолото в таком количестве, чтобы можно было всем отправиться. А я, пожалуй, я рад: я слуга вашей воли.

    Хитрый атаман замолчал. Кучи начали переговариваться, куренные атаманы совещаться; пьяных, к счастью, было немного, и потому решились послушаться благоразумного совета.

    В тот же час отправились несколько человек на противуположный берег Днепра, в войсковую скарбницу, где, в неприступных тайниках, под водою и в камышах, скрывалась войсковая казна и часть добытых у неприятеля оружий. Другие все бросились к челнам, осматривать их и снаряжать в дорогу. Вмиг толпою народа наполнился берег. Несколько плотников явились с топорами в руках. Старые, загорелые, широкоплечие, дюженогие запорожцы, с проседью в усах и черноусые, засучив шаровары, стояли по колени в воде и стягивали челны с берега крепким канатом. Другие таскали готовые сухие бревна и всякие деревья. Там обшивали досками челн; там, переворотивши его вверх дном, конопатили и смолили; там увязывали к бокам других челнов, по козацкому обычаю, связки длинных камышей, чтобы не затопило челнов морскою волною; там, дальше по всему прибрежью, разложили костры и кипятили в медных казанах смолу на заливанье судов. Бывалые и старые поучали молодых. Стук и рабочий крик подымался по всей окружности; весь колебался и двигался живой берег.

    В это время большой паром начал причаливать к берегу. Стоявшая на нем толпа людей еще издали махала руками. Это были козаки в оборванных свитках. Беспорядочный наряд — у многих ничего не было, кроме рубашки и коротенькой трубки в зубах, — показывал, что они или только что избегнули какой-нибудь беды, или же до того загулялись, что прогуляли все, что ни было на теле. Из среды их отделился и стал впереди приземистый, плечистый козак, человек лет пятидесяти. Он кричал и махал рукою сильнее всех, но за стуком и криками рабочих не было слышно его слов.

    — А с чем приехали? — спросил кошевой, когда паром приворотил к берегу.

    Все рабочие, остановив свои работы и подняв топоры и долота, смотрели в ожидании.

    — С бедою! — кричал с парома приземистый козак.

    — С какою?

    — Позвольте, панове запорожцы, речь держать?

    — Говори!

    — Или хотите, может быть, собрать раду?

    — Говори, мы все тут.

    Народ весь стеснился в одну кучу.

    — А вы разве ничего не слыхали о том, что делается на гетьманщине?

    — А что? — произнес один из куренных атаманов.

    — Э! что? Видно, вам татарин заткнул клейтухом уши, что вы ничего не слыхали.

    — Говори же, что там делается?

    — А то делается, что и родились и крестились, еще не видали такого.

    — Да говори нам, что делается, собачий сын! — закричал один из толпы, как видно, потеряв терпение.

    — Такая пора теперь завелась, что уже церкви святые теперь не наши.

    — Как не наши?

    — Теперь у жидов они на аренде. Если жиду вперед не заплатишь, то и обедни нельзя править.

    — Что ты толкуешь?

    — И если рассобачий жид не положит значка нечистою своею рукою на святой пасхе, то и святить пасхи нельзя.

    — Врет он, паны-браты, не может быть того, чтобы нечистый жид клал значок на святой пасхе!

    — Слушайте!.. еще не то расскажу: и ксендзы ездят теперь по всей Украйне в таратайках. Да не то беда, что в таратайках, а то беда, что запрягают уже не коней, а просто православных христиан. Слушайте! еще не то расскажу: уже говорят, жидовки шьют себе юбки из поповских риз. Вот какие дела водятся на Украйне, панове! А вы тут сидите на Запорожье да гуляете, да, видно, татарин такого задал вам страху, что у вас уже ни глаз, ни ушей — ничего нет, и вы не слышите, что делается на свете.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%82%d0%b0%d1%80%d0%b0%d1%81-%d0%b1%d1%83%d0%bb%d1%8c%d0%b1%d0%b0/feed/ 0 1377
    Степь https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/ https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/#respond Wed, 14 Oct 2026 01:23:37 +0000 https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/

    Степь

    Aproximadamente 28.420 palavras.

    Степь
    https://ru.wikisource.org/wiki/Степь_(Чехов)

    I

    Из N., уездного города Z-ой губернии, ранним июльским утром выехала и с громом покатила по почтовому тракту безрессорная, ошарпанная бричка, одна из тех допотопных бричек, на которых ездят теперь на Руси только купеческие приказчики, гуртовщики и небогатые священники. Она тарахтела и взвизгивала при малейшем движении; ей угрюмо вторило ведро, привязанное к ее задку, — и по одним этим звукам да по жалким кожаным тряпочкам, болтавшимся на ее облезлом теле, можно было судить о ее ветхости и готовности идти в слом.

    В бричке сидело двое N-ских обывателей: N-ский купец Иван Иваныч Кузьмичов, бритый, в очках и в соломенной шляпе, больше похожий на чиновника, чем на купца, и другой — отец Христофор Сирийский, настоятель N-ской Николаевской церкви, маленький длинноволосый старичок в сером парусиновом кафтане, в широкополом цилиндре и в шитом, цветном поясе. Первый о чем-то сосредоточенно думал и встряхивал головою, чтобы прогнать дремоту; на лице его привычная деловая сухость боролась с благодушием человека, только что простившегося с родней и хорошо выпившего; второй же влажными глазками удивленно глядел на мир божий и улыбался так широко, что, казалось, улыбка захватывала даже поля цилиндра; лицо его было красно и имело озябший вид. Оба они, как Кузьмичов, так и о. Христофор, ехали теперь продавать шерсть. Прощаясь с домочадцами, они только что сытно закусили пышками со сметаной и, несмотря на раннее утро, выпили… Настроение духа у обоих было прекрасное.

    Кроме только что описанных двух и кучера Дениски, неутомимо стегавшего по паре шустрых гнедых лошадок, в бричке находился еще один пассажир — мальчик лет девяти, с темным от загара и мокрым от слез лицом. Это был Егорушка, племянник Кузьмичова. С разрешения дяди и с благословения о. Христофора, он ехал куда-то поступать в гимназию. Его мамаша, Ольга Ивановна, вдова коллежского секретаря и родная сестра Кузьмичова, любившая образованных людей и благородное общество, умолила своего брата, ехавшего продавать шерсть, взять с собою Егорушку и отдать его в гимназию; и теперь мальчик, не понимая, куда и зачем он едет, сидел на облучке рядом с Дениской, держался за его локоть, чтоб не свалиться, и подпрыгивал, как чайник на конфорке. От быстрой езды его красная рубаха пузырем вздувалась на спине и новая ямщицкая шляпа с павлиньим пером то и дело сползала на затылок. Он чувствовал себя в высшей степени несчастным человеком и хотел плакать.

    Когда бричка проезжала мимо острога, Егорушка взглянул на часовых, тихо ходивших около высокой белой стены, на маленькие решетчатые окна, на крест, блестевший на крыше, и вспомнил, как неделю тому назад, в день Казанской божией матери, он ходил с мамашей в острожную церковь на престольный праздник; а еще ранее, на Пасху, он приходил в острог с кухаркой Людмилой и с Дениской и приносил сюда куличи, яйца, пироги и жареную говядину; арестанты благодарили и крестились, а один из них подарил Егорушке оловянные запонки собственного изделия.

    Мальчик всматривался в знакомые места, а ненавистная бричка бежала мимо и оставляла всё позади. За острогом промелькнули черные, закопченные кузницы, за ними уютное, зеленое кладбище, обнесенное оградой из булыжника; из-за ограды весело выглядывали белые кресты и памятники, которые прячутся в зелени вишневых деревьев и издали кажутся белыми пятнами. Егорушка вспомнил, что, когда цветет вишня, эти белые пятна мешаются с вишневыми цветами в белое море; а когда она спеет, белые памятники и кресты бывают усыпаны багряными, как кровь, точками. За оградой под вишнями день и ночь спали Егорушкин отец и бабушка Зинаида Даниловна. Когда бабушка умерла, ее положили в длинный, узкий гроб и прикрыли двумя пятаками ее глаза, которые не хотели закрываться. До своей смерти она была жива и носила с базара мягкие бублики, посыпанные маком, теперь же она спит, спит…

    А за кладбищем дымились кирпичные заводы. Густой, черный дым большими клубами шел из-под длинных камышовых крыш, приплюснутых к земле, и лениво поднимался вверх. Небо над заводами и кладбищем было смугло, и большие тени от клубов дыма ползли по полю и через дорогу. В дыму около крыш двигались люди и лошади, покрытые красной пылью…

    За заводами кончался город и начиналось поле. Егорушка в последний раз оглянулся на город, припал лицом к локтю Дениски и горько заплакал…

    — Ну, не отревелся еще, рёва! — сказал Кузьмичов. — Опять, баловник, слюни распустил! Не хочешь ехать, так оставайся. Никто силой не тянет!

    — Ничего, ничего, брат Егор, ничего… — забормотал скороговоркой о. Христофор. — Ничего, брат… Призывай бога… Не за худом едешь, а за добром. Ученье, как говорится, свет, а неученье — тьма… Истинно так.

    — Хочешь вернуться? — спросил Кузьмичов.

    — Хо… хочу… — ответил Егорушка, всхлипывая.

    — И вернулся бы. Всё равно попусту едешь, за семь верст киселя хлебать.

    — Ничего, ничего, брат… — продолжал о. Христофор. — Бога призывай… Ломоносов так же вот с рыбарями ехал, однако из него вышел человек на всю Европу. Умственность, воспринимаемая с верой, дает плоды, богу угодные. Как сказано в молитве? Создателю во славу, родителям же нашим на утешение, церкви и отечеству на пользу… Так-то.

    — Польза разная бывает… — сказал Кузьмичов, закуривая дешевую сигару. — Иной двадцать лет обучается, а никакого толку.

    — Это бывает.

    — Кому наука в пользу, а у кого только ум путается. Сестра — женщина непонимающая, норовит всё по благородному и хочет, чтоб из Егорки ученый вышел, а того не понимает, что я и при своих занятиях мог бы Егорку на век осчастливить. Я это к тому вам объясняю, что ежели все пойдут в ученые да в благородные, тогда некому будет торговать и хлеб сеять. Все с голоду поумирают.

    — А ежели все будут торговать и хлеб сеять, тогда некому будет учения постигать.

    И думая, что оба они сказали нечто убедительное и веское, Кузьмичов и о. Христофор сделали серьезные лица и одновременно кашлянули. Дениска, прислушивавшийся к их разговору и ничего не понявший, встряхнул головой и, приподнявшись, стегнул по обеим гнедым. Наступило молчание.

    Между тем перед глазами ехавших расстилалась уже широкая, бесконечная равнина, перехваченная цепью холмов. Теснясь и выглядывая друг из-за друга, эти холмы сливаются в возвышенность, которая тянется вправо от дороги до самого горизонта и исчезает в лиловой дали; едешь-едешь и никак не разберешь, где она начинается и где кончается… Солнце уже выглянуло сзади из-за города и тихо, без хлопот принялось за свою работу. Сначала, далеко впереди, где небо сходится с землею, около курганчиков и ветряной мельницы, которая издали похожа на маленького человечка, размахивающего руками, поползла по земле широкая ярко-желтая полоса; через минуту такая же полоса засветилась несколько ближе, поползла вправо и охватила холмы; что-то теплое коснулось Егорушкиной спины, полоса света, подкравшись сзади, шмыгнула через бричку и лошадей, понеслась навстречу другим полосам, и вдруг вся широкая степь сбросила с себя утреннюю полутень, улыбнулась и засверкала росой.

    Сжатая рожь, бурьян, молочай, дикая конопля — всё, побуревшее от зноя, рыжее и полумертвое, теперь омытое росою и обласканное солнцем, оживало, чтоб вновь зацвести. Над дорогой с веселым криком носились старички, в траве перекликались суслики, где-то далеко влево плакали чибисы. Стадо куропаток, испуганное бричкой, вспорхнуло и со своим мягким «тррр» полетело к холмам. Кузнечики, сверчки, скрипачи и медведки затянули в траве свою скрипучую, монотонную музыку.

    Но прошло немного времени, роса испарилась, воздух застыл, и обманутая степь приняла свой унылый июльский вид. Трава поникла, жизнь замерла. Загорелые холмы, буро-зеленые, вдали лиловые, со своими покойными, как тень, тонами, равнина с туманной далью и опрокинутое над ними небо, которое в степи, где нет лесов и высоких гор, кажется страшно глубоким и прозрачным, представлялись теперь бесконечными, оцепеневшими от тоски…

    Как душно и уныло! Бричка бежит, а Егорушка видит всё одно и то же — небо, равнину, холмы… Музыка в траве приутихла. Старички улетели, куропаток не видно. Над поблекшей травой, от нечего делать, носятся грачи; все они похожи друг на друга и делают степь еще более однообразной.

    Летит коршун над самой землей, плавно взмахивая крыльями, и вдруг останавливается в воздухе, точно задумавшись о скуке жизни, потом встряхивает крыльями и стрелою несется над степью, и непонятно, зачем он летает и что ему нужно. А вдали машет крыльями мельница…

    Для разнообразия мелькнет в бурьяне белый череп или булыжник; вырастет на мгновение серая каменная баба или высохшая ветла с синей ракшей на верхней ветке, перебежит дорогу суслик, и — опять бегут мимо глаз бурьян, холмы, грачи…

    Но вот, слава богу, навстречу едет воз со снопами. На самом верху лежит девка. Сонная, изморенная зноем, поднимает она голову и глядит на встречных. Дениска зазевался на нее, гнедые протягивают морды к снопам, бричка, взвизгнув, целуется с возом, и колючие колосья, как веником, проезжают по цилиндру о. Христофора.

    — На людей едешь, пухлая! — кричит Дениска. — Ишь, рожу-то раскорячило, словно шмель укусил!

    Девка сонно улыбается и, пошевелив губами, опять ложится… А вот на холме показывается одинокий тополь; кто его посадил и зачем он здесь — бог его знает. От его стройной фигуры и зеленой одежды трудно оторвать глаза. Счастлив ли этот красавец? Летом зной, зимой стужа и метели, осенью страшные ночи, когда видишь только тьму и не слышишь ничего, кроме беспутного, сердито воющего ветра, а главное — всю жизнь один, один… За тополем ярко-желтым ковром, от верхушки холма до самой дороги, тянутся полосы пшеницы. На холме хлеб уже скошен и убран в копны, а внизу еще только косят… Шесть косарей стоят рядом и взмахивают косами, а косы весело сверкают и в такт, все вместе издают звук: «Вжжи, вжжи!» По движениям баб, вяжущих снопы, по лицам косарей, по блеску кос видно, что зной жжет и душит. Черная собака с высунутым языком бежит от косарей навстречу к бричке, вероятно с намерением залаять, но останавливается на полдороге и равнодушно глядит на Дениску, грозящего ей кнутом: жарко лаять! Одна баба поднимается и, взявшись обеими руками за измученную спину, провожает глазами кумачовую рубаху Егорушки. Красный ли цвет ей понравился, или вспомнила она про своих детей, только долго стоит она неподвижно и смотрит вслед…

    Но вот промелькнула и пшеница. Опять тянется выжженная равнина, загорелые холмы, знойное небо, опять носится над землею коршун. Вдали по-прежнему машет крыльями мельница и всё еще она похожа на маленького человечка, размахивающего руками. Надоело глядеть на нее и кажется, что до нее никогда не доедешь, что она бежит от брички.

    О. Христофор и Кузьмичов молчали. Дениска стегал по гнедым и покрикивал, а Егорушка уж не плакал, а равнодушно глядел по сторонам. Зной и степная скука утомили его. Ему казалось, что он давно уже едет и подпрыгивает, что солнце давно уже печет ему в спину. Не проехали еще и десяти верст, а он уже думал: «Пора бы отдохнуть!» С лица дяди мало-помалу сошло благодушие и осталась одна только деловая сухость, а бритому, тощему лицу, в особенности когда оно в очках, когда нос и виски покрыты пылью, эта сухость придает неумолимое, инквизиторское выражение. Отец же Христофор не переставал удивленно глядеть на мир божий и улыбаться. Молча, он думал о чем-то хорошем и веселом, и добрая, благодушная улыбка застыла на его лице. Казалось, что и хорошая, веселая мысль застыла в его мозгу от жары…

    — А что, Дениска, догоним нынче обозы? — спросил Кузьмичов.

    Дениска поглядел на небо, приподнялся, стегнул по лошадям и потом уже ответил:

    — К ночи, бог даст, догоним…

    Послышался собачий лай. Штук шесть громадных степных овчарок вдруг, выскочив точно из засады, с свирепым воющим лаем бросились навстречу бричке. Все они, необыкновенно злые, с мохнатыми паучьими мордами и с красными от злобы глазами, окружили бричку и, ревниво толкая друг друга, подняли хриплый рев. Они ненавидели страстно и, кажется, готовы были изорвать в клочья и лошадей, и бричку, и людей… Дениска, любивший дразнить и стегать, обрадовался случаю и, придав своему лицу злорадное выражение, перегнулся и хлестнул кнутом по овчарке. Псы пуще захрипели, лошади понесли; и Егорушка, еле державшийся на передке, глядя на глаза и зубы собак, понимал, что, свались он, его моментально разнесут в клочья, но страха не чувствовал, а глядел так же злорадно, как Дениска, и жалел, что у него в руках нет кнута.

    Бричка поравнялась с отарой овец.

    — Стой! — закричал Кузьмичов. — Держи! Тпрр…

    Дениска подался всем туловищем назад и осадил гнедых. Бричка остановилась.

    — Поди сюда! — крикнул Кузьмичов чебану. — Уйми собак, будь они прокляты!

    Старик-чебан, оборванный и босой, в теплой шапке, с грязным мешком у бедра и с крючком на длинной палке — совсем ветхозаветная фигура — унял собак и, снявши шапку, подошел к бричке. Точно такая же ветхозаветная фигура стояла, не шевелясь, на другом краю отары и равнодушно глядела на проезжих.

    — Чья это отара? — спросил Кузьмичов.

    — Варламовская! — громко ответил старик.

    — Варламовская! — повторил чебан, стоявший на другом краю отары.

    — Что, проезжал тут вчерась Варламов или нет?

    — Никак нет… Приказчик ихний проезжали, это точно…

    — Трогай!

    Бричка покатила дальше, и чебаны со своими злыми собаками остались позади. Егорушка нехотя глядел вперед на лиловую даль, и ему уже начинало казаться, что мельница, машущая крыльями, приближается. Она становилась всё больше и больше, совсем выросла, и уж можно было отчетливо разглядеть ее два крыла. Одно крыло было старое, заплатанное, другое только недавно сделано из нового дерева и лоснилось на солнце.

    Бричка ехала прямо, а мельница почему-то стала уходить влево. Ехали, ехали, а она всё уходила влево и не исчезала из глаз.

    — Славный ветряк поставил сыну Болтва! — заметил Дениска.

    — А что-то хутора его не видать.

    — Он туда, за балочкой.

    Скоро показался и хутор Болтвы, а ветряк всё еще не уходил назад, не отставал, глядел на Егорушку своим лоснящимся крылом и махал. Какой колдун!

    II

    Около полудня бричка свернула с дороги вправо, проехала немного шагом и остановилась. Егорушка услышал тихое, очень ласковое журчанье и почувствовал, что к его лицу прохладным бархатом прикоснулся какой-то другой воздух. Из холма, склеенного природой из громадных, уродливых камней, сквозь трубочку из болиголова, вставленную каким-то неведомым благодетелем, тонкой струйкой бежала вода. Она падала на землю и, прозрачная, веселая, сверкающая на солнце и тихо ворча, точно воображая себя сильным и бурным потоком, быстро бежала куда-то влево. Недалеко от холма маленькая речка расползалась в лужицу; горячие лучи и раскаленная почва, жадно выпивая ее, отнимали у нее силу; но немножко далее она, вероятно, сливалась с другой такою же речонкой, потому что шагах в ста от холма по ее течению зеленела густая, пышная осока, из которой, когда подъезжала бричка, с криком вылетело три бекаса.

    Путники расположились у ручья отдыхать и кормить лошадей. Кузьмичов, о. Христофор и Егорушка сели в жидкой тени, бросаемой бричкою и распряженными лошадьми, на разостланном войлоке и стали закусывать. Хорошая, веселая мысль, застывшая от жары в мозгу о. Христофора, после того, как он напился воды и съел одно печеное яйцо, запросилась наружу. Он ласково взглянул на Егорушку, пожевал и начал:

    — Я сам, брат, учился. С самого раннего возраста бог вложил в меня смысл и понятие, так что я не в пример прочим, будучи еще таким, как ты, утешал родителей и наставников своим разумением. Пятнадцати лет мне еще не было, а я уж говорил и стихи сочинял по-латынски всё равно как по-русски. Помню, был я жезлоносцем у преосвященного Христофора. Раз после обедни, как теперь помню, в день тезоименитства благочестивейшего государя Александра Павловича Благословенного, он разоблачался в алтаре, поглядел на меня ласково и спрашивает: « Puer bone, quam appellaris ?» А я отвечаю: « Christophorus sum » . А он: « Ergo connominati sumus », то есть, мы, значит, тезки… Потом спрашивает по-латынски: «Чей ты?» Я и отвечаю тоже по-латынски, что я сын диакона Сирийского в селе Лебединском. Видя такую мою скороспешность и ясность ответов, преосвященный благословил меня и сказал: «Напиши отцу, что я его не оставлю, а тебя буду иметь в виду». Протоиереи и священники, которые в алтаре были, слушая латинский диспут, тоже немало удивлялись, и каждый в похвалу мне изъявил свое удовольствие. Еще у меня усов не было, а я уж, брат, читал и по-латынски, и по-гречески, и по-французски, знал философию, математику, гражданскую историю и все науки. Память мне бог дал на удивление. Бывало, которое прочту раза два, наизусть помню. Наставники и благодетели мои удивлялись и так предполагали, что из меня выйдет ученейший муж, светильник церкви. Я и сам думал в Киев ехать, науки продолжать, да родители не благословили. «Ты, говорил отец, весь век учиться будешь, когда же мы тебя дождемся?» Слыша такие слова, я бросил науки и поступил на место. Оно, конечно, ученый из меня не вышел, да зато я родителей не ослушался, старость их успокоил, похоронил с честью. Послушание паче поста и молитвы!

    — Должно быть, вы уж все науки забыли! — заметил Кузьмичов.

    — Как не забыть? Слава богу, уж восьмой десяток пошел! Из философии и риторики кое-что еще помню, а языки и математику совсем забыл.

    О. Христофор зажмурил глаза, подумал и сказал вполголоса:

    — Что такое существо? Существо есть вещь самобытна, не требуя иного ко своему исполнению.

    Он покрутил головой и засмеялся от умиления.

    — Духовная пища! — сказал он. — Истинно, материя питает плоть, а духовная пища душу!

    — Науки науками, — вздохнул Кузьмичов, — а вот как не догоним Варламова, так и будет нам наука.

    — Человек — не иголка, найдем. Он теперь в этих местах кружится.

    Над осокой пролетели знакомые три бекаса, и в их писке слышались тревога и досада, что их согнали с ручья. Лошади степенно жевали и пофыркивали; Дениска ходил около них и, стараясь показать, что он совершенно равнодушен к огурцам, пирогам и яйцам, которые ели хозяева, весь погрузился в избиение слепней и мух, облеплявших лошадиные животы и спины. Он аппетитно, издавая горлом какой-то особенный, ехидно-победный звук, хлопал по своим жертвам, а в случае неудачи досадливо крякал и провожал глазами всякого счастливца, избежавшего смерти.

    — Дениска, где ты там! Поди ешь! — сказал Кузьмичов, глубоко вздыхая и тем давая знать, что он уже наелся.

    Дениска несмело подошел к войлоку и выбрал себе пять крупных и желтых огурцов, так называемых «желтяков» (выбрать помельче и посвежее он посовестился), взял два печеных яйца, черных и с трещинами, потом нерешительно, точно боясь, чтобы его не ударили по протянутой руке, коснулся пальцем пирожка.

    — Бери, бери! — поторопил его Кузьмичов. Дениска решительно взял пирог и, отойдя далеко в сторону, сел на земле, спиной к бричке. Тотчас же послышалось такое громкое жеванье, что даже лошади обернулись и подозрительно поглядели на Дениску.

    Закусивши, Кузьмичов достал из брички мешок с чем-то и сказал Егорушке:

    — Я буду спать, а ты поглядывай, чтобы у меня из-под головы этого мешка не вытащили.

    О. Христофор снял рясу, пояс и кафтан, и Егорушка, взглянув на него, замер от удивления. Он никак не предполагал, что священники носят брюки, а на о. Христофоре были настоящие парусинковые брюки, засунутые в высокие сапоги, и кургузая пестрядинная курточка. Глядя на него, Егорушка нашел, что в этом неподобающем его сану костюме он, со своими длинными волосами и бородой, очень похож на Робинзона Крузе. Разоблачившись, о. Христофор и Кузьмичов легли в тень под бричкой, лицом друг к другу, и закрыли глаза. Дениска, кончив жевать, растянулся на припеке животом вверх и тоже закрыл глаза.

    — Поглядывай, чтоб кто коней не увел! — сказал он Егорушке и тотчас же заснул.

    Наступила тишина. Слышно было только, как фыркали и жевали лошади да похрапывали спящие; где-то не близко плакал один чибис и изредка раздавался писк трех бекасов, прилетавших поглядеть, не уехали ли непрошеные гости; мягко картавя, журчал ручеек, но все эти звуки не нарушали тишины, не будили застывшего воздуха, а, напротив, вгоняли природу в дремоту.

    Егорушка, задыхаясь от зноя, который особенно чувствовался теперь после еды, побежал к осоке и отсюда оглядел местность. Увидел он то же самое, что видел и до полудня: равнину, холмы, небо, лиловую даль; только холмы стояли поближе, да не было мельницы, которая осталась далеко назади. Из-за скалистого холма, где тек ручей, возвышался другой, поглаже и пошире; на нем лепился небольшой поселок из пяти-шести дворов. Около изб не было видно ни людей, ни деревьев, ни теней, точно поселок задохнулся в горячем воздухе и высох. От нечего делать Егорушка поймал в траве скрипача, поднес его в кулаке к уху и долго слушал, как тот играл на своей скрипке. Когда надоела музыка, он погнался за толпой желтых бабочек, прилетавших к осоке на водопой, и сам не заметил, как очутился опять возле брички. Дядя и о. Христофор крепко спали; сон их должен был продолжаться часа два-три, пока не отдохнут лошади… Как же убить это длинное время и куда деваться от зноя! Задача мудреная… Машинально Егорушка подставил рот под струйку, бежавшую из трубочки; во рту его стало холодно и запахло болиголовом; пил он сначала с охотой, потом через силу и до тех пор, пока острый холод изо рта не побежал по всему телу и пока вода не полилась по сорочке. Затем он подошел к бричке и стал глядеть на спящих. Лицо дяди по-прежнему выражало деловую сухость. Фанатик своего дела, Кузьмичов всегда, даже во сне и за молитвой в церкви, когда пели «Иже херувимы», думал о своих делах, ни на минуту не мог забыть о них, и теперь, вероятно, ему снились тюки с шерстью, подводы, цены, Варламов… Отец же Христофор, человек мягкий, легкомысленный и смешливый, во всю свою жизнь не знал ни одного такого дела, которое, как удав, могло бы сковать его душу. Во всех многочисленных делах, за которые он брался на своем веку, его прельщало не столько само дело, сколько суета и общение с людьми, присущие всякому предприятию. Так, в настоящей поездке его интересовали не столько шерсть, Варламов и цены, сколько длинный путь, дорожные разговоры, спанье под бричкой, еда не вовремя… И теперь, судя по его лицу, ему снились, должно быть, преосвященный Христофор, латинский диспут, его попадья, пышки со сметаной и всё такое, что не могло сниться Кузьмичову.

    В то время, как Егорушка смотрел на сонные лица, неожиданно послышалось тихое пение. Где-то не близко пела женщина, а где именно и в какой стороне, трудно было понять. Песня тихая, тягучая и заунывная, похожая на плач и едва уловимая слухом, слышалась то справа, то слева, то сверху, то из-под земли, точно над степью носился невидимый дух и пел. Егорушка оглядывался и не понимал, откуда эта странная песня; потом же, когда он прислушался, ему стало казаться, что это пела трава; в своей песне она, полумертвая, уже погибшая, без слов, но жалобно и искренно убеждала кого-то, что она ни в чем не виновата, что солнце выжгло ее понапрасну; она уверяла, что ей страстно хочется жить, что она еще молода и была бы красивой, если бы не зной и не засуха; вины не было, но она все-таки просила у кого-то прощения и клялась, что ей невыносимо больно, грустно и жалко себя…

    Егорушка послушал немного и ему стало казаться, что от заунывной, тягучей песни воздух сделался душнее, жарче и неподвижнее… Чтобы заглушить песню, он, напевая и стараясь стучать ногами, побежал к осоке. Отсюда он поглядел во все стороны и нашел того, кто пел. Около крайней избы поселка стояла баба в короткой исподнице, длинноногая и голенастая, как цапля, и что-то просеивала; из-под ее решета вниз по бугру лениво шла белая пыль. Теперь было очевидно, что пела она. На сажень от нее неподвижно стоял маленький мальчик в одной сорочке и без шапки. Точно очарованный песнею, он не шевелился и глядел куда-то вниз, вероятно, на кумачовую рубаху Егорушки.

    Песня стихла. Егорушка поплелся к бричке и опять, от нечего делать, занялся струйкой воды.

    И опять послышалась тягучая песня. Пела всё та же голенастая баба за бугром в поселке. К Егорушке вдруг вернулась его скука. Он оставил трубочку и поднял глаза вверх. То, что увидел он, было так неожиданно, что он немножко испугался. Над его головой на одном из больших неуклюжих камней стоял маленький мальчик в одной рубахе, пухлый, с большим, оттопыренным животом и на тоненьких ножках, тот самый, который раньше стоял около бабы. С тупым удивлением и не без страха, точно видя перед собой выходцев с того света, он, не мигая и разинув рот, оглядывал кумачовую рубаху Егорушки и бричку. Красный цвет рубахи манил и ласкал его, а бричка и спавшие под ней люди возбуждали его любопытство; быть может, он и сам не заметил, как приятный красный цвет и любопытство притянули его из поселка вниз, и, вероятно, теперь удивлялся своей смелости. Егорушка долго оглядывал его, а он Егорушку. Оба молчали и чувствовали некоторую неловкость. После долгого молчания Егорушка спросил:

    — Тебя как звать?

    Щеки незнакомца еще больше распухли; он прижался спиной к камню, выпучил глаза, пошевелил губами и ответил сиплым басом:

    — Тит.

    Больше мальчики не сказали друг другу ни слова. Помолчав еще немного и не отрывая глаз от Егорушки, таинственный Тит задрал вверх одну ногу, нащупал пяткой точку опоры и взобрался на камень; отсюда он, пятясь назад и глядя в упор на Егорушку, точно боясь, чтобы тот не ударил его сзади, поднялся на следующий камень и так поднимался до тех пор, пока совсем не исчез за верхушкой бугра.

    Проводив его глазами, Егорушка обнял колени руками и склонил голову… Горячие лучи жгли ему затылок, шею и спину. Заунывная песня то замирала, то опять проносилась в стоячем, душном воздухе, ручей монотонно журчал, лошади жевали, а время тянулось бесконечно, точно и оно застыло и остановилось. Казалось, что с утра прошло уже сто лет… Не хотел ли бог, чтобы Егорушка, бричка и лошади замерли в этом воздухе и, как холмы, окаменели бы и остались навеки на одном месте?

    Егорушка поднял голову и посоловевшими глазами поглядел вперед себя; лиловая даль, бывшая до сих пор неподвижною, закачалась и вместе с небом понеслась куда-то еще дальше… Она потянула за собою бурую траву, осоку, и Егорушка понесся с необычайною быстротою за убегавшею далью. Какая-то сила бесшумно влекла его куда-то, а за ним вдогонку неслись зной и томительная песня. Егорушка склонил голову и закрыл глаза…

    Первый проснулся Дениска. Его что-то укусило, потому что он вскочил, быстро почесал плечо и проговорил:

    — Анафема идолова, нет на тебя погибели!

    Затем он подошел к ручью, напился и долго умывался. Его фырканье и плеск воды вывели Егорушку из забытья. Мальчик поглядел на его мокрое лицо, покрытое каплями и крупными веснушками, которые делали лицо похожим на мрамор, и спросил:

    — Скоро поедем?

    Дениска поглядел, как высоко стоит солнце, и ответил:

    — Должно, скоро.

    Он вытерся подолом рубахи и, сделав очень серьезное лицо, запрыгал на одной ноге.

    — А ну-ка, кто скорей доскачет до осоки! — сказал он.

    Егорушка был изнеможен зноем и полусном, но все-таки поскакал за ним. Дениске было уже около 20-ти лет, служил он в кучерах и собирался жениться, но не перестал еще быть маленьким. Он очень любил пускать змеи, гонять голубей, играть в бабки, бегать вдогонки и всегда вмешивался в детские игры и ссоры. Нужно было только хозяевам уйти или уснуть, чтобы он занялся чем-нибудь вроде прыганья на одной ножке или подбрасыванья камешков. Всякому взрослому, при виде того искреннего увлечения, с каким он резвился в обществе малолетков, трудно было удержаться, чтобы не проговорить: «Этакая дубина!» Дети же во вторжении большого кучера в их область не видели ничего странного: пусть играет, лишь бы не дрался! Точно так маленькие собаки не видят ничего странного, когда в их компанию затесывается какой-нибудь большой, искренний пес и начинает играть с ними.

    Дениска перегнал Егорушку и, по-видимому, остался этим очень доволен. Он подмигнул глазом и, чтобы показать, что он может проскакать на одной ножке какое угодно пространство, предложил Егорушке, не хочет ли тот проскакать с ним по дороге и оттуда, не отдыхая, назад к бричке? Егорушка отклонил это предложение, потому что очень запыхался и ослабел.

    Вдруг Дениска сделал очень серьезное лицо, какого он не делал, даже когда Кузьмичов распекал его или замахивался на него палкой; прислушиваясь, он тихо опустился на одно колено, и на лице его показалось выражение строгости и страха, какое бывает у людей, слышащих ересь. Он нацелился на одну точку глазами, медленно поднял вверх кисть руки, сложенную лодочкой, и вдруг упал животом на землю и хлопнул лодочкой по траве.

    — Есть! — прохрипел он торжествующе и, вставши, поднес к глазам Егорушки большого кузнечика.

    Думая, что это приятно кузнечику, Егорушка и Дениска погладили его пальцами по широкой зеленой спине и потрогали его усики. Потом Дениска поймал жирную муху, насосавшуюся крови, и предложил ее кузнечику. Тот очень равнодушно, точно давно уже был знаком с Дениской, задвигал своими большими, похожими на забрало челюстями и отъел мухе живот. Его выпустили, он сверкнул розовой подкладкой своих крыльев и, опустившись в траву, тотчас же затрещал свою песню. Выпустили и муху; она расправила крылья и без живота полетела к лошадям.

    Из-под брички послышался глубокий вздох. Это проснулся Кузьмичов. Он быстро поднял голову, беспокойно поглядел вдаль, и по этому взгляду, безучастно скользнувшему мимо Егорушки и Дениски, видно было, что, проснувшись, он думал о шерсти и Варламове.

    — Отец Христофор, вставайте, пора! — заговорил он встревоженно. — Будет спать, и так уж дело проспали! Дениска, запрягай!

    О. Христофор проснулся с такою же улыбкою, с какою уснул. Лицо его от сна помялось, поморщилось и, казалось, стало вдвое меньше. Умывшись и одевшись, он не спеша вытащил из кармана маленький засаленный псалтирь и, став лицом к востоку, начал шёпотом читать и креститься.

    — Отец Христофор! — сказал укоризненно Кузьмичов. — Пора ехать, уж лошади готовы, а вы ей-богу…

    — Сейчас, сейчас… — забормотал о. Христофор. — Кафизмы почитать надо… Не читал еще нынче.

    — Можно и после с кафизмами.

    — Иван Иваныч, на каждый день у меня положение… Нельзя.

    — Бог не взыскал бы.

    Целую четверть часа о. Христофор стоял неподвижно лицом к востоку и шевелил губами, а Кузьмичов почти с ненавистью глядел на него и нетерпеливо пожимал плечами. Особенно его сердило, когда о. Христофор после каждой «славы» втягивал в себя воздух, быстро крестился и намеренно громко, чтоб другие крестились, говорил трижды:

    — Аллилуя, аллилуя, аллилуя, слава тебе, боже!

    Наконец он улыбнулся, поглядел вверх на небо и, кладя псалтирь в карман, сказал:

    — Fini!

    Через минуту бричка тронулась в путь. Точно она ехала назад, а не дальше, путники видели то же самое, что и до полудня. Холмы всё еще тонули в лиловой дали, и не было видно их конца; мелькал бурьян, булыжник, проносились сжатые полосы, и всё те же грачи да коршун, солидно взмахивающий крыльями, летали над степью. Воздух всё больше застывал от зноя и тишины, покорная природа цепенела в молчании… Ни ветра, ни бодрого, свежего звука, ни облачка.

    Но вот, наконец, когда солнце стало спускаться к западу, степь, холмы и воздух не выдержали гнета и, истощивши терпение, измучившись, попытались сбросить с себя иго. Из-за холмов неожиданно показалось пепельно-седое кудрявое облако. Оно переглянулось со степью — я, мол, готово — и нахмурилось. Вдруг в стоячем воздухе что-то порвалось, сильно рванул ветер и с шумом, со свистом закружился по степи. Тотчас же трава и прошлогодний бурьян подняли ропот, на дороге спирально закружилась пыль, побежала по степи и, увлекая за собой солому, стрекоз и перья, черным вертящимся столбом поднялась к небу и затуманила солнце. По степи, вдоль и поперек, спотыкаясь и прыгая, побежали перекати-поле, а одно из них попало в вихрь, завертелось, как птица, полетело к небу и, обратившись там в черную точку, исчезло из виду. За ним понеслось другое, потом третье, и Егорушка видел, как два перекати-поле столкнулись в голубой вышине и вцепились друг в друга, как на поединке.

    У самой дороги вспорхнул стрепет. Мелькая крыльями и хвостом, он, залитый солнцем, походил на рыболовную блесну или на прудового мотылька, у которого, когда он мелькает над водой, крылья сливаются с усиками и кажется, что усики растут у него и спереди, и сзади, и с боков… Дрожа в воздухе, как насекомое, играя своей пестротой, стрепет поднялся высоко вверх по прямой линии, потом, вероятно испуганный облаком пыли, понесся в сторону и долго еще было видно его мелькание…

    А вот, встревоженный вихрем и не понимая, в чем дело, из травы вылетел коростель. Он летел за ветром, а не против, как все птицы; от этого его перья взъерошились, весь он раздулся до величины курицы и имел очень сердитый, внушительный вид. Одни только грачи, состарившиеся в степи и привыкшие к степным переполохам, покойно носились над травой или же равнодушно, ни на что не обращая внимания, долбили своими толстыми клювами черствую землю.

    За холмами глухо прогремел гром; подуло свежестью. Дениска весело свистнул и стегнул по лошадям. О. Христофор и Кузьмичов, придерживая свои шляпы, устремили глаза на холмы… Хорошо, если бы брызнул дождь!

    Еще бы, кажется, небольшое усилие, одна потуга, и степь взяла бы верх. Но невидимая гнетущая сила мало-помалу сковала ветер и воздух, уложила пыль, и опять, как будто ничего не было, наступила тишина. Облако спряталось, загорелые холмы нахмурились, воздух покорно застыл и одни только встревоженные чибисы где-то плакали и жаловались на судьбу…

    Затем скоро наступил вечер.

    III

    В вечерних сумерках показался большой одноэтажный дом с ржавой железной крышей и с темными окнами. Этот дом назывался постоялым двором, хотя возле него никакого двора не было и стоял он посреди степи, ничем не огороженный. Несколько в стороне от него темнел жалкий вишневый садик с плетнем, да под окнами, склонив свои тяжелые головы, стояли спавшие подсолнечники. В садике трещала маленькая мельничка, поставленная для того, чтобы пугать стуком зайцев. Больше же около дома не было видно и слышно ничего, кроме степи.

    Едва бричка остановилась около крылечка с навесом, как в доме послышались радостные голоса — один мужской, другой женский, — завизжала дверь на блоке, и около брички в одно мгновение выросла высокая тощая фигура, размахивавшая руками и фалдами. Это был хозяин постоялого двора Мойсей Мойсеич, немолодой человек с очень бледным лицом и с черной, как тушь, красивой бородой. Одет он был в поношенный черный сюртук, который болтался на его узких плечах, как на вешалке, и взмахивал фалдами, точно крыльями, всякий раз, как Мойсей Мойсеич от радости или в ужасе всплескивал руками. Кроме сюртука, на хозяине были еще широкие белые панталоны навыпуск и бархатная жилетка с рыжими цветами, похожими на гигантских клопов.

    Мойсей Мойсеич, узнав приехавших, сначала замер от наплыва чувств, потом всплеснул руками и простонал. Сюртук его взмахнул фалдами, спина согнулась в дугу и бледное лицо покривилось такой улыбкой, как будто видеть бричку для него было не только приятно, но и мучительно сладко.

    — Ах, боже мой, боже мой! — заговорил он тонким певучим голосом, задыхаясь, суетясь и своими телодвижениями мешая пассажирам вылезти из брички. — И такой сегодня для меня счастливый день! Ах, да что же я таперичка должен делать! Иван Иваныч! Отец Христофор! Какой же хорошенький паничок сидит на козлах, накажи меня бог! Ах, боже ж мой, да что же я стою на одном месте и не зову гостей в горницу? Пожалуйте, покорнейше прошу… милости просим! Давайте мне все ваши вещи… Ах, боже мой!

    Мойсей Мойсеич, шаря в бричке и помогая приезжим вылезать, вдруг обернулся назад и закричал таким диким, придушенным голосом, как будто тонул и звал на помощь:

    — Соломон! Соломон!

    — Соломон! Соломон! — повторил в доме женский голос.

    Дверь на блоке завизжала, и на пороге показался невысокий молодой еврей, рыжий, с большим птичьим носом и с плешью среди жестких кудрявых волос; одет он был в короткий, очень поношенный пиджак, с закругленными фалдами и с короткими рукавами, и в короткие триковые брючки, отчего сам казался коротким и кургузым, как ощипанная птица. Это был Соломон, брат Мойсея Мойсеича. Он молча, не здороваясь, а только как-то странно улыбаясь, подошел к бричке.

    — Иван Иваныч и отец Христофор приехали! — сказал ему Мойсей Мойсеич таким тоном, как будто боялся, что тот ему не поверит. — Ай, вай, удивительное дело, такие хорошие люди взяли да приехали! Ну, бери, Соломон, вещи! Пожалуйте, дорогие гости!

    Немного погодя Кузьмичов, о. Христофор и Егорушка сидели уже в большой, мрачной и пустой комнате за старым дубовым столом. Этот стол был почти одинок, так как в большой комнате, кроме него, широкого дивана с дырявой клеенкой да трех стульев, не было никакой другой мебели. Да и стулья не всякий решился бы назвать стульями. Это было какое-то жалкое подобие мебели с отжившей свой век клеенкой и с неестественно сильно загнутыми назад спинками, придававшими стульям большое сходство с детскими санями. Трудно было понять, какое удобство имел в виду неведомый столяр, загибая так немилосердно спинки, и хотелось думать, что тут виноват не столяр, а какой-нибудь проезжий силач, который, желая похвастать своей силой, согнул стульям спины, потом взялся поправлять и еще больше согнул. Комната казалась мрачной. Стены были серы, потолок и карнизы закопчены, на полу тянулись щели и зияли дыры непонятного происхождения (думалось, что их пробил каблуком всё тот же силач), и казалось, если бы в комнате повесили десяток ламп, то она не перестала бы быть темной. Ни на стенах, ни на окнах не было ничего похожего на украшения. Впрочем, на одной стене в серой деревянной раме висели какие-то правила с двуглавым орлом, а на другой, в такой же раме, какая-то гравюра с надписью: «Равнодушие человеков». К чему человеки были равнодушны — понять было невозможно, так как гравюра сильно потускнела от времени и была щедро засижена мухами. Пахло в комнате чем-то затхлым и кислым.

    Введя гостей в комнату, Мойсей Мойсеич продолжал изгибаться, всплескивать руками, пожиматься и радостно восклицать — всё это считал он нужным проделывать для того, чтобы казаться необыкновенно вежливым и любезным.

    — Когда проехали тут наши подводы? — спросил его Кузьмичов.

    — Одна партия проехала нынче утречком, а другая, Иван Иваныч, отдыхала тут в обед и перед вечером уехала.

    — А… Проезжал тут Варламов или нет?

    — Нет, Иван Иваныч. Вчера утречком проезжал его приказчик Григорий Егорыч и говорил, что он, надо быть, таперичка на хуторе у молокана.

    — Отлично. Значит, мы сейчас догоним обозы, а потом и к молокану.

    — Да бог с вами, Иван Иваныч! — ужаснулся Мойсей Мойсеич, всплескивая руками. — Куда вы на ночь поедете? Вы поужинайте на здоровьечко и переночуйте, а завтра, бог даст, утречком поедете и догоните кого надо!

    — Некогда, некогда… Извините, Мойсей Мойсеич, в другой раз как-нибудь, а теперь не время. Посидим четверть часика и поедем, а переночевать и у молокана можно.

    — Четверть часика! — взвизгнул Мойсей Мойсеич. — Да побойтесь вы бога, Иван Иваныч! Вы меня заставите, чтоб я ваши шапке спрятал и запер на замок дверь! Вы хоть закусите и чаю покушайте!

    — Некогда нам с чаями да с сахара́ми, — сказал Кузьмичов.

    Мойсей Мойсеич склонил голову набок, согнул колени и выставил вперед ладони, точно обороняясь от ударов, и с мучительно-сладкой улыбкой стал умолять:

    — Иван Иваныч! Отец Христофор! Будьте же такие добрые, покушайте у меня чайку! Неужели я уж такой нехороший человек, что у меня нельзя даже чай пить? Иван Иваныч!

    — Что ж, чайку можно попить, — сочувственно вздохнул отец Христофор. — Это не задержит.

    — Ну, ладно! — согласился Кузьмичов.

    Мойсей Мойсеич встрепенулся, радостно ахнул и, пожимаясь так, как будто он только что выскочил из холодной воды в тепло, побежал к двери и закричал диким придушенным голосом, каким раньше звал Соломона:

    — Роза! Роза! Давай самовар!

    Через минуту отворилась дверь и в комнату с большим подносом в руках вошел Соломон. Ставя на стол поднос, он насмешливо глядел куда-то в сторону и по-прежнему странно улыбался. Теперь при свете лампочки можно было разглядеть его улыбку; она была очень сложной и выражала много чувств, но преобладающим в ней было одно — явное презрение. Он как будто думал о чем-то смешном и глупом, кого-то терпеть не мог и презирал, чему-то радовался и ждал подходящей минуты, чтобы уязвить насмешкой и покатиться со смеху. Его длинный нос, жирные губы и хитрые выпученные глаза, казалось, были напряжены от желания расхохотаться. Взглянув на его лицо, Кузьмичов насмешливо улыбнулся и спросил:

    — Соломон, отчего же ты этим летом не приезжал к нам в N. на ярмарку жидов представлять?

    Года два назад, что отлично помнил и Егорушка, Соломон в N. на ярмарке, в одном из балаганов, рассказывал сцены из еврейского быта и пользовался большим успехом. Напоминание об этом не произвело на Соломона никакого впечатления. Ничего не ответив, он вышел и немного погодя вернулся с самоваром.

    Сделав около стола свое дело, он пошел в сторону и, скрестив на груди руки, выставив вперед одну ногу, уставился своими насмешливыми глазами на о. Христофора.

    В его позе было что-то вызывающее, надменное и презрительное и в то же время в высшей степени жалкое и комическое, потому что чем внушительнее становилась его поза, тем ярче выступали на первый план его короткие брючки, куцый пиджак, карикатурный нос и вся его птичья, ощипанная фигурка.

    Мойсей Мойсеич принес из другой комнаты табурет и сел на некотором расстоянии от стола.

    — Приятного аппетиту! Чай да сахар! — начал он занимать гостей. — Кушайте на здоровьечко. Такие редкие гости, такие редкие, а отца Христофора я уж пять годов не видал. И никто не хочет мне сказать, чей это такой паничок хороший? — спросил он, нежно поглядывая на Егорушку.

    — Это сынок сестры Ольги Ивановны, — ответил Кузьмичов.

    — А куда же он едет?

    — Учиться. В гимназию его везем.

    Мойсей Мойсеич из вежливости изобразил на лице своем удивление и значительно покрутил головой.

    — О, это хорошо! — сказал он, грозя самовару пальцем. — Это хорошо! Из гимназии выйдешь такой господин, что все мы будем шапке снимать. Ты будешь умный, богатый, с амбицией, а маменька будет радоваться. О, это хорошо!

    Он помолчал немного, погладил себе колени и заговорил в почтительно-шутливом тоне:

    — Уж вы меня извините, отец Христофор, а я собираюсь написать бумагу архиерею, что вы у купцов хлеб отбиваете. Возьму гербовую бумагу и напишу, что у отца Христофора, значит, своих грошей мало, что он занялся коммерцией и стал шерсть продавать.

    — Да, вздумал вот на старости лет… — сказал о. Христофор и засмеялся. — Записался, брат, из попов в купцы. Теперь бы дома сидеть да богу молиться, а я скачу, аки фараон на колеснице… Суета!

    — Зато грошей будет много!

    — Ну да! Дулю мне под нос, а не гроши. Товар-то ведь не мой, а зятя Михайлы!

    — Отчего же он сам не поехал?

    — А оттого… Матернее молоко на губах еще не обсохло. Купить-то купил шерсть, а чтоб продать — ума нет, молод еще. Все деньги свои потратил, хотел нажиться и пыль пустить, а сунулся туда-сюда, ему и своей цены никто не дает. Этак помыкался парень с год, потом приходит ко мне и — «Папаша, продайте шерсть, сделайте милость! Ничего я в этих делах не понимаю!» То-то вот и есть. Как что, так сейчас и папаша, а прежде и без папаши можно было. Когда покупал, не спрашивался, а теперь, как приспичило, так и папаша. А что папаша? Коли б не Иван Иваныч, так и папаша ничего б не сделал. Хлопоты с ними!

    — Да, хлопотно с детьми, я вам скажу! — вздохнул Мойсей Мойсеич. — У меня у самого шесть человек. Одного учи, другого лечи, третьего на руках носи, а когда вырастут, так еще больше хлопот. Не только таперичка, даже в священном писании так было. Когда у Иакова были маленькие дети, он плакал, а когда они выросли, еще хуже стал плакать!

    — М-да… — согласился о. Христофор, задумчиво глядя на стакан. — Мне-то, собственно, нечего бога гневить, я достиг предела своей жизни, как дай бог всякому… Дочек за хороших людей определил, сынов в люди вывел и теперь свободен, свое дело сделал, хоть на все четыре стороны иди. Живу со своей попадьей потихоньку, кушаю, пью да сплю, на внучат радуюсь да богу молюсь, а больше мне ничего и не надо. Как сыр в масле катаюсь и знать никого не хочу. Отродясь у меня никакого горя не было и теперь ежели б, скажем, царь спросил: «Что тебе надобно? Чего хочешь?» Да ничего мне не надобно! Всё у меня есть и всё слава богу. Счастливей меня во всем городе человека нет. Только вот грехов много, да ведь и то сказать, один бог без греха. Ведь верно?

    — Стало быть, верно.

    — Ну, конечно, зубов нет, спину от старости ломит, то да се… одышка и всякое там… Болею, плоть немощна, ну да ведь, сам посуди, пожил! Восьмой десяток! Не век же вековать, надо и честь знать.

    О. Христофор вдруг что-то вспомнил, прыснул в стакан и закашлялся от смеха. Мойсей Мойсеич из приличия тоже засмеялся и закашлялся.

    — Потеха! — сказал о. Христофор и махнул рукой. — Приезжает ко мне в гости старший сын мой Гаврила. Он по медицинской части и служит в Черниговской губернии в земских докторах… Хорошо-с… Я ему и говорю: «Вот, говорю, одышка, то да се… Ты доктор, лечи отца!» Он сейчас меня раздел, постукал, послушал, разные там штуки… живот помял, потом и говорит: «Вам, папаша, надо, говорит, лечиться сжатым воздухом».

    О. Христофор захохотал судорожно, до слез и поднялся.

    — А я ему и говорю: «Бог с ним, с этим сжатым воздухом!» — выговорил он сквозь смех и махнул обеими руками. — Бог с ним, с этим сжатым воздухом!

    Мойсей Мойсеич тоже поднялся и, взявшись за живот, залился тонким смехом, похожим на лай болонки.

    — Бог с ним, с этим сжатым воздухом! — повторил о. Христофор, хохоча.

    Мойсей Мойсеич взял двумя нотами выше и закатился таким судорожным смехом, что едва устоял на ногах.

    — О, боже мой… — стонал он среди смеха. — Дайте вздохнуть… Так насмешили, что… ох!.. — смерть моя.

    Он смеялся и говорил, а сам между тем пугливо и подозрительно посматривал на Соломона. Тот стоял в прежней позе и улыбался. Судя по его глазам и улыбке, он презирал и ненавидел серьезно, но это так не шло к его ощипанной фигурке, что, казалось Егорушке, вызывающую позу и едкое, презрительное выражение придал он себе нарочно, чтобы разыграть шута и насмешить дорогих гостей.

    Выпив молча стаканов шесть, Кузьмичов расчистил перед собой на столе место, взял мешок, тот самый, который, когда он спал под бричкой, лежал у него под головой, развязал на нем веревочку и потряс им. Из мешка посыпались на стол пачки кредитных бумажек.

    — Пока время есть, давайте, отец Христофор, посчитаем, — сказал Кузьмичов.

    Увидев деньги, Мойсей Мойсеич сконфузился, встал и, как деликатный человек, не желающий знать чужих секретов, на цыпочках и балансируя руками, вышел из комнаты. Соломон остался на своем месте.

    — В рублевых пачках по скольку? — начал о. Христофор.

    — По пятьдесят… В трехрублевых по девяносто… Четвертные и сторублевые по тысячам сложены. Вы отсчитайте семь тысяч восемьсот для Варламова, а я буду считать для Гусевича. Да глядите, не просчитайте…

    Егорушка отродясь не видал такой кучи денег, какая лежала теперь на столе. Денег, вероятно, было очень много, так как пачка в семь тысяч восемьсот, которую о. Христофор отложил для Варламова, в сравнении со всей кучей казалась очень маленькой. В другое время такая масса денег, быть может, поразила бы Егорушку и вызвала его на размышления о том, сколько на эту кучу можно купить бубликов, бабок, маковников; теперь же он глядел на нее безучастно и чувствовал только противный запах гнилых яблок и керосина, шедший от кучи. Он был измучен тряской ездой на бричке, утомился и хотел спать. Его голову тянуло вниз, глаза слипались и мысли путались, как нитки. Если б можно было, он с наслаждением склонил бы голову на стол, закрыл бы глаза, чтоб не видеть лампы и пальцев, двигавшихся над кучей, и позволил бы своим вялым, сонным мыслям еще больше запутаться. Когда он силился не дремать, ламповый огонь, чашки и пальцы двоились, самовар качался, а запах гнилых яблок казался еще острее и противнее.

    — Ах, деньги, деньги! — вздыхал о. Христофор, улыбаясь. Горе с вами! Теперь мой Михайло, небось, спит и видит, что я ему такую кучу привезу.

    — Ваш Михайло Тимофеич человек непонимающий, — говорил вполголоса Кузьмичов, — не за свое дело берется, а вы понимаете и можете рассудить. Отдали бы вы мне, как я говорил, вашу шерсть и ехали бы себе назад, а я б вам, так и быть уж, дал бы по полтиннику поверх своей цены, да и то только из уважения…

    — Нет, Иван Иванович, — вздыхал о. Христофор. — Благодарим вас за внимание… Конечно, ежели б моя воля, я б и разговаривать не стал, а то ведь, сами знаете, товар не мой…

    Вошел на цыпочках Мойсей Мойсеич. Стараясь из деликатности не глядеть на кучу денег, он подкрался к Егорушке и дернул его сзади за рубаху.

    — А пойдем-ка, паничок, — сказал он вполголоса, — какого я тебе медведика покажу! Такой страшный, сердитый! У-у!

    Сонный Егорушка встал и лениво поплелся за Мойсеем Мойсеичем смотреть медведя. Он вошел в небольшую комнатку, где, прежде чем он увидел что-нибудь, у него захватило дыхание от запаха чего-то кислого и затхлого, который здесь был гораздо гуще, чем в большой комнате, и, вероятно, отсюда распространялся по всему дому. Одна половина комнатки была занята большою постелью, покрытой сальным стеганым одеялом, а другая комодом и горами всевозможного тряпья, начиная с жестко накрахмаленных юбок и кончая детскими штанишками и помочами. На комоде горела сальная свечка.

    Вместо обещанного медведя Егорушка увидел большую, очень толстую еврейку с распущенными волосами и в красном фланелевом платье с черными крапинками; она тяжело поворачивалась в узком проходе между постелью и комодом и издавала протяжные, стонущие вздохи, точно у нее болели зубы. Увидев Егорушку, она сделала плачущее лицо, протяжно вздохнула и, прежде чем он успел оглядеться, поднесла к его рту ломоть хлеба, вымазанный медом.

    — Кушай, детка, кушай! — сказала она. — Ты здесь без маменьке, и тебя некому покормить. Кушай.

    Егорушка стал есть, хотя после леденцов и маковников, которые он каждый день ел у себя дома, не находил ничего хорошего в меду, наполовину смешанном с воском и с пчелиными крыльями. Он ел, а Мойсей Мойсеич и еврейка глядели и вздыхали.

    — Ты куда едешь, детка? — спросила еврейка.

    — Учиться, — ответил Егорушка.

    — А сколько вас у маменьке?

    — Я один. Больше нету никого.

    — А-ох! — вздохнула еврейка и подняла вверх глаза. — Бедная маменьке, бедная маменьке! Как же она будет скучать и плакать! Через год мы тоже повезем в ученье своего Наума! Ох!

    — Ах, Наум, Наум! — вздохнул Мойсей Мойсеич, и на его бледном лице нервно задрожала кожа. — А он такой больной.

    Сальное одеяло зашевелилось, и из-под него показалась кудрявая детская голова на очень тонкой шее; два черных глаза блеснули и с любопытством уставились на Егорушку. Мойсей Мойсеич и еврейка, не переставая вздыхать, подошли к комоду и стали говорить о чем-то по-еврейски. Мойсей Мойсеич говорил вполголоса, низким баском, и в общем его еврейская речь походила на непрерывное «гал-гал-гал-гал…», а жена отвечала ему тонким индюшечьим голоском, и у нее выходило что-то вроде «ту-ту-ту-ту…». Пока они совещались, из-под сального одеяла выглянула другая кудрявая головка на тонкой шее, за ней третья, потом четвертая… Если бы Егорушка обладал богатой фантазией, то мог бы подумать, что под одеялом лежала стоглавая гидра.

    — Гал-гал-гал-гал… — говорил Мойсей Мойсеич.

    — Ту-ту-ту-ту… — отвечала ему еврейка.

    Совещание кончилось тем, что еврейка с глубоким вздохом полезла в комод, развернула там какую-то зеленую тряпку и достала большой ржаной пряник, в виде сердца.

    — Возьми, детка, — сказала она, подавая Егорушке пряник. — У тебя теперь нету маменьке, некому тебе гостинца дать.

    Егорушка сунул в карман пряник и попятился к двери, так как был уже не в силах дышать затхлым и кислым воздухом, в котором жили хозяева. Вернувшись в большую комнату, он поудобней примостился на диване и уж не мешал себе думать.

    Кузьмичов только что кончил считать деньги и клал их обратно в мешок. Обращался он с ними не особенно почтительно и валил их в грязный мешок без всякой церемонии с таким равнодушием, как будто это были не деньги, а бумажный хлам.

    О. Христофор беседовал с Соломоном.

    — Ну, что, Соломон премудрый? — спрашивал он, зевая и крестя рот. — Как дела?

    — Это вы про какие дела говорите? — спросил Соломон и поглядел так ехидно, как будто ему намекали на какое-нибудь преступление.

    — Вообще… Что поделываешь?

    — Что я поделываю? — переспросил Соломон и пожал плечами. — То же, что и все… Вы видите: я лакей. Я лакей у брата, брат лакей у проезжающих, проезжающие лакеи у Варламова, а если бы я имел десять миллионов, то Варламов был бы у меня лакеем.

    — То есть почему же это он был бы у тебя лакеем?

    — Почему? А потому, что нет такого барина или миллионера, который из-за лишней копейки не стал бы лизать рук у жида пархатого. Я теперь жид пархатый и нищий, все на меня смотрят, как на собаке, а если б у меня были деньги, то Варламов передо мной ломал бы такого дурака, как Мойсей перед вами.

    О. Христофор и Кузьмичов переглянулись. Ни тот, ни другой не поняли Соломона. Кузьмичов строго и сухо поглядел на него и спросил:

    — Как же ты, дурак этакой, равняешь себя с Варламовым?

    — Я еще не настолько дурак, чтобы равнять себя с Варламовым, — ответил Соломон, насмешливо оглядывая своих собеседников. — Варламов хоть и русский, но в душе он жид пархатый; вся жизнь у него в деньгах и в наживе, а я свои деньги спалил в печке. Мне не нужны ни деньги, ни земля, ни овцы, и не нужно, чтоб меня боялись и снимали шапки, когда я еду. Значит, я умней вашего Варламова и больше похож на человека!

    Немного погодя Егорушка сквозь полусон слышал, как Соломон голосом глухим и сиплым от душившей его ненависти, картавя и спеша, заговорил об евреях; сначала говорил он правильно, по-русски, потом же впал в тон рассказчиков из еврейского быта и стал говорить, как когда-то в балагане, с утрированным еврейским акцентом.

    — Постой… — перебил его о. Христофор. — Если тебе твоя вера не нравится, так ты ее перемени, а смеяться грех; тот последний человек, кто над своей верой глумится.

    — Вы ничего не понимаете! — грубо оборвал его Соломон. — Я вам говорю одно, а вы другое…

    — Вот и видно сейчас, что ты глупый человек, — вздохнул о. Христофор. — Я тебя наставляю, как умею, а ты сердишься. Я тебе по-стариковски, потихоньку, а ты, как индюк: бла-бла-бла! Чудак, право…

    Вошел Мойсей Мойсеич. Он встревоженно поглядел на Соломона и на своих гостей, и опять на его лице нервно задрожала кожа. Егорушка встряхнул головой и поглядел вокруг себя; мельком он увидел лицо Соломона и как раз в тот момент, когда оно было обращено к нему в три четверти и когда тень от его длинного носа пересекала всю левую щеку; презрительная улыбка, смешанная с этою тенью, блестящие, насмешливые глаза, надменное выражение и вся его ощипанная фигурка, двоясь и мелькая в глазах Егорушки, делали его теперь похожим не на шута, а на что-то такое, что иногда снится, — вероятно, на нечистого духа.

    — Какой-то он у вас бесноватый, Мойсей Мойсеич, бог с ним! — сказал с улыбкой о. Христофор. — Вы бы его пристроили куда-нибудь, или женили, что ли… На человека не похож…

    Кузьмичов сердито нахмурился. Мойсей Мойсеич опять встревоженно и пытливо поглядел на брата и на гостей.

    — Соломон, выйди отсюда! — строго сказал он. — Выйди!

    И он прибавил еще что-то по-еврейски. Соломон отрывисто засмеялся и вышел.

    — А что такое? — испуганно спросил Мойсей Мойсеич о. Христофора.

    — Забывается, — ответил Кузьмичов. — Грубитель и много о себе понимает.

    — Так и знал! — ужаснулся Мойсей Мойсеич, всплескивая руками. — Ах, боже мой! Боже мой! — забормотал он вполголоса. — Уж вы будьте добрые, извините и не серчайте. Это такой человек, такой человек! Ах, боже мой! Боже мой! Он мне родной брат, но кроме горя я от него ничего не видел. Ведь он, знаете…

    Мойсей Мойсеич покрутил пальцем около лба и продолжал:

    — Не в своем уме… пропащий человек. И что мне с ним делать, не знаю! Никого он не любит, никого не почитает, никого не боится… Знаете, над всеми смеется, говорит глупости, всякому в глаза тычет. Вы не можете поверить, раз приехал сюда Варламов, а Соломон такое ему сказал, что тот ударил кнутом и его и мене… А мене за что? Разве я виноват? Бог отнял у него ум, значит, это божья воля, а я разве виноват?

    Прошло минут десять, а Мойсей Мойсеич всё еще бормотал вполголоса и вздыхал:

    — Ночью он не спит и всё думает, думает, думает, а о чем он думает, бог его знает. Подойдешь к нему ночью, а он сердится и смеется. Он и меня не любит… И ничего он не хочет! Папаша, когда помирал, оставил ему и мне по шести тысяч рублей. Я купил себе постоялый двор, женился и таперичка деточек имею, а он спалил свои деньги в печке. Так жалко, так жалко! Зачем палить? Тебе не надо, так отдай мне, а зачем же палить?

    Вдруг завизжала дверь на блоке и задрожал пол от чьих-то шагов. На Егорушку пахнуло легким ветерком, и показалось ему, что какая-то большая черная птица пронеслась мимо и у самого лица его взмахнула крыльями. Он открыл глаза… Дядя с мешком в руках, готовый в путь, стоял возле дивана. О. Христофор, держа широкополый цилиндр, кому-то кланялся и улыбался не мягко и не умиленно, как всегда, а почтительно и натянуто, что очень не шло к его лицу. А Мойсей Мойсеич, точно его тело разломалось на три части, балансировал и всячески старался не рассыпаться. Один только Соломон, как ни в чем не бывало, стоял в углу, скрестив руки, и по-прежнему презрительно улыбался.

    — Ваше сиятельство, извините, у нас не чисто! — стонал Мойсей Мойсеич с мучительно-сладкой улыбкой, уже не замечая ни Кузьмичова, ни о. Христофора, а только балансируя всем телом, чтобы не рассыпаться. — Мы люди простые, ваше сиятельство!

    Егорушка протер глаза. Посреди комнаты стояло, действительно, сиятельство в образе молодой, очень красивой и полной женщины в черном платье и в соломенной шляпе. Прежде чем Егорушка успел разглядеть ее черты, ему почему-то пришел на память тот одинокий, стройный тополь, который он видел днем на холме.

    — Проезжал здесь сегодня Варламов? — спросил женский голос.

    — Нет, ваше сиятельство! — ответил Мойсей Мойсеич.

    — Если завтра увидите его, то попросите, чтобы он ко мне заехал на минутку.

    Вдруг, совсем неожиданно, на полвершка от своих глаз, Егорушка увидел черные, бархатные брови, большие карие глаза и выхоленные женские щеки с ямочками, от которых, как лучи от солнца, по всему лицу разливалась улыбка. Чем-то великолепно запахло.

    — Какой хорошенький мальчик! — сказала дама. — Чей это? Казимир Михайлович, посмотрите, какая прелесть! Боже мой, он спит! Бутуз ты мой милый…

    И дама крепко поцеловала Егорушку в обе щеки, и он улыбнулся и, думая, что спит, закрыл глаза. Дверной блок завизжал, и послышались торопливые шаги: кто-то входил и выходил.

    — Егорушка! Егорушка! — раздался густой шёпот двух голосов. — Вставай, ехать!

    Кто-то, кажется, Дениска, поставил Егорушку на ноги и повел его за руку; на пути он открыл наполовину глаза и еще раз увидел красивую женщину в черном платье, которая целовала его. Она стояла посреди комнаты и, глядя, как он уходил, улыбалась и дружелюбно кивала ему головой. Подходя к двери, он увидел какого-то красивого и плотного брюнета в шляпе котелком и в крагах. Должно быть, это был провожатый дамы.

    — Тпрр! — донеслось со двора.

    У порога дома Егорушка увидел новую, роскошную коляску и пару черных лошадей. На козлах сидел лакей в ливрее и с длинным хлыстом в руках. Провожать уезжающих вышел один только Соломон. Лицо его было напряжено от желания расхохотаться; он глядел так, как будто с большим нетерпением ждал отъезда гостей, чтобы вволю посмеяться над ними.

    — Графиня Драницкая, — прошептал о. Христофор, полезая в бричку.

    — Да, графиня Драницкая, — повторил Кузьмичов тоже шёпотом.

    Впечатление, произведенное приездом графини, было, вероятно, очень сильно, потому что даже Дениска говорил шёпотом и только тогда решился стегнуть по гнедым и крикнуть, когда бричка проехала с четверть версты и когда далеко назади вместо постоялого двора виден уж был один только тусклый огонек.

    IV

    Кто же, наконец, этот неуловимый, таинственный Варламов, о котором так много говорят, которого презирает Соломон и который нужен даже красивой графине? Севши на передок рядом с Дениской, полусонный Егорушка думал именно об этом человеке. Он никогда не видел его, но очень часто слышал о нем и нередко рисовал его в своем воображении. Ему известно было, что Варламов имеет несколько десятков тысяч десятин земли, около сотни тысяч овец и очень много денег; об его образе жизни и занятиях Егорушке было известно только то, что он всегда «кружился в этих местах» и что его всегда ищут.

    Много слышал у себя дома Егорушка и о графине Драницкой. Она тоже имела несколько десятков тысяч десятин, много овец, конский завод и много денег, но не «кружилась», а жила у себя в богатой усадьбе, про которую знакомые и Иван Иваныч, не раз бывавший у графини по делам, рассказывали много чудесного; так, говорили, что в графининой гостиной, где висят портреты всех польских королей, находились большие столовые часы, имевшие форму утеса, на утесе стоял дыбом золотой конь с бриллиантовыми глазами, а на коне сидел золотой всадник, который всякий раз, когда часы били, взмахивал шашкой направо и налево. Рассказывали также, что раза два в год графиня давала бал, на который приглашались дворяне и чиновники со всей губернии и приезжал даже Варламов; все гости пили чай из серебряных самоваров, ели всё необыкновенное (например, зимою, на Рождество, подавались малина и клубника) и плясали под музыку, которая играла день и ночь…

    «А какая она красивая!» — думал Егорушка, вспоминая ее лицо и улыбку.

    Кузьмичов, вероятно, тоже думал о графине, потому что, когда бричка проехала версты две, он сказал:

    — Да и здорово же обирает ее этот Казимир Михайлыч! В третьем годе, когда я у нее, помните, шерсть покупал, он на одной моей покупке тысячи три нажил.

    — От ляха иного и ждать нельзя, — сказал о. Христофор.

    — А ей и горюшка мало. Сказано, молодая да глупая. В голове ветер так и ходит!

    Егорушке почему-то хотелось думать только о Варламове и графине, в особенности о последней. Его сонный мозг совсем отказался от обыкновенных мыслей, туманился и удерживал одни только сказочные, фантастические образы, которые имеют то удобство, что как-то сами собой, без всяких хлопот со стороны думающего, зарождаются в мозгу и сами — стоит только хорошенько встряхнуть головой — исчезают бесследно; да и всё, что было кругом, не располагало к обыкновенным мыслям. Направо темнели холмы, которые, казалось, заслоняли собой чго-то неведомое и страшное, налево всё небо над горизонтом было залито багровым заревом, и трудно было понять, был ли то где-нибудь пожар или же собиралась восходить луна. Даль была видна, как и днем, но уж ее нежная лиловая окраска, затушеванная вечерней мглой, пропала, и вся степь пряталась во мгле, как дети Мойсея Мойсеича под одеялом.

    В июльские вечера и ночи уже не кричат перепела и коростели, не поют в лесных балочках соловьи, не пахнет цветами, но степь всё еще прекрасна и полна жизни. Едва зайдет солнце и землю окутает мгла, как дневная тоска забыта, всё прощено, и степь легко вздыхает широкою грудью. Как будто от того, что траве не видно в потемках своей старости, в ней поднимается веселая, молодая трескотня, какой не бывает днем; треск, подсвистыванье, царапанье, степные басы, тенора и дисканты — всё мешается в непрерывный, монотонный гул, под который хорошо вспоминать и грустить. Однообразная трескотня убаюкивает, как колыбельная песня; едешь и чувствуешь, что засыпаешь, но вот откуда-то доносится отрывистый, тревожный крик неуснувшей птицы, или раздается неопределенный звук, похожий на чей-то голос, вроде удивленного «а-а!», и дремота опускает веки. А то, бывало, едешь мимо балочки, где есть кусты, и слышишь, как птица, которую степняки зовут сплюком, кому-то кричит: «Сплю! сплю! сплю!», а другая хохочет или заливается истерическим плачем — это сова. Для кого они кричат и кто их слушает на этой равнине, бог их знает, но в крике их много грусти и жалобы… Пахнет сеном, высушенной травой и запоздалыми цветами, но запах густ, сладко-приторен и нежен.

    Сквозь мглу видно всё, но трудно разобрать цвет и очертания предметов. Всё представляется не тем, что оно есть. Едешь и вдруг видишь, впереди у самой дороги стоит силуэт, похожий на монаха; он не шевелится, ждет и что-то держит в руках… Не разбойник ли это? Фигура приближается, растет, вот она поравнялась с бричкой, и вы видите, что это не человек, а одинокий куст или большой камень. Такие неподвижные, кого-то поджидающие фигуры стоят на холмах, прячутся за курганами, выглядывают из бурьяна, и все они походят на людей и внушают подозрение.

    А когда восходит луна, ночь становится бледной и томной. Мглы как не бывало. Воздух прозрачен, свеж и тепел, всюду хорошо видно и даже можно различить у дороги отдельные стебли бурьяна. На далекое пространство видны черепа и камни. Подозрительные фигуры, похожие на монахов, на светлом фоне ночи кажутся чернее и смотрят угрюмее. Чаще и чаще среди монотонной трескотни, тревожа неподвижный воздух, раздается чье-то удивленное «а-а!» и слышится крик неуснувшей или бредящей птицы. Широкие тени ходят по равнине, как облака по небу, а в непонятной дали, если долго всматриваться в нее, высятся и громоздятся друг на друга туманные, причудливые образы… Немножко жутко. А взглянешь на бледно-зеленое, усыпанное звездами небо, на котором ни облачка, ни пятна, и поймешь, почему теплый воздух недвижим, почему природа настороже и боится шевельнуться: ей жутко и жаль утерять хоть одно мгновение жизни. О необъятной глубине и безграничности неба можно судить только на море да в степи ночью, когда светит луна. Оно страшно, красиво и ласково, глядит томно и манит к себе, а от ласки его кружится голова.

    Едешь час-другой… Попадается на пути молчаливый старик-курган или каменная баба, поставленная бог ведает кем и когда, бесшумно пролетит над землею ночная птица, и мало-помалу на память приходят степные легенды, рассказы встречных, сказки няньки-степнячки и всё то, что сам сумел увидеть и постичь душою. И тогда в трескотне насекомых, в подозрительных фигурах и курганах, в глубоком небе, в лунном свете, в полете ночной птицы, во всем, что видишь и слышишь, начинают чудиться торжество красоты, молодость, расцвет сил и страстная жажда жизни; душа дает отклик прекрасной, суровой родине, и хочется лететь над степью вместе с ночной птицей. И в торжестве красоты, в излишке счастья чувствуешь напряжение и тоску, как будто степь сознает, что она одинока, что богатство ее и вдохновение гибнут даром для мира, никем не воспетые и никому не нужные, и сквозь радостный гул слышишь ее тоскливый, безнадежный призыв: певца! певца!

    — Тпрр! Здорово, Пантелей! Всё благополучно?

    — Слава богу, Иван Иваныч!

    — Не видали, ребята, Варламова?

    — Нет, не видали.

    Егорушка проснулся и открыл глаза. Бричка стояла. Направо по дороге далеко вперед тянулся обоз, около которого сновали какие-то люди. Все возы, потому что на них лежали большие тюки с шерстью, казались очень высокими и пухлыми, а лошади — маленькими и коротконогими.

    — Так мы, значит, теперь к молокану поедем! — громко говорил Кузьмичов. — Жид сказывал, что Варламов у молокана ночует. В таком случае прощайте, братцы! С богом!

    — Прощайте, Иван Иваныч! — ответило несколько голосов.

    — Вот что, ребята, — живо сказал Кузьмичов, — вы бы взяли с собой моего парнишку! Что ему с нами зря болтаться? Посади его, Пантелей, к себе на тюк и пусть себе едет помаленьку, а мы догоним. Ступай, Егор! Иди, ничего!..

    Егорушка слез с передка. Несколько рук подхватило его, подняло высоко вверх, и он очутился на чем-то большом, мягком и слегка влажном от росы. Теперь ему казалось, что небо было близко к нему, а земля далеко.

    — Эй, возьми свою пальтишку! — крикнул где-то далеко внизу Дениска.

    Пальто и узелок, подброшенные снизу, упали возле Егорушки. Он быстро, не желая ни о чем думать, положил под голову узелок, укрылся пальто и, протягивая ноги во всю длину, пожимаясь от росы, засмеялся от удовольствия.

    «Спать, спать, спать…» — думал он.

    — Вы же, черти, его не забижайте! — послышался снизу голос Дениски.

    — Прощайте, братцы! С богом! — крикнул Кузьмичов. — Я на вас надеюсь!

    — Будьте покойны, Иван Иваныч!

    Дениска ахнул на лошадей, бричка взвизгнула и покатила, но уж не по дороге, а куда-то в сторону. Минуты две было тихо, точно обоз уснул, и только слышалось, как вдали мало-помалу замирало лязганье ведра, привязанного к задку брички. Но вот впереди обоза кто-то крикнул:

    — Кирюха, тро-о-гай!

    Заскрипел самый передний воз, за ним другой, третий…

    Егорушка почувствовал, как воз, на котором он лежал, покачнулся и тоже заскрипел. Обоз тронулся. Егорушка покрепче взялся рукой за веревку, которою был перевязан тюк, еще засмеялся от удовольствия, поправил в кармане пряник и стал засыпать так, как он обыкновенно засыпал у себя дома в постели…

    Когда он проснулся, уже восходило солнце; курган заслонял его собою, а оно, стараясь брызнуть светом на мир, напряженно пялило свои лучи во все стороны и заливало горизонт золотом. Егорушке показалось, что оно было не на своем месте, так как вчера оно восходило сзади за его спиной, а сегодня много левее… Да и вся местность не походила на вчерашнюю. Холмов уже не было, а всюду, куда ни взглянешь, тянулась без конца бурая, невеселая равнина; кое-где на ней высились небольшие курганы, и летали вчерашние грачи. Далеко впереди белели колокольни и избы какой-то деревни; по случаю воскресного дня хохлы сидели дома, пекли и варили — это видно было по дыму, который шел изо всех труб и сизой прозрачной пеленой висел над деревней. В промежутках между изб и за церковью синела река, а за нею туманилась даль. Но ничто не походило так мало на вчерашнее, как дорога. Что-то необыкновенно широкое, размашистое и богатырское тянулось по степи вместо дороги; то была серая полоса, хорошо выезженная и покрытая пылью, как все дороги, но шириною в несколько десятков сажен. Своим простором она возбудила в Егорушке недоумение и навела его на сказочные мысли. Кто по ней ездит? Кому нужен такой простор? Непонятно и странно. Можно, в самом деле, подумать, что на Руси еще не перевелись громадные, широко шагающие люди, вроде Ильи Муромца и Соловья Разбойника, и что еще не вымерли богатырские кони. Егорушка, взглянув на дорогу, вообразил штук шесть высоких, рядом скачущих колесниц, вроде тех, какие он видывал на рисунках в священной истории; заложены эти колесницы в шестерки диких, бешеных лошадей и своими высокими колесами поднимают до неба облака пыли, а лошадьми правят люди, какие могут сниться или вырастать в сказочных мыслях. И как бы эти фигуры были к лицу степи и дороге, если бы они существовали!

    По правой стороне дороги на всем ее протяжении стояли телеграфные столбы с двумя проволоками. Становясь всё меньше и меньше, они около деревни исчезали за избами и зеленью, а потом опять показывались в лиловой дали в виде очень маленьких, тоненьких палочек, похожих на карандаши, воткнутые в землю. На проволоках сидели ястребы, кобчики и вороны и равнодушно глядели на двигавшийся обоз.

    Егорушка лежал на самом заднем возу и мог поэтому видеть весь обоз. Всех подвод в обозе было около двадцати и на каждые три подводы приходилось по одному возчику. Около заднего воза, где был Егорушка, шел старик с седой бородой, такой же тощий и малорослый, как о. Христофор, но с лицом, бурым от загара, строгим и задумчивым. Очень может быть, что этот старик не был ни строг, ни задумчив, но его красные веки и длинный, острый нос придавали его лицу строгое, сухое выражение, какое бывает у людей, привыкших думать всегда о серьезном и в одиночку. Как и на о. Христофоре, на нем был широкополый цилиндр, но не барский, а войлочный и бурый, похожий скорее на усеченный конус, чем на цилиндр. Ноги его были босы. Вероятно, по привычке, приобретенной в холодные зимы, когда не раз, небось, приходилось ему мерзнуть около обоза, он на ходу похлопывал себя по бедрам и притопывал ногами. Заметив, что Егорушка проснулся, он поглядел на него и сказал, пожимаясь, как от мороза:

    — А, проснулся, молодчик! Сынком Ивану Ивановичу-то доводишься?

    — Нет, племянник…

    — Ивану Иванычу-то? А я вот сапожки снял и босиком прыгаю. Ножки у меня больные, стуженые, а без сапогов оно выходит слободнее… Слободнее, молодчик… То есть без сапогов-то… Значит, племянник? А он хороший человек, ничего… Дай бог здоровья… Ничего… Я про Ивана Иваныча-то… К молокану поехал… О, господи, помилуй!

    Старик и говорил так, как будто было очень холодно, с расстановками и не раскрывая как следует рта; и губные согласные выговаривал он плохо, заикаясь на них, точно у него замерзли губы. Обращаясь к Егорушке, он ни разу не улыбнулся и казался строгим.

    Дальше через две подводы шел с кнутом в руке человек в длинном рыжем пальто, в картузе и сапогах с опустившимися голенищами. Этот был не стар, лет сорока.

    Когда он оглянулся, Егорушка увидел длинное красное лицо с жидкой козлиной бородкой и с губчатой шишкой под правым глазом. Кроме этой, очень некрасивой шишки, у него была еще одна особая примета, резко бросавшаяся в глаза: в левой руке держал он кнут, а правою помахивал таким образом, как будто дирижировал невидимым хором; изредка он брал кнут под мышку и тогда уж дирижировал обеими руками и что-то гудел себе под нос.

    Следующий за ним подводчик представлял из себя длинную, прямолинейную фигуру с сильно покатыми плечами и с плоской, как доска, спиной. Он держался прямо, как будто маршировал или проглотил аршин, руки у него не болтались, а отвисали, как прямые палки, и шагал он как-то деревянно, на манер игрушечных солдатиков, почти не сгибая колен и стараясь сделать шаг возможно пошире; когда старик или обладатель губчатой шишки делали по два шага, он успевал делать только один и потому казалось, что он идет медленнее всех и отстает. Лицо у него было подвязано тряпкой и на голове торчало что-то вроде монашеской скуфейки; одет он был в короткую хохлацкую чумарку, всю усыпанную латками, и в синие шаровары навыпуск, а обут в лапти.

    Тех, кто был дальше, Егорушка уже не разглядывал. Он лег животом вниз, расковырял в тюке дырочку и от нечего делать стал вить из шерсти ниточки. Старик, шагавший внизу, оказался не таким строгим и серьезным, как можно было судить по его лицу. Раз начавши разговор, он уж не прекращал его.

    — Ты куда же едешь? — спросил он, притопывая ногами.

    — Учиться, — ответил Егорушка.

    — Учиться? Ага… Ну, помогай царица небесная. Так. Ум хорошо, а два лучше. Одному человеку бог один ум дает, а другому два ума, а иному и три… Иному три, это верно… Один ум, с каким мать родила, другой от учения, а третий от хорошей жизни. Так вот, братуша, хорошо, ежели у которого человека три ума. Тому не то что жить, и помирать легче. Помирать-то… А помрем все как есть.

    Старик почесал себе лоб, взглянул красными глазами вверх на Егорушку и продолжал:

    — Максим Николаич, барин из-под Славяносербска, в прошлом годе тоже повез своего парнишку в учение. Не знаю, как он там в рассуждении наук, а парнишка ничего, хороший… Дай бог здоровья, славные господа. Да, тоже вот повез в ученье… В Славяносербском нету такого заведения, чтоб, стало быть, до науки доводить. Нету… А город ничего, хороший… Школа обыкновенная, для простого звания есть, а чтоб насчет большого ученья, таких нету… Нету, это верно. Тебя как звать?

    — Егорушка.

    — Стало быть, Егорий… Святого великомученика Егоргия Победоносца числа двадцать третьего апреля. А мое святое имя Пантелей… Пантелей Захаров Холодов… Мы Холодовы будем… Сам я уроженный, может, слыхал, из Тима, Курской губернии. Браты мои в мещане отписались и в городе мастерством занимаются, а я мужик… Мужиком остался. Годов семь назад ездил я туда… домой то есть. И в деревне был, и в городе… В Тиме, говорю, был. Тогда, благодарить бога, все живы и здоровы были, а теперь не знаю… Может, кто и помер… А помирать уж время, потому все старые, есть которые постаршее меня. Смерть ничего, оно хорошо, да только бы, конечно, без покаяния не помереть. Нет пуше лиха, как наглая смерть. Наглая-то смерть бесу радость. А коли хочешь с покаянием помереть, чтобы, стало быть, в чертоги божии запрету тебе не было, Варваре великомученице молись. Она ходатайница. Она, это верно… Потому ей бог в небесех такое положение определил, чтоб, значит, каждый имел полную праву ее насчет покаяния молить.

    Пантелей бормотал и, по-видимому, не заботился о том, слышит его Егорушка или нет. Говорил он вяло, себе под нос, не повышая и не понижая голоса, но в короткое время успел рассказать о многом. Всё рассказанное им состояло из обрывков, имевших очень мало связи между собой и совсем неинтересных для Егорушки. Быть может, он говорил только для того, чтобы теперь утром после ночи, проведенной в молчании, произвести вслух проверку своим мыслям: все ли они дома? Кончив о покаянии, он опять заговорил о каком-то Максиме Николаевиче из-под Славяносербска:

    — Да, повез парнишку… Повез, это верно…

    Один из подводчиков, шедших далеко впереди, рванулся с места, побежал в сторону и стал хлестать кнутом по земле. Это был рослый, широкоплечий мужчина лет тридцати, русый, кудрявый и, по-видимому, очень сильный и здоровый. Судя по движениям его плеч и кнута, по жадности, которую выражала его поза, он бил что-то живое. К нему подбежал другой подводчик, низенький и коренастый, с черной окладистой бородой, одетый в жилетку и рубаху навыпуск. Этот разразился басистым кашляющим смехом и закричал:

    — Братцы, Дымов змея убил! Ей-богу!

    Есть люди, об уме которых можно верно судить по их голосу и смеху. Чернобородый принадлежал именно к таким счастливцам: в его голосе и смехе чувствовалась непроходимая глупость. Кончив хлестать, русый Дымов поднял кнутом с земли и со смехом швырнул к подводам что-то похожее на веревку.

    — Это не змея, а уж, — крикнул кто-то.

    Деревянно шагавший человек с подвязанным лицом быстро зашагал к убитой змее, взглянул на нее и всплеснул своими палкообразными руками.

    — Каторжный! — закричал он глухим, плачущим голосом. — За что ты ужика убил? Что он тебе сделал, проклятый ты? Ишь, ужика убил! А ежели бы тебя так?

    — Ужа нельзя убивать, это верно… — покойно забормотал Пантелей. — Нельзя… Это не гадюка. Он хоть по виду змея, а тварь тихая, безвинная… Человека любит… Уж-то…

    Дымову и чернобородому, вероятно, стало совестно, потому что они громко засмеялись и, не отвечая на ропот, лениво поплелись к своим возам. Когда задняя подвода поравнялась с тем местом, где лежал убитый уж, человек с подвязанным лицом, стоящий над ужом, обернулся к Пантелею и спросил плачущим голосом:

    — Дед, ну за что он убил ужика?

    Глаза у него, как теперь разглядел Егорушка, были маленькие, тусклые, лицо серое, больное и тоже как будто тусклое, а подбородок был красен и представлялся сильно опухшим.

    — Дед, ну за что убил? — повторил он, шагая рядом с Пантелеем.

    — Глупый человек, руки чешутся, оттого и убил, — ответил старик. — А ужа бить нельзя… Это верно… Дымов, известно, озорник, всё убьет, что под руку попадется, а Кирюха не вступился. Вступиться бы надо, а он — ха-ха-ха, да хо-хо-хо… А ты, Вася, не серчай… Зачем серчать? Убили, ну и бог с ними… Дымов озорник, а Кирюха от глупого ума… Ничего… Люди глупые, непонимающие, ну и бог с ними. Вот Емельян никогда не тронет, что не надо. Никогда, это верно… Потому человек образованный, а они глупые… Емельян-то… Он не тронет.

    Подводчик в рыжем пальто и с губчатой шишкой, дирижировавший невидимым хором, услышав свое имя, остановился и, выждав, когда Пантелей и Вася поровнялись с ним, пошел рядом.

    — О чем разговор? — спросил он сиплым, придушенным голосом.

    — Да вот Вася серчает, — сказал Пантелей. — Я ему разные слова, чтобы он не серчал, значит… Эх, ножки мои больные, стуженые! Э-эх! Раззуделись ради воскресенья, праздничка господня!

    — Это от ходьбы, — заметил Вася.

    — Не, паря, не… Не от ходьбы. Когда хожу, словно легче, когда ложусь да согреюсь — смерть моя. Ходить мне вольготней.

    Емельян в рыжем пальто стал между Пантелеем и Васей и замахал рукой, как будто те собирались петь. Помахав немножко, он опустил руку и безнадежно крякнул.

    — Нету у меня голосу! — сказал он. — Чистая напасть! Всю ночь и утро мерещится мне тройное «Господи, помилуй», что мы на венчании у Мариновского пели; сидит оно в голове и в глотке… так бы, кажется, и спел, а не могу! Нету голосу!

    Он помолчал минуту, о чем-то думая, и продолжал:

    — Пятнадцать лет был в певчих, во всем Луганском заводе, может, ни у кого такого голоса не было, а как, чтоб его шут, выкупался в третьем году в Донце, так с той поры ни одной ноты не могу взять чисто. Глотку застудил. А мне без голосу всё равно, что работнику без руки.

    — Это верно, — согласился Пантелей.

    — Об себе я так понимаю, что я пропащий человек и больше ничего.

    В это время Вася нечаянно увидел Егорушку. Глаза его замаслились и стали еще меньше.

    — И паничек с нами едет! — сказал он и прикрыл нос рукавом, точно застыдившись. — Какой извозчик важный! Оставайся с нами, будешь с обозом ездить, шерсть возить.

    Мысль о совместимости в одном теле паничка с извозчиком показалась ему, вероятно, очень курьезной и остроумной, потому что он громко захихикал и продолжал развивать эту мысль. Емельян тоже взглянул вверх на Егорушку, но мельком и холодно. Он был занят своими мыслями, и если бы не Вася, то не заметил бы присутствия Егорушки. Не прошло и пяти минут, как он опять замахал рукой, потом, расписывая своим спутникам красоты венчального «Господи, помилуй», которое ночью пришло ему на память, взял кнут под мышку и замахал обеими руками.

    За версту от деревни обоз остановился около колодца с журавлем. Опуская в колодезь свое ведро, чернобородый Кирюха лег животом на сруб и сунул в темную дыру свою мохнатую голову, плечи и часть груди, так что Егорушке были видны одни только его короткие ноги, едва касавшиеся земли; увидев далеко на дне колодца отражение своей головы, он обрадовался и залился глупым, басовым смехом, а колодезное эхо ответило ему тем же; когда он поднялся, его лицо и шея были красны, как кумач. Первый подбежал пить Дымов. Он пил со смехом, часто отрываясь от ведра и рассказывая Кирюхе о чем-то смешном, потом поперхнулся и громко, на всю степь, произнес штук пять нехороших слов. Егорушка не понимал значения подобных слов, но что они были дурные, ему было хорошо известно. Он знал об отвращении, которое молчаливо питали к ним его родные и знакомые, сам, не зная почему, разделял это чувство и привык думать, что одни только пьяные да буйные пользуются привилегией произносить громко эти слова. Он вспомнил убийство ужа, прислушался к смеху Дымова и почувствовал к этому человеку что-то вроде ненависти. И как нарочно, Дымов в это время увидел Егорушку, который слез с воза и шел к колодцу; он громко засмеялся и крикнул:

    — Братцы, старик ночью мальчишку родил!

    Кирюха закашлялся от басового смеха. Засмеялся и еще кто-то, а Егорушка покраснел и окончательно решил, что Дымов очень злой человек.

    Русый, с кудрявой головой, без шапки и с расстегнутой на груди рубахой, Дымов казался красивым и необыкновенно сильным; в каждом его движении виден был озорник и силач, знающий себе цену. Он поводил плечами, подбоченивался, говорил и смеялся громче всех и имел такой вид, как будто собирался поднять одной рукой что-то очень тяжелое и удивить этим весь мир. Его шальной насмешливый взгляд скользил по дороге, по обозу и по небу, ни на чем не останавливался и, казалось, искал, кого бы еще убить от нечего делать и над чем бы посмеяться. По-видимому, он никого не боялся, ничем не стеснял себя и, вероятно, совсем не интересовался мнением Егорушки… А Егорушка уж всей душой ненавидел его русую голову, чистое лицо и силу, с отвращением и страхом слушал его смех и придумывал, какое бы бранное слово сказать ему в отместку.

    Пантелей тоже подошел к ведру. Он вынул из кармана зеленый лампадный стаканчик, вытер его тряпочкой, зачерпнул им из ведра и выпил, потом еще раз зачерпнул, завернул стаканчик в тряпочку и положил его обратно в карман.

    — Дед, зачем ты пьешь из лампадки? — удивился Егорушка.

    — Кто пьет из ведра, а кто из лампадки, — ответил уклончиво старик. — Каждый по-своему… Ты из ведра пьешь, ну и пей на здоровье…

    — Голубушка моя, матушка-красавица, — заговорил вдруг Вася ласковым, плачущим голосом. — Голубушка моя!

    Глаза его были устремлены вдаль, они замаслились, улыбались, и лицо приняло такое же выражение, какое у него было ранее, когда он глядел на Егорушку.

    — Кому это ты? — спросил Кирюха.

    — Лисичка-матушка… легла на спину и играет, словно собачка…

    Все стали смотреть вдаль и искать глазами лисицу, но ничего не нашли. Один только Вася видел что-то своими мутными серыми глазками и восхищался. Зрение у него, как потом убедился Егорушка, было поразительно острое. Он видел так хорошо, что бурая пустынная степь была для него всегда полна жизни и содержания. Стоило ему только вглядеться в даль, чтобы увидеть лисицу, зайца, дрохву или другое какое-нибудь животное, держащее себя подальше от людей. Немудрено увидеть убегающего зайца или летящую дрохву — это видел всякий, проезжавший степью, — но не всякому доступно видеть диких животных в их домашней жизни, когда они не бегут, не прячутся и не глядят встревоженно по сторонам. А Вася видел играющих лисиц, зайцев, умывающихся лапками, дрохв, расправляющих крылья, стрепетов, выбивающих свои «точки». Благодаря такой остроте зрения, кроме мира, который видели все, у Васи был еще другой мир, свой собственный, никому не доступный и, вероятно, очень хороший, потому что, когда он глядел и восхищался, трудно было не завидовать ему.

    Когда обоз тронулся дальше, в церкви зазвонили к обедне.

    V

    Обоз расположился в стороне от деревни на берегу реки. Солнце жгло по-вчерашнему, воздух был неподвижен и уныл. На берегу стояло несколько верб, но тень от них падала не на землю, а на воду, где пропадала даром, в тени же под возами было душно и скучно. Вода, голубая оттого, что в ней отражалось небо, страстно манила, к себе.

    Подводчик Степка, на которого только теперь обратил внимание Егорушка, восемнадцатилетний мальчик-хохол, в длинной рубахе, без пояса и в широких шароварах навыпуск, болтавшихся при ходьбе как флаги, быстро разделся, сбежал вниз по крутому бережку и бултыхнулся в воду. Он раза три нырнул, потом поплыл на спине и закрыл от удовольствия глаза. Лицо его улыбалось и морщилось, как будто ему было щекотно, больно и смешно.

    В жаркий день, когда некуда деваться от зноя и духоты, плеск воды и громкое дыхание купающегося человека действуют на слух, как хорошая музыка. Дымов и Кирюха, глядя на Степку, быстро разделись и, один за другим, с громким смехом и предвкушая наслаждение, попадали в воду. И тихая, скромная речка огласилась фырканьем, плеском и криком. Кирюха кашлял, смеялся и кричал так, как будто его хотели утопить, а Дымов гонялся за ним и старался схватить его за ногу.

    — Ге-ге-ге! — кричал он. — Лови, держи его!

    Кирюха хохотал и наслаждался, но выражение лица у него было такое же, как и на суше: глупое, ошеломленное, как будто кто незаметно подкрался к нему сзади и хватил его обухом по голове. Егорушка тоже разделся, но не спускался вниз по бережку, а разбежался и полетел с полуторасаженной вышины. Описав в воздухе дугу, он упал в воду, глубоко погрузился, но дна не достал; какая-то сила, холодная и приятная наощупь, подхватила его и понесла обратно наверх. Он вынырнул и, фыркая, пуская пузыри, открыл глаза; но на реке как раз возле его лица отражалось солнце. Сначала ослепительные искры, потом радуги и темные пятна заходили в его глазах; он поспешил опять нырнуть, открыл в воде глаза и увидел что-то мутно-зеленое, похожее на небо в лунную ночь. Опять та же сила, не давая ему коснуться дна и побыть в прохладе, понесла его наверх, он вынырнул и вздохнул так глубоко, что стало просторно и свежо не только в груди, но даже в животе. Потом, чтобы взять от воды всё, что только можно взять, он позволял себе всякую роскошь: лежал на спине и нежился, брызгался, кувыркался, плавал и на животе, и боком, и на спине, и встоячую — как хотел, пока не утомился. Другой берег густо порос камышом, золотился на солнце, и камышовые цветы красивыми кистями наклонились к воде. На одном месте камыш вздрагивал, кланялся своими цветами и издавал треск — то Степка и Кирюха «драли» раков.

    — Рак! Гляди, братцы: рак! — закричал торжествующе Кирюха и показал действительно рака.

    Егорушка поплыл к камышу, нырнул и стал шарить около камышовых кореньев. Копаясь в жидком, осклизлом иле, он нащупал что-то острое и противное, может быть, и в самом деле рака, но в это время кто-то схватил его за ногу и потащил наверх. Захлебываясь и кашляя, Егорушка открыл глаза и увидел перед собой мокрое смеющееся лицо озорника Дымова. Озорник тяжело дышал и, судя по глазам, хотел продолжать шалить. Он крепко держал Егорушку за ногу и уж поднял другую руку, чтобы схватить его за шею, но Егорушка с отвращением и со страхом, точно брезгуя и боясь, что силач его утопит, рванулся от него и проговорил:

    — Дурак! Я тебе в морду дам!

    Чувствуя, что этого недостаточно для выражения ненависти, он подумал и прибавил:

    — Мерзавец! Сукин сын!

    А Дымов, как ни в чем не бывало, уже не замечал Егорушки, а плыл к Кирюхе и кричал:

    — Ге-ге-гей! Давайте рыбу ловить! Ребята, рыбу ловить!

    — А что ж? — согласился Кирюха. — Должно, тут много рыбы…

    — Степка, побеги на деревню, попроси у мужиков бредня!

    — Не дадут!

    — Дадут! Ты попроси! Скажи, чтоб они заместо Христа ради, потому мы всё равно — странники.

    — Это верно!

    Степка вылез из воды, быстро оделся и без шапки, болтая своими широкими шароварами, побежал к деревне. После столкновения с Дымовым вода потеряла уже для Егорушки всякую прелесть. Он вылез и стал одеваться. Пантелей и Вася сидели на крутом берегу, свесив вниз ноги, и глядели на купающихся. Емельян голый стоял по колена в воде у самого берега, держался одной рукой за траву, чтобы не упасть, а другою гладил себя по телу. С костистыми лопатками, с шишкой под глазом, согнувшийся и явно трусивший воды, он представлял из себя смешную фигуру. Лицо у него было серьезное, строгое, глядел он на воду сердито, как будто собирался выбранить ее за то, что она когда-то простудила его в Донце и отняла у него голос.

    — А ты отчего не купаешься? — спросил Егорушка у Васи.

    — А так… Не люблю… — ответил Вася.

    — Отчего это у тебя подбородок распух?

    — Болит… Я, паничек, на спичечной фабрике работал… Доктор сказывал, что от этого самого у меня и черлюсть пухнет. Там воздух нездоровый. А кроме меня, еще у троих ребят черлюсть раздуло, а у одного так совсем сгнила.

    Скоро вернулся Степка с бреднем. Дымов и Кирюха от долгого пребывания в воде стали лиловыми и охрипли, но за рыбную ловлю принялись с охотой. Сначала они пошли по глубокому месту, вдоль камыша; тут Дымову было по шею, а малорослому Кирюхе с головой; последний захлебывался и пускал пузыри, а Дымов, натыкаясь на колючие корни, падал и путался в бредне, оба барахтались и шумели, и из их рыбной ловли выходила одна шалость.

    — Глыбоко, — хрипел Кирюха. — Ничего не поймаешь!

    — Не дергай, чёрт! — кричал Дымов, стараясь придать бредню надлежащее положение. — Держи руками!

    — Тут вы не поймаете! — кричал им с берега Пантелей. — Только рыбу пужаете, дурни! Забирайте влево! Там мельчее!

    Раз над бреднем блеснула крупная рыбешка; все ахнули, а Дымов ударил кулаком по тому месту, где она исчезла, и на лице его выразилась досада.

    — Эх! — крикнул Пантелей и притопнул ногами. — Прозевали чикамаса! Ушел!

    Забирая влево, Дымов и Кирюха мало-помалу выбрались на мелкое, и тут ловля пошла настоящая. Они забрели от подвод шагов на триста; видно было, как они, молча и еле двигая ногами, стараясь забирать возможно глубже и поближе к камышу, волокли бредень, как они, чтобы испугать рыбу и загнать ее к себе в бредень, били кулаками по воде и шуршали в камыше. От камыша они шли к другому берегу, тащили там бредень, потом с разочарованным видом, высоко поднимая колена, шли обратно к камышу. О чем-то они говорили, но о чем — не было слышно. А солнце жгло им в спины, кусались мухи, и тела их из лиловых стали багровыми. За ними с ведром в руках, засучив рубаху под самые подмышки и держа ее зубами за подол, ходил Степка. После каждой удачной ловли он поднимал вверх какую-нибудь рыбу и, блестя ею на солнце, кричал:

    — Поглядите, какой чикамас! Таких уж штук пять есть!

    Видно было, как, вытащив бредень, Дымов, Кирюха и Степка всякий раз долго копались в иле, что-то клали в ведро, что-то выбрасывали; изредка что-нибудь попавшее в бредень они брали с рук на руки, рассматривали с любопытством, потом тоже бросали…

    — Что там? — кричали им с берега.

    Степка что-то отвечал, но трудно было разобрать его слова. Вот он вылез из воды и, держа ведро обеими руками, забывая опустить рубаху, побежал к подводам.

    — Уже полное! — кричал он, тяжело дыша. — Давайте другое!

    Егорушка заглянул в ведро: оно было полно; из воды высовывала свою некрасивую морду молодая щука, а возле нее копошились раки и мелкие рыбешки. Егорушка запустил руку на дно и взболтал воду; щука исчезла под раками, а вместо нее всплыли наверх окунь и линь. Вася тоже заглянул в ведро. Глаза его замаслились и лицо стало ласковым, как раньше, когда он видел лисицу. Он вынул что-то из ведра, поднес ко рту и стал жевать. Послышалось хрустенье.

    — Братцы, — удивился Степка, — Васька пискаря живьем ест! Тьфу!

    — Это не пискарь, а бобырик, — покойно ответил Вася, продолжая жевать.

    Он вынул изо рта рыбий хвостик, ласково поглядел на него и опять сунул в рот. Пока он жевал и хрустел зубами, Егорушке казалось, что он видит перед собой не человека. Пухлый подбородок Васи, его тусклые глаза, необыкновенно острое зрение, рыбий хвостик во рту и ласковость, с какою он жевал пискаря, делали его похожим на животное.

    Егорушке стало скучно возле него. Да и рыбная ловля уже кончилась. Он прошелся около возов, подумал и от скуки поплелся к деревне.

    Немного погодя он уже стоял в церкви и, положив лоб на чью-то спину, пахнувшую коноплей, слушал, как пели на клиросе. Обедня уже близилась к концу. Егорушка ничего не понимал в церковном пении и был равнодушен к нему. Он послушал немного, зевнул и стал рассматривать затылки и спины. В одном затылке, рыжем и мокром от недавнего купанья, он узнал Емельяна. Затылок был выстрижен под скобку и выше, чем принято; виски были тоже выстрижены выше, чем следует, и красные уши Емельяна торчали, как два лопуха, и, казалось, чувствовали себя не на своем месте. Глядя на затылок и на уши, Егорушка почему-то подумал, что Емельян, вероятно, очень несчастлив. Он вспомнил его дирижирование, сиплый голос, робкий вид во время купанья и почувствовал к нему сильную жалость. Ему захотелось сказать что-нибудь ласковое.

    — А я здесь! — сказал он, дернув его за рукав.

    Люди, поющие в хоре тенором или басом, особенно те, которым хоть раз в жизни приходилось дирижировать, привыкают смотреть на мальчиков строго и нелюдимо.

    Эту привычку не оставляют они и потом, переставая быть певчими. Обернувшись к Егорушке, Емельян поглядел на него исподлобья и сказал:

    — Не балуйся в церкви!

    Затем Егорушка пробрался вперед, поближе к иконостасу. Тут он увидел интересных людей. Впереди всех по правую сторону на ковре стояли какие-то господин и дама. Позади них стояло по стулу. Господин был одет в свежевыглаженную чечунчовую пару, стоял неподвижно, как солдат, отдающий честь, и высоко держал свой синий, бритый подбородок. В его стоячих воротничках, в синеве подбородка, в небольшой лысине и в трости чувствовалось очень много достоинства. От избытка достоинства шея его была напряжена и подбородок тянуло вверх с такой силой, что голова, казалось, каждую минуту готова была оторваться и полететь вверх. А дама, полная и пожилая, в белой шелковой шали, склонила голову набок и глядела так, как будто только что сделала кому-то одолжение и хотела сказать: «Ах, не беспокойтесь благодарить! Я этого не люблю…» Вокруг ковра густой стеной стояли хохлы.

    Егорушка подошел к иконостасу и стал прикладываться к местным иконам. Перед каждым образом он не спеша клал земной поклон, не вставая с земли, оглядывался назад на народ, потом вставал и прикладывался. Прикосновение лбом к холодному полу доставляло ему большое удовольствие. Когда из алтаря вышел сторож с длинными щипцами, чтобы тушить свечи, Егорушка быстро вскочил с земли и побежал к нему.

    — Раздавали уж просфору? — спросил он.

    — Нету, нету… — угрюмо забормотал сторож. — Нечего тут…

    Обедня кончилась. Егорушка не спеша вышел из церкви и пошел бродить по площади. На своем веку перевидал он немало деревень, площадей и мужиков, и всё, что теперь попадалось ему на глаза, совсем не интересовало его. От нечего делать, чтобы хоть чем-нибудь убить время, он зашел в лавку, над дверями которой висела широкая кумачовая полоса. Лавка состояла из двух просторных, плохо освещенных половин: в одной продавались красный товар и бакалея, а в другой стояли бочки с дегтем и висели на потолке хомуты; из той, другой, шел вкусный запах кожи и дегтя. Пол в лавке был полит; поливал его, вероятно, большой фантазер и вольнодумец, потому что он весь был покрыт узорами и кабалистическими знаками. За прилавком, опершись животом о конторку, стоял откормленный лавочник с широким лицом и с круглой бородой, по-видимому великоросс. Он пил чай вприкуску и после каждого глотка испускал глубокий вздох. Лицо его выражало совершенное равнодушие, но в каждом вздохе слышалось: «Ужо погоди, задам я тебе!»

    — Дай мне на копейку подсолнухов! — обратился к нему Егорушка.

    Лавочник поднял брови, вышел из-за прилавка и всыпал в карман Егорушки на копейку подсолнухов, причем мерой служила пустая помадная баночка. Егорушке не хотелось уходить. Он долго рассматривал ящики с пряниками, подумал и спросил, указывая на мелкие вяземские пряники, на которых от давности лет выступила ржавчина:

    — Почем эти пряники?

    — Копейка пара.

    Егорушка достал из кармана пряник, подаренный ему вчера еврейкой, и спросил:

    — А такие пряники у тебя почем?

    Лавочник взял в руки пряник, оглядел его со всех сторон и поднял одну бровь.

    — Такие? — спросил он.

    Потом поднял другую бровь, подумал и ответил:

    — Три копейки пара…

    Наступило молчание.

    — Вы чьи? — спросил лавочник, наливая себе чаю из красного медного чайника.

    — Племянник Ивана Иваныча.

    — Иваны Иванычи разные бывают, — вздохнул лавочник; он поглядел через Егорушкину голову на дверь, помолчал и спросил: — Чайку не желаете ли?

    — Пожалуй… — согласился Егорушка с некоторой неохотой, хотя чувствовал сильную тоску по утреннем чае.

    Лавочник налил ему стакан и подал вместе с огрызенным кусочком сахару. Егорушка сел на складной стул и стал пить. Он хотел еще спросить, сколько стоит фунт миндаля в сахаре, и только что завел об этом речь, как вошел покупатель, и хозяин, отставив в сторону свой стакан, занялся делом. Он повел покупателя в ту половину, где пахло дегтем, и долго о чем-то разговаривал с ним. Покупатель, человек, по-видимому, очень упрямый и себе на уме, всё время в знак несогласия мотал головой и пятился к двери. Лавочник убедил его в чем-то и начал сыпать ему овес в большой мешок.

    — Хиба це овес? — сказал печально покупатель. — Це не овес, а полова, курам на смих… Ни, пиду к Бондаренку!

    Когда Егорушка вернулся к реке, на берегу дымил небольшой костер. Это подводчики варили себе обед. В дыму стоял Степка и большой зазубренной ложкой мешал в котле. Несколько в стороне, с красными от дыма глазами, сидели Кирюха и Вася и чистили рыбу. Перед ними лежал покрытый илом и водорослями бредень, на котором блестела рыба и ползали раки.

    Недавно вернувшийся из церкви Емельян сидел рядом с Пантелеем, помахивал рукой и едва слышно напевал сиплым голоском: «Тебе поем…» Дымов бродил около лошадей.

    Кончив чистить, Кирюха и Вася собрали рыбу и живых раков в ведро, всполоснули и из ведра вывалили всё в кипевшую воду.

    — Класть сала? — спросил Степка, снимая ложкой пену.

    — Зачем? Рыба свой сок пустит, — ответил Кирюха.

    Перед тем, как снимать с огня котел, Степка всыпал в воду три пригоршни пшена и ложку соли; в заключение он попробовал, почмокал губами, облизал ложку и самодовольно крякнул — это значило, что каша уже готова.

    Все, кроме Пантелея, сели вокруг котла и принялись работать ложками.

    — Вы! Дайте парнишке ложку! — строго заметил Пантелей. — Чай, небось, тоже есть хочет!

    — Наша еда мужицкая!.. — вздохнул Кирюха.

    — И мужицкая пойдет во здравие, была бы охота.

    Егорушке дали ложку. Он стал есть, но не садясь, а стоя у самого котла и глядя в него, как в яму. От каши пахло рыбной сыростью, то и дело среди пшена попадалась рыбья чешуя; раков нельзя было зацепить ложкой, и обедавшие доставали их из котла прямо руками; особенно не стеснялся в этом отношении Вася, который мочил в каше не только руки, но и рукава. Но каша все-таки показалась Егорушке очень вкусной и напоминала ему раковый суп, который дома в постные дни варила его мамаша. Пантелей сидел в стороне и жевал хлеб.

    — Дед, а ты чего не ешь? — спросил его Емельян.

    — Не ем я раков… Ну их! — сказал старик и брезгливо отвернулся.

    Пока ели, шел общий разговор. Из этого разговора Егорушка понял, что у всех его новых знакомых, несмотря на разницу лет и характеров, было одно общее, делавшее их похожими друг на друга: все они были люди с прекрасным прошлым и с очень нехорошим настоящим; о своем прошлом они, все до одного, говорили с восторгом, к настоящему же относились почти с презрением. Русский человек любит вспоминать, но не любит жить; Егорушка еще не знал этого, и, прежде чем каша была съедена, он уж глубоко верил, что вокруг котла сидят люди, оскорбленные и обиженные судьбой. Пантелей рассказывал, что в былое время, когда еще не было железных дорог, он ходил с обозами в Москву и в Нижний, зарабатывал так много, что некуда было девать денег. А какие в то время были купцы, какая рыба, как всё было дешево! Теперь же дороги стали короче, купцы скупее, народ беднее, хлеб дороже, всё измельчало и сузилось до крайности. Емельян говорил, что прежде он служил в Луганском заводе в певчих, имел замечательный голос и отлично читал ноты, теперь же он обратился в мужика и кормится милостями брата, который посылает его со своими лошадями и берет себе за это половину заработка. Вася когда-то служил на спичечной фабрике; Кирюха жил в кучерах у хороших людей и на весь округ считался лучшим троечником. Дымов, сын зажиточного мужика, жил в свое удовольствие, гулял и не знал горя, но едва ему минуло двадцать лет, как строгий, крутой отец, желая приучить его к делу и боясь, чтобы он дома не избаловался, стал посылать его в извоз как бобыля-работника. Один Степка молчал, но и по его безусому лицу видно было, что прежде жилось ему гораздо лучше, чем теперь.

    Вспомнив об отце, Дымов перестал есть и нахмурился. Он исподлобья оглядел товарищей и остановил свой взгляд на Егорушке.

    — Ты, нехристь, сними шапку! — сказал он грубо. — Нешто можно в шапке есть? А еще тоже барин!

    Егорушка снял шляпу и не сказал ни слова, но уж не понимал вкуса каши и не слышал, как вступились за него Пантелей и Вася. В его груди тяжело заворочалась злоба против озорника, и он порешил во что бы то ни стало сделать ему какое-нибудь зло.

    После обеда все поплелись к возам и повалились в тень.

    — Дед, скоро мы поедем? — спросил Егорушка у Пантелея.

    — Когда бог даст, тогда и поедем… Сейчас не поедешь, жарко… Ох, господи твоя воля, владычица… Ложись, парнишка!

    Скоро из-под возов послышался храп. Егорушка хотел было опять пойти в деревню, но подумал, позевал и лег рядом со стариком.

    VI

    Обоз весь день простоял у реки и тронулся с места, когда садилось солнце.

    Опять Егорушка лежал на тюке, воз тихо скрипел и покачивался, внизу шел Пантелей, притопывал ногами, хлопал себя по бедрам и бормотал; в воздухе по-вчерашнему стрекотала степная музыка.

    Егорушка лежал на спине и, заложив руки под голову, глядел вверх на небо. Он видел, как зажглась вечерняя заря, как потом она угасала; ангелы-хранители, застилая горизонт своими золотыми крыльями, располагались на ночлег; день прошел благополучно, наступила тихая, благополучная ночь, и они могли спокойно сидеть у себя дома на небе… Видел Егорушка, как мало-помалу темнело небо и опускалась на землю мгла, как засветились одна за другой звезды.

    Когда долго, не отрывая глаз, смотришь на глубокое небо, то почему-то мысли и душа сливаются в сознание одиночества. Начинаешь чувствовать себя непоправимо одиноким, и всё то, что считал раньше близким и родным, становится бесконечно далеким и не имеющим цены. Звезды, глядящие с неба уже тысячи лет, само непонятное небо и мгла, равнодушные к короткой жизни человека, когда остаешься с ними с глазу на глаз и стараешься постигнуть их смысл, гнетут душу своим молчанием; приходит на мысль то одиночество, которое ждет каждого из нас в могиле, и сущность жизни представляется отчаянной, ужасной…

    Егорушка думал о бабушке, которая спит теперь на кладбище под вишневыми деревьями; он вспомнил, как она лежала в гробу с медными пятаками на глазах, как потом ее прикрыли крышкой и опустили в могилу; припомнился ему и глухой стук комков земли о крышку… Он представил себе бабушку в тесном и темном гробу, всеми оставленную и беспомощную. Его воображение рисовало, как бабушка вдруг просыпается и, не понимая, где она, стучит в крышку, зовет на помощь и, в конце концов, изнемогши от ужаса, опять умирает. Вообразил он мертвыми мамашу, о. Христофора, графиню Драницкую, Соломона. Но как он ни старался вообразить себя самого в темной могиле, вдали от дома, брошенным, беспомощным и мертвым, это не удавалось ему; лично для себя он не допускал возможности умереть и чувствовал, что никогда не умрет…

    А Пантелей, которому пора уже было умирать, шел внизу и делал перекличку своим мыслям.

    — Ничего… хорошие господа… — бормотал он. — Повезли парнишку в ученье, а как он там, не слыхать про то… В Славяносербском, говорю, нету такого заведения, чтоб до большого ума доводить… Нету, это верно… А парнишка хороший, ничего… Вырастет, отцу будет помогать. Ты, Егорий, теперь махонький, а станешь большой, отца-мать кормить будешь. Так от бога положено… Чти отца твоего и матерь твою… У меня у самого были детки, да погорели… И жена сгорела, и детки… Это верно, под Крещенье ночью загорелась изба… Меня-то дома не было, я в Орел ездил. В Орел… Марья-то выскочила на улицу, да вспомнила, что дети в избе спят, побежала назад и сгорела с детками… Да… На другой день одни только косточки нашли.

    Около полуночи подводчики и Егорушка опять сидели вокруг небольшого костра. Пока разгорался бурьян, Кирюха и Вася ходили за водой куда-то в балочку; они исчезли в потемках, но всё время слышно было, как они звякали ведрами и разговаривали; значит, балочка была недалеко. Свет от костра лежал на земле большим мигающим пятном; хотя и светила луна, но за красным пятном всё казалось непроницаемо черным. Подводчикам свет бил в глаза, и они видели только часть большой дороги; в темноте едва заметно в виде гор неопределенной формы обозначались возы с тюками и лошади. В двадцати шагах от костра, на границе дороги с полем стоял деревянный могильный крест, покосившийся в сторону. Егорушка, когда еще не горел костер и можно было видеть далеко, заметил, что точно такой же старый, покосившийся крест стоял на другой стороне большой дороги.

    Вернувшись с водой, Кирюха и Вася налили полный котел и укрепили его на огне. Степка с зазубренной ложкой в руках занял свое место в дыму около котла и, задумчиво глядя на воду, стал дожидаться, пока покажется пена. Пантелей и Емельян сидели рядом, молчали и о чем-то думали. Дымов лежал на животе, подперев кулаками голову, и глядел на огонь; тень от Степки прыгала по нем, отчего красивое лицо его то покрывалось потемками, то вдруг вспыхивало… Кирюха и Вася бродили поодаль и собирали для костра бурьян и берест. Егорушка, заложив руки в карманы, стоял около Пантелея и смотрел, как огонь ел траву.

    Все отдыхали, о чем-то думали, мельком поглядывали на крест, по которому прыгали красные пятна. В одинокой могиле есть что-то грустное, мечтательное и в высокой степени поэтическое… Слышно, как она молчит, и в этом молчании чувствуется присутствие души неизвестного человека, лежащего под крестом. Хорошо ли этой душе в степи? Не тоскует ли она в лунную ночь? А степь возле могилы кажется грустной, унылой и задумчивой, трава печальней и кажется, что кузнецы кричат сдержанней… И нет того прохожего, который не помянул бы одинокой души и не оглядывался бы на могилу до тех пор, пока она не останется далеко позади и не покроется мглою…

    — Дед, зачем это крест стоит? — спросил Егорушка.

    Пантелей поглядел на крест, потом на Дымова и спросил:

    — Микола, это, бывает, не то место, где косари купцов убили?

    Дымов нехотя приподнялся на локте, посмотрел на дорогу и ответил:

    — Оно самое…

    Наступило молчание. Кирюха затрещал сухой травой, смял ее в ком и сунул под котел. Огонь ярче вспыхнул; Степку обдало черным дымом, и в потемках по дороге около возов пробежала тень от креста.

    — Да, убили… — сказал нехотя Дымов. — Купцы, отец с сыном, ехали образа продавать. Остановились тут недалече в постоялом дворе, что теперь Игнат Фомин держит. Старик выпил лишнее и стал хвалиться, что у него с собой денег много. Купцы, известно, народ хвастливый, не дай бог… Не утерпит, чтоб не показать себя перед нашим братом в лучшем виде. А в ту пору на постоялом дворе косари ночевали. Ну, услыхали это они, как купец хвастает, и взяли себе во внимание.

    — О, господи… владычица! — вздохнул Пантелей.

    — На другой день чуть свет, — продолжал Дымов, — купцы собрались в дорогу, а косари с ними ввязались. «Пойдем, ваше степенство, вместе. Веселей, да и опаски меньше, потому здесь место глухое…» Купцы, чтоб образов не побить, шагом ехали, а косарям это на руку…

    Дымов стал на колени и потянулся.

    — Да, — продолжал он, зевая. — Всё ничего было, а как только купцы доехали до этого места, косари и давай чистить их косами. Сын, молодец был, выхватил у одного косу и тоже давай чистить… Ну, конечно, те одолели, потому их человек восемь было. Изрезали купцов так, что живого места на теле не осталось; кончили свое дело и стащили с дороги обоих, отца на одну сторону, а сына на другую. Супротив этого креста на той стороне еще другой крест есть… Цел ли — не знаю… Отсюда не видать.

    — Цел, — сказал Кирюха.

    — Сказывают, денег потом нашли мало.

    — Мало, — подтвердил Пантелей. — Рублей сто нашли.

    — Да, а трое из них потом померли, потому купец их тоже больно косой порезал… Кровью сошли. Одному купец руку отхватил, так тот, сказывают, версты четыре без руки бежал и под самым Куриковым его на бугорочке нашли. Сидит на корточках, голову на колени положил, словно задумавшись, а поглядели — в нем души нет, помер…

    — По кровяному следу его нашли… — сказал Пантелей.

    Все посмотрели на крест, и опять наступила тишина. Откуда-то, вероятно из балочки, донесся грустный крик птицы: «Сплю! сплю! сплю!..»

    — Злых людей много на свете, — сказал Емельян.

    — Много, много! — подтвердил Пантелей и придвинулся поближе к огню с таким выражением, как будто ему становилось жутко. — Много, — продолжал он вполголоса. — Перевидал я их на своем веку видимо-невидимо… Злых-то людей… Святых и праведных видел много, а грешных и не перечесть… Спаси и помилуй, царица небесная… Помню раз, годов тридцать назад, а может и больше, вез я купца из Моршанска. Купец был славный, видный из себя и при деньгах… купец-то… Хороший человек, ничего… Вот, стало быть, ехали мы и остановились ночевать в постоялом дворе. А в России постоялые дворы не то, что в здешнем краю. Там дворы крытые на манер базов, или, скажем, как клуни в хороших экономиях. Только клуни повыше будут. Ну, остановились мы и ничего себе. Купец мой в комнатке, я при лошадях, и всё как следует быть. Так вот, братцы, помолился я богу, чтоб, значит, спать, и пошел походить по двору. А ночь была темная, зги не видать, хоть не гляди вовсе. Прошелся я этак немножко, вот как до возов примерно, и вижу — огонь брезжится. Что за притча? Кажись, и хозяева давно спать положились, и акромя меня с купцом других постояльцев не было… Откуда огню быть? Взяло меня сумнение… Подошел я поближе… к огню-то… Господи, помилуй и спаси, царица небесная! Смотрю, а у самой земли окошечко с решеткой… в доме-то… Лег я на землю и поглядел; как поглядел, так по всему моему телу и пошел мороз…

    Кирюха, стараясь не шуметь, сунул в костер пук бурьяна. Дождавшись, когда бурьян перестал трещать и шипеть, старик продолжал.

    — Поглядел я туда, а там подвал, большой такой, темный да сумный… На бочке фонарик горит. Посреди подвала стоят человек десять народу в красных рубахах, засучили рукава и длинные ножики точат… Эге! Ну, значит, мы в шайку попали, к разбойникам… Что тут делать? Побег я к купцу, разбудил его потихоньку и говорю: «Ты, говорю, купец, не пужайся, а дело наше плохо… Мы, говорю, в разбойничье гнездо попали». Он сменился с лица и спрашивает: «Что ж мы теперь, Пантелей, делать станем? При мне денег сиротских много… Насчет души, говорит, моей волен господь бог, не боюсь помереть, а, говорит, страшно сиротские деньги загубить…» Что тут прикажешь делать? Ворота запертые, некуда ни выехать, ни выйти… Будь забор, через забор перелезть можно, а то двор крытый!.. — «Ну, говорю, купец, ты не пужайся, а молись богу. Может, господь не захочет сирот обижать. Оставайся, говорю, и виду не подавай, а я тем временем, может, и придумаю что…» Ладно… Помолился я богу, и наставил меня бог на ум… Взлез я на свой тарантас и тихонько… тихонько, чтоб никто не слыхал, стал обдирать солому в стрехе, проделал дырку и вылез наружу. Наружу-то… Потом прыгнул я с крыши и побег по дороге, что есть духу. Бежал я, бежал, замучился до смерти… Может, верст пять пробежал одним духом, а то и больше… Благодарить бога, вижу — стоит деревня. Подбежал я к избе, стал стучать в окно. «Православные, говорю, так и так, мол, не дайте христианскую душу загубить…» Побудил всех… Собрались мужики и пошли со мной… Кто с веревкой, кто с дубьем, кто с вилами… Сломали мы это в постоялом дворе ворота и сейчас в подвал… А разбойники ножики-то уж поточили и собрались купца резать. Забрали их мужики всех, как есть, перевязали и повели к начальству. Купец им на радостях три сотенных пожертвовал, а мне пять лобанчиков дал и имя мое в поминанье к себе записал. Сказывают, потом в подвале костей человечьих нашли видимо-немдимо. Костей-то… Они, значит, грабили народ, а потом зарывали, чтоб следов не было… Ну, потом их в Моршанске через палачей наказывали.

    Пантелей кончил рассказ и оглядел своих слушателей. Те молчали и смотрели на него. Вода уже кипела, и Степка снимал пену.

    — Сало-то готово? — спросил его шёпотом Кирюха.

    — Погоди маленько… Сейчас.

    Степка, не отрывая глаз от Пантелея и как бы боясь, чтобы тот не начал без него рассказывать, побежал к возам; скоро он вернулся с небольшой деревянной чашкой и стал растирать в ней свиное сало.

    — Ехал я в другой раз тоже с купцом… — продолжал

    Пантелей по-прежнему вполголоса и не мигая глазами. — Звали его, как теперь помню, Петр Григорьич. Хороший был человек… купец-то… Остановились мы таким же манером на постоялом дворе… Он в комнатке, я при лошадях… Хозяева, муж и жена, народ как будто хороший, ласковый, работники тоже словно бы ничего, а только, братцы, не могу спать, чует мое сердце! Чует, да и шабаш. И ворота отпертые, и народу кругом много, а всё как будто страшно, не по себе. Все давно позаснули, уж совсем ночь, скоро вставать надо, а я один только лежу у себя в кибитке и глаз не смыкаю, словно сыч какой. Только, братцы, это самое, слышу: туп! туп! туп! Кто-то к кибитке крадется. Высовываю голову, гляжу — стоит баба в одной рубахе, босая… — «Что тебе, говорю, бабочка?» А она вся трясется, это самое, лица на ей нет… — «Вставай, говорит, добрый человек! Беда… Хозяева лихо задумали… Хотят твоего купца порешить. Сама, говорит, слыхала, как хозяин с хозяйкой шептались…» Ну, недаром сердце болело! — «Кто же ты сама?» — спрашиваю. — «А я, говорит, ихняя стряпуха…» Ладно… Вылез я из кибитки и пошел к купцу. Разбудил его и говорю: «Так и так, говорю, Петр Григорьич, дело не совсем чисто… Успеешь, ваше степенство, выспаться, а теперь, пока есть время, одевайся, говорю, да подобру-здорову подальше от греха…» Только что он стал одеваться, как дверь отворилась, и здравствуйте… гляжу — мать царица! — входят к нам в комнатку хозяин с хозяйкой и три работника… Значит, и работников подговорили… Денег у купца много, так вот, мол, поделим… У всех у пятерых в руках по ножику длинному… По ножику-то… Запер хозяин на замок двери и говорит: «Молитесь, проезжие, богу… А ежели, говорит, кричать станете, то и помолиться не дадим перед смертью…» Где уж тут кричать? У нас от страху и глотку завалило, не до крику тут… Купец заплакал и говорит: «Православные! Вы, говорит, порешили меня убить, потому на мои деньги польстились. Так тому и быть, не я первый, не я последний; много уж нашего брата-купца на постоялых дворах перерезано. Но за что же, говорит, братцы православные, моего извозчика убивать? Какая ему надобность за мои деньги муки принимать?» И так это жалостно говорит! А хозяин ему: «Ежели, говорит, мы его в живых оставим, так он первый на нас доказчик. Всё равно, говорит, что одного убить, что двух. Семь бед, один ответ… Молитесь богу, вот и всё тут, а разговаривать нечего!» Стали мы с купцом рядышком на коленки, заплакали и давай бога молить. Он деток своих вспоминает, я в ту пору еще молодой был, жить хотел… Глядим на образа, молимся, да так жалостно, что и теперь слеза бьет… А хозяйка, баба-то, глядит на нас и говорит: «Вы же, говорит, добрые люди, не поминайте нас на том свете лихом и не молите бога на нашу голову, потому мы это от нужды». Молились мы, молились, плакали, плакали, а бог-то нас и услышал. Сжалился, значит… В самый раз, когда хозяин купца за бороду взял, чтоб, значит, ножиком его по шее полоснуть, вдруг кто-то ка-ак стукнет со двора по окошку! Все мы так и присели, а у хозяина руки опустились… Постучал кто-то по окошку да как закричит: «Петр Григорьич, кричит, ты здесь? Собирайся, поедем!» Видят хозяева, что за купцом приехали, испужались и давай бог ноги… А мы скорей на двор, запрягли и — только нас и видели…

    — Кто же это в окошко стучал? — спросил Дымов.

    — В окошко-то? Должно, угодник божий или ангел. Потому акромя некому… Когда мы выехали со двора, на улице ни одного человека не было… Божье дело!

    Пантелей рассказал еще кое-что, и во всех его рассказах одинаково играли роль «длинные ножики» и одинаково чувствовался вымысел. Слышал ли он эти рассказы от кого-нибудь другого, или сам сочинил их в далеком прошлом и потом, когда память ослабела, перемешал пережитое с вымыслом и перестал уметь отличать одно от другого? Всё может быть, но странно одно, что теперь и во всю дорогу он, когда приходилось рассказывать, отдавал явное предпочтение вымыслам и никогда не говорил о том, что было пережито. Теперь Егорушка всё принимал за чистую монету и верил каждому слову, впоследствии же ему казалось странным, что человек, изъездивший на своем веку всю Россию, видевший и знавший многое, человек, у которого сгорели жена и дети, обесценивал свою богатую жизнь до того, что всякий раз, сидя у костра, или молчал, или же говорил о том, чего не было.

    За кашей все молчали и думали о только что слышанном. Жизнь страшна и чудесна, а потому какой страшный рассказ ни расскажи на Руси, как ни украшай его разбойничьими гнездами, длинными ножиками и чудесами, он всегда отзовется в душе слушателя былью, и разве только человек, сильно искусившийся на грамоте, недоверчиво покосится, да и то смолчит. Крест у дороги, темные тюки, простор и судьба людей, собравшихся у костра, — всё это само по себе было так чудесно и страшно, что фантастичность небылицы или сказки бледнела и сливалась с жизнью.

    Все ели из котла, Пантелей же сидел в стороне особняком и ел кашу из деревянной чашечки. Ложка у него была не такая, как у всех, а кипарисовая и с крестиком. Егорушка, глядя на него, вспомнил о лампадном стаканчике и спросил тихо у Степки:

    — Зачем это дед особо сидит?

    — Он старой веры, — ответили шёпотом Стёпка и Вася, и при этом они так глядели, как будто говорили о слабости или тайном пороке.

    Все молчали и думали. После страшных рассказов не хотелось уж говорить о том, что обыкновенно. Вдруг среди тишины Вася выпрямился и, устремив свои тусклые глаза в одну точку, навострил уши.

    — Что такое? — спросил его Дымов.

    — Человек какой-то идет, — ответил Вася.

    — Где ты его видишь?

    — Во-он он! Чуть-чуть белеется…

    Там, куда смотрел Вася, не было видно ничего, кроме потемок; все прислушались, но шагов не было слышно.

    — По шляху он идет? — спросил Дымов.

    — Не, полем… Сюда идет. Прошла минута в молчании.

    — А может, это по степи гуляет купец, что тут похоронен, — сказал Дымов.

    Все покосились на крест, переглянулись и вдруг засмеялись; стало стыдно за свой страх.

    — Зачем ему гулять? — сказал Пантелей. — Это только те по ночам ходят, кого земля не принимает. А купцы ничего… Купцы мученический венец приняли…

    Но вот послышались шаги. Кто-то торопливо шел.

    — Что-то несет, — сказал Вася.

    Стало слышно, как под ногами шедшего шуршала трава и потрескивал бурьян, но за светом костра никого не было видно. Наконец раздались шаги вблизи, кто-то кашлянул; мигавший свет точно расступился, с глаз спала завеса и подводчики вдруг увидели перед собой человека.

    Огонь ли так мелькнул, или оттого, что всем хотелось разглядеть прежде всего лицо этого человека, но только странно так вышло, что все при первом взгляде на него увидели прежде всего не лицо, не одежду, а улыбку. Это была улыбка необыкновенно добрая, широкая и мягкая, как у разбуженного ребенка, одна из тех заразительных улыбок, на которые трудно не ответить тоже улыбкой. Незнакомец, когда его разглядели, оказался человеком лет тридцати, некрасивым собой и ничем не замечательным. Это был высокий хохол, длинноносый, длиннорукий и длинноногий; вообще всё у него казалось длинным и только одна шея была так коротка, что делала его сутуловатым. Одет он был в чистую белую рубаху с шитым воротом, в белые шаровары и новые сапоги и в сравнении с подводчиками казался щеголем. В руках он держал что-то большое, белое и на первый взгляд странное, а из-за его плеча выглядывало дуло ружья, тоже длинное.

    Попав из потемок в световой круг, он остановился, как вкопанный, и с полминуты глядел на подводчиков так, как будто хотел сказать: «Поглядите, какая у меня улыбка!» Потом он шагнул к костру, улыбнулся еще светлее и сказал:

    — Хлеб да соль, братцы!

    — Милости просим! — отвечал за всех Пантелей. Незнакомец положил около костра то, что держал в руках — это была убитая дрохва, — и еще раз поздоровался.

    Все подошли к дрохве и стали осматривать ее.

    — Важная птица! Чем это ты ее? — спросил Дымов.

    — Картечью… Дробью не достанешь, не подпустит… Купите, братцы! Я б вам за двугривенный отдал.

    — А на что она нам? Она жареная годится, а вареная, небось, жесткая — не укусишь…

    — Эх, досада! Ее бы к господам в экономию снесть, те бы полтинник дали, да далече — пятнадцать верст!

    Неизвестный сел, снял ружье и положил его возле себя. Он казался сонным, томным, улыбался, щурился от огня и, по-видимому, думал о чем-то очень приятном. Ему дали ложку. Он стал есть.

    — Ты кто сам? — спросил его Дымов.

    Незнакомец не слышал вопроса; он не ответил и даже не взглянул на Дымова. Вероятно, этот улыбающийся человек не чувствовал и вкуса каши, потому что жевал как-то машинально, лениво, поднося ко рту ложку то очень полную, то совсем пустую. Пьян он не был, но в голове его бродило что-то шальное.

    — Я тебя спрашиваю: ты кто? — повторил Дымов.

    — Я-то? — встрепенулся неизвестный. — Константин Звонык, из Ровного. Отсюда версты четыре.

    И, желая на первых же порах показать, что он не такой мужик, как все, а получше, Константин поспешил добавить:

    — Мы пасеку держим и свиней кормим.

    — При отце живешь, али сам?

    — Нет, теперь сам живу. Отделился. В этом месяце после Петрова дня оженился. Женатый теперь!.. Нынче восемнадцатый день, как обзаконился.

    — Хорошее дело! — сказал Пантелей. — Жена ничего… Это бог благословил…

    — Молодая баба дома спит, а он по степу шатается, — засмеялся Кирюха. — Чудак!

    Константин, точно его ущипнули за самое живое место, встрепенулся, засмеялся, вспыхнул…

    — Да господи, нету ее дома! — сказал он, быстро вынимая изо рта ложку и оглядывая всех радостно и удивленно. — Нету! Поехала к матери на два дня! Ей-богу, она поехала, а я как неженатый…

    Константин махнул рукой и покрутил головою; он хотел продолжать думать, но радость, которою светилось лицо его, мешала ему. Он, точно ему неудобно было сидеть, принял другую позу, засмеялся и опять махнул рукой. Совестно было выдавать чужим людям свои приятные мысли, но в то же время неудержимо хотелось поделиться радостью.

    — Поехала в Демидово к матери! — сказал он, краснея и перекладывая на другое место ружье. — Завтра вернется… Сказала, что к обеду назад будет.

    — А тебе скучно? — спросил Дымов.

    — Да господи, а то как же? Без году неделя, как оженился, а она уехала… А? У, да бедовая, накажи меня бог! Там такая хорошая да славная, такая хохотунья да певунья, что просто чистый порох! При ней голова ходором ходит, а без нее вот словно потерял что, как дурак по степу хожу. С самого обеда хожу, хоть караул кричи.

    Константин протер глаза, посмотрел на огонь и засмеялся.

    — Любишь, значит… — сказал Пантелей.

    — Там такая хорошая да славная, — повторил Константин, не слушая, — такая хозяйка, умная да разумная, что другой такой из простого звания во всей губернии не сыскать. Уехала… А ведь скучает, я зна-аю! Знаю, сороку! Сказала, что завтра к обеду вернется… А ведь какая история! — почти крикнул Константин, вдруг беря тоном выше и меняя позу, — теперь любит и скучает, а ведь не хотела за меня выходить!

    — Да ты ешь! — сказал Кирюха.

    — Не хотела за меня выходить! — продолжал Константин, не слушая. — Три года с ней бился! Увидал я ее на ярмарке в Калачике, полюбил до смерти, хоть на шибеницу полезай… Я в Ровном, она в Демидовом, друг от дружки за двадцать пять верст, и нет никакой моей возможности. Засылаю к ней сватов, а она: не хо́чу! Ах ты, сорока! Уж я ее и так, и этак, и сережки, и пряников, и меду полпуда — не хо́чу! Вот тут и поди. Оно, ежели рассудить, то какая я ей пара? Она молодая, красивая, с порохом, а я старый, скоро тридцать годов будет, да и красив очень: борода окладистая — гвоздем, лицо чистое — всё в шишках. Где ж мне с ней равняться! Разве вот только что богато живем, да ведь и они, Вахраменки, хорошо живут. Три пары волов и двух работников держат. Полюбил, братцы, и очумел… Не сплю, не ем, в голове мысли и такой дурман, что не приведи господи! Хочется ее повидать, а она в Демидове… И что ж вы думаете? Накажи меня бог, не брешу, раза три на неделе туда пешком ходил, чтоб на нее поглядеть. Дело бросил! Такое затмение нашло, что даже в работники в Демидове хотел наниматься, чтоб, значит, к ней поближе. Замучился! Мать знахарку звала, отец раз десять бить принимался. Ну, три года промаялся и уж так порешил: будь ты трижды анафема, пойду в город и в извозчики… Значит, не судьба! На Святой пошел я в Демидово в последний разочек на нее поглядеть…

    Константин откинул назад голову и закатился таким мелким, веселым смехом, как будто только что очень хитро надул кого-то.

    — Гляжу, она с парубка́ми около речки, — продолжал он. — Взяло меня зло… Отозвал я ее в сторонку и, может, с целый час ей разные слова… Полюбила! Три года не любила, а за слова полюбила!

    — А какие слова? — спросил Дымов.

    — Слова? И не помню… Нешто вспомнишь? Тогда, как вода из жолоба, без передышки: та-та-та-та! А теперь ни одного такого слова не выговорю… Ну, и пошла за меня… Поехала теперь, сорока, к матери, а я вот без нее по степу. Не могу дома сидеть. Нет моей мочи!

    Константин неуклюже высвободил из-под себя ноги, растянулся на земле и подпер голову кулаками, потом поднялся и опять сел. Все теперь отлично понимали, что это был влюбленный и счастливый человек, счастливый до тоски; его улыбка, глаза и каждое движение выражали томительное счастье. Он не находил себе места и не знал, какую принять позу и что делать, чтобы не изнемогать от изобилия приятных мыслей. Излив перед чужими людьми свою душу, он, наконец, уселся покойно и, глядя на огонь, задумался.

    При виде счастливого человека всем стало скучно и захотелось тоже счастья. Все задумались. Дымов поднялся, тихо прошелся около костра и, по походке, по движению его лопаток, видно было, что он томился и скучал. Он постоял, поглядел на Константина и сел.

    А костер уже потухал. Свет уже не мелькал и красное пятно сузилось, потускнело… И чем скорее догорал огонь, тем виднее становилась лунная ночь. Теперь уж видно было дорогу во всю ее ширь, тюки, оглобли, жевавших лошадей; на той стороне неясно вырисовывался другой крест…

    Дымов подпер щеку рукой и тихо запел какую-то жалостную песню. Константин сонно улыбнулся и подтянул ему тонким голоском. Попели они с полминуты и затихли… Емельян встрепенулся, задвигал локтями и зашевелил пальцами.

    — Братцы, — сказал он умоляюще. — Давайте споем что-нибудь божественное!

    Слезы выступили у него на глазах.

    — Братцы! — повторил он, прижимая руку к сердцу. — Давайте споем что-нибудь божественное!

    — Я не умею, — сказал Константин.

    Все отказались; тогда Емельян запел сам. Он замахал обеими руками, закивал головой, открыл рот, но из горла его вырвалось одно только сиплое, беззвучное дыхание. Он пел руками, головой, глазами и даже шишкой, пел страстно и с болью, и чем сильнее напрягал грудь, чтобы вырвать из нее хоть одну ноту, тем беззвучнее становилось его дыхание…

    Егорушкой тоже, как и всеми, овладела скука. Он пошел к своему возу, взобрался на тюк и лег. Глядел он на небо и думал о счастливом Константине и его жене. Зачем люди женятся? К чему на этом свете женщины? Егорушка задавал себе неясные вопросы и думал, что мужчине, наверное, хорошо, если возле него постоянно живет ласковая, веселая и красивая женщина. Пришла ему почему-то на память графиня Драницкая, и он подумал, что с такой женщиной, вероятно, очень приятно жить; он, пожалуй, с удовольствием женился бы на ней, если бы это не было так совестно. Он вспомнил ее брови, зрачки, коляску, часы со всадником… Тихая, теплая ночь спускалась на него и шептала ему что-то на ухо, а ему казалось, что это та красивая женщина склоняется к нему, с улыбкой глядит на него и хочет поцеловать…

    От костра осталось только два маленьких красных глаза, становившихся всё меньше и меньше. Подводчики и Константин сидели около них, темные, неподвижные, и казалось, что их теперь было гораздо больше, чем раньше. Оба креста одинаково были видны, и далеко-далеко, где-то на большой дороге, светился красный огонек — тоже, вероятно, кто-нибудь варил кашу.

    «Наша матушка Расия всему свету га-ла-ва!» — запел вдруг диким голосом Кирюха, поперхнулся и умолк. Степное эхо подхватило его голос, понесло, и, казалось, по степи на тяжелых колесах покатила сама глупость.

    — Время ехать! — сказал Пантелей. — Вставай, ребята.

    Пока запрягали, Константин ходил около подвод и восхищался своей женой.

    — Прощайте, братцы! — крикнул он, когда обоз тронулся. — Спасибо вам за хлеб за соль! А я опять пойду на огонь. Нет моей мочи!

    И он скоро исчез во мгле, и долго было слышно, как он шагал туда, где светился огонек, чтобы поведать чужим людям о своем счастье.

    Когда на другой день проснулся Егорушка, было раннее утро; солнце еще не всходило. Обоз стоял. Какой-то человек в белой фуражке и в костюме из дешевой серой материи, сидя на казачьем жеребчике, у самого переднего воза, разговаривал о чем-то с Дымовым и Кирюхой. Впереди, версты за две от обоза, белели длинные, невысокие амбары и домики с черепичными крышами; около домиков не было видно ни дворов, ни деревьев.

    — Дед, какая это деревня? — спросил Егорушка.

    — Это, молодчик, армянские хутора, — отвечал Пантелей. — Тут армяшки живут. Народ ничего… армяшки-то.

    Человек в сером кончил разговаривать с Дымовым и Кирюхой, осадил своего жеребчика и поглядел на хутора.

    — Экие дела, подумаешь! — вздохнул Пантелей, тоже глядя на хутора и пожимаясь от утренней свежести. — Послал он человека на хутор за какой-то бумагой, а тот не едет… Степку послать бы!

    — Дед, а кто это? — спросил Егорушка.

    — Варламов.

    Боже мой! Егорушка быстро вскочил, стал на колени и поглядел на белую фуражку. В малорослом сером человечке, обутом в большие сапоги, сидящем на некрасивой лошаденке и разговаривающем с мужиками в такое время, когда все порядочные люди спят, трудно было узнать таинственного, неуловимого Варламова, которого все ищут, который всегда «кружится» и имеет денег гораздо больше, чем графиня Драницкая.

    — Ничего, хороший человек… — говорил Пантелей, глядя на хутора. — Дай бог здоровья, славный господин… Варламов-то, Семен Александрыч… На таких людях, брат, земля держится. Это верно… Петухи еще не поют, а он уж на ногах… Другой бы спал или дома с гостями тары-бары-растабары, а он целый день по степу… Кружится… Этот уж не упустит дела… Не-ет! Это молодчина…

    Варламов не отрывал глаз от хутора и о чем-то говорил; жеребчик нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

    — Семен Александрыч, — крикнул Пантелей, снимая шляпу, — дозвольте Степку послать! Емельян, крикни, чтоб Степку послать!

    Но вот, наконец, от хутора отделился верховой. Сильно накренившись набок и помахивая выше головы нагайкой, точно джигитуя и желая удивить всех своей смелой ездой, он с быстротою птицы полетел к обозу.

    — Это, должно, его объездчик, — сказал Пантелей. — У него их, объездчиков-то, человек, может, сто, а то и больше.

    Поравнявшись с передним возом, верховой осадил лошадь и, снявши шапку, подал Варламову какую-то книжку. Варламов вынул из книжки несколько бумажек, прочел их и крикнул:

    — А где же записка Иванчука?

    Верховой взял назад книжку, оглядел бумажки и пожал плечами; он стал говорить о чем-то, вероятно, оправдывался и просил позволения съездить еще раз на хутора. Жеребчик вдруг задвигался так, как будто Варламов стал тяжелее. Варламов тоже задвигался.

    — Пошел вон! — крикнул он сердито и замахнулся на верхового нагайкой.

    Потом он повернул лошадь назад и, рассматривая в книжке бумаги, поехал шагом вдоль обоза. Когда он подъезжал к заднему возу, Егорушка напряг свое зрение, чтобы получше рассмотреть его. Варламов был уже стар. Лицо его с небольшой седой бородкой, простое, русское, загорелое лицо, было красно, мокро от росы и покрыто синими жилочками; оно выражало такую же деловую сухость, как лицо Ивана Иваныча, тот же деловой фанатизм. Но все-таки какая разница чувствовалась между ним и Иваном Иванычем! У дяди Кузьмичова рядом с деловою сухостью всегда были на лице забота и страх, что он не найдет Варламова, опоздает, пропустит хорошую цену; ничего подобного, свойственного людям маленьким и зависимым, не было заметно ни на лице, ни в фигуре Варламова. Этот человек сам создавал цены, никого не искал и ни от кого не зависел; как ни заурядна была его наружность, но во всем, даже в манере держать нагайку, чувствовалось сознание силы и привычной власти над степью.

    Проезжая мимо Егорушки, он не взглянул на него; один только жеребчик удостоил Егорушку своим вниманием и поглядел на него большими, глупыми глазами, да и то равнодушно. Пантелей поклонился Варламову; тот заметил это и, не отрывая глаз от бумажек, сказал картавя:

    — Здгаствуй, стагик!

    Беседа Варламова с верховым и взмах нагайкой, по-видимому, произвели на весь обоз удручающее впечатление. У всех были серьезные лица. Верховой, обескураженный гневом сильного человека, без шапки, опустив поводья, стоял у переднего воза, молчал и как будто не верил, что для него так худо начался день.

    — Крутой старик… — бормотал Пантелей. — Беда, какой крутой! А ничего, хороший человек… Не обидит задаром… Ничего…

    Осмотрев бумаги, Варламов сунул книжку в карман; жеребчик, точно поняв его мысли, не дожидаясь приказа, вздрогнул и понесся по большой дороге.

    VII

    И в следующую затем ночь подводчики делали привал и варили кашу. На этот раз с самого начала во всем чувствовалась какая-то неопределенная тоска. Было душно; все много пили и никак не могли утолить жажду. Луна взошла сильно багровая и хмурая, точно больная; звезды тоже хмурились, мгла была гуще, даль мутнее. Природа как будто что-то предчувствовала и томилась.

    У костра уж не было вчерашнего оживления и разговоров. Все скучали и говорили вяло и нехотя. Пантелей только вздыхал, жаловался на ноги и то и дело заводил речь о наглой смерти.

    Дымов лежал на животе, молчал и жевал соломинку; выражение лица у него было брезгливое, точно от соломинки дурно пахло, злое и утомленное… Вася жаловался, что у него ломит челюсть, и пророчил непогоду; Емельян не махал руками, а сидел неподвижно и угрюмо глядел на огонь. Томился и Егорушка. Езда шагом утомила его, а от дневного зноя у него болела голова.

    Когда сварилась каша, Дымов от скуки стал придираться к товарищам.

    — Расселся, шишка, и первый лезет с ложкой! — сказал он, глядя со злобой на Емельяна. — Жадность! Так и норовит первый за котел сесть. Певчим был, так уж он думает — барин! Много вас таких певчих по большому шляху милостыню просит!

    — Да ты что пристал? — спросил Емельян, глядя на него тоже со злобой.

    — А то, что не суйся первый к котлу. Не понимай о себе много!

    — Дурак, вот и всё, — просипел Емельян.

    Зная по опыту, чем чаще всего оканчиваются подобные разговоры, Пантелей и Вася вмешались и стали убеждать Дымова не браниться попусту.

    — Певчий… — не унимался озорник, презрительно усмехаясь. — Этак всякий может петь. Сиди себе в церкви на паперти да и пой: «Подайте милостыньки Христа ради!» Эх, вы!

    Емельян промолчал. На Дымова его молчание подействовало раздражающим образом. Он еще с большей ненавистью поглядел на бывшего певчего и сказал:

    — Не хочется только связываться, а то б я б тебе показал, как об себе понимать!

    — Да что ты ко мне пристал, мазепа? — вспыхнул Емельян. — Я тебя трогаю?

    — Как ты меня обозвал? — спросил Дымов, выпрямляясь, и глаза его налились кровью. — Как? Я мазепа? Да? Так вот же тебе! Ступай ищи!

    Дымов выхватил из рук Емельяна ложку и швырнул ее далеко в сторону. Кирюха, Вася и Степка вскочили и побежали искать ее, а Емельян умоляюще и вопросительно уставился на Пантелея. Лицо его вдруг стало маленьким, поморщилось, заморгало, и бывший певчий заплакал, как ребенок.

    Егорушка, давно уже ненавидевший Дымова, почувствовал, как в воздухе вдруг стало невыносимо душно, как огонь от костра горячо жег лицо; ему захотелось скорее бежать к обозу в потемки, но злые, скучающие глаза озорника тянули его к себе. Страстно желая сказать что-нибудь в высшей степени обидное, он шагнул к Дымову и проговорил, задыхаясь:

    — Ты хуже всех! Я тебя терпеть не могу!

    После этого надо было бы бежать к обозу, а он никак не мог сдвинуться с места и продолжал:

    — На том свете ты будешь гореть в аду! Я Ивану Иванычу пожалуюсь! Ты не смеешь обижать Емельяна!

    — Тоже, скажи пожалуйста! — усмехнулся Дымов.

    — Свиненок всякий, еще на губах молоко не обсохло, в указчики лезет. А ежели за ухо?

    Егорушка почувствовал, что дышать уже нечем; он — никогда с ним этого не было раньше — вдруг затрясся всем телом, затопал ногами и закричал пронзительно:

    — Бейте его! Бейте его!

    Слезы брызнули у него из глаз; ему стало стыдно, и он, пошатываясь, побежал к обозу. Какое впечатление произвел его крик, он не видел. Лежа на тюке и плача, он дергал руками и ногами, и шептал:

    — Мама! Мама!

    И эти люди, и тени вокруг костра, и темные тюки, и далекая молния, каждую минуту сверкавшая вдали, — всё теперь представлялось ему нелюдимым и страшным. Он ужасался и в отчаянии спрашивал себя, как это и зачем попал он в неизвестную землю, в компанию страшных мужиков? Где теперь дядя, о. Христофор и Дениска? Отчего они так долго не едут? Не забыли ли они о нем? От мысли, что он забыт и брошен на произвол судьбы, ему становилось холодно и так жутко, что он несколько раз порывался спрыгнуть с тюка и опрометью, без оглядки побежать назад по дороге, но воспоминание о темных, угрюмых крестах, которые непременно встретятся ему на пути, и сверкавшая вдали молния останавливали его… И только когда он шептал: «мама! мама!» ему становилось как будто легче…

    Должно быть, и подводчикам было жутко. После того, как Егорушка убежал от костра, они сначала долго молчали, потом вполголоса и глухо заговорили о чем-то, что оно идет и что поскорее нужно собираться и уходить от него… Они скоро поужинали, потушили огонь и молча стали запрягать. По их суете и отрывистым фразам было заметно, что они предвидели какое-то несчастье.

    Перед тем, как трогаться в путь, Дымов подошел к Пантелею и спросил тихо:

    — Как его звать?

    — Егорий… — ответил Пантелей.

    Дымов стал одной ногой на колесо, взялся за веревку, которой был перевязан тюк, и поднялся. Егорушка увидел его лицо и кудрявую голову. Лицо было бледно, утомлено и серьезно, но уже не выражало злобы.

    — Ёра! — сказал он тихо. — На, бей!

    Егорушка с удивлением посмотрел на него; в это время сверкнула молния.

    — Ничего, бей! — повторил Дымов.

    И, не дожидаясь, когда Егорушка будет бить его или говорить с ним, он спрыгнул вниз и сказал:

    — Скушно мне!

    Потом, переваливаясь с ноги на ногу, двигая лопатками, он лениво поплелся вдоль обоза и не то плачущим, не то досадующим голосом повторил:

    — Скушно мне! Господи! А ты не обижайся, Емеля, — сказал он, проходя мимо Емельяна. — Жизнь наша пропащая, лютая!

    Направо сверкнула молния и, точно отразившись в зеркале, она тотчас же сверкнула вдали.

    — Егорий, возьми! — крикнул Пантелей, подавая снизу что-то большое и темное.

    — Что это? — спросил Егорушка.

    — Рогожка! Будет дождик, так вот покроешься.

    Егорушка приподнялся и посмотрел вокруг себя. Даль заметно почернела и уж чаще, чем каждую минуту, мигала бледным светом, как веками. Чернота ее, точно от тяжести, склонялась вправо.

    — Дед, гроза будет? — спросил Егорушка.

    — Ах, ножки мои больные, стуженые! — говорил нараспев Пантелей, не слыша его и притопывая ногами.

    Налево, как будто кто чиркнул по небу спичкой, мелькнула бледная, фосфорическая полоска и потухла. Послышалось, как где-то очень далеко кто-то прошелся по железной крыше. Вероятно, по крыше шли босиком, потому что железо проворчало глухо.

    — А он обложной! — крикнул Кирюха.

    Между далью и правым горизонтом мигнула молния и так ярко, что осветила часть степи и место, где ясное небо граничило с чернотой. Страшная туча надвигалась не спеша, сплошной массой; на ее краю висели большие, черные лохмотья; точно такие же лохмотья, давя друг друга, громоздились на правом и на левом горизонте. Этот оборванный, разлохмаченный вид тучи придавал ей какое-то пьяное, озорническое выражение. Явственно и не глухо проворчал гром. Егорушка перекрестился и стал быстро надевать пальто.

    — Скушно мне! — донесся с передних возов крик

    Дымова, и по голосу его можно было судить, что он уж опять начинал злиться. — Скушно!

    Вдруг рванул ветер и с такой силой, что едва не выхватил у Егорушки узелок и рогожу; встрепенувшись, рогожа рванулась во все стороны и захлопала по тюку и по лицу Егорушки. Ветер со свистом понесся по степи, беспорядочно закружился и поднял с травою такой шум, что из-за него не было слышно ни грома, ни скрипа колес. Он дул с черной тучи, неся с собой облака пыли и запах дождя и мокрой земли. Лунный свет затуманился, стал как будто грязнее, звезды еще больше нахмурились, и видно было, как по краю дороги спешили куда-то назад облака пыли и их тени. Теперь, по всей вероятности, вихри, кружась и увлекая с земли пыль, сухую траву и перья, поднимались под самое небо; вероятно, около самой черной тучи летали перекати-поле, и как, должно быть, им было страшно! Но сквозь пыль, залеплявшую глаза, не было видно ничего, кроме блеска молний.

    Егорушка, думая, что сию минуту польет дождь, стал на колени и укрылся рогожей.

    — Пантелле-ей! — крикнул кто-то впереди. — А… а…ва!

    — Не слыха-ать! — ответил громко и нараспев Пантелей.

    — А…а…ва! Аря…а!

    Загремел сердито гром, покатился по небу справа налево, потом назад и замер около передних подвод.

    — Свят, свят, свят, господь Саваоф, — прошептал Егорушка, крестясь, — исполнь небо и земля славы твоея…

    Чернота на небе раскрыла рот и дыхнула белым огнем; тотчас же опять загремел гром; едва он умолк, как молния блеснула так широко, что Егорушка сквозь щели рогожи увидел вдруг всю большую дорогу до самой дали, всех подводчиков и даже Кирюхину жилетку. Черные лохмотья слева уже поднимались кверху и одно из них, грубое, неуклюжее, похожее на лапу с пальцами, тянулось к луне. Егорушка решил закрыть крепко глаза, не обращать внимания и ждать, когда всё кончится.

    Дождь почему-то долго не начинался. Егорушка, в надежде, что туча, быть может, уходит мимо, выглянул из рогожи. Было страшно темно. Егорушка не увидел ни Пантелея, ни тюка, ни себя; покосился он туда, где была недавно луна, но там чернела такая же тьма, как и на возу. А молнии в потемках казались белее и ослепительнее, так что глазам было больно.

    — Пантелей! — позвал Егорушка.

    Ответа не последовало. Но вот, наконец, ветер в последний раз рванул рогожу и убежал куда-то. Послышался ровный, спокойный шум. Большая холодная капля упала на колено Егорушки, другая поползла по руке. Он заметил, что колени его не прикрыты, и хотел было поправить рогожу, но в это время что-то посыпалось и застучало по дороге, потом по оглоблям, по тюку. Это был дождь. Он и рогожа, как будто поняли друг друга, заговорили о чем-то быстро, весело и препротивно, как две сороки.

    Егорушка стоял на коленях или, вернее, сидел на сапогах. Когда дождь застучал по рогоже, он подался туловищем вперед, чтобы заслонить собою колени, которые вдруг стали мокры; колени удалось прикрыть, но зато меньше чем через минуту резкая, неприятная сырость почувствовалась сзади, ниже спины и на икрах. Он принял прежнюю позу, выставил колени под дождь и стал думать, что делать, как поправить в потемках невидимую рогожу. Но руки его были уже мокры, в рукава и за воротник текла вода, лопатки зябли. И он решил ничего не делать, а сидеть неподвижно и ждать, когда всё кончится.

    — Свят, свят, свят… — шептал он.

    Вдруг над самой головой его с страшным, оглушительным треском разломалось небо; он нагнулся и притаил дыхание, ожидая, когда на его затылок и спину посыпятся обломки. Глаза его нечаянно открылись, и он увидел, как на его пальцах, мокрых рукавах и струйках, бежавших с рогожи, на тюке и внизу на земле вспыхнул и раз пять мигнул ослепительно едкий свет. Раздался новый удар, такой же сильный и ужасный. Небо уже не гремело, не грохотало, а издавало сухие, трескучие, похожие на треск сухого дерева, звуки.

    «Тррах! тах, тах! тах!» — явственно отчеканивал гром, катился по небу, спотыкался и где-нибудь у передних возов или далеко сзади сваливался со злобным, отрывистым — «трра!..»

    Раньше молнии были только страшны, при таком же громе они представлялись зловещими. Их колдовской свет проникал сквозь закрытые веки и холодом разливался по всему телу. Что сделать, чтобы не видеть их? Егорушка решил обернуться лицом назад. Осторожно, как будто бы боясь, что за ним наблюдают, он стал на четвереньки и, скользя ладонями по мокрому тюку, повернулся назад.

    «Трах! тах! тах!» — понеслось над его головой, упало под воз и разорвалось — «Ррра!»

    Глаза опять нечаянно открылись, и Егорушка увидел новую опасность: за возом шли три громадных великана с длинными пиками. Молния блеснула на остриях их пик и очень явственно осветила их фигуры. То были люди громадных размеров, с закрытыми лицами, поникшими головами и с тяжелою поступью. Они казались печальными и унылыми, погруженными в раздумье. Быть может, шли они за обозом не для того, чтобы причинить вред, но все-таки в их близости было что-то ужасное.

    Егорушка быстро обернулся вперед и, дрожа всем телом, закричал:

    — Пантелей! Дед!

    «Трах! тах! тах!» — ответило ему небо.

    Он открыл глаза, чтобы поглядеть, тут ли подводчики. Молния сверкнула в двух местах и осветила дорогу до самой дали, весь обоз и всех подводчиков. По дороге текли ручейки и прыгали пузыри. Пантелей шагал около воза, его высокая шляпа и плечи были покрыты небольшой рогожей; фигура не выражала ни страха, ни беспокойства, как будто он оглох от грома и ослеп от молнии.

    — Дед, великаны! — крикнул ему Егорушка, плача.

    Но дед не слышал. Далее шел Емельян. Этот был покрыт большой рогожей с головы до ног и имел теперь форму треугольника. Вася, ничем не покрытый, шагал так же деревянно, как всегда, высоко поднимая ноги и не сгибая колен. При блеске молнии казалось, что обоз не двигался и подводчики застыли, что у Васи онемела поднятая нога…

    Егорушка еще позвал деда. Не добившись ответа, он сел неподвижно и уж не ждал, когда всё кончится. Он был уверен, что сию минуту его убьет гром, что глаза нечаянно откроются и он увидит страшных великанов.

    И он уж не крестился, не звал деда, не думал о матери и только коченел от холода и уверенности, что гроза никогда не кончится.

    Но вдруг послышались голоса.

    — Егоргий, да ты спишь, что ли? — крикнул внизу Пантелей. — Слезай! Оглох, дурачок!..

    — Вот так гроза! — сказал какой-то незнакомый бас и крякнул так, как будто выпил хороший стакан водки.

    Егорушка открыл глаза. Внизу около воза стояли Пантелей, треугольник-Емельян и великаны. Последние были теперь много ниже ростом и, когда вгляделся в них Егорушка, оказались обыкновенными мужиками, державшими на плечах не пики, а железные вилы. В промежутке между Пантелеем и треугольником светилось окно невысокой избы. Значит, обоз стоял в деревне. Егорушка сбросил с себя рогожу, взял узелок и поспешил с воза. Теперь, когда вблизи говорили люди и светилось окно, ему уж не было страшно, хотя гром трещал по-прежнему и молния полосовала всё небо.

    — Гроза хорошая, ничего… — бормотал Пантелей. — Слава богу… Ножки маленько промякли от дождичка, оно и ничего… Слез, Егоргий? Ну, иди в избу… Ничего…

    — Свят, свят, свят… — просипел Емельян. — Беспременно где-нибудь ударило… Вы тутошние? — спросил он великанов.

    — Не, из Глинова… Мы глиновские. У господ Платеров работаем.

    — Молотите, что ли?

    — Разное. Покеда еще пшеницу убираем. А молонья-то, молонья! Давно такой грозы не было…

    Егорушка вошел в избу. Его встретила тощая, горбатая старуха, с острым подбородком. Она держала в руках сальную свечку, щурилась и протяжно вздыхала.

    — Грозу-то какую бог послал! — говорила она. — А наши в степу ночуют, то-то натерпятся сердешные! Раздевайся, батюшка, раздевайся…

    Дрожа от холода и брезгливо пожимаясь, Егорушка стащил с себя промокшее пальто, потом широко расставил руки и ноги и долго не двигался. Каждое малейшее движение вызывало в нем неприятное ощущение мокроты и холода. Рукава и спина на рубахе были мокры, брюки прилипли к ногам, с головы текло…

    — Что ж, хлопчик, раскорякой-то стоять? — сказала старуха. — Иди, садись!

    Расставя широко ноги, Егорушка подошел к столу и сел на скамью около чьей-то головы. Голова задвигалась, пустила носом струю воздуха, пожевала и успокоилась. От головы вдоль скамьи тянулся бугор, покрытый овчинным тулупом. Это спала какая-то баба.

    Старуха, вздыхая, вышла и скоро вернулась с арбузом и дыней.

    — Кушай, батюшка! Больше угощать нечем… — сказала она, зевая, затем порылась в столе и достала оттуда длинный, острый ножик, очень похожий на те ножи, какими на постоялых дворах разбойники режут купцов. — Кушай, батюшка!

    Егорушка, дрожа как в лихорадке, съел ломоть дыни с черным хлебом, потом ломоть арбуза, и от этого ему стало еще холодней.

    — Наши в степу ночуют… — вздыхала старуха, пока он ел. — Страсти господни… Свечечку бы перед образом засветить, да не знаю, куда Степанида девала. Кушай, батюшка, кушай…

    Старуха зевнула и, закинув назад правую руку, почесала ею левое плечо.

    — Должно, часа два теперь, — сказала она. — Скоро и вставать пора. Наши-то в степу ночуют… Небось, вымокли все…

    — Бабушка, — сказал Егорушка, — я спать хочу.

    — Ложись, батюшка, ложись… — вздохнула старуха, зевая. — Господи Иисусе Христе! Сама и сплю, и слышу, как будто кто стучит. Проснулась, гляжу, а это грозу бог послал… Свечечку бы засветить, да не нашла.

    Разговаривая с собой, она сдернула со скамьи какое-то тряпье, вероятно, свою постель, сняла с гвоздя около печи два тулупа и стала постилать для Егорушки.

    — Гроза-то не унимается, — бормотала она. — Как бы, неровен час, чего не спалило. Наши-то в степу ночуют… Ложись, батюшка, спи… Христос с тобой, внучек… Дыню-то я убирать не стану, может, вставши, покушаешь.

    Вздохи и зеванье старухи, мерное дыхание спавшей бабы, сумерки избы и шум дождя за окном располагали ко сну. Егорушке было совестно раздеваться при старухе. Он снял только сапоги, лег и укрылся овчинным тулупом.

    — Парнишка лег? — послышался через минуту шёпот Пантелея.

    — Лег! — ответила шёпотом старуха. — Страсти-то, страсти господни! Гремит, гремит, и конца не слыхать…

    — Сейчас пройдет… — прошипел Пантелей, садясь. — Потише стало… Ребята пошли по избам, а двое при лошадях остались… Ребята-то… Нельзя… Уведут лошадей… Вот посижу маленько и пойду на смену… Нельзя, уведут…

    Пантелей и старуха сидели рядом у ног Егорушки и говорили шипящим шёпотом, прерывая свою речь вздохами и зевками. А Егорушка никак не мог согреться. На нем лежал теплый, тяжелый тулуп, но всё тело тряслось, руки и ноги сводило судорогами, внутренности дрожали… Он разделся под тулупом, но и это не помогло. Озноб становился всё сильней и сильней.

    Пантелей ушел на смену и потом опять вернулся, а Егорушка всё еще не спал и дрожал всем телом. Что-то давило ему голову и грудь, угнетало его, и он не знал, что это: шёпот ли стариков, или тяжелый запах овчины? От съеденных арбуза и дыни во рту был неприятный, металлический вкус. К тому же еще кусались блохи.

    — Дед, мне холодно! — сказал он и не узнал своего голоса.

    — Спи, внучек, спи… — вздохнула старуха.

    Тит на тонких ножках подошел к постели и замахал руками, потом вырос до потолка и обратился в мельницу. О. Христофор, не такой, каким он сидел в бричке, а в полном облачении и с кропилом в руке, прошелся вокруг мельницы, покропил ее святой водой и она перестала махать. Егорушка, зная, что это бред, открыл глаза.

    — Дед! — позвал он. — Дай воды!

    Никто не отозвался. Егорушке стало невыносимо душно и неудобно лежать. Он встал, оделся и вышел из избы. Уже наступило утро. Небо было пасмурно, но дождя уже не было. Дрожа и кутаясь в мокрое пальто, Егорушка прошелся по грязному двору, прислушался к тишине; на глаза ему попался маленький хлевок с камышовой, наполовину открытой дверкой. Он заглянул в этот хлевок, вошел в него и сел в темном углу на кизяк.

    В его тяжелой голове путались мысли, во рту было сухо и противно от металлического вкуса. Он оглядел свою шляпу, поправил на ней павлинье перо и вспомнил, как ходил с мамашей покупать эту шляпу. Сунул он руку в карман и достал оттуда комок бурой, липкой замазки. Как эта замазка попала ему в карман? Он подумал, понюхал: пахнет медом. Ага, это еврейский пряник! Как он, бедный, размок!

    Егорушка оглядел свое пальто. А пальто у него было серенькое, с большими костяными пуговицами, сшитое на манер сюртука. Как новая и дорогая вещь, дома висело оно не в передней, а в спальной, рядом с мамашиными платьями; надевать его позволялось только по праздникам. Поглядев на него, Егорушка почувствовал к нему жалость, вспомнил, что он и пальто — оба брошены на произвол судьбы, что им уж больше не вернуться домой, и зарыдал так, что едва не свалился с кизяка.

    Большая белая собака, смоченная дождем, с клочьями шерсти на морде, похожими на папильотки, вошла в хлев и с любопытством уставилась на Егорушку. Она, по-видимому, думала: залаять или нет? Решив, что лаять не нужно, она осторожно подошла к Егорушке, съела замазку и вышла.

    — Это варламовские! — крикнул кто-то на улице.

    Наплакавшись, Егорушка вышел из хлева и, обходя лужу, поплелся на улицу. Как раз перед воротами на дороге стояли возы. Мокрые подводчики с грязными ногами, вялые и сонные, как осенние мухи, бродили возле или сидели на оглоблях. Егорушка поглядел на них и подумал: «Как скучно и неудобно быть мужиком!» Он подошел к Пантелею и сел с ним рядом на оглоблю.

    — Дед, мне холодно! — сказал он, дрожа и засовывая руки в рукава.

    — Ничего, скоро до места доедем, — зевнул Пантелей. — Оно ничего, согреешься.

    Обоз тронулся с места рано, потому что было не жарко. Егорушка лежал на тюке и дрожал от холода, хотя солнце скоро показалось на небе и высушило его одежду, тюк и землю. Едва он закрыл глаза, как опять увидел Тита и мельницу. Чувствуя тошноту и тяжесть во всем теле, он напрягал силы, чтобы отогнать от себя эти образы, но едва они исчезали, как на Егорушку с ревом бросался озорник Дымов с красными глазами и с поднятыми кулаками или же слышалось, как он тосковал: «Скушно мне!» Проезжал на казачьем жеребчике Варламов, проходил со своей улыбкой и с дрохвой счастливый Константин. И как все эти люди были тяжелы, несносны и надоедливы!

    Раз — это было уже перед вечером — он поднял голову, чтобы попросить пить. Обоз стоял на большом мосту, тянувшемся через широкую реку. Внизу над рекой темнел дым, а сквозь него виден был пароход, тащивший на буксире баржу. Впереди за рекой пестрела громадная гора, усеянная домами и церквами; у подножия горы около товарных вагонов бегал локомотив…

    Раньше Егорушка не видел никогда ни пароходов, ни локомотивов, ни широких рек. Взглянув теперь на них, он не испугался, не удивился; на лице его не выразилось даже ничего похожего на любопытство. Он только почувствовал дурноту и поспешил лечь грудью на край тюка. Его стошнило. Пантелей, видевший это, крякнул и покрутил головой.

    — Захворал наш парнишка! — сказал он. — Должно, живот застудил… парнишка-то… На чужой стороне… Плохо дело!

    VIII

    Обоз остановился недалеко от пристани в большом торговом подворье. Слезая с воза, Егорушка услышал чей-то очень знакомый голос. Кто-то помогал ему слезать и говорил:

    — А мы еще вчера вечером приехали… Целый день нынче вас ждали. Хотели вчерась нагнать вас, да не рука была, другой дорогой поехали. Эка, как ты свою пальтишку измял! Достанется тебе от дяденьки!

    Егорушка вгляделся в мраморное лицо говорившего и вспомнил, что это Дениска.

    — Дяденька и о. Христофор теперь в номере, — продолжал Дениска, — чай пьют. Пойдем!

    И он повел Егорушку к большому двухэтажному корпусу, темному и хмурому, похожему на N—ское богоугодное заведение. Пройдя сени, темную лестницу и длинный, узкий коридор, Егорушка и Дениска вошли в маленький номерок, в котором, действительно, за чайным столом сидели Иван Иваныч и о. Христофор. Увидев мальчика, оба старика изобразили на лицах удивление и радость.

    — А-а, Егор Никола-аич! — пропел о. Христофор. — Господин Ломоносов!

    — А, господа дворяне! — сказал Кузьмичов. — Милости просим.

    Егорушка снял пальто, поцеловал руку дяде и о. Христофору и сел за стол.

    — Ну, как доехал, puer bone ? — засыпал его о. Христофор вопросами, наливая ему чаю и, по обыкновению, лучезарно улыбаясь. — Небось надоело? И не дай бог на обозе или на волах ехать! Едешь, едешь, прости господи, взглянешь вперед, а степь всё такая ж протяженно-сложенная, как и была: конца краю не видать! Не езда, а чистое поношение. Что ж ты чаю не пьешь? Пей! А мы без тебя тут, пока ты с обозом тащился, все дела под орех разделали. Слава богу! Продали шерсть Черепахину и так, как дай бог всякому… Хорошо попользовались.

    При первом взгляде на своих Егорушка почувствовал непреодолимую потребность жаловаться. Он не слушал о. Христофора и придумывал, с чего бы начать и на что особенно пожаловаться. Но голос о. Христофора, казавшийся неприятным и резким, мешал ему сосредоточиться и путал его мысли. Не посидев и пяти минут, он встал из-за стола, пошел к дивану и лег.

    — Вот-те на! — удивился о. Христофор. — А как же чай?

    Придумывая, на что бы такое пожаловаться, Егорушка припал лбом к стене дивана и вдруг зарыдал.

    — Вот-те на! — повторил о. Христофор, поднимаясь и идя к дивану. — Георгий, что с тобой? Что ты плачешь?

    — Я… я болен! — проговорил Егорушка.

    — Болен? — смутился о. Христофор. — Вот это уж и нехорошо, брат… Разве можно в дороге болеть? Ай, ай, какой ты, брат… а?

    Он приложил руку к Егорушкиной голове, потрогал щеку и сказал:

    — Да, голова горячая… Это ты, должно быть, простудился или чего-нибудь покушал… Ты бога призывай.

    — Хинины ему дать… — сказал смущенно Иван Иваныч.

    — Нет, ему бы чего-нибудь горяченького покушать… Георгий, хочешь супчику? А?

    — Не… не хочу… — ответил Егорушка.

    — Тебя знобит, что ли?

    — Прежде знобило, а теперь… теперь жар. У меня всё тело болит…

    Иван Иваныч подошел к дивану, потрогал Егорушку за голову, смущенно крякнул и вернулся к столу.

    — Вот что, ты раздевайся и ложись спать, — сказал о. Христофор, — тебе выспаться надо.

    Он помог Егорушке раздеться, дал ему подушку и укрыл его одеялом, а поверх одеяла пальтом Ивана Иваныча, затем отошел на цыпочках и сел за стол. Егорушка закрыл глаза и ему тотчас же стало казаться, что он не в номере, а на большой дороге около костра; Емельян махнул рукой, а Дымов с красными глазами лежал на животе и насмешливо глядел на Егорушку.

    — Бейте его! Бейте его! — крикнул Егорушка.

    — Бредит… — проговорил вполголоса о. Христофор.

    — Хлопоты! — вздохнул Иван Иваныч.

    — Надо будет его маслом с уксусом смазать. Бог даст, к завтраму выздоровеет.

    Чтобы отвязаться от тяжелых грез, Егорушка открыл глаза и стал смотреть на огонь. О. Христофор и Иван Иваныч уже напились чаю и о чем-то говорили шёпотом. Первый счастливо улыбался и, по-видимому, никак не мог забыть о том, что взял хорошую пользу на шерсти; веселила его не столько сама польза, сколько мысль, что, приехав домой, он соберет всю свою большую семью, лукаво подмигнет и расхохочется; сначала он всех обманет и скажет, что продал шерсть дешевле своей цены, потом же подаст зятю Михайле толстый бумажник и скажет: «На, получай! Вот как надо дела делать!» Кузьмичов же не казался довольным. Лицо его по-прежнему выражало деловую сухость и заботу.

    — Эх, кабы знатье, что Черепахин даст такую цену, — говорил он вполголоса, — то я б дома не продавал Макарову тех трехсот пудов! Такая досада! Но кто ж его знал, что тут цену подняли?

    Человек в белой рубахе убрал самовар и зажег в углу перед образом лампадку. О. Христофор шепнул ему что-то на ухо; тот сделал таинственное лицо, как заговорщик — понимаю, мол, — вышел и, вернувшись немного погодя, поставил под диван посудину. Иван Иваныч постлал себе на полу, несколько раз зевнул, лениво помолился и лег.

    — А завтра я в собор думаю… — сказал о. Христофор. — Там у меня ключарь знакомый. К преосвященному бы надо после обедни, да говорят, болен.

    Он зевнул и потушил лампу. Теперь уж светила одна только лампадка.

    — Говорят, не принимает, — продолжал о. Христофор, разоблачаясь. — Так и уеду, не повидавшись.

    Он снял кафтан, и Егорушка увидел перед собой Робинзона Крузе. Робинзон что-то размешал в блюдечке, подошел к Егорушке и зашептал:

    — Ломоносов, ты спишь? Встань-ка! Я тебя маслом с уксусом смажу. Оно хорошо, ты только бога призывай.

    Егорушка быстро поднялся и сел. О. Христофор снял с него сорочку и, пожимаясь, прерывисто дыша, как будто ему самому было щекотно, стал растирать Егорушке грудь.

    — Во имя отца и сына и святаго духа… — шептал он. — Ложись спиной кверху!.. Вот так. Завтра здоров будешь, только вперед не согрешай… Как огонь, горячий! Небось в грозу в дороге были?

    — В дороге.

    — Еще бы не захворать! Во имя отца и сына и святаго духа… Еще бы не захворать!

    Смазавши Егорушку, о. Христофор надел на него сорочку, укрыл, перекрестил и отошел. Потом Егорушка видел, как он молился богу. Вероятно, старик знал наизусть очень много молитв, потому что долго стоял перед образом и шептал. Помолившись, он перекрестил окна, дверь, Егорушку, Ивана Иваныча, лег без подушки на диванчик и укрылся своим кафтаном. В коридоре часы пробили десять. Егорушка вспомнил, что еще много времени осталось до утра, в тоске припал лбом к спинке дивана и уж не старался отделаться от туманных угнетающих грез. Но утро наступило гораздо раньше, чем он думал.

    Ему казалось, что он недолго лежал, припавши лбом к спинке дивана, но когда он открыл глаза, из обоих окон номерка уже тянулись к полу косые солнечные лучи. О. Христофора и Ивана Иваныча не было. В номерке было прибрано, светло, уютно и пахло о. Христофором, который всегда издавал запах кипариса и сухих васильков (дома он делал из васильков кропила и украшения для киотов, отчего и пропах ими насквозь). Егорушка поглядел на подушку, на косые лучи, на свои сапоги, которые теперь были вычищены и стояли рядышком около дивана, и засмеялся. Ему казалось странным, что он не на тюке, что кругом всё сухо и на потолке нет молний и грома.

    Он прыгнул с дивана и стал одеваться. Самочувствие у него было прекрасное; от вчерашней болезни осталась одна только небольшая слабость в ногах и в шее. Значит, масло и уксус помогли. Он вспомнил пароход, локомотив и широкую реку, которые смутно видел вчера, и теперь спешил поскорее одеться, чтобы побежать на пристань и поглядеть на них. Когда он, умывшись, надевал кумачовую рубаху, вдруг щелкнул в дверях замок и на пороге показался о. Христофор в своем цилиндре, с посохом и в шелковой коричневой рясе поверх парусинкового кафтана. Улыбаясь и сияя (старики, только что вернувшиеся из церкви, всегда испускают сияние), он положил на стол просфору и какой-то сверток, помолился и сказал:

    — Бог милости прислал! Ну, как здоровье?

    — Теперь хорошо, — ответил Егорушка, целуя ему руку.

    — Слава богу… А я из обедни… Ходил с знакомым ключарем повидаться. Звал он меня к себе чай пить, да я не пошел. Не люблю по гостям ходить спозаранку. Бог с ними!

    Он снял рясу, погладил себя по груди и не спеша развернул сверток. Егорушка увидел жестяночку с зернистой икрой, кусочек балыка и французский хлеб.

    — Вот, шел мимо живорыбной лавки и купил, — сказал о. Христофор. — В будень не из чего бы роскошествовать, да, подумал, дома болящий, так оно как будто и простительно. А икра хорошая, осетровая…

    Человек в белой рубахе принес самовар и поднос с посудой.

    — Кушай, — сказал о. Христофор, намазывая икру на ломтик хлеба и подавая Егорушке. — Теперь кушай и гуляй, а настанет время, учиться будешь. Смотри же, учись со вниманием и прилежанием, чтобы толк был. Что наизусть надо, то учи наизусть, а где нужно рассказать своими словами внутренний смысл, не касаясь наружного, там своими словами. И старайся так, чтоб все науки выучить. Иной математику знает отлично, а про Петра Могилу не слыхал, а иной про Петра Могилу знает, а не может про луну объяснить. Нет, ты так учись, чтобы всё понимать! Выучись по-латынски, по-французски, по-немецки… географию, конечно, историю, богословие, философию, математику… А когда всему выучишься, не спеша, да с молитвою, да с усердием, тогда и поступай на службу. Когда всё будешь знать, тебе на всякой стезе легко будет. Ты только учись да благодати набирайся, а уж бог укажет, кем тебе быть. Доктором ли, судьей ли, инженером ли…

    О. Христофор намазал на маленький кусочек хлеба немножко икры, положил его в рот и сказал:

    — Апостол Павел говорит: на учения странна и различна не прилагайтеся. Конечно, если чернокнижие, буесловие, или духов с того света вызывать, как Саул, или такие науки учить, что от них пользы ни себе, ни людям, то лучше не учиться. Надо воспринимать только то, что бог благословил. Ты соображайся… Святые апостолы говорили на всех языках — и ты учи языки; Василий Великий учил математику и философию — и ты учи; святый Нестор писал историю — и ты учи и пиши историю. Со святыми соображайся…

    О. Христофор отхлебнул из блюдечка, вытер усы и покрутил головой.

    — Хорошо! — сказал он. — Я по-старинному обучен, многое уж забыл, да и то живу иначе, чем прочие. И сравнивать даже нельзя. Например, где-нибудь в большом обществе, за обедом ли, или в собрании скажешь что-нибудь по-латынски, или из истории, или философии, а людям и приятно, да и мне самому приятно… Или вот тоже, когда приезжает окружной суд и нужно приводить к присяге; все прочие священники стесняются, а я с судьями, с прокурорами да с адвокатами запанибрата: по-ученому поговорю, чайку с ними попью, посмеюсь, расспрошу, чего не знаю… И им приятно.

    Так-то вот, брат… Ученье свет, а неученье тьма. Учись! Оно, конечно, тяжело: в теперешнее время ученье дорого обходится… Маменька твоя вдовица, пенсией живет, ну да ведь…

    О. Христофор испуганно поглядел на дверь и продолжал шёпотом:

    — Иван Иваныч будет помогать. Он тебя не оставит. Детей у него своих нету, и он тебе поможет. Не беспокойся.

    Он сделал серьезное лицо и зашептал еще тише:

    — Только ты смотри, Георгий, боже тебя сохрани, не забывай матери и Ивана Иваныча. Почитать мать велит заповедь, а Иван Иваныч тебе благодетель и вместо отца. Ежели ты выйдешь в ученые и, не дай бог, станешь тяготиться и пренебрегать людями по той причине, что они глупее тебя, то горе, горе тебе!

    О. Христофор поднял вверх руку и повторил тонким голоском:

    — Горе! Горе!

    О. Христофор разговорился и, что называется, вошел во вкус; он не окончил бы до обеда, но отворилась дверь и вошел Иван Иваныч. Дядя торопливо поздоровался, сел за стол и стал быстро глотать чай.

    — Ну, со всеми делами справился, — сказал он. — Сегодня бы и домой ехать, да вот с Егором еще забота. Надо его пристроить. Сестра говорила, что тут где-то ее подружка живет, Настасья Петровна, так вот, может, она его к себе на квартиру возьмет.

    Он порылся в своем бумажнике, достал оттуда измятое письмо и прочел:

    — "Малая Нижняя улица, Настасье Петровне Тоскуновой, в собственном доме". Надо будет сейчас пойти поискать ее. Хлопоты!

    Вскоре после чаю Иван Иваныч и Егорушка уж выходили из подворья.

    — Хлопоты! — бормотал дядя. — Привязался ты ко мне, как репейник, и ну тебя совсем к богу! Вам ученье да благородство, а мне одна мука с вами…

    Когда они проходили двором, то возов и подводчиков уже не было, все они еще рано утром уехали на пристань. В дальнем углу двора темнела знакомая бричка; возле нее стояли гнедые и ели овес.

    «Прощай, бричка!» — подумал Егорушка.

    Сначала пришлось долго подниматься на гору по бульвару, потом идти через большую базарную площадь; тут Иван Иваныч справился у городового, где Малая Нижняя улица.

    — Эва! — усмехнулся городовой. — Она далече, туда к выгону!

    На пути попадались навстречу извозчичьи пролетки, но такую слабость, как езда на извозчиках, дядя позволял себе только в исключительных случаях и по большим праздникам. Он и Егорушка долго шли по мощеным улицам, потом шли по улицам, где были одни только тротуары, а мостовых не было, и в конце концов попали на такие улицы, где не было ни мостовых, ни тротуаров. Когда ноги и язык довели их до Малой Нижней улицы, оба они были красны и, сняв шляпы, вытирали пот.

    — Скажите, пожалуйста, — обратился Иван Иваныч к одному старичку, сидевшему у ворот на лавочке, — где тут дом Настасьи Петровны Тоскуновой?

    — Никакой тут Тоскуновой нет, — ответил старик, подумав. — Может, Тимошенко?

    — Нет, Тоскунова…

    — Извините, Тоскуновой нету…

    Иван Иваныч пожал плечами и поплелся дальше.

    — Да не ищите! — крикнул ему сзади старик. — Говорю — нету, значит нету!

    — Послушай, тетенька, — обратился Иван Иваныч к старухе, продававшей на углу в лотке подсолнухи и груши, — где тут дом Настасьи Петровны Тоскуновой?

    Старуха поглядела на него с удивлением и засмеялась.

    — Да нешто Настасья Петровна теперь в своем доме живет? — спросила она. — Господи, уж годов восемь, как она дочку выдала и дом свой зятю отказала! Там теперь зять живет.

    А глаза ее говорили: «Как же вы, дураки, такого пустяка не знаете?»

    — А где она теперь живет? — спросил Иван Иваныч.

    — Господи! — удивилась старуха, всплескивая руками. — Она уж давно на квартире живет! Уж годов восемь, как свой дом зятю отказала. Что вы!

    Она, вероятно, ожидала, что Иван Иваныч тоже удивится и воскликнет: «Да не может быть!!», но тот очень покойно спросил:

    — Где ж ее квартира?

    Торговка засучила рукава и, указывая голой рукой, стала кричать пронзительным тонким голосом:

    — Идите всё прямо, прямо, прямо… Вот как пройдете красненький домичек, там на левой руке будет переулочек. Так вы идите в этот переулочек и глядите третьи ворота справа…

    Иван Иваныч и Егорушка дошли до красного домика, повернули налево в переулок и направились к третьим воротам справа. По обе стороны этих серых, очень старых ворот тянулся серый забор с широкими щелями; правая часть забора сильно накренилась вперед и грозила падением, левая покосилась назад во двор, ворота же стояли прямо и, казалось, еще выбирали, куда им удобнее свалиться, вперед или назад. Иван Иваныч отворил калитку и вместе с Егорушкой увидел большой двор, поросший бурьяном и репейником. В ста шагах от ворот стоял небольшой домик с красной крышей и с зелеными ставнями. Какая-то полная женщина, с засученными рукавами и с поднятым фартуком, стояла среди двора, сыпала что-то на землю и кричала так же пронзительно-тонко, как и торговка:

    — Цып!.. цып! цып!

    Сзади нее сидела рыжая собака с острыми ушами. Увидев гостей, она побежала к калитке и залаяла тенором (все рыжие собаки лают тенором).

    — Кого вам? — крикнула женщина, заслоняя рукой глаза от солнца.

    — Здравствуйте! — тоже крикнул ей Иван Иваныч, отмахиваясь палкой от рыжей собаки. — Скажите, пожалуйста, здесь живет Настасья Петровна Тоскунова?

    — Здесь! А на что вам?

    Иван Иваныч и Егорушка подошли к ней. Она подозрительно оглядела их и повторила:

    — На что она вам?

    — Да, может, вы сами Настасья Петровна?

    — Ну, я!

    — Очень приятно… Видите ли, кланялась вам ваша давнишняя подружка, Ольга Ивановна Князева. Вот это ее сынок. А я, может, помните, ее родной брат, Иван

    Иваныч… Вы ведь наша N—ская… Вы у нас и родились, и замуж выходили…

    Наступило молчание. Полная женщина уставилась бессмысленно на Ивана Иваныча, как бы не веря или не понимая, потом вся вспыхнула и всплеснула руками; из фартука ее посыпался овес, из глаз брызнули слезы.

    — Ольга Ивановна! — взвизгнула она, тяжело дыша от волнения. — Голубушка моя родная! Ах, батюшки, так что же я, как дура, стою? Ангельчик ты мой хорошенький…

    Она обняла Егорушку, обмочила слезами его лицо и совсем заплакала.

    — Господи! — сказала она, ломая руки. — Олечкин сыночек! Вот радость-то! Совсем мать! Чистая мать! Да что ж вы на дворе стоите? Пожалуйте в комнаты!

    Плача, задыхаясь и говоря на ходу, она поспешила к дому; гости поплелись за ней.

    — У меня не прибрано! — говорила она, вводя гостей в маленький душный зал, весь уставленный образами и цветочными горшками. — Ах, матерь божия! Василиса, поди хоть ставни отвори! Ангельчик мой! Красота моя неописанная! Я и не знала, что у Олечки такой сыночек!

    Когда она успокоилась и привыкла к гостям, Иван Иваныч пригласил ее поговорить наедине. Егорушка вышел в другую комнатку; тут стояла швейная машина, на окне висела клетка со скворцом и было так же много образов и цветов, как и в зале. Около машины неподвижно стояла какая-то девочка, загорелая, со щеками пухлыми, как у Тита, и в чистеньком ситцевом платьице. Она, не мигая, глядела на Егорушку и, по-видимому, чувствовала себя очень неловко. Егорушка поглядел на нее, помолчал и спросил:

    — Как тебя звать?

    Девочка пошевелила губами, сделала плачущее лицо и тихо ответила:

    — Атька…

    Это значило: Катька.

    — Он у вас будет жить, — шептал в зале Иван Иваныч, — ежели вы будете такие добрые, а мы вам будем по десяти рублей в месяц платить. Он у нас мальчик не балованный, тихий…

    — Уж не знаю, как вам и сказать, Иван Иваныч! — плаксиво вздыхала Настасья Петровна. — Десять рублей деньги хорошие, да ведь чужого-то ребенка брать страшно! Вдруг заболеет, или что…

    Когда Егорушку опять позвали в зал, Иван Иваныч уже стоял со шляпой в руках и прощался.

    — Что ж? Значит, пускай теперь и остается у вас, — говорил он. — Прощайте! Оставайся, Егор! — сказал он, обращаясь к племяннику. — Не балуй тут, слушайся Настасью Петровну… Прощай! Я приду еще завтра.

    И он ушел. Настасья Петровна еще раз обняла Егорушку, обозвала его ангельчиком и, заплаканная, стала собирать на стол. Через три минуты Егорушка уж сидел рядом с ней, отвечал на ее бесконечные расспросы и ел жирные горячие щи.

    А вечером он сидел опять за тем же столом и, положив голову на руку, слушал Настасью Петровну. Она, то смеясь, то плача, рассказывала ему про молодость его матери, про свое замужество, про своих детей… В печке кричал сверчок и едва слышно гудела горелка в лампе. Хозяйка говорила вполголоса и то и дело от волнения роняла наперсток, а Катя, ее внучка, лазала за ним под стол и каждый раз долго сидела под столом, вероятно, рассматривая Егорушкины ноги. А Егорушка слушал, дремал и рассматривал лицо старухи, ее бородавку с волосками, полоски от слез… И ему было грустно, очень грустно! Спать его положили на сундуке и предупредили, что если он ночью захочет покушать, то чтобы сам вышел в коридорчик и взял там на окне цыпленка, накрытого тарелкой.

    На другой день утром приходили прощаться Иван Иваныч и о. Христофор. Настасья Петровна обрадовалась и собралась было ставить самовар, но Иван Иваныч, очень спешивший, махнул рукой и сказал:

    — Некогда нам с чаями да с сахара́ми! Мы сейчас уйдем.

    Перед прощаньем все сели и помолчали минуту. Настасья Петровна глубоко вздохнула и заплаканными глазами поглядела на образа.

    — Ну, — начал Иван Иваныч, поднимаясь, — значит, ты остаешься…

    С лица его вдруг исчезла деловая сухость, он немножко покраснел, грустно улыбнулся и сказал:

    — Смотри же, учись… Не забывай матери и слушайся Настасью Петровну… Если будешь, Егор, хорошо учиться, то я тебя не оставлю.

    Он вынул из кармана кошелек, повернулся к Егорушке спиной, долго рылся в мелкой монете и, найдя гривенник, дал его Егорушке. О. Христофор вздохнул и, не спеша, благословил Егорушку.

    — Во имя отца и сына и святаго духа… Учись, — сказал он. — Трудись, брат… Ежели помру, поминай. Вот прими и от меня гривенничек…

    Егорушка поцеловал ему руку и заплакал. Что-то в душе шепнуло ему, что уж он больше никогда не увидится с этим стариком.

    — Я, Настасья Петровна, уж подал в гимназию прошение, — сказал Иван Иваныч таким голосом, как будто в зале был покойник. — Седьмого августа вы его на экзамен сведете… Ну, прощайте! Оставайтесь с богом. Прощай, Егор!

    — Да вы бы хоть чайку покушали! — простонала Настасья Петровна.

    Сквозь слезы, застилавшие глаза, Егорушка не видел, как вышли дядя и о. Христофор. Он бросился к окну, но во дворе их уже не было, и от ворот с выражением исполненного долга бежала назад только что лаявшая рыжая собака. Егорушка, сам не зная зачем, рванулся с места и полетел из комнат. Когда он выбежал за ворота, Иван Иваныч и о. Христофор, помахивая — первый палкой с крючком, второй посохом, поворачивали уже за угол. Егорушка почувствовал, что с этими людьми для него исчезло навсегда, как дым, всё то, что до сих пор было пережито; он опустился в изнеможении на лавочку и горькими слезами приветствовал новую, неведомую жизнь, которая теперь начиналась для него…

    Какова-то будет эта жизнь?

    Примечания

    ↑

    с начала января 1888 года (или с конца декабря 1887 года) по 2 февраля 1888 года

    ↑

    лат. Puer bone, quam appellaris — Добрый мальчик, как тебя зовут?

    ↑

    лат. Christophorus sum — Христофор

    ↑

    лат. Fini! — Кончил!

    ↑

    лат. puer bone — добрый мальчик?

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%d1%81%d1%82%d0%b5%d0%bf%d1%8c/feed/ 0 1375
    " data-greeting="Olá! Posso ajudar você a entender este documento" data-name="JIM - Assistente" hidden>
  • 說苑, Volume 5-8

    說苑, Volume 5-8

    Aproximadamente 4.651 palavras.

    Produced by Nicole Lai

    卷五 貴德

    圣人之于天下百姓也,其猶赤子乎!飢者則食之,寒者則衣之;將之
    養之,育之長之;惟恐其不至于大也。詩曰:“蔽芾甘棠,勿剪勿伐,召
    伯所茇。”傳曰:自陝以東者周公主之,自以西者召公主之。召公述職當
    桑蚕之時,不欲變民事,故不入邑中,舍于甘棠之下而听斷焉,間之人皆
    得其所。是故后世思而歌誄之,善之,故言之;言之不足,故嗟嘆之;嗟
    嘆之不足,故歌詠之。夫詩思然后積,積然后滿,滿然后發,發由其道而
    致其位焉;百姓嘆其美而致其敬,甘棠之不伐也,政教惡乎不行!孔子曰
    :“吾于甘棠,見宗廟之敬也。”甚尊其人,必敬其位,順安万物,古圣
    之道几哉!仁人之德教也,誠惻隱于中,悃于內,不能已于其心;故其治
    天下也,如救溺人,見天下強陵弱,眾暴寡;幼孤羸露,死傷系虜,不忍
    其然,是以孔子歷七十二君,冀道之一行而得施其德,使民生于全育,安
    土,万物熙熙,各樂其終,卒不遇,故睹麟而泣,哀道不行,德澤不洽,
    于是退作春秋,明素王之道,以示后人,恩施其惠,未嘗輟忘,是以百王
    尊之,志士法焉,誦其文章,傳今不絕,德及之也。詩曰:“載馳載驅,
    周爰咨謀。”此之謂也。圣王布德施惠,非求報于百姓也;郊望診嘗,非
    求報于鬼神也。山致其高,云雨起焉;水致其深,蛟龍生焉;君子致其道
    德而福祿歸焉。夫有陰德者必有陽報,有隱行者必有昭名,古者溝防不修
    ,水為人害,禹鑿龍門,辟伊闕,平治水土,使民得陸處;百姓不親,五
    品不遜,契教以君臣之義,父子之親,夫婦之辨,長幼之序;田野不修,
    民食不足,后稷教之,辟地墾草,糞土樹谷,令百姓家給人足;故三后之
    后,無不王者,有陰德也。周室衰,禮義廢,孔子以三代之道,教導于后
    世,繼嗣至今不絕者,有隱行也。周頌曰:“丰年多黍多,亦有高廩,万
    億及秭,為酒為醴,A畀祖妣,以洽百禮,降福孔偕。”禮記曰:“上牲
    損則用下牲,下牲損則祭不備物。”以其舛之為不樂也。故圣人之于天下
    也,譬猶一堂之上也,今有滿堂飲酒者,有一人獨索然向隅而泣,則一堂
    之人皆不樂矣;圣人之于天下也,譬猶一堂之上也,有一人不得其所,則
    孝子不敢以其物荐進。
    魏武侯浮西河而下,中流顧謂吳起曰:“美哉乎!河山之固也,此魏
    國之寶也。”吳起對曰:“在德不在險。昔三苗氏左洞庭,右彭蠡,德義
    不修,而禹滅之;夏桀之居,左河濟,右太華,伊闕在其南,羊腸在其北
    ,修政不仁,湯放之;殷紂之國,左孟門而右太行,常山在其北,太河經
    其南,修政不德,武王伐之。由此觀之,在德不在險。若君不修德,船中
    之人盡敵國也。”武侯曰:“善!”
    武王克殷,召太公而問曰:“將奈其士眾何?”太公對曰:“臣聞愛
    其人者,兼屋上之烏;憎其人者,惡其余胥;咸劉厥敵,使靡有余,何如
    ?”王曰:“不可。”太公出,邵公入,王曰:“為之奈何?”邵公對曰
    :“有罪者殺之,無罪者活之,何如?”王曰:“不可。”邵公出,周公
    入,王曰:“為之奈何?”周公曰:“使各居其宅,田其田,無變舊新,
    唯仁是親,百姓有過,在予一人!”武王曰:“廣大乎,平天下矣。凡所
    貴士君子者,以其仁而有德也!”
    孔子曰:“里仁為美,擇不處仁,焉得智!”夫仁者,必恕然后行,
    行一不義,殺一無罪,雖以得高官大位,仁者不為也。夫大仁者,愛近以
    及遠,及其有所不諧,則虧小仁以就大仁。大仁者,恩及四海;小仁者,
    止于妻子。妻子者,以其知營利,以婦人之恩撫之,飾其內情,雕畫其偽
    ,孰知其非真,雖當時蒙榮,然士君子以為大辱,故共工、蹭兜、符里、
    鄧析,其智非無所識也,然而為圣王所誅者,以無德而苟利也。豎刁、易
    牙,毀体殺子以干利,卒為賊于齊。故人臣不仁,篡s之亂生;人臣而仁
    ,國治主榮;明主察焉,宗廟大宁,夫人臣猶貴仁,況于人主乎!故桀紂
    以不仁失天下,湯武以積德有海土,是以圣王貴德而務行之。孟子曰:“
    推恩足以及四海;不推恩不足以保妻子。古人所以大過人者無他焉,善推
    其所有而已。”
    晏子飲景公酒,令器必新,家老曰:“財不足,請斂于民。”晏子曰
    :“止。夫樂者,上下同之,故天子与天下,諸侯与境內,自大夫以下各
    与其僚,無有獨樂;今上樂其樂,下傷其費,是獨樂者也,不可。”
    齊桓公北伐山戎氏,其道過燕,燕君逆而出境,桓公問管仲曰:“諸
    侯相逆固出境乎?”管仲曰:“非天子不出境。”桓公曰:“然則燕君畏
    而失禮也,寡人不道而使燕君失禮,乃割燕君所至之地以与燕君。”諸侯
    聞之,皆朝于齊。詩云:“靖恭爾位,好是正直,神之听之,介爾景福。
    ”此之謂也。
    景公探爵,弱故反之,晏子聞之,不待請而入見,景公汗出惕然,晏
    子曰:“君胡為者也?”景公曰:“我采爵,弱故反之。”晏子逡巡北面
    再拜而賀之:“吾君有圣王之道矣。”景公曰:“寡人入探爵,弱故反之
    ,其當圣王之道者何也?”晏子對曰:“君探爵,弱故反之,是長幼也;
    吾君仁愛,禽獸之加焉,而況于人乎?此圣王之道也。”
    景公睹嬰儿有乞于途者,公曰:“是無歸夫?”晏子對曰:“君存何
    為無歸,使養之,可立而以聞。”
    景公游于壽宮,睹長年負薪而有飢色,公悲之,喟然嘆曰:“令吏養
    之。”晏子曰:“臣聞之,樂賢而哀不肖,守國之本也;今君愛老而恩無
    不逮,治國之本也。”公笑有喜色。晏子曰:“圣王見賢以樂賢,見不肖
    以哀不肖;今請求老弱之不養,鰥寡之不室者,論而供秩焉。”景公曰:
    “諾。”于是老弱有養,鰥寡有室。
    桓公之平陵,見家人有年老而自養者,公問其故,對曰:“吾有子九
    人,家貧無以妻之,吾使佣而未返也。”桓公取外御者五人妻之,管仲入
    見曰:“公之施惠不亦小矣。”公曰:“何也?”對曰:“公待所見而施
    惠焉,則齊國之有妻者少矣。”公曰:“若何?”管仲曰:“令國丈夫三
    十而室,女子十五而嫁。”
    孝宣皇帝初即位,守廷尉吏路溫舒上書,言尚德緩刑,其詞曰:“陛
    下初即至尊,与天合符,宜改前世之失,正始受之統,滌煩文,除民疾,
    存亡繼絕,以應天德,天下幸甚。臣聞往者秦有十失,其一尚存,治獄吏
    是也;昔秦之時,滅文學,好武勇,賤仁義之士,貴治獄之吏,正言謂之
    誹謗,謁過謂之妖言,故盛服先生,不用于世,忠良切言,皆郁于胸,譽
    諛之聲,日滿于耳,虛美熏心,實禍蔽塞,此乃秦之所以亡天下也。方今
    海內賴陛下厚恩,無金革之危,飢寒之患,父子夫婦戮力安家,天下幸甚
    ;然太平之未洽者,獄亂之也。夫獄天下之命,死者不可生,斷者不可屬
    ,書曰:‘与其殺不辜,宁失不經。今治獄吏則不然,上下相驅,以刻為
    明,深者獲公名,平者多后患;故治獄吏皆欲人死,非憎人也,自安之道
    ,在人之死,是以死人之血,流离于市;被刑之徒,比肩而立,大辟之計
    ,歲以万數,此圣人所以傷太平之未洽。凡以是也。人情安則樂生,痛則
    思死,捶楚之下,何求而不得;故囚人不胜痛,則飾誣詞以示之,吏治者
    利其然,則指道以明之,上奏恐卻,則鍛煉而周內之,蓋奏當之成,雖皋
    陶听之,猶以為死有余罪,何則?成煉之者眾而文致之罪明也。是以獄吏
    專為深刻,殘賊而無理,偷為一切,不顧國患,此世之大賊也,故俗語云
    :‘畫地作獄,議不可入;刻本為吏,期不可對。’此皆疾吏之風,悲痛
    之辭也。故天下之患,莫深于獄,敗法亂政,离親塞道,莫甚乎治獄之吏
    ,此臣所謂一尚存也。臣聞鳥之卵不毀,而后鳳凰集;誹謗之罪不誅,而
    后良言進,故傳曰:‘山藪藏矣,川澤納污。’國君含垢,天之道也。臣
    昧死上聞,愿陛下察誹謗,听切言,開天下之口,廣箴諫之路,改亡秦之
    一失,遵文武之嘉德,省法制,寬刑罰,以廢煩獄;則太平之風可与于世
    ,福履和樂,与天地無极,天下幸甚。”書奏,皇帝善之,后卒于臨淮太
    守。
    晉平公春筑台,叔向曰:“不可。古者圣王貴德而務施,緩刑辟而趨
    民時;今春筑台,是奪民時也。夫德不施,則民不歸;刑不緩,則百姓愁
    。使不歸之民,役愁怨之百姓,而又奪其時,是重竭也;夫牧百姓,養育
    之而重竭之,豈所以安命安存,而稱為人君于后世哉!”平公曰:“善!
    ”乃罷台役。
    趙簡子春筑台于邯鄲,天雨而不息,謂左右曰:“可無趨种乎?”尹
    鐸對曰:“公事急,厝种而懸之台;夫雖欲趨种,不能得也。”簡子惕然
    ,乃釋台罷役曰:“我以台為急,不如民之急也,民以不為台,故知吾之
    愛也。”
    中行獻子將伐鄭,范文子曰:“不可。得志于鄭,諸侯讎我,憂必滋
    長。”卻至又曰:“得鄭是兼國也,兼國則王,王者固多憂乎?”文子曰
    :“王者盛其德而遠人歸,故無憂;今我寡德而有王者之功,故多憂。今
    子見無土而欲富者樂乎哉?”
    季康子謂子游曰:“仁者愛人乎?”子游曰:“然。”“人亦愛之乎
    ?”子游曰:“然。”康子曰:“鄭子產死,鄭人丈夫舍勇佩,婦人舍珠
    珥,夫婦巷哭,三月不聞竽琴之聲。仲尼之死,吾不閑魯國之愛夫子奚也
    ?”子游曰:“譬子產之与夫子,其猶浸水之与天雨乎?浸水所及則生,
    不及則死,斯民之生也必以時雨,既以生,莫愛其賜,故曰:譬子產之与
    夫子也,猶浸水之与天雨乎?”
    中行穆子圍鼓,鼓人有以城反者,不許,軍吏曰:“師徒不勤,可得
    城,奚故不受?”曰:“有以吾城反者,吾所甚惡也;人以城來,我獨奚
    好焉?賞所甚惡,有失賞也,若所好何?不賞,是失信也,奚以示民?”
    鼓人又請降,使人視之,其民尚有食也,不听,鼓人告食盡力竭而后取之
    ,克鼓而反,不戮一人。
    孔子之楚,有漁者獻魚甚強,孔子不受,獻魚者曰:“天暑遠市賣之
    不售,思欲棄之,不若獻之君子。”孔子再拜受,使弟子掃除將祭之,弟
    子曰:“夫人將棄之,今吾子將祭之,何也?”孔子曰:“吾聞之,務施
    而不腐余財者,圣人也,今受圣人之賜,可無祭乎?”
    鄭伐宋,宋人將与戰,華元殺羊食士,其御羊斟不与焉,及戰,曰:
    “疇昔之羊羹,子為政;今日之事,我為政。”与華元馳入鄭師,宋人敗
    績。
    楚王問庄辛曰:“君子之行奈何?”庄辛對曰:“居不為垣牆,人莫
    能毀傷;行不從周衛,人莫能暴君。此君子之行也。”楚王复問君子之富
    奈何?對曰:“君子之富,假貸人不德也,不責也;其食飲人不使也,不
    役也;親戚愛之,眾人喜之,不肖者事之;皆欲其壽樂而不傷于患。此君
    子之富也。”楚王曰善。
    丞相西平侯于定國者,東海下邳人也,其父號曰于公,為縣獄吏決曹
    掾;決獄平法,未嘗有所冤,郡中离文法者,于公所決,皆不敢隱情,東
    海郡中為于公生立祠,命曰于公祠。東海有孝婦,無子,少寡,養其姑甚
    謹,其姑欲嫁之,終不肯,其姑告鄰之人曰:“孝婦養我甚謹,我哀其無
    子,守寡日久,我老累丁壯奈何?”其后母自經死,母女告吏曰:“孝婦
    殺我母。”吏捕孝婦,孝婦辭不殺姑,吏欲毒治,孝婦自誣服,具獄以上
    府,于公以為養姑十年之孝聞,此不殺姑也,太守不听,數爭不能得,于
    是于公辭疾去吏,太守竟殺孝婦。郡中枯旱三年,后太守至,卜求其故,
    于公曰:“孝婦不當死,前太守強殺之,咎當在此。”于是殺牛祭孝婦冢
    ,太守以下自至焉,天立大雨,歲丰熟,郡中以此益敬重于公。于公筑治
    廬舍,謂匠人曰:“為我高門,我治獄未嘗有所冤,我后世必有封者,令
    容高蓋駟馬車。”及子封為西平侯。
    孟簡子相梁潰燦凶鋃咂耄補苤儆扯手叢唬骸拔嶙酉嗔瘴樂詞保裁畔率
    拐嘸負人矣?”孟簡子曰:“門下使者有三千余人。”管仲曰:“今与几
    何人來?”對曰:“臣与三人俱。”仲曰:“是何也?”對曰:“其一人
    父死無以葬,我為葬之;一人母死無以葬,亦為葬之;一人兄有獄,我為
    出之。是以得三人來。”管仲上車曰:“嗟茲乎!我窮必矣,吾不能以春
    風風人;吾不能以夏雨雨人,吾窮必矣。”
    凡人之性,莫不欲善其德,然而不能為善德者,利敗之也;故君子羞
    言利名,言利名尚羞之,況居而求利者也。
    周天子使家父毛伯求金于諸侯,春秋譏之;故天子好利則諸侯貪,諸
    侯貪則大夫鄙,大夫鄙則庶人盜,上之變下,猶風之靡草也,故為人君者
    明貴德而賤利以道下,下之為惡,尚不可止;今隱公貪利而身自漁,濟上
    而行八佾,以此化于國人,國人安得不解于義,解于義而縱其欲,則災害
    起而臣下僻矣,故其元年始書螟,言災將起,國家將亂云爾。
    孫卿曰:“夫斗者忘其身者也,忘其親者也,忘其君者也;行須臾之
    怒,而斗終身之禍,然乃為之,是忘其身也;家室离散,親戚被戮,然乃
    為之,是忘其親也;君上之所致惡,刑法上所大禁也,然乃犯之,是忘其
    君也。今禽獸猶知近父母,不忘其親也;人而忘其身,內忘其親,上忘其
    君,是不若禽獸之仁也。凡斗者皆自以為是而以他人為非,己誠是也,人
    誠非也,則是己君子而彼小人也;夫以君子而与小人相賊害,是人之所謂
    以狐亡補犬羊,身涂其炭,豈不過甚矣哉!以為智乎,則愚莫大焉;以為
    利乎,則害莫大焉;以為榮乎,則辱莫大焉;人之有斗何哉?比之狂惑疾
    病乎,則不可面目人也,而好惡多同,人之斗誠愚惑夫道者也。詩云:‘
    式號式呼,俾晝作夜’,言斗行也。”
    子路持劍,孔子問曰:“由,安用此乎?”子路曰:“善,古者固以
    善之;不善,古者固以自衛。”孔子曰:“君子以忠為質,以仁為衛,不
    出環堵之內,而聞千里之外;不善以忠化寇,暴以仁圍,何必持劍乎?”
    子路曰:“由也請攝齊以事先生矣。”
    樂羊為魏將,以攻中山,其子在中山,中山縣其子示樂羊,樂羊不為
    衰志,攻之愈急,中山因烹其子而遺之,樂羊食之盡一杯,中山見其誠也
    ,不忍与之戰,果下之,遂為魏文侯開地,文侯賞其功而疑其心。孟孫獵
    得?,使秦西巴持歸,其母隨而鳴,秦西巴不忍,縱而与之,孟孫怒逐秦
    西巴,居一年召以為太子侍,左右曰:“夫秦巴有罪于君,今以為太子傅
    ,何也?”孟孫曰:“夫以一而不忍,又將能忍吾子乎?故曰:‘巧詐不
    如拙誠’,樂羊以有功而見疑,秦西巴以有罪而益信;由仁与不仁也。”
    智伯還自衛,三卿燕于藍台,智襄子戲韓康子而侮段規,智果聞之諫
    曰:“主弗備難,難必至。”曰:“難將由我,我不為難,誰敢興之。”
    對曰:“异于是,夫氏有車轅之難,趙有孟姬之讒,欒有叔祁之訴,范中
    行有函冶之難,皆主之所知也。夏書有之曰:‘一人三失,怨豈在明,不
    見是圖。’周書有之曰:‘怨不在大,亦不在小。’夫君子能勤小物,故
    無大患;今主一謀而人君、相,又弗備,曰不敢興難,毋乃不可乎?嘻!
    不可不懼,蚋蟻蜂蠆皆能害人,況君相乎?”不听,自是五年而有晉陽之
    難,段規反而殺智伯于師,遂滅智氏。
    智襄子為室美,士茁夕焉,智伯曰:“室美矣夫!”對曰:“美則美
    矣,抑臣亦有懼也。”智伯曰:“何懼?”對曰:“臣以秉筆事君,記有
    之曰:高山浚源,不生草木,松柏之地,其土不肥,今土木胜,人臣懼其
    不安人也。”室成三年而智氏亡。

    卷六 复恩

    孔子曰:“德不孤,必有鄰。”夫施德者貴不德,受恩者尚必報;是
    故臣勞勤以為君而不求其賞,君持施以牧下而無所德,故易曰:“勞而不
    怨,有功而不德,厚之至也。”君臣相与以市道接,君縣祿以待之,臣竭
    力以報之;逮臣有不測之功,則主加之以重賞,如主有超异之恩,則臣必
    死以复之。孔子曰:北方有獸,其名曰洟,前足鼠,后足兔,是獸也,甚
    矣其愛蛩蛩巨虛也,食得甘草,必嚙以遺蛩蛩巨虛,蛩蛩巨虛見人將來,
    必負洟以走,洟非性之愛蛩蛩巨虛也,為其假足之故也,二獸者亦非性之
    愛洟也,為其得甘草而遺之故也。夫禽獸昆虫猶知比假而相有報也,況于
    士君子之欲与名利于天下者乎!夫臣不复君之恩而苟營其私門,禍之源也
    ;君不能報臣之功而憚刑賞者,亦亂之基也。夫禍亂之原基,由不報恩生
    矣。
    趙襄子見圍于晉陽,罷圍,賞有功之臣五人,高赫無功而受上賞,五
    人皆怒,張孟談謂襄子曰:“晉陽之中,赫無大功,今与之上賞,何也?
    ”襄子曰:“吾在拘厄之中,不失臣主之禮唯赫也。子雖有功皆驕,寡人
    与赫上賞,不亦可乎?”仲尼聞之曰:“趙襄子可謂善賞士乎!賞一人而
    天下之人臣,莫敢失君臣之禮矣。”
    晉文公亡時,陶叔狐從,文公反國,行三賞而不及陶叔狐,陶叔狐見
    咎犯曰:“吾從君而亡十有三年,顏色黎黑,手足胼胝,今君反國行三賞
    而不及我也,意者君忘我与!我有大故与!子試為我言之君。”咎犯言之
    文公,文公曰:“嘻,我豈忘是子哉!夫高明至賢,德行全誠,耽我以道
    ,說我以仁,暴浣我行,昭明我名,使我為成人者,吾以為上賞;防我以
    禮,諫我以誼,蕃援我使我不得為非,數引我而請于賢人之門,吾以為次
    賞;夫勇壯強御,難在前則居前,難在后則居后,免我于患難之中者,吾
    又以為之次。且子獨不聞乎?死人者,不如存人之身;亡人者,不如存人
    之國;三行賞之后,而勞苦之士次之,夫勞苦之士,是子固為首矣,豈敢
    忘子哉!”周內史叔輿聞之曰:“文公其霸乎!昔圣王先德而后力,文公
    其當之矣,詩云:‘率履不越’,此之謂也。”晉文公入國,至于河,令
    棄籩豆茵席,顏色黎黑,手足胼胝者在后,咎犯聞之,中夜而哭,文公曰
    :“吾亡也十有九年矣,今將反國,夫子不喜而哭,何也?其不欲吾反國
    乎?”對曰:“籩豆茵席,所以官者也,而棄之;顏色黎黑,手足胼胝,
    所以執勞苦,而皆后之;臣聞國君蔽士,無所取忠臣;大夫蔽游,無所取
    忠友;今至于國,臣在所蔽之中矣,不胜其哀,故哭也。”文公曰:“禍
    福利害不与咎氏同之者,有如白水!”祝之,刀沈璧而盟。介子推曰:“
    獻公之子九人,唯君在耳,天未絕晉,必將有主,主晉祀者非君而何?唯
    二三子者以為己力,不亦誣乎?”文公即位,賞不及推,推母曰:“盍亦
    求之?”推曰:“尤而效之,罪又甚焉。且出怨言,不食其食。”其母曰
    :“亦使知之。”推曰:“言,身之文也;身將隱,安用文?”其母曰:
    “能如是,与若俱隱。”至死不复見推,從者怜之,乃懸書宮門曰:“有
    龍矯矯,頃失其所,五蛇從之,周遍天下,龍飢無食,一蛇割股,龍反其
    淵,安其壤土,四蛇入穴,皆有處所,一蛇無穴,號于中野。”文公出見
    書曰:“嗟此介子推也。吾方憂王室未圖其功。”使人召之則亡,遂求其
    所在,聞其入綿上山中。于是文公表綿上山中而封之,以為介推田,號曰
    介山。
    晉文公出亡,周流天下,舟之僑去虞而從焉,文公反國,擇可爵而爵
    之,擇可祿而祿之,舟之僑獨不与焉,文公酌諸大夫酒,酒酣,文公曰:
    “二三子盍為寡人賦乎?”舟之僑曰:“君子為賦,小人請陳其辭,辭曰
    :有龍矯矯,頃失其所;一蛇從之,周流天下,龍反其淵,安宁其處,一
    蛇耆干,獨不得其所。”文公瞿然曰:“子欲爵耶?請待旦日之期;子欲
    祿邪?請今命廩人。”舟之僑曰:“請而得其賞,廉者不受也;言盡而名
    至,仁者不為也。今天油然作云,沛然下雨,則曲草興起,莫之能御。今
    為一人言施一人,猶為一塊土下雨也,土亦不生之矣。”遂歷階而去。文
    公求之不得,終身誦甫田之詩。
    邴吉有陰德于孝宣皇帝微時,孝宣皇帝即位,眾莫知,吉亦不言,吉
    從大將軍長史轉遷至御史大夫,宣帝聞之,將封之,會吉病甚,將使人加
    紳而封之,及其生也,太子太傅夏侯胜曰:“此未死也,臣聞之,有陰德
    者必饗其樂以及其子孫;今此未獲其樂而病甚,非具死病也。”后病果愈
    ,封為博陽侯,終饗其樂。
    魏文侯攻中山,樂羊將,已得中山,還反報文侯,有喜功之色,文侯
    命主書曰:“群臣賓客所獻書操以進。”主書者舉兩篋以進,令將軍視之
    ,盡難中山之事也,將軍還走北面而再拜曰:“中山之舉也,非臣之力,
    君之功也。”
    平原君既歸趙,楚使春申君將兵救趙,魏信陵君亦矯奪晉鄙軍往救趙
    ,未至,秦急圍邯鄲,邯鄲急且降,平原君患之,邯鄲傳舍吏子李談謂平
    原君曰:“君不憂趙亡乎?”平原君曰:“趙亡即胜虜,何為不憂?”李
    談曰:“邯鄲之民,炊骨易子而食之,可謂至困;而君之后宮數百,婦妾
    荷綺瞠,廚余粱肉;士民兵盡,或剡木為矛戟;而君之器物鐘磬自恣,若
    使秦破趙,君安得有此?使趙而全,君何患無有?君誠能令夫人以下,編
    于士卒間,分工而作之,家所有盡散以饗食士,方其危苦時易為惠耳。”
    于是平原君如其計,而勇敢之士三千人皆出死,因從李談赴秦軍,秦軍為
    卻三十里,亦會楚魏救至,秦軍遂罷。李談死,封其父為孝侯。
    秦繆公嘗出,而亡其駿馬,自往求之,見人已殺其馬,方共食其肉,
    繆公謂曰:“是吾駿馬也。”諸人皆懼而起,繆公曰:“吾聞食駿馬肉,
    不飲酒者殺人。”即以次飲之酒,殺馬者皆慚而去。居三年,晉攻秦繆公
    ,圍之,往時食馬肉者,相謂曰:“可以出死報食馬得酒之恩矣。”遂潰
    圍。繆公卒得以解難,胜晉獲惠公以歸,此德出而福反也。
    楚庄王賜群臣酒,日暮酒酣,燈燭滅,乃有人引美人之衣者,美人援
    絕其冠纓,告王曰:“今者燭滅,有引妾衣者,妾援得其冠纓持之,趣火
    來上,視絕纓者。”王曰:“賜人酒,使醉失禮,奈何欲顯婦人之節而辱
    士乎?”乃命左右曰:“今日与寡人飲,不絕冠纓者不歡。”群臣百有余
    人皆絕去其冠纓而上火,卒盡歡而罷。居三年,晉与楚戰,有一臣常在前
    ,五合五奮,首卻敵,卒得胜之,庄王怪而問曰:“寡人德薄,又未嘗异
    子,子何故出死不疑如是?”對曰:“臣當死,往者醉失禮,王隱忍不加
    誅也;臣終不敢以蔭蔽之德而不顯報王也,常愿肝腦涂地,用頸血湔敵久
    矣,臣乃夜絕纓者。”遂敗晉軍,楚得以強,此有陰德者必有陽報也。
    趙宣孟將上之絳,見翳桑下有臥餓人不能動,宣孟止車為之下,餐自
    含而癜之,餓人再咽而能食,宣孟問:“爾何為飢若此?”對曰:“臣居
    于絳,歸而糧絕,羞行乞而憎自致,以故至若此。”宣孟与之壺餐,脯二
    壞,再拜頓首受之,不敢食,問其故對曰:“向者食之而美,臣有老母,
    將以貢之。”宣孟曰:“子斯食之,吾更与汝。”乃复為之簞食,以脯二
    束与錢百。去之絳,居三年,晉靈公欲殺宣孟,置伏士于房中,召宣孟而
    飲之酒,宣孟知之,中飲而出,靈公命房中士疾追殺之,一人追疾,既及
    宣孟,向宣孟之面曰:“今固是君邪!請為君反,死。”宣孟曰:“子名
    為誰?”及是且對曰:“何以名為?臣是夫桑下之餓人也。”遂斗,而死
    ,宣孟得以活,此所謂德惠也。故惠君子,君子得其福;惠小人,小人盡
    其力;夫德一人活其身,而況置惠于万人乎?故曰德無細,怨無小,豈可
    無樹德而除怨,務利于人哉!利施者福報,怨往者禍來,形于內者應于外
    ,不可不慎也,此書之所謂德無小者也。詩云:“赳赳武夫,公侯干城。
    濟濟多士,文王以宁。”人君胡可不務愛士乎!
    孝景時,吳楚反,袁盎以太常使吳,吳王欲使將不肯,欲殺之,使一
    都尉以五百人圍守盎;盎為吳相時,從史与盎侍儿私通,盎知之不泄,遇
    之如故人,有告從史,從史懼亡歸,盎自追,遂以侍儿賄之,复為從史。
    及盎使吳見圍守,從史适為守盎校司馬,夜引盎起曰:“君可以去矣,吳
    王期旦日斬君。”盎不信,曰:“公何為者也?”司馬曰:“臣故為君從
    史盜侍儿者也。”盎乃敬對曰:“公見親,吾不足以累。”司馬曰:君去
    ,臣亦且亡避,吾親君,何患!”乃以刀決帳,率徒卒道出,令皆去,盎
    遂歸報。
    智伯与趙襄子戰于晉陽下而死,智伯之臣豫讓者怒,以其精气能使襄
    主動心,乃漆身變形,吞炭更聲,襄主將出,豫讓偽為死人,處于梁下,
    駟馬惊不進,襄主動心,使使視梁下得豫讓,襄主重其義不殺也。又盜,
    為抵罪,被刑人赭衣,入繕宮,襄主動心,則曰必豫讓也,襄主執而問之
    曰:“子始事中行君,智伯殺中行君,子不能死,還反事之;今吾殺智伯
    ,乃漆身為癘,吞炭為啞,欲殺寡人,何与先行异也?”豫讓曰:“中行
    君眾人畜臣,臣亦眾人事之;智伯朝士待臣,臣亦朝士為之用。”襄子曰
    :“非義也?子壯士也!”乃自置車庫中,水漿毋入口者三,日以禮豫讓
    ,讓自知,遂自殺也。
    晉逐欒盈之族,命其家臣有敢從者死,其臣曰:“辛俞從之。”吏得
    而將殺之,君曰:“命汝無得從,敢從何也?”辛俞對曰:“臣聞三世仕
    于家者君之,二世者主之;事君以死,事主以勤,為之賜之多也。今臣三
    世于欒氏,受其賜多矣,臣敢畏死而忘三世之恩哉?”晉君釋之。
    留侯張良之大父開地相韓昭侯、宣惠王、襄哀王。父平相厘王、悼惠
    王。悼惠王二十三年平卒,二十歲秦滅韓,良年少未宦事韓。韓破,浪家
    童三百人,弟死不葬,良悉以家財求刺客刺秦王,為韓報仇,以大父、父
    ,五世相韓故,遂學禮淮陽,東見滄海君,得力士為鐵椎,重百二十斤,
    秦皇帝東游,良与客狙擊秦皇帝于博浪沙,誤中副車,秦皇帝大怒,大索
    天下,求購甚急,良更易姓名,深亡匿,后卒隨漢報秦
    鮑叔死,管仲舉上衽而哭之,泣下如雨,從者曰:“非君父子也,此
    亦有說乎?”管仲曰:“非夫子所知也,吾嘗与鮑子負販于南陽,吾三辱
    于市,鮑子不以我為怯,知我之欲有所明也;鮑子嘗与我有所說王者,而
    三不見听,鮑子不以我為不肖,知我之不遇明君也;鮑子嘗与我臨財分貨
    ,吾自取多者三,鮑子不以我為貪,知我之不足于財也。生我者父母,知
    我者鮑子也。士為知己者死,而況為之哀乎!”
    晉趙盾舉韓厥,晉君以為中軍尉;趙盾死,子朔嗣為卿。至景公三年
    ,趙朔為晉將,朔取成公姊為夫人,大夫屠岸賈,欲誅趙氏,初趙盾在夢
    見叔帶持龜要而哭甚悲,已而笑拊手且歌,盾卜之占,垂絕而后好,趙史
    援占曰:此甚惡非君之身,及君之子,然亦君之咎也。至子趙朔,世益衰
    ,屠岸賈者,始有寵于靈公,及至于晉景公,而賈為司寇,將作難,乃治
    靈公之賊以至,趙盾遍告諸將曰:“趙穿s靈公,盾雖不知猶為首賊,臣
    殺君,子孫在朝,何以懲罪,請誅之!”韓厥曰:“靈公遇賊,趙盾在外
    ,吾先君以為無罪,故不誅;今諸君將誅其后,是非先君之意而后妄誅;
    妄誅謂之亂臣,有大事而君不聞,是無君也。”屠岸賈不听,厥告趙朔趨
    亡,趙朔不肯,曰:“子必不絕趙祀,朔死且不恨。”韓厥許諾,稱疾不
    出,賈不請而擅与諸將攻趙氏于下宮,殺趙朔、趙括。趙嬰齊,皆滅其族
    ;朔妻成公姊有遺腹,走公宮匿,后生男乳,朔客程嬰持亡匿山中,居十
    五年,晉景公疾,卜之曰:“大業之后不遂者為祟。”景公疾問韓厥,韓
    厥知趙孤在,乃曰:“大業之后,在晉絕祀者,其趙氏乎!夫自中行衍皆
    嬴姓也,中衍人面鳥喙,降佐殷帝太戊及周天子,皆有明德,下及幽厲無
    道,而叔帶去周适晉,事先君文侯,至于成公,世有立功,未嘗有絕祀;
    今及吾君獨滅之,趙宗國人哀之,故見龜策,唯君圖之。”景公問曰:“
    趙尚有后子孫乎?”韓厥具以實對,于是景公乃与韓厥謀立趙孤儿,召而
    匿之宮中,諸將入問疾,景公因韓厥之眾,以脅諸將而見趙孤,孤名曰武
    ,諸將不得已乃曰:“昔下官之難屠岸賈為之,矯以君令,防椓韙然孰敢
    作難,微君之疾,群臣固且請立趙后,今君有令,群臣之愿也。”是召趙
    武、程嬰遍拜諸將軍,將軍遂返与程嬰趙武攻屠岸賈,滅其族,复与趙武
    田邑如故。故人安可以無恩,夫有恩于此故复于彼;非程嬰則趙孤不全,
    非韓厥則趙后不复。韓厥可謂不忘恩矣。
    北郭騷踵見晏子曰:“竊悅先生之義,愿乞所以養母者。”晏子使人
    分倉粟府金而遺之,辭金而受粟。有間,晏子見疑于景公,出奔,北郭子
    召其友而告之曰:“吾悅晏子之義而嘗乞所以養母者。吾聞之曰:養其親
    者,身更其難;今晏子見疑,吾將以身白之。”遂造公庭求复者曰:“晏
    子天下之賢者也,今去齊國,齊國必侵矣,方必見國之侵也,不若先死請
    絕頸以白晏子。”逡巡而退,因自殺也。公聞之大駭,乘馳而自追晏子,
    及之國郊,請而反之,晏子不得已而反之,聞北郭子之以死白己也,太息
    而嘆曰:“嬰不肖,罪過固其所也,而士以身明之,哀哉!”
    吳赤市使于智氏,假道于衛,宁文子具三百制,將以送之,大夫豹曰
    :“吳雖大國也,不坏交假之道,則亦敬矣,又何禮焉!”宁文子不听,
    遂致之吳赤市。至于智氏,既得事,將歸吳,智伯命造舟為梁,吳赤市曰
    :“吾聞之,天子濟于水,造舟為梁,諸侯維舟為梁,大夫方舟。方舟,
    臣之職也,且敬太甚必有故。”使人視之,視則用兵在后矣,將亦襲衛。
    吳赤市曰:“衛假吾道而厚贈我,我見難而不告,是与為謀也。”稱疾而
    留,使人告衛,衛人警戒,智伯聞之,乃止。
    楚魏會于晉陽,將以伐齊,齊王患之,使人召淳于髡曰:“楚魏謀欲
    齊。愿先生与寡人共憂之。”淳于髡大笑而不應,王后問之,又复大笑而
    不應,三問而不應,王怫然作色曰:“先生以寡人國為戲乎?”淳于髡對
    曰:“臣不敢以王國為戲也,臣笑臣鄰之祠田也,以奩飯与一鮒魚。其祝
    曰:下田蔥捉樴`勸儷擔殘顏咭撕獺夾淥造粽呱俁笳多。”王曰善,賜之
    千金,革車百乘,立為上卿。
    陽虎得罪于衛,北見簡子曰:“自今以來,不复樹人矣。”簡子曰:
    “何哉?”陽虎對曰:“夫堂上之人,臣所樹者過半矣;朝廷之吏,臣所
    立者亦過半矣;邊境之士,臣所立者亦過半矣。今夫堂上之人,親 臣于
    君;朝廷之吏,親危臣于眾;邊境之士,親劫臣于兵。”簡子曰:“唯賢
    者為能報恩,不肖者不能。夫樹桃李者,夏得休息,秋得食焉。樹蒺藜者
    ,夏不得休息,秋得其刺焉。今子之所樹者,蒺藜也,自今以來,擇人而
    樹,毋已樹而擇之。”
    魏文侯与田子方語,有兩僮子衣青白衣,而侍于君前,子方曰:“此
    君之寵子乎!”文侯曰:“非也,其父死于戰,此其幼孤也,寡人收之。
    ”子方曰:“臣以君之賊心為足矣,今滋甚,君之寵此子也,又且以誰之
    父殺之乎?”文侯愍然曰:“寡人受令矣。”自是以后,兵革不用。
    吳起為魏將,攻中山,軍人有病疽者,吳子自吮其膿,其母泣之,旁
    人曰:“將軍于而子如是,尚何為泣?”對曰:“吳子吮此子父之創而殺
    之于注水之戰,戰不旋。

    卷七 政理

    政有三品:王者之政化之,霸者之政威之,強者之政脅之,夫此三者
    各有所施,而化之為貴矣。夫化之不變而后威之,威之不變而后脅之,脅
    之不變而后刑之;夫至于刑者,則非王者之所得已也。是以圣王先德教而
    后刑罰,立榮恥而明防禁;崇禮義之節以示之,賤貨利之弊以變之;修近
    理內政橛机之禮,壹妃匹之際;則莫不慕義禮之榮,而惡貪亂之恥。其所
    由致之者,化使然也。
    季孫問于孔子曰:“如殺無道,以就有道,何如?”孔子曰:“子為
    政,焉用殺,子欲善而民善矣。君子之德,風也;小人之德,草也;草上
    之風必偃。”言明其化而已矣,治國有二机,刑德是也;王者尚其德而布
    其刑,霸者刑德并湊,強國先其刑而后德。夫刑德者,化之所由興也。德
    者,養善而進闕者也;刑者,懲惡而禁后者也;故德化之崇者至于賞,刑
    罰之甚者至于誅;夫誅賞者,所以別賢不肖,而列有功与無功也。故誅賞
    不可以繆,誅賞繆則善惡亂矣。夫有功而不賞,則善不勸,有過而不誅,
    則惡不懼,善不勸而能以行化乎天下者,未嘗聞也。書曰:‘畢協賞罰’
    ,此之謂也。
    水濁則魚困,令苛則民亂,城峭則必崩,岸竦則必禲C故夫治國,譬
    若張琴,大弦急則小弦絕矣,故曰急轡御者非千里御也。有聲之聲,不過
    百里,無聲之聲,延及四海;故祿過其功者損,名過其實者削,情行合而
    民副之,禍福不虛至矣。詩云:“何其處也,必有与也;何其久也,必有
    以也。”此之謂也。
    公叔文子為楚令尹三年,民無敢入朝,公叔子見曰:“嚴矣。”文子
    曰:“朝廷之嚴也,宁云妨國家之治哉?”公叔子曰:“嚴則下喑,下喑
    則上聾,聾喑不能相通,何國之治也?順針縷者成帷幕,合升斗者實倉廩
    ,菕桍山澈幻髦髡哂興恍校參闖所不受也。”
    衛靈公謂孔子曰:“有語寡人為國家者,謹之于廟堂之上而國家治矣
    ,其可乎?”孔子曰:“可。愛人者,則人愛之;惡人者,則人惡之;知
    得之己者,亦知得之人;所謂不出于環堵之室而知天下者,知反之己者也
    。”
    子貢問治民于孔子,孔子曰:“懍懍焉如以腐索御奔馬。”子貢曰:
    “何其畏也!”孔子曰:“夫通達之國皆人也,以道導之,則吾畜也;不
    以道導之,則吾讎也,若何而毋畏?”
    齊桓公謂管仲曰:“吾欲舉事于國,昭然如日月,無愚夫愚婦皆曰善
    ,可乎?”仲曰:“可。然非圣人之道。”桓公曰:“何也?”對曰:“
    夫短綆不可以汲深井,知鮮不可以与圣人言,慧士可与辨物,智士可与辨
    無方,圣人可与辨神明;夫圣人之所為,非眾人之所及也。民知十己,則
    尚与之爭,曰不如吾也,百己則疵其過,千己則誰而不信。是故民不可稍
    而掌也,可晼烈玻徊豢殺幣玻部慎舛亂玻恢誆豢苫狄玻部刪俁疽病衛靈公
    問于史曰:“政孰為務?”對曰:“大理為務,听獄不中,死者不可生也
    ,斷者不可屬也,故曰:大理為務。”少焉,子路見公,公以史言告之,
    子路曰:“司馬為務,兩國有難,兩軍相當,司馬執孕兄矗慘歡凡坏保菜
    勒呤慘隕比宋胺且玻泊似湮殺人亦眾矣,故曰:司馬為務。”少焉,子貢
    入見,公以二子言告之,子貢曰:“不識哉!昔禹与有扈氏戰,三陳而不
    服,禹于是修教一年而有扈氏請服,故曰:去民之所事,奚獄之所听?兵
    革之不陳,奚鼓之所鳴?故曰:教為務也。”
    齊桓公出獵,逐鹿而走入山谷之中,見一老公而問之曰:“是為何谷
    ?”對曰:“為愚公之谷。”桓公曰:“何故?”對曰:“以臣名之。”
    桓公曰:“今視公之儀狀,非愚人也,何為以公名?”對曰:“臣請陳之
    ,臣故畜牛生子而大,賣之而買駒,少年曰:‘牛不能生馬。’遂持駒去
    。傍鄰聞之,以臣為愚,故名此谷為愚公之谷。”桓公曰:“公誠愚矣,
    夫何為而与之?”桓公遂歸。明日朝,以告管仲,管仲正衿再拜曰:“此
    夷吾之愚也,使堯在上,咎繇為理,安有取人之駒者乎?若有見暴如是叟
    者,又必不与也,公知獄訟之不正,故与之耳,請退而修政。”孔子曰:
    “弟子記之,桓公,霸君也;管仲,賢佐也;猶有以智為愚者也,況不及
    桓公管仲者也。”
    魯有父子訟者,康子曰:“殺之!”孔子曰:“未可殺也。夫民不知
    子父訟之不善者久矣,是則上過也;上有道,是人亡矣。”康子曰:“夫
    治民以孝為本,今殺一人以戮不孝,不亦可乎?”孔子曰:“不孝而誅之
    ,是虐殺不辜也。三軍大敗,不可誅也;獄訟不治,不可刑也;上陳之教
    而先服之,則百姓從風矣,躬行不從而后俟之以刑,則民知罪矣;夫一仞
    之牆,民不能菖,百仞之山,童子升而游焉,陵遲故也!今是仁義之陵遲
    久矣,能謂民弗菖乎?詩曰:‘俾民不迷!’昔者君子導其百姓不使迷,
    是以威厲而不至,刑錯而用。”于是訟者聞之,乃請無訟。
    魯哀公問政于孔子,對曰:“政有使民富且壽。”哀公曰:“何謂也
    ?”孔子曰:“薄賦斂則民富,無事則遠罪,遠罪則民壽。”公曰:“若
    是則寡人貧矣。”孔子曰:“詩云:‘凱悌君子,民之父母’,未見其子
    富而父母貧者也。”
    文王問于呂望曰:“為天下若何?”對曰:“王國富民,霸國富士;
    僅存之國,富大夫;亡道之國,富倉府;是謂上溢而下漏。”文王曰:“
    善!”對曰:“宿善不祥。是日也,發其倉府,以賑鰥、寡、孤、獨。”
    武王問于太公曰:“治國之道若何?”太公對曰:“治國之道,愛民
    而已。”曰:“愛民若何?”曰:“利之而勿害,成之勿敗,生之勿殺,
    与之勿奪,樂之勿苦,喜之勿怒,此治國之道,使民之誼也,愛之而已矣
    。民失其所務,則害之也;農失其時,則敗之也;有罪者重其罰,則殺之
    也;重賦斂者,則奪之也;多徭役以罷民力,則苦之也;勞而扰之,則怒
    之也。故善為國者遇民,如父母之愛子,兄之愛弟,聞其飢寒為之哀,見
    其勞苦為之悲。”
    武王問于太公曰:“賢君治國何如?”對曰:“賢君之治國,其政平
    ,其吏不苛,其賦斂節,其自奉薄,不以私善害公法,賞賜不加于無功,
    刑罰不施于無罪,不因喜以賞,不因怒以誅,害民者有罪,進賢舉過者有
    賞,后宮不荒,女謁不听,上無淫慝,下不陰害,不幸宮室以費財,不多
    觀游台池以罷民,不雕文刻鏤以逞耳目,宮無腐蠹之藏,國無流餓之民,
    此賢君之治國也。”武王曰:“善哉!”
    武王問于太公曰:“為國而數更法令者何也?”太公曰:“為國而數
    更法令者,不法法,以其所善為法者也;故令出而亂,亂則更為法,是以
    其法令數更也。”
    成王問政于尹逸曰:“吾何德之行而民親其上?”對曰:“使之以時
    而敬順之,忠而愛之,布令信而不食言。”王曰:“其度安至?”對曰:
    “如臨深淵,如履薄冰。”王曰:“懼哉!”對曰:“天地之間,四海之
    內,善之則畜之,不善則讎也;夏、殷之臣,反讎桀、紂而臣湯、武,夙
    沙之民,自攻其主而歸神農氏。此君之所明知也,若何其無懼也?”
    仲尼見梁君,梁君問仲尼曰:“吾欲長有國,吾欲列都之得,吾欲使
    民安不惑,吾欲使士竭其力,吾欲使日月當時,吾欲使圣人自來,吾欲使
    官府治,為之奈何?”仲尼對曰:“千乘之君,万乘之主,問于丘者多矣
    ,未嘗有如主君問丘之術也,然而盡可得也。丘聞之,兩君相親,則長有
    國;君惠臣忠,則列都之得;毋殺不辜,毋釋罪人,則民不惑;益士祿賞
    ,則竭其力;尊天敬鬼,則日月當時;善為刑罰,則圣人自來;尚賢使能
    ,則官治。”梁君曰:“豈有不然哉!”
    子貢曰:“葉公問政于夫子,夫子曰:‘政在附近來遠’,魯哀公問
    政于夫子,夫子曰:‘政在于諭臣’。齊景公問政于夫子,夫子曰:‘政
    在于節用’。三君問政于夫子,夫子應之不同,然則政有异乎?”孔子曰
    :“夫荊之地廣而都狹,民有离志焉,故曰在于附近而來遠。哀公有臣三
    人,內比周公以惑其君,外障諸侯賓客以蔽其明,故曰政在諭臣。齊景公
    奢于台榭,淫于苑囿,五官之樂不解,一旦而賜人百乘之家者三,故曰政
    在于節用,此三者政也,詩不云乎:‘亂离斯瘼,爰其适歸’,此傷离散
    以為亂者也,匪其止共,惟王之邛,此傷奸臣蔽主以為亂者也,‘相亂蔑
    資,魯莫惠我師’,此傷奢侈不節以為亂者也,察此三者之所欲,政其同
    乎哉!”
    公儀休相魯,魯君死,左右請閉門,公儀休曰:“止!池淵吾不稅,
    蒙山吾不賦,苛令吾不布,吾已閉心矣!何閉于門哉?”
    子產相鄭,簡公謂子產曰:“內政毋出,外政毋入。夫衣裘之不美,
    車馬之不飾,子女之不洁,寡人之丑也;國家之不治,封疆之不正,夫子
    之丑也。”子產相鄭,終簡公之身,內無國中之亂,外無諸侯之患也;子
    產之從政也,擇能而使之:馮簡子善斷事,子太叔善決而文,公孫揮知四
    國之為而辨于其大夫之族姓,變而立至,又善為辭令,裨諶善謀,于野則
    獲,于邑則否,有事乃載裨諶与之适野,使謀可否,而告馮簡子斷之,使
    公孫揮為之辭令,成乃受子太叔行之,以應對賓客,是以鮮有敗事也。
    董安于治晉陽,問政于蹇老,蹇老曰:“曰忠、曰信、曰敢。”董安
    于曰:“安忠乎?”曰:“忠于主。”曰:“安信乎?”曰:“信于令。
    ”曰:“安敢乎?”曰:“敢于不善人。”董安于曰:“此三者足矣。”
    魏文侯使西門豹往治于鄴,告之曰:“必全功成名布義。”豹曰:“
    敢問全功成名布義為之奈何?”文侯曰:“子往矣!是無邑不有賢豪辨博
    者也,無邑不有好揚人之惡,蔽人之善者也。往必問豪賢者,因而親之;
    其辨博者,因而師之;問其好揚人之惡,蔽人之善者,因而察之,不可以
    特聞從事。夫耳聞之不如目見之,目見之不如足踐之,踐之不如手辨之;
    人始入官,如入晦室,久而愈明,明乃治,治乃行。”
    宓子賤治單父,彈鳴琴,身不下堂而單父治。巫馬期亦治單父,以星
    出,以星入,日夜不出,以身親之,而單父亦治。巫馬期問其故于宓子賤
    ,宓子賤曰:“我之謂任人,子之謂任力;任力者固勞,任人者固佚。”
    人曰宓子賤,則君子矣,佚四肢,全耳目,平心气而百官治,任其數而已
    矣。巫馬期則不然,弊性事情,勞煩教詔,雖治猶未至也。
    孔子謂宓子賤曰:“子治單父而眾說,語丘所以為之者。”曰:“不
    齊父其父,子其子,恤諸孤而哀喪紀。”孔子曰:“善小節也小民附矣,
    猶未足也。”曰:“不齊也,所父事者三人,所兄事者五人,所友者十一
    人,”孔子曰:“父事三人,可以教孝矣;兄事五人,可以教弟矣;友十
    一人,可以教學矣。中節也,中民附矣,猶未足也。”曰:“此地民有賢
    于不齊者五人,不齊事之,皆教不齊所以治之術。”孔子曰:“欲其大者
    ,乃于此在。昔者堯、舜清微其身,以听觀天下,務來賢人,夫舉賢者,
    百福之宗也,而神明之主也,不齊之所治者小也,不齊所治者大,其与堯
    、舜繼矣。”
    宓子賤為單父宰,辭于夫子,夫子曰:“毋迎而距也,毋望而許也;
    許之則失守,距之則閉塞。譬如高山深淵,仰之不可极,度之不可測也。
    ”子賤曰:“善,敢不承命乎!”宓子賤為單父宰,過于陽晝曰:“子亦
    有以送仆乎?”陽晝曰:“吾少也賤,不知治民之術,有釣道二焉,請以
    送子。”子賤曰:“釣道奈何?”陽晝曰:“夫綸錯餌,迎而吸之者也,
    陽橋也,其為魚薄而不美;若存若亡,若食若不食者,魴也,其為魚也博
    而厚味。”宓子賤曰:“善。”于是未至單父,冠蓋迎之者交接于道,子
    賤曰:“車驅之,車驅之。”夫陽晝之所謂陽橋者至矣,于是至單父請其
    耆老尊賢者而与之共治單父。
    孔子弟子有孔蔑者,与宓子賤皆仕,孔子往過孔蔑,問之曰:“自子
    之仕者,何得、何亡?”孔蔑曰:“自吾仕者未有所得,而有所亡者三,
    曰:王事若襲,學焉得習,以是學不得明也,所亡者一也。奉祿少鬻,鬻
    不足及親戚,親戚益疏矣,所亡者二也。公事多急,不得吊死視病,是以
    朋友益疏矣,所亡者三也。”孔子不說,而复往見子賤曰:“自子之仕,
    何得、何亡也?”子賤曰:“自吾之仕,未有所亡而所得者三:始誦之文
    ,今履而行之,是學日益明也,所得者一也。奉祿雖少鬻,鬻得及親戚,
    是以親戚益親也,所得者二也。公事雖急,夜勤,吊死視病,是以朋友益
    親也,所得者三也。”孔子謂子賤曰:“君子哉若人!君子哉若人!魯無
    君子也,斯焉取斯?”
    晏子治東阿三年,景公召而數之曰:“吾以子為可,而使子治東阿,
    今子治而亂,子退而自察也,寡人將加大誅于子。”晏子對曰:“臣請改
    道易行而治東阿,三年不治,臣請死之。”景公許之。于是明年上計,景
    公迎而賀之曰:“甚善矣!子之治東阿也。”晏子對曰:“前臣之治東阿
    也,屬托行,貨賂至,并會賦斂,倉庫少內,便事左右,陂池之魚,入于
    權家。當此之時,飢者過半矣,君乃反迎而賀臣,愚不能复治東阿,愿乞
    骸骨,避賢者之路,再拜便辟。”景公乃下席而謝之曰:“子強复治東阿
    ;東阿者,子之東阿也,寡人無复与焉。”
    子路治蒲,見于孔子曰:“由愿受教。”孔子曰:“蒲多壯士,又難
    治也。然吾語汝,以敬,可以攝勇;寬以正,可以容眾;恭以洁,可以親
    上。”
    子貢為信陽令,辭孔子而行,孔子曰:“力之順之,因子之時,無奪
    無伐,無暴無盜。”子貢曰:“賜少日事君子,君子固有盜者邪!”孔子
    曰:“夫以不肖伐賢,是謂奪也;以賢伐不肖,是謂伐也;緩其令,急其
    誅,是謂暴也;取人善以自為己,是謂盜也。君子之盜,豈必當財幣乎?
    吾聞之曰:知為吏者奉法利民,不知為吏者,枉法以侵民,此皆怨之所由
    生也。臨官莫如平,臨財莫如廉,廉平之守,不可攻也。匿人之善者,是
    謂蔽賢也;揚人之惡者,是謂小人也;不內相教而外相謗者,是謂不足親
    也。言人之善者,有所得而無所傷也;言人之惡者,無所得而有所傷也。
    故君子慎言語矣,毋先己而后人,擇言出之,令口如耳。”
    楊朱見梁王,言治天下如運諸掌然,梁王曰:“先生有一妻一妾不能
    治,三畝之園不能芸,言治天下如運諸手掌何以?”楊朱曰:“臣有之,
    君不見夫羊乎,百羊而群,使五尺童子荷杖而隨之,欲東而東,欲西而西
    ;君且使堯牽一羊,舜荷杖而隨之,則亂之始也。臣聞之,夫吞舟之魚不
    游淵,鴻鵠高飛不就污池,何則?其志极遠也。黃鐘大呂,不可從繁奏之
    舞,何則?其音疏也。將治大者不治小,成大功者不小苛,此之謂也。”
    景差相鄭,鄭人有冬涉水者,出而脛寒,后景差過之,下陪乘而載之
    ,覆以上衽,晉叔向聞之曰:“景子為人國相,豈不固哉!吾聞良吏居之
    三月而溝渠修,十月而津梁成,六畜且不濡足,而況人乎?”
    魏文侯問李克曰:“為國如何?”對曰:“臣聞為國之道,食有勞而
    祿有功,使有能而賞必行,罰必當。”文侯曰:“吾嘗罰皆當而民不与,
    何也?”對曰:“國其有淫民乎?臣聞之曰:奪淫民之祿以來四方之士;
    其父有功而祿,其子無功而食之,出則乘車馬衣美裘以為榮華,入則修竽
    琴、鐘石之聲而安其子女之樂,以亂鄉曲之教,如此者奪其祿以來四方之
    士,此之謂奪淫民也。”
    齊桓公問管仲曰:“國何患?”管仲對曰:“患失社鼠。”桓公曰:
    “何謂也?”管仲對曰:“夫社束木而涂之,鼠因往托焉,熏之則恐燒其
    木,灌之則恐敗其涂,此鼠所以不可得殺者,以社故也。夫國亦有社鼠,
    人主左右是也;內則蔽善惡于君上,外則賣權重于百姓,不誅之則為亂,
    誅之則為人主所察,据腹而有之,此亦國之社鼠也。人有酤酒者,為器
    甚洁清,置表甚長而酒酸不售,問之里人其故,里人云:‘公之狗猛,人
    挈器而入,且酤公酒,狗迎而噬之,此酒所以酸不售之故也。’夫國亦有
    猛狗,用事者也;有道術之士,欲明万乘之主,而用事者迎而?之,此亦
    國之猛狗也。左右為社鼠,用事者為猛狗,則道術之士不得用矣,此治國
    之所患也。”
    齊侯問于晏子曰:“為政何患?”對曰:“患善惡之不分。”公曰:
    “何以察之?”對曰:“審擇左右,左右善,則百僚各得其所宜而善惡分
    。”孔子聞之曰:“此言也信矣,善言進,則不善無由入矣;不進善言,
    則善無由入矣。”
    复槁之君朝齊,桓公問治民焉,复槁之君不對,而循口操衿抑心,桓
    公曰:“与民共甘苦飢寒乎?”“夫以我為圣人也,故不用言而諭。”因
    禮之千金。晉文公時,翟人有封狐、文豹之皮者,文公喟然嘆曰:“封狐
    文豹何罪哉?以其皮為罪也。”大夫欒枝曰:“地廣而不平,財聚而不散
    ,獨非狐豹之罪乎?”文公曰:“善哉!說之。”欒枝曰:“地廣而不平
    ,人將平之;財聚而不散,人將爭之。”于是列地以分民,散財以賑貧。
    晉文侯問政于舅犯,舅犯對曰:“分熟不如分腥,分腥不如分地;割
    以分民而益其爵祿,是以上得地而民知富,上失地而民知貧,古之所謂致
    師而戰者,其此之謂也。”
    晉侯問于士文伯曰:“三月朔,日有蝕之,寡人學桑彩彼劍骸幢巳斬
    矗燦諍尾臧者,何也?”對曰:“不善政之謂也;國無政不用善,則自取
    謫于日月之災,故不可不慎也。政有三而已:一曰因民,二曰擇人,三曰
    從時。”
    延陵季子游于晉,入其境曰:“嘻,暴哉國乎!”入其都曰:“嘻,
    力屈哉,國乎!”立其朝曰:“嘻,亂哉國乎!”從者曰:“夫子之入境
    未久也,何其名之不疑也?”延陵季子曰:“然,吾入其境田畝荒穢而不
    休,雜增崇高,吾是以知其國之暴也。吾入其都,新室惡而故室美,新牆
    卑而故牆高,吾是以知其民力之屈也。吾立其朝,君能視而不下問,其臣
    善伐而不上諫,吾是以知其國之亂也。齊之所以不如魯者,太公之賢不如
    伯禽,伯禽与太公俱受封,而各之國三年,太公來朝,周公問曰:“何治
    之疾也?”對曰:“尊賢,先疏后親,先義后仁也。”此霸者之跡也。周
    公曰:“太公之澤及五世。”五年伯禽來朝,周公問曰:“何治之難?”
    對曰:“親親者,先內后外,先仁后義也。”此王者之跡也。周公曰:“
    魯之澤及十世。”故魯有王跡者,仁厚也;齊有霸跡者,武政也;齊之所
    以不如魯也,太公之賢不如伯禽也。
    景公好婦人而丈夫飾者,國人盡服之,公使吏禁之曰:“女子而男子
    飾者,裂其衣,斷其帶。”裂衣斷帶相望而不止,晏子見,公曰:“寡人
    使吏禁女子而男子飾者,裂其衣,斷其帶,相望而不止者,何也?”對曰
    :“君使服之于內而禁之于外,猶懸牛首于門而求買馬肉也;公胡不使內
    勿服,則外莫敢為也。”公曰:“善!”使內勿服,不旋月而國莫之服也
    。
    齊人甚好轂擊相犯以為樂,禁之不止,晏子患之,乃為新車良馬出与
    人相犯也,曰:“轂擊者不祥,臣其察祀不順,居處不敬乎?”下車棄而
    去之,然后國人乃不為。故曰:“禁之以制,而身不先行也,民不肯止,
    故化其心莫若教也。”
    魯國之法,魯人有贖臣妾于諸侯者,取金于府;子貢贖人于諸侯而還
    其金,孔子聞之:“賜失之矣,圣人之舉事也,可以移風易俗,而教導可
    施于百姓,非獨适其身之行也。今魯國富者寡而貧者眾,贖而受金則為不
    廉;不受則后莫复贖,自今以來,魯人不复贖矣。”孔子可謂通于化矣。
    故老子曰:“見小曰明。”
    孔子見季康子,康子未說,孔子又見之,宰予曰:“吾聞之夫子曰:
    ‘王公不聘不動。’今吾子之見司寇也少數矣。”孔子曰:“魯國以眾相
    陵,以兵相暴之日久矣,而有司不治,聘我者孰大乎?”于是魯人聞之曰
    :“圣人將治,何以不先自為刑罰乎?”自是之后,國無爭者。孔子謂弟
    子曰:“違山十里,蟪蛄之聲猶尚存耳,政事無如膺之矣。”古之魯俗,
    涂里之間,羅門之羅,收門之魚,獨得于禮,是以孔子善之夫涂里之間,
    富家為貧者出;羅門之羅,有親者取多,無親者取少;收門之漁,有親者
    取巨,無親者取小。
    春秋曰:四民均則王道興而百姓宁;所謂四民者,士、農、工、商也
    。婚姻之道廢,則男女之道悖,而淫之路興矣。

    卷八 尊賢

    人君之欲平治天下而垂榮名者,必尊賢而下士。易曰:“自上下下,
    其道大光。”又曰:“以貴下賤,大得民也。”夫明王之施德而下下也,
    將怀遠而致近也。夫朝無賢人,猶鴻鵠之無羽翼也,雖有千里之望,猶不
    能致其意之所欲至矣;是故游江海者托于船,致遠道者托于乘,欲霸王者
    托于賢;伊尹、呂尚、管夷吾、百里奚,此霸王之船乘也。釋父兄与子孫
    ,非疏之也;任庖人釣屠与仇讎仆虜,非阿之也;持社稷立功名之道,不
    得不然也。猶大匠之為宮室也,量小大而知材木矣,比功效而知人數矣。
    是故呂尚聘而天下知商將亡,而周之王也;管夷吾,百里奚任,而天下知
    齊秦之必霸也,豈特船乘哉!夫成王霸固有人,亡國破家亦固有人;桀用
    于莘,紂用惡來,宋用唐鞅,齊用蘇秦,秦用趙高,而天下知其亡也;非
    其人而欲有功,譬其若夏至之日而欲夜之長也,射魚指天而欲發之當也;
    雖舜禹猶亦困,而又況乎俗主哉!
    春秋之時,天子微弱,諸侯力政,皆叛不朝;眾暴寡,強劫弱,南夷
    与北狄交侵,中國之不絕若線。桓公于是用管仲、鮑叔、隰朋、賓胥無、
    宁戚,三存亡國,一繼絕世,救中國,攘戎狄,卒脅荊蠻,以尊周室,霸
    諸侯。晉文公用咎犯、先軫、陽處父,強中國,敗強楚,合諸侯,朝天子
    ,以顯周室。楚庄王用孫叔敖、司馬子反、將軍子重,征陳從鄭,敗強晉
    ,無敵于天下。秦穆公用百里子、蹇叔子、王子廖及由余,据有雍州,攘
    敗西戎。吳用延州萊季子,鬿僽偕詡浮夜備揮星酥垂補笪爸詈睿倉我凰橙
    誦模捕于臣者,不先得賢也。至簡公用子產、裨諶、世叔、行人子羽,賊
    臣除,正臣進,去強楚,合中國,國家安宁,二十余年,無強楚之患。故
    虞有宮之奇,晉獻公為之終夜不寐;楚有子玉得臣,文公為之側席而坐,
    遠乎賢者之厭難折衝也。夫宋襄公不用公子目夷之言,大辱于楚;曹不用
    僖負羈之諫,敗死于戎。故共惟五始之要,治亂之端,在乎審己而任賢也
    。國家之任賢而吉,任不肖而凶,案往世而視己事,其必然也,如合符,
    此為人君者,不可以不慎也。國家迭汲技猜徹舐遙布居閻聰圖操夜奔次歡
     渭咀櫻猜徹材餐餑諼憂,行政二十一年,季子之卒后,邾擊其南,齊伐
    其北,魯不胜其患,將乞師于楚以取全耳(或作身),故傳曰:患之起必
    自此始也。公子買不可使戍衛,公子遂不听君命而擅之晉,內侵于臣下,
    外困于兵亂,弱之患也。僖公之性,非前二十一年常賢,而后乃漸變為不
    肖也,此季子存之所益,亡之所損也。夫得賢失賢,其損益之驗如此,而
    人主忽于所用,甚可疾痛也。夫智不足以見賢,無可奈何矣,若智能見之
    ,而強不能決,猶豫不用,而大者死亡,小者亂傾,此甚可悲哀也。以宋
    殤公不知孔父之賢乎,安知孔父死,己必死,趨而救之,趨而救之者,是
    知其賢也。以魯庄公不知季子之賢乎,安知疾將死,召季子而授之國政,
    授之國政者,是知其賢也。此二君知能見賢而皆不能用,故宋殤公以殺死
    ,魯庄公以賊嗣,使宋殤蚤任孔父,魯庄素用季子,乃將靖鄰國,而況自
    存乎!
    鄒子說梁王曰:“伊尹故有莘氏之媵臣也,湯立以為三公,天下之治
    太平。管仲故成陰之狗盜也,天下之庸夫也,齊桓公得之以為仲父。百里
    奚道之于路,傳賣五羊之皮,秦穆公委之以政。宁戚故將車人也,叩轅行
    歌于康之衢,桓公任以國。司馬喜髕腳于宋,而卒相中山。范睢折脅拉齒
    于魏而后為應侯。太公望故老婦之出夫也,朝歌之屠佐也,棘津迎客之舍
    人也,年七十而相周,九十而封齊。故詩曰:‘綿綿之葛,在于曠野,良
    工得之,以為,良工不得,枯死于野。’此七士者,不遇明君圣主,几行
    乞丐,枯死于中野,譬猶綿綿之葛矣。”
    眉睫之征,接而形于色;聲音之風,感而動乎心。宁戚擊牛角而商歌
    ,桓公聞而舉之;鮑龍跪石而登偃游爸聰魯擔灰聰嗉參耐蹙傯憊輩灰勻站
    謾氏褪唇也,不待久而親;能者之相見也,不待試而知矣。故士之接也,
    非必与之臨財分貨,乃知其廉也;非必与之犯難涉危,乃知其勇也。舉事
    決斷,是以知其勇也;取与有讓,是以知其廉也。故見虎之尾,而知其大
    于狸也;見象之牙,而知其大于牛也。一節見則百節知矣。由此觀之,以
    所見可以占未發,睹小節固足以知大体矣。
    禹以夏王,桀以夏亡;湯以殷王,紂以殷亡。闔廬以吳戰胜無敵于天
    下,而夫差以見禽于越,文公以晉國霸,而厲公以見s于匠麗之宮,威王
    以齊強于天下,而愍王以s死于廟梁,穆公以秦顯名尊號,而二世以劫于
    望夷,其所以君王者同,而功跡不等者,所任异也!是故成王處襁褓而朝
    諸侯,周公用事也。趙武靈王五十年而餓死于沙丘,任李充故也。桓公得
    管仲,九合諸侯,一匡天下,失管仲,任豎刁易牙,身死不葬,為天下笑
    ,一人之身,榮辱俱施焉,在所任也。故魏有公子無忌,削地复得;趙任
    藺相如,秦兵不敢出鄢陵;任唐睢,國獨特立。楚有申包胥,而昭王反位
    ;齊有田單,襄王得國。由此觀之,國無賢佐俊士,而能以成功立名,安
    危繼絕者,未嘗有也。故國不務大而務得民心;佐不務多,而務得賢俊。
    得民心者民往之,有賢佐者士歸之,文王請除炮烙之刑而殷民從,湯去張
    网者之三面而夏民從,越王不隳舊冢而吳人服,以其所為之順于民心也。
    故聲同則處而相應,德合則未見而相親,賢者立于本朝,則天下之豪,相
    率而趨之矣,何以知其然也?曰:管仲,桓公之賊也,鮑叔以為賢于己而
    進之為相,七十言而說乃听,遂使桓公除報讎之心而委國政焉。桓公垂拱
    無事而朝諸侯,鮑叔之力也;管仲之所以能北走桓公無自危之心者,同聲
    于鮑叔也。紂殺王子比干,箕子被發而佯狂,陳靈公殺泄冶而鄧元去陳;
    自是之后,殷兼于周,陳亡于楚,以其殺比干、泄冶而失箕子与鄧元也。
    燕昭王得郭隗,而鄒衍、樂毅以齊趙至,蘇子、屈景以周楚至,于是舉兵
    而攻齊,栖閔王于莒,燕校地計眾,非与齊均也,然所以能信意至于此者
    ,由得士也。故無常安之國,無琲v之民;得賢者則安昌,失之者則危亡
    ,自古及今,未有不然者也。明鏡所以昭形也,往古所以知今也,夫知惡
    往古之所以危亡,而不務襲跡于其所以安昌,則未有异乎卻走而求逮前人
    也,太公知之,故舉微子之后而封比干之墓,夫圣人之于死尚如是其厚也
    ,況當世而生存者乎!則其弗失可識矣。
    齊景公問于孔子曰:“秦穆公其國小,處僻而霸,何也?”對曰:“
    其國小而志大,雖處僻而其政中,其舉果,其謀和,其令不偷;親舉五翼
    大夫于系縲之中,与之語三日而授之政,以此取之,雖王可也,霸則小矣
    。”
    或曰:“將謂桓公仁義乎?殺兄而立,非仁義也;將謂桓公恭儉乎?
    与婦人同輿,馳于邑中,非恭儉也;將謂桓公清洁乎?閨門之內,無可嫁
    者,非清洁也。此三者亡國失君之行也,然而桓公兼有之,以得管仲隰朋
    ,九合諸侯,一匡天下,畢朝周室,為五霸長,以其得賢佐也;失管仲隰
    朋,任豎刁易牙,身死不葬,虫流出戶。一人之身,榮辱俱施者,何者?
    其所任异也。”由此觀之,則任佐急矣。周公旦白屋之士,所下者七十人
    ,而天下之士皆至;晏子所与同衣食者百人,而天下之士亦至;仲尼修道
    行,理文章,而天下之士亦至矣。伯牙子鼓琴,鐘子期听之,方鼓而志在
    太山,鐘子期曰:“善哉乎鼓琴!巍巍乎若太山。”少選之間,而志在流
    水,鐘子期复曰:“善哉乎鼓琴!湯湯乎若流水。”鐘子期死,伯牙破琴
    絕弦,終身不复鼓琴,以為世無足為鼓琴者。非獨鼓琴若此也,賢者亦然
    ,雖有賢者而無以接之,賢者奚由盡忠哉!驥不自至千里者,待伯樂而后
    至也。
    周威公問于宁子曰:“取士有道乎?”對曰:“有,窮者達之,亡者
    存之,廢者起之;四方之士,則四面而至矣。窮者不達,亡者不存,廢者
    不起;四方之士,則四面而畔矣。夫城固不能自守,兵利不能自保,得士
    而失之,必有其間,夫士存則君尊,士亡則君卑。”周武公曰:“士壹至
    如此乎?”對曰:“君不聞夫楚平王有士,曰楚蟥臕身鷩停餐踅鄙之,出
    亡之晉;晉人用之,是為城濮之戰。又有士曰苗賁皇,王將殺之,出亡走
    晉;晉人用之,是為鄢陵之戰。又有士曰上解于,王將殺之,出亡走晉;
    晉人用之,是為兩堂之戰。又有士曰伍子胥,王殺其父兄,出亡走吳;闔
    閭用之,于是興師而襲郢,故楚之大得罪于梁鄭宋衛之君,猶未遽至于此
    也。此四得罪于其士,三暴其民骨,一亡其國。由是觀之,士存則國存,
    士亡則國亡;子胥怒而亡之,申包胥怒而存之;士胡可無貴乎!”
    哀公問于孔子曰:“人若何而可取也?”孔子對曰:“毋取者,無取
    健者,毋取口銳者。”哀公曰:“何謂也?”孔子曰:“大給利不可盡用
    ;健者必欲兼人,不可以為法也;口銳者多誕而寡信,后恐不驗也。夫弓
    矢和調而后求其中焉;馬愨愿順,然后求其良材焉;人必忠信重厚,然后
    求其知能焉。今有人不忠信重厚而多智能,如此人者,譬猶豺狼与,不可
    以身近也。是故先其仁義之誠者,然后親之;于是有知能者,然后任之;
    故曰:親仁而使能。夫取人之術也,觀其言而察其行,夫言者所以抒其匈
    而發其情者也,能行之士必能言之,是故先觀其言而揆其行,夫以言揆其
    行,雖有奸軌之人,無以逃其情矣。”哀公曰:“善。”
    周公攝天子位七年,布衣之士,執贄所師見者十二人,窮巷白屋所見
    者四十九人,時進善者百人,教士者千人,官朝者万人。當此之時,誠使
    周公驕而且吝,則天下賢士至者寡矣,苟有至者,則必貪而尸祿者也,尸
    祿之臣,不能存君矣。
    齊桓公設庭燎,為士之欲造見者,期年而士不至,于是東野鄙人有以
    九九之術見者,桓公曰:“九九何足以見乎?”鄙人對曰:“臣非以九九
    為足以見也,臣聞主君設庭燎以待士,期年而士不至,夫士之所以不至者
    ,君、天下賢君也;四方之士,皆自以論而不及君,故不至也。夫九九薄
    能耳,而君猶禮之,況賢于九九乎?夫太山不辭壤石,江海不逆小流,所
    以成大也,詩云:‘先民有言,詢于芻蕘。’言博謀也。”桓公曰善,乃
    因禮之。期月四方之士,相攜而并至,詩曰:“自堂徂基,自羊徂牛。”
    言以內及外,以小及大也。
    齊景公伐宋,至于岐堤之上,登高以望,太息而嘆曰:“昔我先君桓
    公,長轂八百乘以霸諸侯,今我長轂三千乘,而不敢久處于此者,豈其無
    仲歟!”弦章對曰:“臣聞之,水廣則魚大,君明則臣忠;昔有桓公,故
    有管仲;今桓公在此,則車下之臣盡管仲也。”
    趙簡子游于河而樂之,嘆曰:“安得賢士而与處焉!”舟人古乘跪而
    對曰:“夫珠玉無足,去此數千里而所以能來者,人好之也;今士有足而
    不來者,此是吾君不好之乎!”趙簡子曰:“吾門左右客千人,朝食不足
    ,暮收市征,暮食不足,朝收市征,吾尚可謂不好士乎?”舟人古乘對曰
    :“鴻鵠高飛遠翔,其所恃者六翮也,背上之毛,腹下之毳,無尺寸之數
    ,去之滿把,飛不能為之益卑;益之滿把,飛不能為之益高。不知門下左
    右客千人者,有六翮之用乎?將盡毛毳也。”
    齊宣王坐,淳于髡侍,宣王曰:“先生論寡人何好?”淳于髡曰:“
    古者所好四,而王所好三焉。”宣王曰:“古者所好,何与寡人所好?”
    淳于髡曰:“古者好馬,王亦好馬;古者好味,王亦好味;古者好色,王
    亦好色;古者好士,王獨不好士。”宣王曰:“國無士耳,有則寡人亦說
    之矣。”淳于髡曰:“古者驊騮騏驥,今無有,王選于眾,王好馬矣;古
    者有豹象之胎,今無有,王選于眾,王好味矣;古者有毛Z西施,今無有
    ,王選于眾,王好色矣。王必將待堯舜禹湯之士而后好之,則禹湯之士亦
    不好王矣。”宣王嘿然無以應。
    衛君問于田讓曰:“寡人封侯盡千里之地,賞賜盡御府繒帛而士不至
    ,何也?”田讓對曰:“君之賞賜,不可以功及也;君之誅罰,不可以理
    避也;猶舉杖而呼狗,張弓而祝雞矣;雖有香餌而不能致者,害之必也。
    ”
    宗衛相齊,遇逐罷歸舍,召門尉田饒等二十有七而問焉,曰:“士大
    夫誰能与我赴諸侯者乎?”田饒等皆伏而不對。宗衛曰:“何士大夫之易
    得而難用也!”饒對曰:“非士大夫之難用也,是君不能用也。”宗衛曰
    :“不能用士大夫何若?”田饒對曰:“廚中有臭肉,則門下無死士矣。
    今夫三升之稷不足于士;而君雁有余粟。紈素綺繡靡麗。堂從風雨弊,而
    士曾不得以緣衣;果園梨粟,后宮婦人摭以相`,而士曾不得一嘗,且夫
    財者,君之所輕也;死者士之所重也,君不能用所輕之財,而欲使士致所
    重之死,豈不難乎哉?”于是宗衛面有慚色,逡巡避席而謝曰:“此衛之
    過也。”
    魯哀公問于孔子曰:“當今之時,君子誰賢?”對曰:“衛靈公。”
    公曰:“吾聞之,其閨門之內,姑姐妹無別。”對曰:“臣觀于朝廷,未
    觀于堂陛之間也。靈公之弟曰公子渠牟,其知足以治千乘之國,其信足以
    守之,而靈公愛之。又有士曰王材,國有賢人,必進而任之,無不達也;
    不能達,退而与分其祿,而靈公尊之。又有士曰慶足,國有大事,則進而
    治之,無不濟也,而靈公說之。史去衛,靈公邸舍三月,琴瑟不御,待史
    之入也而后入,臣是以知其賢也。”
    介子推行年十五而相荊,仲尼聞之,使人往視,還曰:“廊下有二十
    五俊士,堂上有二十五老人。”仲尼曰:“合二十五人之智,智于湯武;
    晼次迦酥戳擦諗磣妗災翁下,其固免矣乎!”
    孔子閑居,喟然而嘆曰:“銅殭伯華而無死,天下其有定矣。”子路
    曰:“愿聞其為人也何若。”孔子曰:“其幼也敏而好學,其壯也有勇而
    不屈,其老也有道而能以下人。”子路曰:“其幼也敏而好學則可,其壯
    也有勇而不屈則可;夫有道又誰下哉?”孔子曰:“由不知也。吾聞之,
    以眾攻寡而無不消也;以貴下賤,無不得也。昔在周公旦制天下之政而下
    士七十人,豈無道哉?欲得士之故也,夫有道而能下于天下之士,君子乎
    哉!”
    魏文侯從中山奔命安邑,田子方從,夫子擊過之,下車而趨,子方坐
    乘如故,告太子曰:“為我請君,待我朝歌。”太子不說,因為子方曰:
    “不識貧窮者驕人,富貴者驕人乎?”子方曰:“貧窮者驕人,富貴者安
    敢驕人,人主驕人而亡其國,吾未見以國待亡者也;大夫驕人而亡其家,
    吾未見以家待亡者也。貧窮者若不得意,納履而去,安往不得貧窮乎?貧
    窮者驕人,富貴者安敢驕人。”太子及文侯道田子方之語,文侯嘆曰:“
    微吾子之故,吾安得聞賢人之言,吾下子方以行,得而友之。自吾友子方
    也,君臣益親,百姓益附,吾是以得友士之功;我欲伐中山,吾以武下樂
    羊,三年而中山為獻于我,我是以得有武之功。吾所以不少進于此者,吾
    未見以智驕我者也;若得以智驕我者,豈不及古之人乎?”
    晉文侯行地登隧,大夫皆扶之,隨會不扶,文侯曰:“會!夫為人臣
    而忍其君者,其罪奚如?”對曰:“其罪重死。”文侯曰:“何謂重死?
    ”對曰:“身死,妻子為戮焉。”隨會曰:“君奚獨問為人臣忍其君者,
    而不問為人君而忍其臣者耶?”文侯曰:“為人君而忍其臣者,其罪何如
    ?”隨會對曰:“為人君而忍其臣者,智士不為謀,辨士不為言,仁士不
    為行,勇士不為死。”文侯援綏下車,辭大夫曰:“寡人有腰髀之病,愿
    諸大夫勿罪也。”
    齊將軍田理出將,張生郊送曰:“昔者堯讓許由以天下,洗耳而不受
    ,將軍知之乎?”曰:“唯然,知之。”“伯夷叔齊辭諸侯之位而不為,
    將軍知之乎?”曰:“唯然,知之。”“于陵仲子辭三公之位而佣為人灌
    園,將軍知之乎?”曰:“唯然,知之。”“智過去君第,變姓名,免為
    庶人,將軍知之乎?”曰:“唯然,知之。”“孫叔敖三去相而不悔,將
    軍知之乎?”曰:“唯然,知之。”“此五大夫者,名辭之而實羞之。今
    將軍方吞一國之權,提鼓擁旗,被堅執銳,旋回十万之師,擅斧鉞之誅,
    慎毋以士之所羞者驕士。”田理曰:“今日諸君皆為理祖道具酒脯,而先
    生獨教之以圣人之大道,謹聞命矣。”
    魏文侯見段干木,立倦而不敢息;及見翟璜,踞堂而与之言,翟璜不
    說。文侯曰:“段干木,官之則不肯,祿之則不受;今汝欲官則相至,欲
    祿則上卿;既受吾賞,又責吾禮,毋乃難乎?”
    孔子之郯,遭程子于涂,傾蓋而語終日。有間,顧子路曰:“取束帛
    一以贈先生。”子路不對。有間,又顧曰:“取束帛一以贈先生。”子路
    屑然對曰:“由聞之,士不中而見,女無媒而嫁,君子不行也。”孔子曰
    :“由,詩不云乎:‘野有蔓草,零露溥兮,有美一人,清揚婉兮,邂逅
    相遇,适我愿兮。’今程子天下之賢士也,于是不贈,終身不見。大德毋
    菖閑,小德出入可也。”
    齊桓公使管仲治國,管仲對曰:“賤不能臨貴。”桓公以為上卿而國
    不治,桓公曰何故?管仲對曰:“貧不能使富。”桓公賜之齊國市租一年
    而國不治,桓公曰何故?對曰:“疏不能制親。”桓公立以為仲父。齊國
    大安,而遂霸天下。孔子曰:“管仲之賢,不得此三權者,亦不能使其君
    南面而霸矣。”
    桓公問于管仲曰:“吾欲使爵腐于酒,肉腐于俎,得無害于霸乎?”
    管仲對曰:“此极非其貴者耳;然亦無害于霸也。”桓公曰:“何如而害
    霸?”管仲對曰:“不知賢,害霸;知而不用,害霸;用而不任,害霸;
    任而不信,害霸;信而复使小人參之,害霸。”桓公:“善。”
    魯人攻,曾子辭于君曰:“請出,寇罷而后复來,請姑毋使狗豕入吾
    舍。”君曰:“寡人之于先生也,人無不聞;今魯人攻我而先生去我,我
    胡守先生之舍?”魯人果攻而數之罪十,而曾子之所爭者九。魯師罷,君
    复修曾子舍而后迎之。
    宋司城子罕之貴子韋也,入与共食,出与同衣;司城子罕亡,子韋不
    從,子罕來,复召子韋而貴之。左右曰:“君之善子韋也,君亡不從,來
    又复貴之,君獨不愧于君之忠臣乎?”子罕曰:“吾唯不能用子韋,故至
    于亡;今吾之得复也,尚是子韋之遺德余教也,吾故貴之。且我之亡也,
    吾臣之削跡拔樹以從我者,奚益于吾亡哉?”
    楊因見趙簡主曰:“臣居鄉三逐,事君五去,聞君好士,故走來見。
    ”簡主聞之,絕食而嘆,跽而行,左右進諫曰:“居鄉三逐,是不容眾也
    ;事君五去,是不忠上也。今君有士見過人矣。”簡主曰:“子不知也。
    夫美女者,丑婦之仇也;盛德之士,亂世所疏也;正直之行,邪枉所憎也
    。”遂出見之,因授以為相,而國大治。由是觀之,遠近之人,不可以不
    察也。
    應侯与賈午子坐,聞其鼓琴之聲,應侯曰:“今日之琴,一何悲也?
    ”賈午子曰:“夫急張調下,故使人悲耳。急張者,良材也;調下者,官
    卑也。取夫良材而卑官之,安能無悲乎!”應侯曰:“善哉!”
    十三年,諸侯舉兵以伐齊,齊王聞之,惕然而恐,召其群臣大夫告曰
    :“有智為寡人用之。”于是博士淳于髡仰天大笑而不應,王复問之,又
    大笑不應,三笑不應,王艴然作色不悅曰:“先生以寡人語為戲乎?”對
    曰:“臣非敢以大王語為戲也,臣笑臣鄰之祠田也,以一奩飯,一壺酒,
    三鮒魚,祝曰:‘蟹咭撕蹋蔥罷儷擔泊敝春笫潰慚笱笥杏唷!笑其賜鬼薄
    而請之厚也。”于是王乃立淳于髡為上卿,賜之千金,革車百乘,与平諸
    侯之事;諸侯聞之,立罷其兵,休其士卒,遂不敢攻齊,此非淳于髡之力
    乎?
    田忌去齊奔楚,楚王郊迎至舍,問曰:“楚,万乘之國也,齊亦万乘
    之國也,常欲相參爸茨魏危俊倍栽唬骸耙字岸財朧股耆娼保蒼虺逋蛉耍彩
    股轄本敝矗倉燎萁本首而反耳。齊使田居將,則楚發二十万人,使上將軍
    將之,分別而相去也。齊使眄子將,楚發四封之內,王自出將而忌從,相
    國上將軍為左右司馬,如是則王僅得存耳。”于是齊使申孺將,楚發五万
    人,使上將軍至,擒將軍首反,于是齊王忿然,乃更使眄子將,楚悉發四
    封之內,王自出將,田忌從,相國上將軍為左右司馬,益王車屬九乘,僅
    得免耳。至舍,王北面正領齊,問曰:“先生何知之早也?”田忌曰:“
    申孺為人,侮賢者而輕不肖者,賢不肖者俱不為用,是以亡也;田居為人
    ,尊賢者而賤不肖者,賢者負任,不肖者退,是以分別而相去也;眄子之
    為人也,尊賢者而愛不肖者,賢不肖俱負任,是以王僅得存耳。”
    魏文侯觴大夫于曲陽,飲酣,文侯喟然嘆曰:“吾獨無豫讓以為臣。
    ”蹇重舉酒進曰:“臣請浮君。”文侯曰“何以?”對曰:“臣聞之,有
    命之父母,不知孝子;有道之君,不知忠臣。夫豫讓之君,亦何如哉?”
    文侯曰:“善!”受浮而飲之,嚼而不讓。曰:“無管仲鮑叔以為臣,故
    有豫讓之功也。”趙簡子曰:“吾欲得范中行氏良臣。”史d曰:“安用
    之?”簡子曰:“良臣,人所愿也,又何問焉?”曰:君以無為良臣故也
    。夫事君者,諫過而荐可,章善而替否,獻能而進賢;朝夕誦善,敗而納
    之,听則進,否則退。今范中行氏之良臣也,不能匡相其君,使至于難;
    出在于外,又不能入。亡而棄之,何良之為;若不棄,君安得之。夫良將
    營其君,使复其位,死而后止,何曰以來,若未能,乃非良也。”簡子曰
    :“善。”
    子路問于孔子曰:“治國何如?”孔子曰:“在于尊賢而賤不肖。”
    路曰:“范中行氏尊賢而賤不肖,其亡何也?”曰:“范中行氏尊賢而不
    能用也,賤不肖而不能去也;賢者知其不己用而怨之,不肖者知其賤己而
    讎之。賢者怨之,不肖者讎之;怨讎并前,中行氏雖欲無亡,得乎?”晉
    荊戰于,晉師敗績,顒父將歸請死,昭公將許之,士貞伯曰:“不可,城
    濮之役,晉胜于荊,文公猶有憂色,曰子玉猶存,憂未歇也;困獸猶斗,
    況國相乎?”及荊殺子玉,乃喜曰:“莫予毒也。今天或者大警晉也,林
    父之事君,進思盡忠,退思補過,社稷之衛也,今殺之,是重荊胜也。”

  • 說苑, Volume 1-4

    說苑, Volume 1-4

    Aproximadamente 4.113 palavras.

    Produced by Nicole Lai

    卷一 君道
    晉平公問于師曠曰:“人君之道如何?”對曰:“人君之道清淨無為
    ,務在博愛,趨在任賢;廣開耳目,以察万方;不固溺于流俗,不拘系于
    左右;廓然遠見,踔然獨立;屢省考績,以臨臣下。此人君之操也。”平
    公曰:“善!”
    齊宣王謂尹文曰:“人君之事何如?”尹文對曰:“人君之事,無為
    而能容下。夫事寡易從,法省易因;故民不以政獲罪也。大道容眾,大德
    容下;圣人寡為而天下理矣。書曰:‘睿作圣’。詩人曰:‘岐有夷之行
    ,子孫其保之!’”宣王曰:“善!”
    成王封伯禽為魯公,召而告之曰:“爾知為人上之道乎?凡處尊位者
    必以敬,下順德規諫,必開不諱之門,撙節安靜以借之,諫者勿振以威,
    毋格其言,博采其辭,乃擇可觀。夫有文無武,無以威下,有武無文,民
    畏不親,文武俱行,威德乃成;既成威德,民親以服,清白上通,巧佞下
    塞,諫者得進,忠信乃畜。”伯禽再拜受命而辭。
    陳靈公行僻而言失,泄冶曰:“陳其亡矣!吾驟諫君,君不吾听而愈
    失威儀。夫上之化下,猶風靡草,東風則草靡而西,西風則草靡而東,在
    風所由而草為之靡,是故人君之動不可不慎也。夫樹曲木者惡得直景,人
    君不直其行,不敬其言者,未有能保帝王之號,垂顯令之名者也。易曰:
    ‘夫君子居其室,出其言善,則千里之外應之,況其邇者乎?居其室,出
    其言不善,則千里之外違之,況其邇者乎?言出于身,加于民;行發乎邇
    ,見乎遠。言行君子之樞机,樞机之發,榮辱之主,君子之所以動天地,
    可不慎乎?’天地動而万物變化。詩曰:‘慎爾出話,敬爾威儀,無不柔
    嘉。’此之謂也。今君不是之慎而縱恣焉,不亡必。”靈公聞之,以泄冶
    為妖言而殺之,后果s于征舒。
    魯哀公問于孔子曰:“吾聞君子不博,有之乎?”孔子對曰:“有之
    。”哀公曰:“何為其不博也?”孔子對曰:“為其有二乘。”哀公曰:
    “有二乘則何為不博也?”孔子對曰:“為行惡道也。”哀公懼焉。有間
    曰:“若是乎君子之惡惡道之甚也!”孔子對曰:“惡惡道不能甚,則其
    好善道亦不能甚;好善道不能甚,則百姓之親之也,亦不能甚。”詩云:
    ‘未見君子,憂心慘嗉燃梗慘嗉汝碇梗參倚腦蛩怠!凳敝春蒙頻樂瓷躋踩
    恕哀公曰:“善哉!吾聞君子成人之美,不成人之惡。微孔子,吾焉聞斯
    言也哉?”
    河間獻王曰:“堯存心于天下,加志于窮民,痛万姓之罹罪,憂眾生
    之不遂也。有一民飢,則曰此我飢之也;有一人寒,則曰此我寒之也;一
    民有罪,則曰此我陷之也。仁昭而義立,德博而化廣;故不賞而民勸,不
    罰而民治。先恕而后教,是堯道也。當舜之時,有苗氏不服,其所以不服
    者,大山在其南,殿山在其北;左洞庭之波,右彭蠡之川;因此險也,所
    以不服,禹欲伐之,舜不許,曰:‘諭教猶未竭也,究諭教焉,而有苗氏
    請服,天下聞之,皆非禹之義,而歸舜之德。
    周公踐天子之位布德施惠,遠而逾明,十二牧,方三人,出舉遠方之
    民,有飢寒而不得衣食者,有獄訟而失職者,有賢才而不舉者,以入告乎
    天子,天子于其君之朝也,攝而進之曰:“意朕之政教有不得者与!何其
    所臨之民有飢寒不得衣食者,有獄訟而失職者,有賢才而不舉者?”其君
    歸也,乃召其國大夫,告用天子之言,百姓聞之皆喜曰:“此誠天子也!
    何居之深遠而見我之明也,豈可欺哉!”故牧者所以辟四門,明四目,達
    四聰也,是以近者親之,遠者安之。詩曰:“柔遠能邇,以定我王”,此
    之謂矣。
    河間獻王曰:“禹稱民無食,則我不能使也;功成而不利于人,則我
    不能勸也;故疏河以導之,鑿江通于九派,洒五湖而定東海,民亦勞矣,
    然而不怨者,利歸于民也。”
    禹出見罪人,下車問而泣之,左右曰:“夫罪人不順道,故使然焉,
    君王何為痛之至于此也?”禹曰:“堯舜之人,皆以堯舜之心為心;今寡
    人為君也,百姓各自以其心為心,是以痛之。”書曰:“百姓有罪,在予
    一人。”
    虞人与芮人質其成于文王,入文王之境,則見其人民之讓為士大夫;
    入其國則見其士大夫讓為公卿;二國者相謂曰:“其人民讓為士大夫,其
    士大夫讓為公卿,然則此其君亦讓以天下而不居矣。”二國者,未見文王
    之身,而讓其所爭以為閑田而反。孔子曰:“大哉文王之道乎!其不可加
    矣!不動而變,無為而成,敬慎恭己而虞芮自平。”故書曰:“惟文王之
    敬忌。”此之謂也。
    成王与唐叔虞燕居,剪梧桐葉以為圭,而授唐叔虞曰:“余以此封汝
    。”唐叔虞喜,以告周公,周公以請曰:“天子封虞耶?”成王曰:“余
    一与虞戲也。”周公對曰:“臣聞之,天子無戲言,言則史書之,工誦之
    ,士稱之。”于是遂封唐叔虞于晉,周公旦可謂善說矣,一稱而成王益重
    言,明愛弟之義,有輔王室之固。
    當堯之時,舜為司徒,契為司馬,禹為司空,后稷為田疇,夔為樂正
    ,?為工師,伯夷為秩宗,皋陶為大理,益掌驅禽,堯体力便巧不能為一
    焉,堯為君而九子為臣,其何故也?堯知九職之事,使九子者各受其事,
    皆胜其任以成九功,堯遂成厥功以王天下,是故知人者王道也,知事者臣
    道也,王道知人,臣道知事,毋亂舊法而天下治矣。
    湯問伊尹曰:“三公九卿,二十七大夫,八十一元士,知之有道乎?
    ”伊尹對曰:“昔者堯見人而知,舜任人然后知,禹以成功舉之。夫三君
    之舉賢,皆异道而成功,然尚有失者,況無法度而任己,直意用人,必大
    失矣。故君使臣自貢其能,則万一之不失矣,王者何?以選賢。夫王者得
    賢材以自輔,然后治也,雖有堯舜之明,而股肱不備,則主恩不流,化澤
    不行,故明君在上,慎于擇士,務于求賢,設四佐以自輔,有英俊以治官
    ,尊其爵,重其祿,賢者進以顯榮,罷者退而勞力,是以主無遺憂,下無
    邪慝,百官能治,臣下樂職,恩流群生,潤澤草木,昔者虞舜左禹右皋陶
    ,不下堂而天下治,此使能之效也。”
    武王問太公曰:“舉賢而以危亡者,何也?”太公曰:“舉賢而不用
    ,是有舉賢之名,而不得真賢之實也。”武王曰:“其失安在?”太公望
    曰:“其失在君好用小善而已,不得真賢也。”武王曰:“好用小善者何
    如?”太公曰:“君好听譽而不惡讒也,以非賢為賢,以非善為善,以非
    忠為忠,以非信為信;其君以譽為功,以毀為罪;有功者不賞,有罪者不
    罰;多党者進,少党者退;是以群臣比周而蔽賢,百吏群党而多奸;忠臣
    以誹死于無罪,邪臣以譽賞于無功。其國見于危亡。”武王曰:“善!吾
    今日聞誹譽之情矣。”
    武王問太公曰:“得賢敬士,或不能以為治者,何也?”太公對曰:
    “不能獨斷,以人言斷者殃也。”武王曰:“何為以人言斷?”太公對曰
    :“不能定所去,以人言去;不能定所取,以人言取;不能定所為,以人
    言為;不能定所罰,以人言罰;不能定所賞,以人言賞。賢者不必用,不
    肖者不必退,而士不必敬。”武王曰:“善,其為國何如?”太公對曰:
    “其為人惡聞其情,而喜聞人之情;惡聞其惡,而喜聞人之惡;是以不必
    治也。”武王曰:“善。”
    齊桓公問于宁戚曰:“鉑子今年老矣,為棄寡人而就世也,吾恐法令
    不行,人多失職,百姓疾怨,國多盜賊,吾何如而使奸邪不起,民衣食足
    乎?”宁戚對曰:“要在得賢而任之。”桓公曰:“得賢奈何?”宁戚對
    曰:“開其道路,察而用之,尊其位,重其祿,顯其名,則天下之士騷然
    舉足而至矣。”桓公曰:“既以舉賢士而用之矣,微夫子幸而臨之,則未
    有布衣屈奇之士踵門而求見寡人者。”宁戚對曰:“是君察之不明,舉之
    不顯;而用之疑,官之卑,祿之薄也;且夫國之所以不能士者,有五阻焉
    :主不好士,諂諛在旁,一阻也;言便事者,未嘗見用,二阻也;壅塞掩
    蔽,必因近習,然后見察,三阻也;訊獄詰窮其辭,以法過之,四阻也;
    執事适欲,擅國權命,五阻也。去此五阻,則豪俊并興,賢智求處;五阻
    不去,則上蔽吏民之情,下塞賢士之路;是故明王圣主之治,若夫江海無
    不受,故長為百川之主;明王圣君無不容,故安樂而長久。因此觀之,則
    安主利人者,非獨一士也。”桓公曰:“善,吾將著夫五阻以為戒本也。
    ”
    齊景公問于晏子曰:“寡人欲從夫子而善齊國之政。”對曰:“嬰聞
    之,國具官而后政可善。”景公作色曰:“齊國雖小,則何為不具官乎?
    ”對曰:“此非臣之所复也。昔先君桓公,身体墮懈,辭會不給,則隰朋
    侍;左右多過,刑罰不中,則弦章侍;居處肆縱,左右懾畏,則東郭牙侍
    ;田野不修,人民不安,則宁戚侍;軍吏怠,戎士偷,則王子成父侍;德
    義不中,信行衰微,則鉑子侍;先君能以人之長續其短,以人之厚補其薄
    ;是以辭令窮遠而不逆,兵加于有罪而不頓;是故諸侯朝其德而天子致其
    胙。今君之失多矣,未有一士以聞者也,故曰未具。”景公曰:“善。吾
    聞高繚与夫子游,寡人請見之。”晏子曰:“臣聞為地戰者不能成王,為
    祿仕者不能成政;若高繚与嬰為兄弟久矣,未嘗干嬰之過,補嬰之闕,特
    進仕之臣也,何足以補君。”
    燕昭王問于郭隗曰:“寡人地狹人寡,齊人削取八城,匈奴驅馳樓煩
    之下,以孤之不肖,得承宗廟,恐危社稷,存之有道乎?”郭隗曰:“有
    ,然恐王之不能用也。”昭王避席請聞之,郭隗曰:“帝者之臣,其名,
    臣也,其實,師也;王者之臣,其名,臣也,其實,友也;霸者之臣,其
    名,臣也,其實,賓也;危國之臣,其名,臣也,其實,虜也。今王將東
    面,目指气使以求臣,則 役之材至矣;南面听朝,不失揖讓之禮以求臣
    ,則人臣之材至矣;西面等禮相亢,下之以色,不乘勢以求臣,則朋友之
    材至矣;北面拘指,逡巡而退以求臣,則師傅之材至矣。如此則上可以王
    ,下可以霸,唯王擇焉。”燕王曰:“寡人愿學而無師。”郭隗曰:“王
    誠欲興道,隗請為天下之士開路。”于是燕王常置郭隗上坐南面,居三年
    ,蘇子聞之,從周歸燕;鄒衍聞之,從齊歸燕;樂毅聞之,從趙歸燕;屈
    景聞之,從楚歸燕。四子畢至,果以弱燕收鴐蘢辣蝐桷央姓街垂玻菜勻徽
    擼菜淖又戳病曰:“濟濟多士,文王以宁。”此之謂也。
    楚庄王既服鄭伯,敗晉師,將軍子重,三言而不當,庄王歸,過申侯
    之邑,申侯進飯,日中而王不食,申侯請罪,庄王喟然嘆曰:“吾聞之,
    其君賢者也,而又有師者王;其君中君也,而又有師者霸;其君下君也,
    而群臣又莫若君者亡。今我,下君也,而群臣又莫若不谷恐亡,且世不絕
    圣,國不絕賢;天下有賢而我獨不得,若吾生者,何以食為?”故戰服大
    國義從諸侯,戚然憂恐圣知不在乎身,自惜不肖,思得賢佐,日中忘飯,
    可謂明君矣。
    明主者有三懼,一曰處尊位而恐不聞其過,二曰得意而恐驕,三曰聞
    天下之至言而恐不能行,何以識其然也?越王勾踐与吳人戰,大敗之,兼
    有九夷,當是時也,南面而立,近臣三,遠臣五,令群臣曰聞吾過而不告
    者其罪刑,此處尊位而恐不聞其過者也。昔者晉文公楚人戰,大胜之,燒
    其軍,火三日不滅,文公退而有憂色,侍者曰:“君大胜楚,今有憂色,
    何也?”文公曰:“吾聞能以戰胜而安者,其唯圣人乎!若夫詐胜之徒,
    未嘗不危也,吾是以憂。”此得意而恐驕也。昔齊桓公得鉑仲隰朋,辯其
    言,說其義,正月之朝,令具太牢進之先祖,桓公西面而立,鉑仲隰朋東
    面而立,桓公贊曰:“自吾得听二子之言,吾目加明,耳加聰,不敢獨擅
    ,愿荐之先祖。”此聞天下之至言而恐不能行者也。齊景公出獵,上山見
    虎,下澤見蛇,歸召晏子而問之曰:“今日寡人出獵,上山則見虎,下澤
    則見蛇,殆所謂之不祥也。”晏子曰:“國有三不祥,是不与焉,夫有賢
    而不知,一不祥;知而不用,二不祥;用而不任,三不祥也;所謂不祥乃
    若此者也。今山上見虎,虎之室也,下澤見蛇,蛇之穴也,如虎之室,如
    蛇之穴而見之,曷為不祥也。”
    楚庄王好獵,大夫諫曰:“晉楚敵國也,楚不謀晉,晉必謀楚,今王
    無乃耽于樂乎?”王曰:“吾獵將以求士也,其榛皁刺虎豹者,吾是以知
    其勇也;其攫犀搏兕者,吾是以知其勁有力也;罷田而分所得,吾是以知
    其仁也。因是道也而得三士焉,楚國以安。”故曰:苟有志則無非事者,
    此之謂也。湯之時大旱七年,雒坼川竭,煎沙爛石,于是使人持三足鼎,
    祝山川,教之祝曰:政不節耶?使人疾耶?苞苴行耶?讒夫昌耶?宮室營
    耶?女謁盛耶?何不雨之极也,蓋言未已而天大雨,故天之應人,如影之
    隨形,響之效聲者也。詩云:“上下奠瘞,靡神不宗。”言疾旱也。
    殷太戊時,有桑谷生于庭,昏而生,比旦而拱,史請卜之湯廟,太戊
    從之,卜者曰:“吾聞之,祥者福之先者也,見祥而為不善,則福不生;
    殃者禍之先者也,見殃而能為善,則禍不至。”于是乃早朝而晏退,問疾
    吊喪,三日而桑谷自亡。
    高宗者,武丁也,高而宗之,故號高宗,成湯之后,先王道缺,刑法
    違犯,桑谷俱生乎朝,七日而大拱,武丁召其相而問焉,其相曰:“吾雖
    知之,吾弗得言也。聞諸祖己,桑谷者野草也,而生于朝,意者國亡乎?
    ”武丁恐駭,飭身修行,思先王之政,興滅國,繼絕世;舉逸民,明養老
    。三年之后,蠻夷重譯而朝者七國,此之謂存亡繼絕之主,是以高而尊之
    也。
    宋大水,魯人吊之曰:“天降淫雨,溪谷滿盈,延及君地,以憂執政
    ,使臣敬吊。”宋人應之曰:“寡人不佞,齋戒不謹,邑封不修,使人不
    時,天加以殃,又遺君憂,拜命之辱。”君子聞之曰:“宋國其庶几乎!
    ”問曰:“何謂也?”曰:“昔者夏桀殷紂不任其過,其亡也忽焉;成湯
    文武知任其過,其興也勃焉;夫過而改之,是猶不過。故曰其庶几乎!”
    宋人聞之,夙興夜寐,早朝晏退,吊死問疾,戮力宇內。三年,歲丰政平
    ,向使宋人不聞君子之語,則年谷未丰而國未宁,詩曰:“佛時仔肩,示
    我顯德行。”此之謂也。
    楚昭王有疾,卜之曰:“河為祟。”大夫請用三牲焉。王曰:“止,
    古者先王割地制土,祭不過望;江、漢、睢、漳,楚之望也;禍福之至,
    不是過也。不谷雖不德,河非所獲罪也。”遂不祭焉。仲尼聞之曰:“昭
    王可謂知天道矣,其不失國,宜哉!”
    楚昭王之時,有云如飛鳥,夾日而飛三日,昭王患之,使人乘驛東而
    問諸太史州黎,州黎曰:“將虐于王身,以令尹司馬說焉則可。”令尹司
    馬聞之,宿齋沐浴,將自以身禱之焉。王曰:“止,楚國之有不谷也,由
    身之有匈脅也;其有令尹司馬也,由身之有股肱也。匈脅有疾,轉之股肱
    ,庸為去是人也?”
    邾文公卜徙于繹,史曰:“利于民不利于君。”君曰:“苟利于民,
    寡人之利也,天生民而樹之君,以利之也,民既利矣,孤必与焉!”侍者
    曰:“命可長也,君胡不為?”君曰:“命在牧民,死之短長,時也;民
    苟利矣,吉孰大焉。”遂徙于繹。
    楚庄王見天不見妖,而地不出孽,則禱于山川曰:“天其忘予歟?”
    此能求過于天,必不逆諫矣,安不忘危,故能終而成霸功焉。
    湯曰:“藥食先嘗于卑,然后至于貴;藥言先獻于貴,然后聞于卑。
    ”故藥嘗乎卑,然后至乎貴,教也;藥言獻于貴,然后聞于卑,道也。故
    使人味食然后食者,其得味也多;使人味言然后聞言者,其得言也少。是
    以明王之言,必自他听之,必自他聞之,必自他擇之,必自他取之,必自
    他聚之,必自他藏之,必自他行之;故道以數取之為明,以數行之為章,
    以數施之万物為藏。是故求道者不以目而以心,取道者不以手而以耳。
    楚文王有疾,告大夫曰:“鉑饒犯我以義,違我以禮,与處不安,不
    見不思,然吾有得焉,必以吾時爵之;申侯伯,吾所欲者,勸我為之;吾
    所樂者,先我行之。与處、則安,不見、則思,然吾有喪焉,必以吾時遺
    之。”大夫許諾,乃爵鉑饒以大夫,贈申侯伯而行之。
    申侯伯將之鄭,王曰:“必戒之矣,而為人也不仁,而欲得人之政,毋以
    之魯、衛、宋、鄭。”不听,遂之鄭,三年而得鄭國之政,五月而鄭人殺
    之。
    趙簡子与欒激游,將沈于河,曰:“吾嘗好聲色矣,而欒激致之;吾
    嘗好宮室台榭矣,而欒激為之;吾嘗好良馬善御矣,而欒激求之。今吾好
    士六年矣,而欒激未嘗進一人,是進吾過而黜吾善也。”
    或謂趙簡子曰:“君何不更乎?”簡子曰:“諾。”左右曰:“君未
    有過,何更?”君曰:“吾謂是諾,未必有過也,吾將求以來諫者也,今
    我卻之,是卻諫者,諫者必止,我過無日矣。”
    韓武子田,獸已聚矣,田車合矣,傳來告曰:“晉公薨。”武子謂欒
    怀子曰:“子亦知君好田獵也,獸已聚矣,田車合矣,吾可以卒獵而后吊
    乎?”怀子對曰:“范氏之亡也,多輔而少拂,今臣于君,輔也;?于君
    ,拂也,君胡不問于?也?”武子曰:“盈而欲拂我乎?而拂我矣,何必?
    哉?”遂輟田。
    師經鼓琴,魏文侯起舞,賦曰:“使我言而無見違。”師經援琴而撞
    文侯不中,中旒潰之,文侯謂左右曰:“為人臣而撞其君,其罪如何?”
    左右曰:“罪當烹。”提師經下堂一等。師經曰:“臣可一言而死乎?”
    文侯曰:“可。”師經曰:“昔堯舜之為君也,唯恐言而人不違;桀紂之
    為君也,唯恐言而人違之。臣撞桀紂,非撞吾君也。”文侯曰:“釋之!
    是寡人之過也,懸琴于城門以為寡人符,不補旒以為寡人戒。”
    齊景公游于蔞,聞晏子卒,公乘輿素服,驛而驅之,自以為遲,下車
    而趨,知不若車之速,則又乘,比至于國者四下而趨,行哭而往矣,至伏
    尸而號曰:“子大夫日夜責寡人,不遺尺寸,寡人猶且淫u而不收,怨罪
    重積于百姓。今天降禍于齊國,不加寡人而加夫子,齊國之社稷危矣,百
    姓將誰告矣?”
    晏子沒十有七年,景公飲諸大夫酒,公射出質,堂上唱善,若出一口
    ,公作色太息,播弓矢。弦章入,公曰:“章,自吾失晏子,于今十有七
    年,未嘗聞吾過不善,今射出質而唱善者,若出一口。”弦章對曰:“此
    諸臣之不肖也,知不足知君之善,勇不足以犯君之顏色。然而有一焉,臣
    聞之:君好之,則臣服之;君嗜之,則臣食之。夫尺蠖食黃,則其身黃,
    食蒼則其身蒼;君其猶有陷人言乎?”公曰:“善!今日之言,章為君,
    我為臣。”是時海人入魚,公以五十乘賜弦章歸,魚乘塞涂,撫其御之手
    ,曰:“曩之唱善者,皆欲若魚者也。”昔者晏子辭賞以正君,故過失不
    掩,今諸臣諂諛以干利,故出質而唱善如出一口,今所輔于君,未見眾而
    受若魚,是反晏子之義而順諂諛之欲也,固辭魚不受。君子曰:弦章之廉
    ,乃晏子之遺訓也。夫天之生人也,蓋非以為君也;天之立君也,蓋非以
    為位也。夫為人君行其私欲而不顧其人,是不承天意忘其位之所以宜事也
    ,如此者,春秋不予能君而夷狄之,鄭伯惡一人而兼棄其師,故有夷狄不
    君之辭,人主不以此自省,惟既以失實,心奚因知之,故曰:有國者不可
    以不學春秋,此之謂也。
    齊人s其君,魯襄公援戈而起曰:“孰臣而敢殺其君乎?”師懼曰:
    “夫齊君治之不能,任之不肖,縱一人之欲以虐万夫之性,非所以立君也
    。其身死自取之也;今君不愛万夫之命而傷一人之死,奚其過也。其臣已
    無道矣,其君亦不足惜也。”
    孔子曰:“文王似元年,武王似春王,周公似正月,文王以王季為友
    ,以太任為母,以太姒為妃,以武王周公為子,以泰顛閎夭為臣,其本美
    矣。武王正其身以正其國,正其國以正天下,伐無道,刑有罪,一動天下
    正,其事正矣。春致其時,万物皆及生,君致其道,万人皆及治,周公戴
    己而天下順之,其誠至矣。”
    尊君卑臣者,以勢使之也。夫勢失則權傾,故天子失道,則諸侯尊矣
    ;諸侯失政,則大夫起矣;大夫失官,則庶人興矣。由是觀之,上不失而
    下得者,未嘗有也。
    孔子曰:夏道不亡,商德不作;商德不亡,周德不作;周德不亡,春
    秋不作;春秋作而后君子知周道亡也。故上下相虧也,猶水火之相滅也,
    人君不可不察而大盛其臣下,此私門盛而公家毀也,人君不察焉,則國家
    危殆矣。鉑子曰:權不兩錯,政不二門。故曰:脛大于股者難以步,指大
    于臂者難以把,本小末大,不能相使也。
    司城子罕相宋,謂宋君曰:“國家之危定,百姓之治亂,在君行之賞
    罰

    卷二 臣術

    人臣之術,順從而复命,無所敢專,義不苟合,位不苟尊;必有益于
    國,必有補于君;故其身尊而子孫保之。故人臣之行有六正六邪,行六正
    則榮,犯六邪則辱,夫榮辱者,禍福之門也。何謂六正六邪?六正者:一
    曰萌芽未動,形兆未見,昭然獨見存亡之几,得失之要,預禁乎不然之前
    ,使主超然立乎顯榮之處,天下稱孝焉,如此者圣臣也。二曰虛心白意,
    進善信道,勉主以体誼,諭主以長策,將順其美,匡救其惡,功成事立,
    歸善于君,不敢獨伐其勞,如此者良臣也。三曰卑身賤体,夙興夜寐,進
    賢不解,數稱于往古之德行事以厲主意,庶几有益,以安國家社稷宗廟,
    如此者忠臣也。四曰明察幽,見成敗早,防而救之,引而复之,塞其間,
    絕其源,轉禍以為福,使君終以無憂,如此者智臣也。五曰守文奉法,任
    官職事,辭祿讓賜,不受贈遺,衣服端齊,飲食節儉,如此者貞臣也。六
    曰國家昏亂,所為不道,然而敢犯主之顏面,言君之過失,不辭其誅,身
    死國安,不悔所行,如此者直臣也,是為六正也。六邪者:一曰安官貪祿
    ,營于私家,不務公事,怀其智,藏其能,主飢于論,渴于策,猶不肯盡
    節,容容乎与世沈浮上下,左右觀望,如此者具臣也。二曰主所言皆曰善
    ,主所為皆曰可,隱而求主之所好即進之,以快主耳目,偷合苟容与主為
    樂,不顧其后害,如此者諛臣也。三曰中實頗險,外容貌小謹,巧言令色
    ,又心嫉賢,所欲進則明其美而隱其惡,所欲退則明其過而匿其美,使主
    妄行過任,賞罰不當,號令不行,如此者奸臣也。四曰智足以飾非,辯足
    以行說,反言易辭而成文章,內离骨肉之親,外妒亂朝廷,如此者讒臣也
    。五曰專權擅勢,持招國事以為輕重于私門,成党以富其家,又复增加威
    勢,擅矯主命以自顯貴,如此者賊臣也。六曰諂言以邪,墜主不義,朋党
    比周,以蔽主明,入則辯言好辭,出則更复异其言語,使白黑無別,是非
    無間,伺侯可推,而因附然,使主惡布于境內,聞于四鄰,如此者亡國之
    臣也,是謂六邪。賢臣處六正之道,不行六邪之術,故上安而下治,生則
    見樂,死則見思,此人臣之術也。
    湯問伊尹曰:“三公九卿大夫列士,其相去何如?”伊尹對曰:“三
    公者,知通于大道,應變而不窮,辯于万物之情,通于天道者也;其言足
    以調陰陽,正四時,節風雨,如是者舉以為三公,故三公之事,常在于道
    也。九卿者,不失四時通于溝渠,修堤防,樹五谷,通于地理者也;能通
    不能通,能利不能利,如此者舉以為九卿,故九卿之事,常在于德也。大
    夫者,出入与民同眾,取去与民同利,通于人事,行猶舉繩,不傷于言,
    言之于世,不害于身,通于關梁,實于府庫,如是者舉以為大夫,故大夫
    之事常在于仁也。列士者,知義而不失其心,事功而不獨專其賞,忠政強
    諫而無有奸詐,去私立公而言有法度,如是者舉以為列士,故列士之事,
    常在于義也。故道德仁義定而天下正,凡此四者明王臣而不臣。”湯曰:
    “何謂臣而不臣?”伊尹對曰:“君之所不名臣者四:諸父、臣而不名,
    諸兄、臣而不名,先生之臣、臣而不名,盛德之士、臣而不名,是謂大順
    。”
    湯問伊尹曰:“古者所以立三公、九卿、大夫、列士者,何也?”伊
    尹對曰:“三公者,所以參五事也;九卿者,所以參三公也;大夫者,所
    以參九卿也;列士者,所以參大夫也。故參而有參,是謂事宗;事宗不失
    ,外內若一。”
    子貢問孔子曰:“今之人臣孰為賢?”孔子曰:“吾未識也,往者齊
    有鮑叔,鄭有子皮,賢者也。”子貢曰:“然則齊無鉑仲,鄭無子產乎?
    ”子曰:“賜,汝徒知其一,不知其二,汝聞進賢為賢耶?用力為賢耶?
    ”子貢曰:“進賢為賢?”子曰:“然,吾聞鮑叔之進鉑仲也,聞子皮之
    進子產也,未聞鉑仲子產有所進也。”魏文侯且置相,召李克而問焉,曰
    :“寡人將置相,置于季成子与翟触,我孰置而可?”李克曰:“臣聞之
    ,賤不謀貴,外不謀內,疏不謀親,臣者疏賤,不敢聞命。”文侯曰:“
    此國事也,愿与先生臨事而勿辭。”李克曰:“君不察故也,可知矣,貴
    視其所舉,富視其所与,貧視其所不取,窮視其所不為,由此觀之,可知
    矣。”文侯曰:“先生出矣,寡人之相定矣。”李克出,過翟黃,翟黃問
    曰:“吾聞君問相于先生,未知果孰為相?”李克曰:“季成子為相。”
    翟黃作色不說曰:“触失望于先生。”李克曰:“子何遽失望于我,我于
    子之君也,豈与我比周而求大官哉?君問相于我,臣對曰:‘君不察故也
    ,貴視其所舉,富視其所与,貧視其所不取,窮視其所不為,由此觀之可
    知也。’君曰:‘出矣,寡人之相定矣。’以是知季臣子為相。”翟黃不
    說曰:“触何遽不為相乎?西河之守,触所任也;計事內史,触所任也;
    王欲攻中山,吾進樂羊;無使治之臣,吾進先生;無使傅其子,吾進屈侯
    附。触何負于季成子?”李克曰:“不如季成子,季成子食采千鐘,什九
    居外一居中;是以東得卜子夏,田子方,段干木,彼其所舉人主之師也,
    子之所舉,人臣之才也。”翟黃方然而慚曰:“触失對于先生,請自修,
    然后學。”言未卒,而左右言季成子立為相矣,于是翟黃默然變色內慚,
    不敢出,三月也。
    楚令尹死,景公遇成公干曰:“令尹將焉歸?”成公干曰:“殆于屈
    春乎!”景公怒曰:“國人以為歸于我。”成公干曰:“子資少,屈春資
    多,子義獲天下之至憂,而以為友;鳴鶴与芻狗,其知甚少,而子玩之。
    鴟夷子皮日侍于屈春,損頗為友,二人者之智,足以為令尹,不敢專其智
    而委之屈春,故曰:政其歸于屈春乎!”
    田子方渡西河,造翟黃,翟黃乘軒車,載華蓋黃金之勒,約鎮簟席,
    如此者其駟八十乘,子方望之以為人君也,道狹下抵車而待之,翟黃至而
    睹其子方也,下車而趨,自投下風,曰:“触”,田子方曰:“子与!吾
    向者望子疑以為人君也,子至而人臣也,將何以至此乎?”翟黃對曰:“
    此皆君之所以賜臣也,積三十歲故至于此,時以間暇祖之曠野,正逢先生
    。”子方曰:“何子賜車滏之厚也?”翟黃對曰:“昔者西河無守,臣進
    吳起;而西河之外,宁鄴無令,臣進西門豹;而魏無趙患,酸棗無令,臣
    進北門可;而魏無齊憂,魏欲攻中山,臣進樂羊而中山拔;魏無使治之臣
    ,臣進李克而魏國大治。是以進此五大夫者,爵祿倍以故至于此。”子方
    曰:“可,子勉之矣,魏國之相不去子而之他矣。”翟黃對曰:“君母弟
    有公孫季成者,進子夏而君師之,進段干木而君友之,進先生而君敬之,
    彼其所進,師也,友也,所敬者也,臣之所進者,皆守職守祿之臣也,何
    以至魏國相乎?”子方曰:“吾聞身賢者賢也,能進賢者亦賢也,子之五
    舉者盡賢,子勉之矣,子終其次也。”
    齊威王游于瑤台,成侯卿來奏事,從車羅綺甚眾,王望之謂左右曰:
    “來者何為者也?”左右曰:“成侯卿也。”王曰:“國至貧也,何出之
    盛也?”左右曰:“与人者有以責之也,受人者有以易之也。”王試問其
    說,成侯卿至,上謁曰:“忌也。”王不應。又曰:“忌也。”王不應。
    又曰:“忌也。”王曰:“國至貧也,何出之盛也?”成侯卿曰:“赦其
    死罪,使臣得言其說。”王曰:“諾”。對曰:“忌舉田居子為西河而秦
    梁弱,忌舉田解子為南城,而楚人抱羅綺而朝,忌舉黔涿子為冥州,而燕
    人給牲,趙人給盛,忌舉田种首子為即墨,而于齊足究,忌舉北郭刁勃子
    為大士,而九族益親,民益富,舉此數良人者,王枕而臥耳,何患國之貧
    哉?”
    秦穆公使賈人載鹽,征諸賈人,賈人買百里奚以五翼羊之皮,使將車
    之秦,秦穆公觀鹽,見百里奚牛肥,曰:“任重道遠以險,而牛何以肥也
    ?”對曰:“臣飲食以時,使之不以暴;有險,先后之以身,是以肥也。
    ”穆公知其君子也,令有司其沐浴為衣冠与坐,公大悅,异日与公孫支論
    政,公孫支大不宁曰:“君耳目聰明,思慮審察,君其得圣人乎!”公曰
    :“然,吾悅夫奚之言,彼類圣人也。”公孫支遂歸取鷫以賀曰:“君得
    社稷之圣臣,敢賀社稷之福。”公不辭,再拜而受,明日,公孫支乃致上
    卿以讓百里奚曰:“秦國處僻,民陋以愚無知,危亡之本也,臣自知不足
    以處其上,請以讓之。”公不許,公孫支曰:“君不用賓相而得社稷之圣
    臣,君之祿也;臣見賢而讓之,臣之祿也。今君既得其祿矣,而使臣失祿
    可乎?請終致之!”公不許。公孫支曰:“臣不肖而處上位是君失倫也,
    不肖失倫,臣之過,進賢而退不肖,君之明也,今臣處位,廢君之德而逆
    臣之行也,臣將逃。”公乃受之。故百里奚為上卿以制之,公孫支為次卿
    以佐之也。
    趙簡主從晉陽之邯鄲,中路而止,引車吏進問何為止,簡主曰:“董
    安于在后。”吏曰:“此三軍之事也,君奈何以一人留三軍也?”簡主曰
    :“諾。”驅之百步又止,吏將進諫,董安于适至,簡主曰:“秦道之与
    晉國交者,吾忘令人塞之。”董安于曰:“此安于之所為后也。”簡主曰
    :“官之寶璧吾忘令人載之。”對曰:“此安于之所為后也。”簡主可謂
    內省外知人矣哉!故身佚國安,御史大夫周昌曰:“人主誠能如趙簡主,
    朝不危矣。”
    晏子侍于景公,朝寒請進熱食,對曰:“嬰非君之廚養臣也,敢辭。
    ”公曰:“請進服裘。”對曰:“嬰非田澤之臣也,敢辭。”公曰:“然
    ,夫子于寡人奚為者也?”對曰:“社稷之臣也。”公曰:“何謂社稷之
    臣?”對曰:“社稷之臣,能立社稷,辨上下之宜,使得其理;制百官之
    序,使得其宜;作為辭令,可分布于四方。”自是之后,君不以禮不見晏
    子也。
    齊侯問于晏子曰:“忠臣之事其君何若?”對曰:“有難不死,出亡
    不送。”君曰:“裂地而封之,疏爵而貴之;吾有難不死,出亡不送,可
    謂忠乎?”對曰:“言而見用,終身無難,臣何死焉;謀而見從,終身不
    亡,臣何送焉。若言不見用,有難而死之,是妄死也;諫而不見從,出亡
    而送,是詐為也。故忠臣者能納善于君而不能与君陷難者也。”
    晏子朝,乘敝車,駕駑馬,景公見之曰:“嘻!夫子之祿寡耶!何乘
    不任之甚也!”晏子對曰:“賴君之賜,得以壽三族及國交游皆得生焉,
    臣得暖衣飽食,敝車駑馬,以奉其身,于臣足矣。”晏子出,公使梁丘据
    遺之輅車乘馬,三返不受,公不悅,趣召晏子,晏子至,公曰:“夫子不
    受,寡人亦不乘。”晏子對曰:“君使臣臨百官之吏,節其衣服飲食之養
    ,以先齊國之人,然猶恐其侈靡而不顧其行也;今輅車乘馬,君乘之上,
    臣亦乘之下,民之無義,侈其衣食而不顧其行者,臣無以禁之。”遂讓不
    受也。
    景公飲酒,陳桓子侍,望見晏子而复于公曰:“請浮晏子。”公曰:
    “何故也?”對曰:“晏子衣緇布之衣,糜鹿之裘,棧軫之車,而駕駑馬
    以朝,是隱君之賜也。”公曰:“諾。”酌者奉觴而進之曰:“君命浮子
    。”晏子曰:“何故也?”陳桓子曰:“君賜之卿位以尊其身,寵之百万
    以富其家,群臣之爵,莫尊于子,祿莫厚于子;今子衣布衣之衣,糜鹿之
    裘,棧軫之車而駕駑馬以朝,則是隱君之賜也,故浮子。”晏子避席曰:
    “請飲而后辭乎?其辭而后飲乎?”公曰:“辭然后飲。”晏子曰:“君
    賜卿位以顯其身,嬰不敢為顯受也,為行君令也;寵之百万以富其家,嬰
    不敢為富受也,為通君賜也;臣聞古之賢臣有受厚賜而不顧其國族,則過
    之;臨事守職不胜其任,則過之;君之內隸,臣之父兄,若有离散在于野
    鄙者,此臣之罪也;君之外隸,臣之所職,若有播亡在四方者,此臣之罪
    也;兵革不完,戰車不修,此臣之罪也。若夫敝車駑馬以朝主者,非臣之
    罪也,且臣以君之賜,臣父之党無不乘車者,母之党無不足以衣食者,妻
    之党無凍餒者,國之簡士待臣而后舉火者數百家,如此為隱君之賜乎?彰
    君之賜乎?”公曰:“善,為我浮桓子也。”
    晏子方食,君之使者至,分食而食之,晏子不飽,使者返言之景公,
    景公曰:“嘻,夫子之家若是其貧也,寡人不知也,是寡人之過也。”令
    吏致千家之縣一于晏子,晏子再拜而辭,曰:“嬰之家不貧,以君之賜,
    澤覆三族,延及交游,以振百姓,君之賜也厚矣,嬰之家不貧也!嬰聞之
    ,厚取之君而厚施之人,代君為君也,忠臣不為也;厚取之君而藏之,是
    筐隕存也,仁人不為也;厚取之君而無所施之,身死而財遷,智者不為也
    。嬰也聞為人臣,進不事上以為忠,退不克下以為廉,八升之布,一豆之
    食,足矣。”使者三返,遂辭不受也。
    陳成子謂鴟夷子皮曰:“何与常也?”對曰:“君死吾不死,君亡吾
    不亡。”陳成子曰:“然子何以与常?”對曰:“未死去死,未亡去亡,
    其有何死亡矣!從命利君謂之順,從命病君謂之諛,逆命利君謂之忠,逆
    命病君謂之亂,君有過不諫諍,將危國殞社稷也,有能盡言于君,用則留
    之,不用則去之,謂之諫;用則可生,不用則死,謂之諍;有能比和同力
    ,率群下相与強矯君,君雖不安,不能不听,遂解國之大患,除國之大害
    ,成于尊君安國謂之輔;有能亢君之命,反君之事,竊君之重以安國之危
    ,除主之辱攻伐足以成國之大利,謂之弼。故諫諍輔弼之人,社稷之臣也
    ,明君之所尊禮,而君以為己賊;故明君之所賞,君之所殺也。明君好問
    ,君好獨,明君上賢使能而享其功;君畏賢妒能而減其業,罰其忠,而賞
    其賊,夫是之謂至,桀紂之所以亡也。詩云:‘曾是莫听,大命以傾’此
    之謂也。”
    簡子有臣尹綽、赦厥。簡子曰:“厥愛我,諫我必不于眾人中;綽也
    不愛我,諫我必于眾人中。”尹綽曰:“厥也愛君之丑而不愛君之過也,
    臣愛君之過而不愛君之丑。”孔子曰:“君子哉!尹綽,面訾不譽也。”
    高繚仕于晏子,晏子逐之,左右諫曰:“高繚之事夫子,三年曾無以
    爵位,而逐之,其義可乎?”晏子曰:“嬰仄陋之人也,四維之然后能直
    ,今此子事吾三年,未嘗弼吾過,是以逐之也。”
    子貢問孔子曰:“賜為人下,而未知所以為人下之道也?”孔子曰:
    “為人下者,其猶土乎!种之則五谷生焉,掘之則甘泉出焉,草木植焉,
    禽獸育焉,生人立焉,死人入焉,多其功而不言,為人下者,其猶土乎!
    ”
    孫卿曰:“少使長,賤事貴,不肖事賢,此天下之通義也。有人貴而
    不能為人上,賤而羞為人下,此奸人之心也,身不离奸心,而行不离奸道
    ,然而求見譽于眾,不亦難乎?”
    公叔文子問于史叟曰:“武子胜事趙簡子久矣,其寵不解,奚也?”
    史叟曰:“武子胜,博聞多能而位賤,君親而近之,致敏以裁甓柚矗蒼蜆
    拊股保踩胗憊遙渤不見其寵,君賜之祿,知足而辭,故能久也。”
    泰誓曰:“附下而罔上者死,附上而罔下者刑;与聞國政而無益于民
    者退,在上位而不能進賢者逐。”此所以勸善而黜惡也。故傳曰:“傷善
    者國之殘也,蔽善者國之讒也,棰罪者國之賊也。”
    王制曰:“假于鬼神時日卜筮以疑于眾者殺也。”子路為蒲令,備水
    災,与民春修溝瀆,為人煩苦,故予人一簞食,一壺漿,孔子聞之,使子
    貢复之,子路忿然不悅,往見夫子曰:“由也以暴雨將至,恐有水災,故
    与人修溝瀆以備之,而民多匱于食,故与人一簞食一壺漿,而夫子使賜止
    之,何也?夫子止由之行仁也,夫子以仁教而禁其行仁也,由也不受。”
    子曰:“爾以民為餓,何不告于君,發倉廩以給食之;而以爾私饋之,是
    汝不明君之惠,見汝之德義也,速已則可矣,否則爾之受罪不久矣。”子
    路心服而退也。

    卷三 建本

    孔子曰:“君子務本,本立而道生。”夫本不正者末必倚,始不盛者
    終必衰。詩云:“原隰既平,泉流既清”。本立而道生,春秋之義;有正
    春者無亂秋,有正君者無危國,易曰:“建其本而万物理,失之毫厘,差
    以千里”。是故君子貴建本而重立始。
    魏武侯問元年于吳子,吳子對曰:“言國君必慎始也。”“慎始奈何
    ?”曰:“正之”,“正之奈何?”曰:“明智,智不明,何以見正,多
    聞而擇焉,所以明智也。是故古者君始听治,大夫而一言,士而一見,庶
    人有謁必達,公族請問必語,四方至者勿距,可謂不壅蔽矣;分祿必及,
    用刑必中,君心必仁,思君之利,除民之害,可謂不失民眾矣;君身必正
    ,近臣必選,大夫不兼官,執民柄者不在一族,可謂不權勢矣。此皆春秋
    之意,而元年之本也。”
    孔子曰:行身有六本,本立焉,然后為君子立体有義矣,而孝為本;
    處喪有禮矣,而哀為本;戰陣有隊矣,而勇為本;政治有理矣,而能為本
    ;居國有禮矣,而嗣為本;生才有時矣,而力為本。置本不固,無務丰末
    ;親戚不悅,無務外交;事無終始,無務多業;聞記不言,無務多談;比
    近不說,無務修遠。是以反本修邇,君子之道也。天之所生,地之所養,
    莫貴乎人人之道,莫大乎父子之親,君臣之義;父道圣,子道仁,君道義
    ,臣道忠。賢父之于子也,慈惠以生之,教誨以成之,養其誼,藏其偽,
    時其節,慎其施;子年七歲以上,父為之擇明師,選良友,勿使見惡,少
    漸之以善,使之早化。故賢子之事親,發言陳辭,應對不悖乎耳;趣走進
    退,容貌不悖乎目;卑体賤身,不悖乎心。君子之事親以積德,子者親之
    本也,無所推而不從命,推而不從命者,惟害親者也,故親之所安子皆供
    之。賢臣之事君也,受官之日,以主為父,以國為家,以士人為兄弟;故
    苟有可以安國家,利人民者不避其難,不憚其勞,以成其義;故其君亦有
    助之以遂其德。夫君臣之与百姓,轉相為本,如循環無端,夫子亦云,人
    之行莫大于孝;孝行成于內而嘉號布于外,是謂建之于本而榮華自茂矣。
    君以臣為本,臣以君為本;父以子為本,子以父為本,棄其本,榮華槁矣
    。
    子路曰:負重道遠者,不擇地而休;家貧親老者,不擇祿而仕。昔者
    由事二親之時,常食藜藿之實而為親負米百里之外,親沒之后,南游于楚
    ,從車百乘,積粟万鐘,累茵而坐,列鼎而食,愿食藜藿負米之時不可复
    得也;枯魚銜索,几何不蠹,二親之壽,忽如過隙,草木欲長,霜露不使
    ,賢者欲養,二親不待,故曰:家貧親老不擇祿而仕也。
    伯禽与康叔封朝于成王,見周公三見而三笞,康叔有駭色,謂伯禽曰
    :“有商子者,賢人也,与子見之。”康叔封与伯禽見商子曰:“某某也
    ,日吾二子者朝乎成王,見周公三見而三笞,其說何也?”商子曰:“二
    子盍相与觀乎南山之陽有木焉,名曰橋。”二子者往觀乎南山之陽,見橋
    竦焉實而仰,反以告乎商子,商子曰:“橋者父道也。”商子曰:“二子
    盍相与觀乎南山之陰,有木焉,名曰梓。”二子者往觀乎南山之陰,見梓
    勃焉實而俯,反以告商子,商子曰:“梓者、子道也。”二子者明日見乎
    周公,入門而趨,登堂而跪,周公拂其首,勞而食之曰:“安見君子?”
    二子對曰:“見商子。”周公曰:“君子哉!商子也。”
    曾子芸瓜而誤斬其根,曾皙怒,援大杖擊之,曾子仆地;有頃蘇,蹶
    然而起,進曰:“曩者參得罪于大人,大人用力教參,得無疾乎!”退屏
    鼓琴而歌,欲令曾皙听其歌聲,令知其平也。孔子聞之,告門人曰:“參
    來勿內也!”曾子自以無罪,使人謝孔子,孔子曰:“汝聞瞽叟有子名曰
    舜,舜之事父也,索而使之,未嘗不在側,求而殺之,未嘗可得;小棰則
    待,大棰則走,以逃暴怒也。今子委身以待暴怒,立体而不去,殺身以陷
    父,不義不孝,孰是大乎?汝非天子之民邪?殺天子之民罪奚如?”以曾
    子之材,又居孔子之門,有罪不自知處義,難乎!
    伯俞有過,其母笞之泣,其母曰:“他日笞子未嘗見泣,今泣何也?
    ”對曰:“他日俞得罪笞嘗痛,今母力不能使痛,是以泣。”故曰父母怒
    之,不作于意,不見于色,深受其罪,使可哀怜,上也;父母怒之,不作
    于意,不見其色,其次也;父母怒之,作于意,見于色,下也。
    成人有德,小子有造,大學之教也;時禁于其未發之曰預,因其可之
    曰時,相觀于善之曰磨,學不陵節而施之曰馴。發然后禁,則I格而不胜
    ;時過然后學,則勤苦而難成;雜施而不遜,則坏亂而不治;獨學而無友
    ,則孤陋而寡聞。故曰有昭辟雍,有賢泮宮,田里周行,濟濟鏘鏘,而相
    從執質,有族以文。
    周召公年十九,見正而冠,冠則可以為方伯諸侯矣。人之幼稚童蒙之
    時,非求師正本,無以立身全性。夫幼者必愚,愚者妄行;愚者妄行,不
    能保身,孟子曰:人皆知以食愈飢,莫知以學愈愚,故善材之幼者必勤于
    學問以修其性。今人誠能砥礪其材,自誠其神明,睹物之應,信道之要,
    觀始卒之端,覽無外之境,逍遙乎無方之內,彷徉乎塵埃之外,卓然獨立
    ,超然絕世,此上圣之所游神也。然晚世之人,莫能閑居心思,鼓琴讀書
    ,追觀上古,友賢大夫;學問講辯日以自虞,疏遠世事分明利害,籌策得
    失,以觀禍福,設義立度,以為法式;窮追本末,究事之情,死有遺業,
    生有榮名;此皆人材之所能建也,然莫能為者,偷慢懈墮,多暇日之故也
    ,是以失本而無名。夫學者,崇名立身之本也,儀狀齊等而飾貌者好,質
    性同倫而學問者智;是故砥礪琢磨非金也,而可以利金;詩書壁立,非也
    ,而可以厲心。夫問訊之士,日夜興起,厲中益知,以分別理,是故處身
    則全,立身不殆,士苟欲深明博察,以垂榮名,而不好問訊之道,則是伐
    智本而塞智原也,何以立軀也?騏驥雖疾,不遇伯樂,不致千里;干將雖
    利,非人力不能自斷焉;烏號之弓雖良,不得排檠,不能自任;人才雖高
    ,不務學問,不能致圣。水積成川,則蛟龍生焉;土積成山,則豫樟生焉
    ;學積成圣,則富貴尊顯至焉。千金之裘,非一狐之皮;台廟之榱,非一
    木之枝;先王之法,非一士之智也。故曰:訊問者智之本,思慮者智之道
    也。中庸曰:“好問近乎智,力行近乎仁,知恥近乎勇。”積小之能大者
    ,其惟仲尼乎!學者所以反情治性盡才者也,親賢學問,所以長德也;論
    交合友,所以相致也。詩云:“如切如磋,如琢如磨”,此之謂也。
    今夫辟地殖谷,以養生送死,銳金石,雜草藥以攻疾,各知构室屋以
    避暑雨,累台榭以避潤濕,入知親其親,出知尊其君,內有男女之別,外
    有朋友之際,此圣人之德教,儒者受之傳之,以教誨于后世。今夫晚世之
    惡人,反非儒者曰:何以儒為?如此人者,是非本也,譬猶食谷衣絲,而
    非耕織者也;載于船車,服而安之,而非主匠者也;食于釜甑,須以生活
    ,而非陶冶者也;此言違于情而行蒙于心者也。如此人者,骨肉不親也,
    秀士不友也,此三代之棄民也,人君之所不赦也。故詩云:“投畀豺虎,
    豺虎不食,投畀有北,有北不受,投畀有昊。”此之謂也。
    孟子曰:人知糞其田,莫知糞其心;糞田莫過利曲得粟,糞心易行而
    得其所欲。何謂糞心?博學多聞;何謂易行?一性止淫也。
    子思曰:學所以益才也,礪所以致刃也,吾嘗幽處而深思,不若學之
    速;吾嘗而望,不若登高之博見。故順風而呼,聲不加疾而聞者眾;登丘
    而招,臂不加長而見者遠。故魚乘于水,鳥乘于風,草木乘于時。
    孔子曰:可以与人終日而不倦者,其惟學乎!其身体不足觀也,其勇
    力不足憚也,其先祖不足稱也,其族姓不足道也;然而可以聞四方而昭于
    諸侯者,其惟學乎!詩曰:“不僭不亡,率由舊章”,夫學之謂也。
    孔子曰:鯉,君子不可以不學,見人不可以不飾;不飾則無根,無根
    則失理;失理則不忠,不忠則失禮,失禮則不立。夫遠而有光者,飾也;
    近而逾明者,學也。譬之如污池,水潦注焉,菅蒲生之,從上觀之,知其
    非源也。
    公扈子曰:有國者不可以不學,春秋,生而尊者驕,生而富者傲,生
    而富貴,又無鑒而自得者鮮矣。春秋,國之鑒也,春秋之中,s君三十六
    ,亡國五十二,諸侯奔走不得保社稷者甚眾,未有不先見而后從之者也。
    晉平公問于師曠曰:“吾年七十欲學,恐已暮矣。”師曠曰:“何不
    炳燭乎?”平公曰:“安有為人臣而戲其君乎?”師曠曰:“盲臣安敢戲
    其君乎?臣聞之,少而好學,如日出之陽;壯而好學,如日中之光;老而
    好學,如炳燭之明。炳燭之明,孰与昧行乎?”平公曰:“善哉!”
    河間獻王曰:“湯稱學圣王之道者,譬如日焉;靜居獨思,譬如火焉
    。夫舍學圣王之道,若舍日之光,何乃獨思火之明也;可以見小耳,未可
    用大知,惟學問可以廣明德慧也。”
    梁丘据謂晏子曰:“吾至死不及夫子矣。”晏子曰:“嬰聞之,為者
    常成,行者常至;嬰非有异于人也,常為而不置,常行而不休者,故難及
    也。”
    宁越,中牟鄙人也,苦耕之勞,謂其友曰:“何為而可以免此苦也?
    ”友曰:“莫如學,學二十年則可以達矣。”宁越曰:“請十五歲,人將
    休,吾將不休;人將臥,吾不敢臥。”十五歲學而周威公師之。夫走者之
    速也,而過二里止;步者之遲也,而百里不止。今宁越之材而久不止,其
    為諸侯師,豈不宜哉!
    孔子謂子路曰:“汝何好?”子路曰:“好長劍。”孔子曰:“非此
    之問也,請以汝之所能,加之以學,豈可及哉!”子路曰:“學亦有益乎
    ?”孔子曰:“夫人君無諫臣則失政;士無教交,則失德;狂馬不釋其策
    ,操弓不返于檠;木受繩則直,人受諫則圣;受學重問,孰不順成;毀仁
    惡士,且近于刑。君子不可以不學。”子路曰:“南山有竹,弗揉自直,
    斬而射之,通于犀革,又何學為乎?”孔子曰:“括而羽之,鏃而砥礪之
    ,其入不益深乎?”子路拜曰:“敬受教哉!”
    子路問于孔子曰:“請釋古之學而行由之意,可乎?”孔子曰:“不
    可,昔者東夷慕諸夏之義,有女,其夫死,為之內私婿,終身不嫁,不嫁
    則不嫁矣,然非貞節之義也;蒼梧之弟,娶妻而美好,請与兄易,忠則忠
    矣,然非禮也。今子欲釋古之學而行子之意,庸知子用非為是,用是為非
    乎!不順其初,雖欲悔之,難哉!”
    丰牆磽下未必崩也,流行潦至,坏必先矣;樹本淺,根垓不深,未必
    橛也,飄風起,暴雨至,拔必先矣。君子居于是國,不崇仁義,不尊賢臣
    ,未必亡也;然一旦有非常之變,車馳人走,指而禍至,乃始干喉劍慚鎏
    於荊彩稈商炱渚戎矗膊灰嗄押靠鬃釉唬骸安慎其前,而悔其后,雖悔無及
    矣。”詩曰:“啜其泣矣,何嗟及矣”?言不先正本而成憂于末也。
    虞君問盆成子曰:“今工者久而巧,色者老而衰;今人不及壯之時,
    益積心技之術,以備將衰之色,色者必盡乎老之前,知謀無以异乎幼之時
    。可好之色,彬彬乎且盡,洋洋乎安托無能之軀哉!故有技者不累身而未
    嘗滅,而色不得以常茂。”
    齊桓公問管仲曰:“王者何貴?”曰:“貴天。”桓公仰而視天,管
    仲曰:“所謂天者,非謂蒼蒼莽莽之天也;君人者以百姓為天,百姓与之
    則安,輔之則強,非之則危,背之則亡。”詩云:“人而無良,相怨一方
    ”。民怨其上,不遂亡者,未之有也。
    河間獻王曰:“管子稱倉廩實,知禮節;衣食足,知榮辱。”夫谷者
    ,國家所以昌熾,士女所以姣好,禮義所以行,而人心所以安也。尚書五
    福以富為始,子貢問為政,孔子曰:富之,既富乃教之也,此治國之本也
    。
    文公見咎季,其廟傅于西牆,公曰:“孰處而西?”對曰:“君之老
    臣也。”公曰:“西益而宅。”對曰:“臣之忠,不如老臣之力,其牆坏
    而不筑。”公曰:“何不筑?”對曰:“一日不稼,百日不食。”公出而
    告之仆,仆首于軫曰:“呂刑云:‘一人有慶,兆民賴之。’君之明,群
    臣之福也,乃令于國曰:毋淫宮室,以妨人宅,板筑以時,無奪農功。”
    楚恭王多寵子,而世子之位不定。屈建曰:“楚必多亂。夫一兔走于
    街,万人追之;一人得之,万人不复走。分未定,則一兔走,使万人扰;
    分已定,則雖貪夫知止。今楚多寵子而嫡位無主,亂自是生矣。夫世子者
    ,國之基也,而百姓之望也;國既無基,又使百姓失望,絕其本矣。本絕
    則撓亂,猶兔走也。”恭王聞之,立康王為太子,其后猶有令尹圍,公子
    棄疾之亂也。
    晉襄公薨,嗣君少,趙宣子相,謂大夫曰:“立少君,懼多難,請立
    雍;雍長,出在秦,秦大,足以為援。”賈季曰:“不若公子樂,樂有寵
    于國,先君愛而仕之翟,翟是以為援。”穆嬴抱太子以呼于庭曰:“先君
    奚罪,其嗣亦奚罪,舍嫡嗣不立而外求君子。”出朝抱以見宣子曰:“惡
    難也,故欲立長君,長君立而少君壯,難乃至矣。”宣子患之,遂立太
    子也。
    趙簡子以襄子為后,董安于曰:“無恤不才,今以為后,何也?”簡
    子曰:“是其人能為社稷忍辱。”异日,智伯与襄子飲,而灌襄子之首,
    大夫請殺之,襄子曰:“先君之立我也,曰能為社稷忍辱,豈曰能刺人哉
    !”處十月,智伯圍襄子于晉陽,襄子疏隊而擊之,大敗智伯,漆其首以
    為酒器。

    卷四 立節

    士君子之有勇而果于行者,不以立節行誼,而以妄死非名,豈不痛哉
    !士有殺身以成仁,触害以立義,倚于節理而不議死地;故能身死名流于
    來世,非有勇斷,孰能行之?子路曰:“不能勤苦,不能恬貧窮,不能輕
    死亡;而曰我能行義,吾不信也。”昔者申包胥立于秦庭,七日七夜喪不
    絕聲,遂以存楚,不能勤苦,安能行此!曾子布衣袍未得完,糟糠之食,
    藜藿之羹未得飽,義不合則辭上卿,不恬貧窮,安能行此!比干將死而諫
    逾忠,伯夷叔齊餓死于首陽山而志逾彰,不輕死亡,安能行此!故夫士欲
    立義行道,毋論難易而后能行之;立身著名,無顧利害而后能成之。詩曰
    :“彼其之子,碩大且篤。”非良篤修激之君子,其誰能行之哉?王子比
    干殺身以作其忠,伯夷叔齊殺身以成其廉,此三子者,皆天下之通士也,
    豈不愛其身哉?以為夫義之不立,名之不著是士之恥也,故殺身以遂其行
    。因此觀之,卑賤貧窮,非士之恥也。夫士之所恥者,天下舉忠而士不与
    焉,舉信而士不与焉,舉廉而士不与焉;三者在乎身,名傳于后世,与日
    月并而不息,雖無道之世不能污焉。然則非好死而惡生也,非惡富貴而樂
    貧賤也,由其道,遵其理,尊貴及己,士不辭也。孔子曰:“富而可求,
    雖執鞭之士,吾亦為之;富而不可求,從吾所好。”大圣之操也。詩云:
    “我心匪石,不可轉也,我心匪席,不可卷也。”言不失己也;能不失己
    ,然后可与濟難矣,此士君子之所以越眾也。
    楚伐陳,陳西門燔,因使其降民修之,孔子過之,不軾,子路曰:“
    禮過三人則下車,過二人則軾;今陳修門者人數眾矣,夫子何為不軾?”
    孔子曰:“丘聞之,國亡而不知,不智;知而不爭,不忠;忠而不死,不
    廉;今陳修門者不行一于此,丘故不為軾也。”
    孔子見齊景公,景公致廩丘以為養,孔子辭不受,出謂弟子曰:“吾
    聞君子當功以受祿,今說景公,景公未之行而賜我廩丘,其不知丘亦甚矣
    !”遂辭而行。曾子衣弊衣以耕,魯君使人往致邑焉,曰:“請以此修衣
    。”曾子不受,反复往,又不受,使者曰:“先生非求于人,人則獻之,
    奚為不受?”曾子曰:“臣聞之,受人者畏人,予人者驕人;縱子有賜我
    驕也,我能勿畏乎?”終不受。孔子聞之曰:“參之言,足以全其節也。
    ”子思居于衛,?袍無表,二旬而九食,田子方聞之,使人遺狐白之裘,
    恐其不受,謂之曰:“吾假人,遂忘之;吾与人也,如棄之。”子思辭而
    不受,子方曰:“我有子無,何故不受?”子思曰:“急聞之,妄与不如
    棄物于溝壑,急雖貧也,不忍以身為溝壑,是以不敢當也。”
    宋襄公茲父為桓公太子,桓公有后妻子,曰公子目夷,公愛之,茲父
    為公愛之也。欲立之,請于公曰:“請使目夷立,臣為之相以佐之。”公
    曰:“何故也?”對曰:“臣之舅在衛,愛臣,若終立則不可以往,絕跡
    于衛,是背母也。且臣自知不足以處目夷之上。”公不許,強以請公,公
    許之,將立公子目夷,目夷辭曰:“兄立而弟在下,是其義也;今弟立而
    兄在下,不義也;不義而使目夷為之,目夷將逃。”乃逃之衛,茲父從之
    。三年,桓公有疾,使人召茲父,若不來,是使我以憂死也,茲父乃反,
    公复立之以為太子,然后目夷歸也。
    晉驪姬譖太子申生于獻公,獻公將殺之,公子重耳謂申生曰:“為此
    者非子之罪也,子不進辭,辭之必免于罪。”申生曰:“不可,我辭之,
    驪姬必有罪矣,吾君老矣,微驪姬寢不安席,食不甘味,如何使吾君以恨
    終哉!”重耳曰:“不辭則不若速去矣。”申生曰:“不可,去而免于此
    ,是惡吾君也;夫彰父之過而取美諸侯,孰肯納之?入困于宗,出困于逃
    ,是重吾惡也。吾聞之,忠不暴君,智不重惡,勇不逃死,如是者,吾以
    身當之。”遂伏劍死。君子聞之曰:“天命矣夫世子!”詩曰:“萋兮斐
    兮,成是貝錦。彼譖人者,亦已太甚!”
    晉獻公之時,有士焉,曰狐突,傅太子申生,公立驪姬為夫人,而國
    多憂,狐突稱疾不出。六年,獻公以譖誅太子,太子將死,使人謂狐突曰
    :“吾君老矣,國家多難,傅一出以輔吾君,申生受賜以死不恨。”再拜
    稽首而死。狐突乃复事獻公,三年,獻公卒,狐突辭于諸大夫曰:“突受
    太子之詔,今事終矣,与其久生亂世也,不若死而報太子。”乃歸自殺。
    楚平王使奮揚殺太子建,未至而遣之,太子奔宋,王召奮揚,使城父
    人執之以至,王曰:“言出于予口,入于爾耳,誰告建也?”對曰:臣告
    之,王初命臣曰:“事建如事余,臣不佞,不能貳也;奉初以還,故遣之
    ,已而悔之,亦無及也。”王曰:“而敢來,何也?”對曰:“使而失命
    ,召而不來,是重過也,逃無所入。”王乃赦之。
    晉靈公暴,趙宣子驟諫,靈公患之,使稦之彌賊之;稦之彌晨往,則
    寢門辟矣,宣子盛服將朝,尚早,坐而假寢,之彌退,嘆而言曰:“不忘
    恭敬,民之主也。賊民之主,不忠;棄君之命,不信。有一于此,不如死
    也。”遂触槐而死。
    齊人有子蘭子者,事白公胜,胜將為難,乃告子蘭子曰:“吾將舉大
    事于國,愿与子共之。”子蘭子曰:“我事子而与子殺君,是助子之不義
    也;畏患而去子,是遁子于難也。故不与子殺君以成吾義,契領于庭,以
    遂吾行。”
    楚有士申鳴者,在家而養其父,孝聞于楚國,王欲授之相,申鳴辭不
    受,其父曰:“王欲相汝,汝何不受乎?”申鳴對曰:“舍父之孝子而為
    王之忠臣,何也?”其父曰:“使有祿于國,立義于庭,汝樂吾無憂矣,
    吾欲汝之相也。”申鳴曰:“諾。”遂入朝,楚王因授之相。居三年,白
    公為亂,殺司馬子期,申鳴將往死之,父止之曰:“棄父而死,其可乎?
    ”申鳴曰:“聞夫仕者身歸于君而祿歸于親,今既去子事君,得無死其難
    乎?”遂辭而往,因以兵圍之。白公謂石乞曰:“申鳴者,天下之勇士也
    ,今以兵圍我,吾為之奈何?”石乞曰:“申鳴者,天下之孝子也,往劫
    其父以兵,申鳴聞之必來,因与之語。”白公曰:“善。”則往取其父,
    持之以兵,告申鳴曰:“子与吾,吾与子分楚國;子不与吾,子父則死矣
    。”申鳴流涕而應之曰:“始吾父之孝子也,今吾君之忠臣也;吾聞之也
    ,食其食者死其事,受其祿者畢其能;今吾已不得為父之孝子矣,乃君之
    忠臣也,吾何得以全身!”援桴鼓之,遂殺白公,其父亦死,王賞之金百
    斤,申鳴曰:“食君之食,避君之難,非忠臣也;定君之國,殺臣之父,
    非孝子也。名不可兩立,行不可兩全也,如是而生,何面目立于天下。”
    遂自殺也。
    齊庄公且伐莒,為車五乘之賓,而杞梁華舟獨不与焉,故歸而不食,
    其母曰:“汝生而無義,死而無名,則雖非五乘,孰不汝笑也?汝生而有
    義,死而有名,則五乘之賓盡汝下也。”趣食乃行,杞梁華舟同車侍于庄
    公而行至莒,莒人逆之,杞梁華舟下斗,獲甲首三百,庄公止之曰:“子
    止,与子同齊國。”杞梁華舟曰:“君為五乘之賓,而舟梁不与焉,是少
    吾勇也;臨敵涉難,止我以利,是污吾行也;深入多殺者,臣之事也,齊
    國之利,非吾所知也。”遂進斗,坏軍陷陣,三軍弗敢當,至莒城下,莒
    人以炭置地,二人立有間,不能入。隰侯重為右曰:“吾聞古之士,犯患
    涉難者,其去遂于物也,來,吾菖子。”隰侯重仗J伏炭,二子乘而入,
    顧而哭之,華舟后息。杞梁曰:“汝無勇乎?何哭之久也?”華舟曰:“
    吾豈無勇哉,是其勇与我同也,而先吾死,是以哀之。”莒人曰:“子毋
    死,与子同莒國。”杞梁華舟曰:“去國歸敵,非忠臣也;去長受賜,非
    正行也;且雞鳴而期,日中而忘之,非信也。深入多殺者,臣之事也,莒
    國之利非吾所知也。”遂進斗,殺二十七人而死。其妻聞之而哭,城為之
    禲A而隅為之崩。此非所以起也。
    越甲至齊,雍門子狄請死之,齊王曰:“鼓鐸之聲未聞,矢石未交,
    長兵未接,子何務死之?為人臣之禮邪?”雍門子狄對曰:“臣聞之,昔
    者王田于囿,左轂鳴、車右請死之,而王曰:‘子何為死?’車右對曰:
    ‘為其鳴吾君也。’王曰:‘左轂鳴者工師之罪也,子何事之有焉?’車
    右曰:‘臣不見工師之乘而見其鳴吾君也。’遂刎頸而死,知有之乎?”
    齊王曰:“有之。”雍門子狄曰:“今越甲至,其鳴吾君也,豈左轂之下
    哉?車右可以死左轂,而臣獨不可以死越甲也?”遂刎頸而死。是日越人
    引甲而退七十里,曰:“齊王有臣,鈞如雍門子狄,擬使越社稷不血食。
    ”遂引甲而歸,齊王葬雍門子狄以上卿之禮。
    楚人將与吳人戰,楚兵寡而吳兵眾,楚將軍子囊曰:“我擊此國必敗
    ,辱君虧地,忠臣不忍為也。”不复于君,黜兵而退,至于國郊,使人复
    于君曰:“臣請死!”君曰:“子大夫之遁也,以為利也,而今誠利,子
    大夫毋死!”子囊曰:“遁者無罪,則后世之為君臣者,皆入不利之名而
    效臣遁,若是則楚國終為天下弱矣,臣請死。”退而伏劍。君曰:“誠
    如此,請成子大夫之義。”乃為桐棺三寸,加斧質其上,以于國。
    宋康公攻阿,屠單父,成公趙曰:“始吾不自知,以為在千乘則万乘
    不敢伐,在万乘則天下不敢圖。今趙在阿而宋屠單父,則是趙無以自立也
    。且往誅宋!”趙遂入宋,三月不得見。或曰:“何不因鄰國之使而見之
    。”成公趙曰:“不可,吾因鄰國之使而刺之,則使后世之使不信,荷節
    之信不用,皆曰趙使之然也,不可!”或曰:“何不因群臣道徒處之士而
    刺之。”成公趙曰:“不可,吾因群臣道徒處之士而刺之,則后世之臣不
    見信,辯士不見顧,皆曰趙使之然也。不可!吾聞古之士怒則思理,危不
    忘義,必將正行以求之耳。”期年,宋康公病死,成公趙曰:“廉士不辱
    名,信士不惰行,今吾在阿,宋屠單父,是辱名也;事誅宋王,期年不得
    ,是惰行也。吾若是而生,何面目而見天下之士。”遂立槁于彭山之上。
    佛鵝用中牟之縣畔,設祿邑炊鼎曰:“与我者受邑,不与我者其烹。
    ”中牟之士皆与之。城北余子田基獨后至,?衣將入鼎曰:“基聞之,義
    者軒冕在前,非義弗受;斧鉞于后,義死不避。”遂?衣將入鼎,佛鵝播
    而之趙,簡子屠中牟,得而取之,論有功者,用田基為始,田基曰:“吾
    聞廉士不恥人,如此而受中牟之功,則中牟之士終身慚矣。”襁負其母,
    南徙于楚,楚王高其義待以司馬。
    齊崔杼s庄公,邢蒯理使晉而反,其仆曰:“崔杼s庄公,子將奚如
    ?”邢蒯理曰:“驅之,將入死而報君。”其仆曰:“君之無道也,四鄰
    諸侯莫不聞也,以夫子而死之不亦難乎?”邢蒯理曰:“善能言也,然亦
    晚矣,子早言我,我能諫之,諫不听我能去,今既不諫又不去;吾聞食其
    祿者死其事,吾既食亂君之祿矣,又安得治君而死之?”遂驅車入死。其
    仆曰:“人有亂君,人猶死之;我有治長,可毋死乎?”乃結轡自刎于車
    上。君子聞之曰:“邢蒯理可謂守節死義矣;死者人之所難也,仆夫之死
    也,雖未能合義,然亦有志之意矣,詩云:‘夙夜匪懈,以事一人,’邢
    生之謂也。孟子曰:‘勇士不忘喪其元,’仆夫之謂也。”
    燕昭王使樂毅伐齊,閔王亡,燕之初入齊也,聞蓋邑人王b賢,令于
    三軍曰:“環蓋三十里毋入。”以b之故,已而使人謂b曰:“齊人多高
    子之義,吾以子為將,封子万家。”
    b 固謝燕人,燕人曰:“子不听,吾引三軍而屠蓋邑。”王曰:“忠臣
    不事二君,貞女不更二夫;齊王不听吾諫,故退而耕于野。國既破亡,吾
    不能存,今又劫之以兵,為君將,是助桀為暴也,与其生而無義,固不如
    烹。”遂懸其軀于樹枝,自奮絕而死,齊亡,大夫聞之曰:“王b布衣義
    猶不背齊向燕,況在位食祿者乎?”乃相聚如莒,求諸公子,立為襄王。
    左儒友于杜伯,皆臣周宣王,宣王將殺杜伯而非其罪也,左儒爭之于
    王,九复之而王弗許也,王曰:“別君而异友,斯汝也。”左儒對曰:“
    臣聞之,君道友逆,則順君以誅友;友道君逆,則率友以違君。”王怒曰
    :“易而言則生,不易而言則死。”左儒對曰:“臣聞古之士不枉義以從
    死,不易言以求生,故臣能明君之過,以死杜伯之無罪。”王殺杜伯,左
    儒死之。
    莒穆公有臣曰朱厲附,事穆公,不見識焉,冬處于山林食杼栗,夏處
    于洲澤食菱藕。穆公以難死,朱厲附將往死之。其友曰:“子事君而不見
    識焉,今君難吾子死之,意者其不可乎!”朱厲附曰:“始我以為君不吾
    知也,今君死而我不死,是果不知我也;吾將死之,以激天下不知其臣者
    。”遂往死之。
    楚庄王獵于云夢,射科雉得之,申公子倍攻而奪之,王將殺之,大夫
    諫曰:“子倍自好也,爭王雉必有說,王姑察之。”不出三月,子倍病而
    死。之戰,楚大胜晉,歸而賞功,申公子倍之弟請賞于王曰:“人之有功
    也,賞于車下。”王曰:“奚謂也?”對曰:“臣之兄讀故記曰:射科雉
    者不出三月必死,臣之兄爭而得之,故夭死也。”王命發乎府而視之,于
    記果有焉,乃厚賞之。也;賞當則賢人勸,罰得則奸人止;賞罰不當,則
    賢人不勸,奸人不止,奸邪比周,欺上蔽主,以爭爵祿,不可不慎也。夫
    賞賜讓与者,人之所好也,君自行之;刑罰殺戮者,人之所惡也,臣請當
    之。”君曰:“善,子主其惡,寡人行其善,吾知不為諸侯笑矣。”于是
    宋君行賞賜而与子罕刑罰,國人知刑戮之威,專在子罕也,大臣親也,百
    姓附之,居期年,子罕逐其君而尊其政,故曰:無弱君無強大夫。老子曰
    :“魚不可脫于淵,國之利器,不可以借人。”此之謂也。

  • 詩品

    詩品

    Aproximadamente 1.348 palavras.

    Produced by Ni-Yen Wu

    詩品

    氣之動物,物之感人,故搖蕩性情,行諸舞詠。照燭三才,暉麗萬有,靈
    衹待之以致饗,幽微藉之以昭告,動天地,感鬼神,莫近於詩。昔〈南風
    〉之詞,〈卿雲〉之頌,厥義敻矣。夏歌曰:「鬱陶乎予心。」楚謠曰:
    「名予曰正則。」雖詩體未全,然是五言之濫觴也。逮漢李陵,始著五言
    之目矣。古詩眇邈,人世難詳,推其文體,固是炎漢之製,非衰周之倡也
    。自王、揚、枚、馬之徒,詞賦競爽,而吟詠靡聞。從李都尉迄班婕妤,
    將百年間,有婦人焉,一人而已。詩人之風,頓已缺喪。東京二百載中,
    惟有班固〈詠史〉,質木無文。降及建安,曹公父子篤好斯文,平原兄弟
    鬱為文棟,劉楨、王粲為其羽翼。次有攀龍托鳳,自致於屬車者,蓋將百
    計。彬彬之盛,大備於時矣。爾後陵遲衰微,迄於有晉。太康中,三張、
    二陸、兩潘、一左,勃爾復興,踵武前王,風流未沫,亦文章之中興也。
    永嘉時,貴黃、老,稍尚虛談。於時篇什,理過其辭,淡乎寡味。爰及江
    表,微波尚傳,孫綽、許詢、桓、庾諸公詩,皆平典似《道德論》,建安
    風力盡矣。先是郭景純用雋上之才,變創其體。劉越石仗清剛之氣,贊成
    厥美。然彼眾我寡,未能動俗。逮義熙中,謝益壽斐然繼作。元嘉中,有
    謝靈運,才高詞盛,富豔難蹤,固已含跨劉、郭,陵轢潘、左。故知陳思
    為建安之傑,公幹、仲宣為輔。陸機為太康之英,安仁、景陽為輔。謝客
    為元嘉之雄,顏延年為輔。斯皆五言之冠冕,文詞之命世也。夫四言,文
    約意廣,取效《風》、《騷》,便可多得。每苦文繁而意少,故世罕習焉
    。五言居文詞之要,是眾作之有滋味者也,故云會於流俗。豈不以指事造
    形,窮情寫物,最為詳切者耶?故詩有三義焉:一曰興,二曰比,三曰賦
    。文已盡而意有餘,興也;因物喻志,比也;直書其事,寓言寫物,賦也
    。宏斯三義,酌而用之,幹之以風力,潤之以丹彩,使味之者無極,聞之
    者動心,是詩之至也。若專用比興,患在意深,意深則詞躓。若但用賦體
    ,患在意浮,意浮則文散,嬉成流移,文無止泊,有蕪漫之累矣。若乃春
    風春鳥,秋月秋蟬,夏雲暑雨,冬月祁寒,斯四候之感諸詩者也。嘉會寄
    詩以親,離群託詩以怨。至於楚臣去境,漢妾辭宮;或骨橫朔野,或魂逐
    飛蓬;或負戈外戍,殺氣雄邊;塞客衣單,孀閨淚盡;或士有解佩出朝,
    一去忘返;女有揚蛾入寵,再盼傾國。凡斯種種,感蕩心靈,非陳詩何以
    展其義;非長歌何以騁其情?故曰:「《詩》可以群,可以怨。」使窮賤
    易安,幽居靡悶,莫尚於詩矣。故詞人作者,罔不愛好。今之士俗,斯風
    熾矣。纔能勝衣,甫就小學,必甘心而馳騖焉。於是庸音雜體,人各為容
    。至使膏腴子弟,恥文不逮,終朝點綴,分夜呻吟。獨觀謂為警策,眾睹
    終淪平鈍。次有輕薄之徒,笑曹、劉為古拙,謂鮑照羲皇上人,謝朓今古
    獨步。而師鮑照終不及「日中市朝滿」,學謝朓劣得「黃鳥度青枝」。徒
    自棄於高明,無涉於文流矣。觀王公縉紳之士,每博論之餘,何嘗不以詩
    為口實。隨其嗜欲,商搉不同,淄、澠並泛,朱紫相奪,喧議競起,準的
    無依。近彭城劉士章,俊賞之士,疾其淆亂,欲為當世詩品,口陳標榜。
    其文未遂感而作焉。昔九品論人,《七略》裁士,校以貴實,誠多未值。
    至若詩之為技,較爾可知。以類推之,殆均博弈。方今皇帝,資生知之上
    才,體沈鬱之幽思,文麗日月,賞究天人。昔在貴游,已為稱首。況八紘
    既奄風靡雲蒸,抱玉者聯肩,握珠者踵武。以瞰漢、魏而不顧,吞晉、宋
    於胸中。諒非農歌轅議,敢致流別。嶸之今錄,庶周旋於閭里,均之於談
    笑耳。

    一品之中,略以世代為先後,不以優劣為詮次。又其人既往,其文克定。
    今所寓言,不錄存者。夫屬詞比事,乃為通談。若乃經國文符,應資博古
    ,撰德駁奏。宜窮往烈。至乎吟詠情性,亦何貴於用事?「思君如流水」
    ,既是即目。「高臺多悲風」,亦惟所見。「清晨登隴首」,羌無故實。
    「明月照積雪」,詎出經史。觀古今勝語,多非補假,皆由直尋。顏延、
    謝莊,尤為繁密,於時化之。故大明、泰始中,文章殆同書抄近任昉、王
    元長等,詞不貴奇,競須新事,爾來作者,寖以成俗。遂乃句無虛語,語
    無虛字,拘攣補衲,蠹文已甚。但自然英旨,罕值其人。詞既失高,則宜
    加事義。雖謝天才,且表學問,亦一理乎!陸機 〈文賦〉通而無貶;李
    充《翰林》,疏而不切;王微《鴻寶》,密而無裁;顏延論文,精而難曉
    ;摯虞《文志》詳而博贍,頗曰知言:觀斯數家,皆就談文體,而不顯優
    劣。至於謝客集詩,逢詩輒取;張騭《文士》,逢文即書:諸英志錄,並
    義在文,曾無品第。嶸今所錄,止乎五言。雖然,網羅今古,詞文殆集。
    輕欲辨彰清濁,掎摭病利,凡百二十人。預此宗流者,便稱才子。至斯三
    品升降,差非定制,方申變裁,請寄知者爾。

    昔曹、劉殆文章之聖,陸、謝為體貳之才,銳精研思,千百年中,而不聞
    宮商之辨,四聲之論。或謂前達偶然不見,豈其然乎?嘗試言之,古曰詩
    頌,皆被之金竹,故非調五音,無以諧會。若「置酒高堂上」、「明月照
    高樓」,為韻之首。故三祖之詞,文或不工,而韻入歌唱,此重音韻之義
    也,與世之言宮商異矣。今既不被管絃,亦何取於聲律邪?齊有王元長者
    ,嘗謂余云:「宮商與二儀俱生,自古詞人不知之。唯顏憲子乃云『律呂
    音調』,而其實大謬。唯見范曄、謝莊頗識之耳。嘗欲進〈知音論〉,未
    就。」王元長創其首謝、沈約揚其波。三賢或貴公子孫,幼有文辯,於是
    士流景慕,務為精密。襞積細微,專相凌架。故使文多拘忌,傷其真美。
    余謂文製本須諷讀,不可蹇礙,但令清濁通流,口吻調利,斯為足矣。至
    平上去入,則余病未能;蜂腰、鶴膝,閭里已具。陳思贈弟,仲宣〈七哀
    〉,公幹思友,阮籍〈詠懷〉,子卿「雙鳧」,叔夜「雙鸞」,茂先寒夕
    ,平叔衣單,安仁倦暑,景陽苦雨,靈運〈鄴中〉,士衡〈擬古〉,越石
    感亂,景純詠仙,王微風月,謝客山泉,叔源離宴,鮑照戍邊,太沖〈詠
    史 〉,顏延入洛,陶公詠貧之製,惠連〈擣衣〉之作,斯皆五言之警策
    者也。所以謂篇章之珠澤,文彩之鄧林。

    詩品.卷上

    古詩
    其體源出於《 國風》。陸機所擬十四首,文溫以麗,意悲而遠,驚心動
    魄,可謂幾乎一字千金!其外「去者日以疏」四十五首,雖多哀怨,頗為
    總雜。舊疑是建安中曹、王所製。「客從遠方來」、「橘柚垂華實」,亦
    為驚絕矣!人代冥滅,而清音獨遠,悲夫!

    漢都尉李陵
    其源出於《 楚辭 》。文多悽愴,怨者之流。陵,名家子,有殊才,生命
    不諧,聲頹身喪。使陵不遭辛苦,其文亦何能至此!

    漢婕妤班姬
    其源出於李陵。〈團扇〉短章,詞旨清捷,怨深文綺,得匹婦之致。侏儒
    一節,可以知其工矣!

    魏陳思王植
    其源出於《國風》。骨氣奇高,詞采華茂,情兼雅怨,體被文質,粲溢今
    古,卓爾不群。嗟乎!陳思之於文章也,譬人倫之有周、孔,鱗羽之有龍
    鳳,音樂之有琴笙,女工之有黼黻。俾爾懷鉛吮墨者,抱篇章而景慕,映
    餘暉以自燭。故孔氏之門如用詩,則公幹升堂,思王入室,景陽、潘、陸
    ,自可坐於廊廡之間矣。
     
    魏文學劉楨
    其源出於《古詩》。仗氣愛奇,動多振絕。真骨凌霜,高風跨俗。但氣過
    其文,雕潤恨少。然自陳思已下,楨稱獨步。

    魏侍中王粲
    其源出於李陵。發愀愴之詞,文秀而質羸。在曹、劉間,別構一體。方陳
    思不足,比魏文有餘。

    晉步兵阮籍
    其源出於《小雅》。無雕蟲之功。而〈詠懷〉之作,可以陶性靈,發幽思
    。言在耳目之內,情寄八荒之表。洋洋乎會於《風》、《雅》,使人忘其
    鄙近,自致遠大,頗多感慨之詞。厥旨淵放,歸趣難求。顏延年注解,怯
    言其志。
     
    晉平原相陸機
    其源出於陳思。才高詞贍,舉體華美。氣少於公幹,文劣於仲宣。尚規矩
    ,不貴綺錯,有傷直致之奇。然其咀嚼英華,厭飫膏澤,文章之淵泉也。
    張公歎其大才,信矣!

    晉黃門郎潘岳
    其源出於仲宣。《翰林》嘆其翩翩然如翔禽之有羽毛,衣服之有綃縠,猶
    淺於陸機。謝混云:「潘詩爛若舒錦,無處不佳,陸文如披沙簡金,往往
    見寶。」嶸謂益壽輕華,故以潘為勝;《翰林》篤論,故歎陸為深。余常
    言陸才如海,潘才如江。
     
    晉黃門郎張協
    其源出於王粲。文體華淨, 少病累。又巧構形似之言,雄於潘岳,靡於
    太仲。風流調達,實曠代之高手。調采蔥菁,音韻鏗鏘,使人味之亹亹不
    倦。

    晉記室左思
    其源出於公幹。文典以怨,頗為精切,得諷諭之致。雖野於陸機,而深於
    潘岳。謝康樂嘗言:「左太沖詩,潘安仁詩,古今難比。」
     
    宋臨川太守謝靈運
    其源出於陳思 , 雜有景陽之體。故尚巧似,而逸蕩過之,頗以繁蕪為累
    。嶸謂若人興多才高,寓目輒書,內無乏思,外無遺物,其繁富宜哉!然
    名章迥句,處處間起;麗典新聲,絡繹奔會。 譬猶青松之拔灌木,白玉
    之映塵沙,未足貶其高潔也。初,錢塘杜明師夜夢東南有人來入其館,是
    夕,即靈運生於會稽。旬日,而謝玄亡。其家以子孫難得,送靈運於杜治
    養之。十五方還都,故名「客兒」。

     
    詩品.卷中

    漢上計秦嘉嘉妻徐淑
    夫妻事既可傷,文亦悽怨。為五言者,不過數家,而婦人居二。徐淑敘別
    之作,亞於〈團扇〉矣。
     
    魏文帝
    其源出於李陵,頗有仲宣之體。則所計百許篇,率皆鄙質如偶語。惟「西
    北有浮雲」十餘首,殊美贍可玩,始見其工矣。不然,何以銓衡群彥,對
    揚厥弟者邪?

    晉中散嵇康
    頗似魏文。過為峻切,訐直露才,傷淵雅之致。然託喻清遠,良有鑒裁,
    亦未失高流矣。
     
    晉司空張華
    其源出於王粲。其體華艷,興託不奇,巧用文字,務為妍冶。雖名高曩代
    ,而疏亮之士,猶恨其兒女情多,風雲氣少。謝康樂云:「張公雖復千篇
    ,猶一體耳。」今置之中品疑弱,處之下科恨少,在季、孟之間矣。

    魏尚書何晏晉馮翊守孫楚 晉著作王讚 晉司徒掾張翰 晉中書令潘尼
    平叔鴻鵠之篇,風規見矣。子荊零雨之外,正長朔風之後,雖有累札,良
    亦無聞。季鷹黃華之唱,正叔綠之章,雖不具美,而文彩高麗,並得虯龍
    片甲,鳳凰一毛。事同駁聖,宜居中品。

    魏侍中應璩
    祖襲魏文。善為古語,指事殷勤,雅意深篤,得詩人激刺之旨。至於「濟
    濟今日所」,華靡可諷味焉。
     
    晉清河守陸雲晉侍中石崇 晉襄城太守曹攄 晉朗陵公何劭
    清河之方平原,殆如陳思之匹白馬。於其哲昆,故稱二陸。季倫、顏遠,
    並有英篇。篤而論之,朗陵為最。
     
    晉太尉劉琨晉中郎盧諶
    其源出於王粲。善為悽戾之詞,自有清拔之氣。琨既體良才,又罹厄運,
    故善敘喪亂,多感恨之詞。中郎仰之,微不逮者矣。
     
    晉弘農太守郭璞
    憲章潘岳,文體相輝,彪炳可玩。始變永嘉平淡之體,故稱中興第一。《
    翰林》以為詩首。但〈遊仙〉之作,詞多慷慨,乖遠玄宗。而云:「柰何
    虎豹姿。」又云:「戢翼棲榛梗。」乃是坎壈詠懷,非列仙之趣也。
     
    晉吏部郎袁宏
    彥伯〈詠史〉,雖文體未遒,而鮮明緊健,去凡俗遠矣。

    晉處士郭泰機晉常侍顧愷之 宋謝世基 宋參軍顧邁 宋參軍戴凱
    泰機寒女之製,孤怨宜恨。長康能以二韻答四首之美。世基橫海,顧邁鴻
    飛。戴凱人實貧羸,而才章富健。觀此五子,文雖不多,氣調警拔,吾許
    其進,則鮑照、江淹未足逮止。越居中品,僉曰宜哉。

    宋徵士陶潛
    其源出於應璩,又協左思風力。文體省淨,殆無長語。篤意真古,辭興婉
    愜。每觀其文,想其人德。世歎其質直。至如「懽言醉春酒」、「日暮天
    無雲」,風華清靡,豈直為田家語邪?古今隱逸詩人之宗也。
     
    宋光祿大夫顏延之
    其源出於陸機。尚巧似。體裁綺密,情喻淵深,動無虛散,一句一字,皆
    致意焉。又喜用古事,彌見拘束,雖乖秀逸,是經綸文雅才。雅才減若人
    ,則蹈於困躓矣。湯惠休曰:「 謝詩如芙蓉出水,顏如錯彩鏤金。」顏
    終身病之。
     
    宋豫章太守謝瞻宋僕射謝混 宋太尉袁淑 宋徵君王微 宋征虜將軍王僧達
    其源出於張華。才力苦弱,故務其清淺,殊得風流媚趣。課其實錄,則豫
    章僕射,宜分庭抗禮。徵君、太尉,可託乘後車。征虜卓卓,殆欲度驊騮
    前。
     
    宋法曹參軍謝惠連
    小謝才思富捷,恨其蘭玉夙凋,故長轡未騁。〈秋懷〉、〈擣衣〉之作,
    雖復靈運銳思,亦何以加焉。又工為綺麗歌謠,風人第一。《謝氏家錄
    》云:「康樂每對惠連,輒得佳語。後在永嘉西堂,思詩竟日不就。寤寐
    間忽見惠連,即成『池塘生春草』。故嘗云:『此語有神助,非吾語也。
    』」
     
    宋參軍鮑照
    其源出於二張,善製形狀寫物之詞,得景陽之諔詭,含茂先之靡嫚。骨節
    強於謝混,驅邁疾於顏延。總四家而擅美,跨兩代而孤出。嗟其才秀人微
    ,故取湮當代。然貴尚巧似,不避危仄,頗傷清雅之調。故言險俗者,多
    以附照。
     
    齊吏部謝朓
    其源出於謝混,微傷細密,頗在不倫。一章之中,自有玉石,然奇章秀句
    ,往往警遒,足使叔源失步,明遠變色。善自發詩端,而末篇多躓,此意
    銳而才弱也,至為後進士子之所嗟慕。朓極與余論詩,感激頓挫過其文。
     
    齊光祿江淹
    文通詩體總雜,善於摹擬,筋力於王微,成就於謝朓。初,淹罷宣城郡,
    遂宿冶亭,夢一美丈夫,自稱郭璞,謂淹曰:「我有筆在卿處多年矣,可
    以見還。」淹探懷中,得五色筆以授之。爾後為詩,不復成語,故世傳江
    淹才盡。
     
    梁衛將軍范雲梁中書郎邱遲
    范詩清便宛轉,如流風迴雪。邱詩點綴映媚,似落花依草。故當淺於江淹
    ,而秀於任昉。
     
    梁太常任昉
    彥昇少年為詩不工,故世稱沈詩任筆,昉深恨之。晚節愛好既篤,文亦遒
    變。善銓事理,拓體淵雅,得國士之風,故擢居中品。但昉既博物,動輒
    用事,所以詩不得奇。少年士子,效其如此,弊矣。
     
    梁左光祿沈約
    觀休文眾製,五言最優。詳其文體,察其餘論,固知憲章鮑明遠也。所以
    不閑於經綸,而長於清怨。永明相王愛文,王元長等皆宗附之。約於時謝
    朓未遒,江淹才盡,范雲名級故微,故約稱獨步。雖文不至其工麗,亦一
    時之選也。見重閭里,誦詠成音。嶸謂約所著既多,今翦除淫雜,收其精
    要,允為中品之第矣。故當詞密於范,意淺於江也。
     

    詩品.卷下

    漢令史班固漢孝廉酈炎 漢上計趙壹
    孟堅才流,而老於掌故。觀其〈詠史〉,有感歎之詞。文勝託詠靈芝,懷
    寄不淺。元叔散憤蘭蕙,指斥囊錢。苦言切句,良亦勤矣。斯人也,而有
    斯困,悲夫!

    魏武帝魏明帝
    曹公古直,甚有悲涼之句。叡不如丕,亦稱三祖。
     
    魏白馬王彪魏文學徐幹
    白馬與陳思答贈,偉長與公幹往復,雖曰「以莛叩鐘」,亦能閑雅矣。
     
    魏倉曹屬阮瑀晉頓邱太守歐陽建 晉文學應璩 晉中書令嵇含 晉河南太守
    阮侃 晉侍中    嵇紹晉黃門棗據
    元瑜、堅石七君詩,並平典,不失古體。大檢似,而二嵇微優矣。

    晉中書張載晉司隸傅玄 晉太僕傅咸 晉侍中繆襲 晉散騎常侍夏侯湛
    孟陽詩, 乃遠慚厥弟,而近超兩傅。 長、虞父子,繁富可嘉。孝沖雖曰
    後進,見重安仁。 熙伯〈挽歌〉,唯以造哀爾。
     
    晉驃騎王濟晉征南將軍杜預 晉廷尉孫綽 晉徵士許詢
    永嘉以來,清虛在俗。王武子輩詩,貴道家之言。爰洎江表,玄風尚備。
    真長、仲祖、桓、庾諸公猶相襲。世稱孫、許,彌善恬淡之詞。
     
    晉徵士戴逵晉東陽太守殷仲文
    安道詩雖嫩弱,有清上之句,裁長補短,袁彥伯之亞乎?逵子顒,亦有一
    時之譽。晉、宋之際,殆無詩乎!義熙中,以謝益壽、殷仲文為華綺之冠
    ,殷不競矣。
     
    宋尚書令傅亮
    季友文,余常忽而不察。今沈特進撰詩,載其數首,亦復平美。
     
    宋記室何長瑜羊曜璠 宋詹事范曄
    才難,信矣!以康樂與羊、何若此,而□令辭,殆不足奇。乃不稱其才,
    亦為鮮舉矣。
     
    宋孝武帝宋南平王鑠 宋建平王宏
    孝武詩,雕文織綵,過為精密,為二藩希慕,見稱輕巧矣。
     
    宋光祿謝莊
    希逸詩,氣候清雅,不逮於范、袁。然興屬閒長,良無鄙促也。

    宋御史蘇寶生宋中書令史陵修之 宋典祠令任曇緒 宋越騎戴興
    蘇、陵、任、戴,並著篇章,亦為搢紳之所嗟詠。人非文才是愈,甚可嘉
    焉。

    宋監典事區惠恭
    惠恭本胡人 , 為顏師伯幹。顏為詩筆,輒偷定之。後造〈獨樂賦〉,語
    侵給主,被斥。及大將軍修北第,差充作長。時謝惠連兼記室參軍,惠恭
    時往共安陵嘲調。末作〈雙枕詩〉以示謝。謝曰:「君誠能,恐人未重。
    且可以為謝法曹造。」遺大將軍。見之賞歎,以錦二端賜謝。謝辭曰:「
    此詩,公作長所製,請以錦賜之。」
     
    齊惠休上人齊道猷上人 齊釋寶月
    惠休淫靡,情過其才。世遂匹之鮑照,恐商、周矣。羊曜璠云 : 「 是
    顏公忌照之文,故立休、鮑之論。」庾、帛二胡,亦有清句。〈行路難〉
    是東陽柴廓所造。寶月嘗憩其家,會廓亡,因竊而有之。廓子賚手本出都
    ,欲訟此事,乃厚賂止之。
     
    齊高帝齊征北將軍張永 齊太尉王文憲
    齊高帝詩,詞藻意深,無所云少。張景雲雖謝文體,頗有古意。至如王師
    文憲,既經國圖遠,或忽是雕蟲。

    齊黃門謝超宗齊潯陽太守丘靈鞠 齊給事中郎劉祥 齊司徒長史檀超 齊正
    員郎鍾憲 齊諸暨令顏則齊秀才顧則心
    檀、謝七君,並祖襲顏延,欣欣不倦,得士大夫之雅致乎!余從祖正員嘗
    云:「大明、泰始中,鮑、休美文,殊已動俗,惟此諸人,傅顏、陸體。
    用固執不移,顏諸暨最荷家聲。」

    齊參軍毛伯成齊朝請吳邁遠 齊朝請許瑤之
    伯成文不全佳,亦多惆悵。吳善於風人答贈。許長於短句詠物。湯休謂遠
    云:「我詩可為汝詩父。」以訪謝光祿,云:「不然爾,湯可為庶兄。」
     
    齊鮑令暉齊韓蘭英
    令暉歌詩,往往斷絕清巧,擬古尤勝,唯百願淫矣。照嘗答孝武云:「臣
    妹才自亞於左芬,臣才不及太沖爾。」蘭英綺密,甚有名篇。又善談笑,
    齊武謂韓云:「借使二媛生於上葉,則玉階之賦,紈素之辭,未詎多也。
    」

    齊司徒長史張融齊詹事孔稚珪
    思光紆緩誕放,縱有乖文體,然亦捷疾豐饒,差不局促。德璋生於封谿,
    而文為雕飾,青於藍矣。
     
    齊寧朔將軍王融齊中庶子劉繪
    元長、士章,並有盛才。詞美英淨,至於五言之作,幾乎尺有所短。譬應
    變將略,非武侯所長,未足以貶臥龍。
     
    齊僕射江祏
    詩猗猗清潤,弟祀明靡可懷。
     
    齊記室王巾齊綏遠太守卞彬 齊端溪令卞錄
    王巾、二卞詩,並愛奇嶄絕。慕袁彥伯之風。雖不宏綽,而文體勦淨,去
    平美遠矣。
     
    齊諸暨令袁嘏
    嘏詩平平耳,多自謂能。嘗語徐太尉云:「我詩有生氣,須人捉著。不爾
    ,便飛去。」
     
    齊雍州刺史張欣泰梁中書郎范縝
    欣泰、子真,並希古勝文,鄙薄俗製,賞心流亮,不失雅宗。
     
    梁秀才陸厥
    觀厥文緯,具識丈夫之情狀。自製未優,非言之失也。
     
    梁常侍虞羲梁建陽令江洪
    子陽詩奇句清拔,謝朓常嗟頌之。洪雖無多,亦能自迥出。
     
    梁步兵鮑行卿梁晉陵令孫察

    Jim Blog https://blog.mabo.cc Jim — Accessible Converter - Em vez de obrigar os usuários a baixar arquivos, ele torna o conteúdo navegável na web. Tue, 13 Oct 2026 23:14:04 +0000 pt-BR hourly 1 https://wordpress.org/?v=7.1.3 https://blog.mabo.cc/wp-content/uploads/2026/10/cropped-logo-32x32.png Jim Blog https://blog.mabo.cc 32 32 257901688 詩品 https://blog.mabo.cc/%e8%a9%a9%e5%93%81/ https://blog.mabo.cc/%e8%a9%a9%e5%93%81/#respond Tue, 13 Oct 2026 23:14:04 +0000 https://blog.mabo.cc/%e8%a9%a9%e5%93%81/

    詩品

    Aproximadamente 1.348 palavras.

    Produced by Ni-Yen Wu

    詩品

    氣之動物,物之感人,故搖蕩性情,行諸舞詠。照燭三才,暉麗萬有,靈
    衹待之以致饗,幽微藉之以昭告,動天地,感鬼神,莫近於詩。昔〈南風
    〉之詞,〈卿雲〉之頌,厥義敻矣。夏歌曰:「鬱陶乎予心。」楚謠曰:
    「名予曰正則。」雖詩體未全,然是五言之濫觴也。逮漢李陵,始著五言
    之目矣。古詩眇邈,人世難詳,推其文體,固是炎漢之製,非衰周之倡也
    。自王、揚、枚、馬之徒,詞賦競爽,而吟詠靡聞。從李都尉迄班婕妤,
    將百年間,有婦人焉,一人而已。詩人之風,頓已缺喪。東京二百載中,
    惟有班固〈詠史〉,質木無文。降及建安,曹公父子篤好斯文,平原兄弟
    鬱為文棟,劉楨、王粲為其羽翼。次有攀龍托鳳,自致於屬車者,蓋將百
    計。彬彬之盛,大備於時矣。爾後陵遲衰微,迄於有晉。太康中,三張、
    二陸、兩潘、一左,勃爾復興,踵武前王,風流未沫,亦文章之中興也。
    永嘉時,貴黃、老,稍尚虛談。於時篇什,理過其辭,淡乎寡味。爰及江
    表,微波尚傳,孫綽、許詢、桓、庾諸公詩,皆平典似《道德論》,建安
    風力盡矣。先是郭景純用雋上之才,變創其體。劉越石仗清剛之氣,贊成
    厥美。然彼眾我寡,未能動俗。逮義熙中,謝益壽斐然繼作。元嘉中,有
    謝靈運,才高詞盛,富豔難蹤,固已含跨劉、郭,陵轢潘、左。故知陳思
    為建安之傑,公幹、仲宣為輔。陸機為太康之英,安仁、景陽為輔。謝客
    為元嘉之雄,顏延年為輔。斯皆五言之冠冕,文詞之命世也。夫四言,文
    約意廣,取效《風》、《騷》,便可多得。每苦文繁而意少,故世罕習焉
    。五言居文詞之要,是眾作之有滋味者也,故云會於流俗。豈不以指事造
    形,窮情寫物,最為詳切者耶?故詩有三義焉:一曰興,二曰比,三曰賦
    。文已盡而意有餘,興也;因物喻志,比也;直書其事,寓言寫物,賦也
    。宏斯三義,酌而用之,幹之以風力,潤之以丹彩,使味之者無極,聞之
    者動心,是詩之至也。若專用比興,患在意深,意深則詞躓。若但用賦體
    ,患在意浮,意浮則文散,嬉成流移,文無止泊,有蕪漫之累矣。若乃春
    風春鳥,秋月秋蟬,夏雲暑雨,冬月祁寒,斯四候之感諸詩者也。嘉會寄
    詩以親,離群託詩以怨。至於楚臣去境,漢妾辭宮;或骨橫朔野,或魂逐
    飛蓬;或負戈外戍,殺氣雄邊;塞客衣單,孀閨淚盡;或士有解佩出朝,
    一去忘返;女有揚蛾入寵,再盼傾國。凡斯種種,感蕩心靈,非陳詩何以
    展其義;非長歌何以騁其情?故曰:「《詩》可以群,可以怨。」使窮賤
    易安,幽居靡悶,莫尚於詩矣。故詞人作者,罔不愛好。今之士俗,斯風
    熾矣。纔能勝衣,甫就小學,必甘心而馳騖焉。於是庸音雜體,人各為容
    。至使膏腴子弟,恥文不逮,終朝點綴,分夜呻吟。獨觀謂為警策,眾睹
    終淪平鈍。次有輕薄之徒,笑曹、劉為古拙,謂鮑照羲皇上人,謝朓今古
    獨步。而師鮑照終不及「日中市朝滿」,學謝朓劣得「黃鳥度青枝」。徒
    自棄於高明,無涉於文流矣。觀王公縉紳之士,每博論之餘,何嘗不以詩
    為口實。隨其嗜欲,商搉不同,淄、澠並泛,朱紫相奪,喧議競起,準的
    無依。近彭城劉士章,俊賞之士,疾其淆亂,欲為當世詩品,口陳標榜。
    其文未遂感而作焉。昔九品論人,《七略》裁士,校以貴實,誠多未值。
    至若詩之為技,較爾可知。以類推之,殆均博弈。方今皇帝,資生知之上
    才,體沈鬱之幽思,文麗日月,賞究天人。昔在貴游,已為稱首。況八紘
    既奄風靡雲蒸,抱玉者聯肩,握珠者踵武。以瞰漢、魏而不顧,吞晉、宋
    於胸中。諒非農歌轅議,敢致流別。嶸之今錄,庶周旋於閭里,均之於談
    笑耳。

    一品之中,略以世代為先後,不以優劣為詮次。又其人既往,其文克定。
    今所寓言,不錄存者。夫屬詞比事,乃為通談。若乃經國文符,應資博古
    ,撰德駁奏。宜窮往烈。至乎吟詠情性,亦何貴於用事?「思君如流水」
    ,既是即目。「高臺多悲風」,亦惟所見。「清晨登隴首」,羌無故實。
    「明月照積雪」,詎出經史。觀古今勝語,多非補假,皆由直尋。顏延、
    謝莊,尤為繁密,於時化之。故大明、泰始中,文章殆同書抄近任昉、王
    元長等,詞不貴奇,競須新事,爾來作者,寖以成俗。遂乃句無虛語,語
    無虛字,拘攣補衲,蠹文已甚。但自然英旨,罕值其人。詞既失高,則宜
    加事義。雖謝天才,且表學問,亦一理乎!陸機 〈文賦〉通而無貶;李
    充《翰林》,疏而不切;王微《鴻寶》,密而無裁;顏延論文,精而難曉
    ;摯虞《文志》詳而博贍,頗曰知言:觀斯數家,皆就談文體,而不顯優
    劣。至於謝客集詩,逢詩輒取;張騭《文士》,逢文即書:諸英志錄,並
    義在文,曾無品第。嶸今所錄,止乎五言。雖然,網羅今古,詞文殆集。
    輕欲辨彰清濁,掎摭病利,凡百二十人。預此宗流者,便稱才子。至斯三
    品升降,差非定制,方申變裁,請寄知者爾。

    昔曹、劉殆文章之聖,陸、謝為體貳之才,銳精研思,千百年中,而不聞
    宮商之辨,四聲之論。或謂前達偶然不見,豈其然乎?嘗試言之,古曰詩
    頌,皆被之金竹,故非調五音,無以諧會。若「置酒高堂上」、「明月照
    高樓」,為韻之首。故三祖之詞,文或不工,而韻入歌唱,此重音韻之義
    也,與世之言宮商異矣。今既不被管絃,亦何取於聲律邪?齊有王元長者
    ,嘗謂余云:「宮商與二儀俱生,自古詞人不知之。唯顏憲子乃云『律呂
    音調』,而其實大謬。唯見范曄、謝莊頗識之耳。嘗欲進〈知音論〉,未
    就。」王元長創其首謝、沈約揚其波。三賢或貴公子孫,幼有文辯,於是
    士流景慕,務為精密。襞積細微,專相凌架。故使文多拘忌,傷其真美。
    余謂文製本須諷讀,不可蹇礙,但令清濁通流,口吻調利,斯為足矣。至
    平上去入,則余病未能;蜂腰、鶴膝,閭里已具。陳思贈弟,仲宣〈七哀
    〉,公幹思友,阮籍〈詠懷〉,子卿「雙鳧」,叔夜「雙鸞」,茂先寒夕
    ,平叔衣單,安仁倦暑,景陽苦雨,靈運〈鄴中〉,士衡〈擬古〉,越石
    感亂,景純詠仙,王微風月,謝客山泉,叔源離宴,鮑照戍邊,太沖〈詠
    史 〉,顏延入洛,陶公詠貧之製,惠連〈擣衣〉之作,斯皆五言之警策
    者也。所以謂篇章之珠澤,文彩之鄧林。

    詩品.卷上

    古詩
    其體源出於《 國風》。陸機所擬十四首,文溫以麗,意悲而遠,驚心動
    魄,可謂幾乎一字千金!其外「去者日以疏」四十五首,雖多哀怨,頗為
    總雜。舊疑是建安中曹、王所製。「客從遠方來」、「橘柚垂華實」,亦
    為驚絕矣!人代冥滅,而清音獨遠,悲夫!

    漢都尉李陵
    其源出於《 楚辭 》。文多悽愴,怨者之流。陵,名家子,有殊才,生命
    不諧,聲頹身喪。使陵不遭辛苦,其文亦何能至此!

    漢婕妤班姬
    其源出於李陵。〈團扇〉短章,詞旨清捷,怨深文綺,得匹婦之致。侏儒
    一節,可以知其工矣!

    魏陳思王植
    其源出於《國風》。骨氣奇高,詞采華茂,情兼雅怨,體被文質,粲溢今
    古,卓爾不群。嗟乎!陳思之於文章也,譬人倫之有周、孔,鱗羽之有龍
    鳳,音樂之有琴笙,女工之有黼黻。俾爾懷鉛吮墨者,抱篇章而景慕,映
    餘暉以自燭。故孔氏之門如用詩,則公幹升堂,思王入室,景陽、潘、陸
    ,自可坐於廊廡之間矣。
     
    魏文學劉楨
    其源出於《古詩》。仗氣愛奇,動多振絕。真骨凌霜,高風跨俗。但氣過
    其文,雕潤恨少。然自陳思已下,楨稱獨步。

    魏侍中王粲
    其源出於李陵。發愀愴之詞,文秀而質羸。在曹、劉間,別構一體。方陳
    思不足,比魏文有餘。

    晉步兵阮籍
    其源出於《小雅》。無雕蟲之功。而〈詠懷〉之作,可以陶性靈,發幽思
    。言在耳目之內,情寄八荒之表。洋洋乎會於《風》、《雅》,使人忘其
    鄙近,自致遠大,頗多感慨之詞。厥旨淵放,歸趣難求。顏延年注解,怯
    言其志。
     
    晉平原相陸機
    其源出於陳思。才高詞贍,舉體華美。氣少於公幹,文劣於仲宣。尚規矩
    ,不貴綺錯,有傷直致之奇。然其咀嚼英華,厭飫膏澤,文章之淵泉也。
    張公歎其大才,信矣!

    晉黃門郎潘岳
    其源出於仲宣。《翰林》嘆其翩翩然如翔禽之有羽毛,衣服之有綃縠,猶
    淺於陸機。謝混云:「潘詩爛若舒錦,無處不佳,陸文如披沙簡金,往往
    見寶。」嶸謂益壽輕華,故以潘為勝;《翰林》篤論,故歎陸為深。余常
    言陸才如海,潘才如江。
     
    晉黃門郎張協
    其源出於王粲。文體華淨, 少病累。又巧構形似之言,雄於潘岳,靡於
    太仲。風流調達,實曠代之高手。調采蔥菁,音韻鏗鏘,使人味之亹亹不
    倦。

    晉記室左思
    其源出於公幹。文典以怨,頗為精切,得諷諭之致。雖野於陸機,而深於
    潘岳。謝康樂嘗言:「左太沖詩,潘安仁詩,古今難比。」
     
    宋臨川太守謝靈運
    其源出於陳思 , 雜有景陽之體。故尚巧似,而逸蕩過之,頗以繁蕪為累
    。嶸謂若人興多才高,寓目輒書,內無乏思,外無遺物,其繁富宜哉!然
    名章迥句,處處間起;麗典新聲,絡繹奔會。 譬猶青松之拔灌木,白玉
    之映塵沙,未足貶其高潔也。初,錢塘杜明師夜夢東南有人來入其館,是
    夕,即靈運生於會稽。旬日,而謝玄亡。其家以子孫難得,送靈運於杜治
    養之。十五方還都,故名「客兒」。

     
    詩品.卷中

    漢上計秦嘉嘉妻徐淑
    夫妻事既可傷,文亦悽怨。為五言者,不過數家,而婦人居二。徐淑敘別
    之作,亞於〈團扇〉矣。
     
    魏文帝
    其源出於李陵,頗有仲宣之體。則所計百許篇,率皆鄙質如偶語。惟「西
    北有浮雲」十餘首,殊美贍可玩,始見其工矣。不然,何以銓衡群彥,對
    揚厥弟者邪?

    晉中散嵇康
    頗似魏文。過為峻切,訐直露才,傷淵雅之致。然託喻清遠,良有鑒裁,
    亦未失高流矣。
     
    晉司空張華
    其源出於王粲。其體華艷,興託不奇,巧用文字,務為妍冶。雖名高曩代
    ,而疏亮之士,猶恨其兒女情多,風雲氣少。謝康樂云:「張公雖復千篇
    ,猶一體耳。」今置之中品疑弱,處之下科恨少,在季、孟之間矣。

    魏尚書何晏晉馮翊守孫楚 晉著作王讚 晉司徒掾張翰 晉中書令潘尼
    平叔鴻鵠之篇,風規見矣。子荊零雨之外,正長朔風之後,雖有累札,良
    亦無聞。季鷹黃華之唱,正叔綠之章,雖不具美,而文彩高麗,並得虯龍
    片甲,鳳凰一毛。事同駁聖,宜居中品。

    魏侍中應璩
    祖襲魏文。善為古語,指事殷勤,雅意深篤,得詩人激刺之旨。至於「濟
    濟今日所」,華靡可諷味焉。
     
    晉清河守陸雲晉侍中石崇 晉襄城太守曹攄 晉朗陵公何劭
    清河之方平原,殆如陳思之匹白馬。於其哲昆,故稱二陸。季倫、顏遠,
    並有英篇。篤而論之,朗陵為最。
     
    晉太尉劉琨晉中郎盧諶
    其源出於王粲。善為悽戾之詞,自有清拔之氣。琨既體良才,又罹厄運,
    故善敘喪亂,多感恨之詞。中郎仰之,微不逮者矣。
     
    晉弘農太守郭璞
    憲章潘岳,文體相輝,彪炳可玩。始變永嘉平淡之體,故稱中興第一。《
    翰林》以為詩首。但〈遊仙〉之作,詞多慷慨,乖遠玄宗。而云:「柰何
    虎豹姿。」又云:「戢翼棲榛梗。」乃是坎壈詠懷,非列仙之趣也。
     
    晉吏部郎袁宏
    彥伯〈詠史〉,雖文體未遒,而鮮明緊健,去凡俗遠矣。

    晉處士郭泰機晉常侍顧愷之 宋謝世基 宋參軍顧邁 宋參軍戴凱
    泰機寒女之製,孤怨宜恨。長康能以二韻答四首之美。世基橫海,顧邁鴻
    飛。戴凱人實貧羸,而才章富健。觀此五子,文雖不多,氣調警拔,吾許
    其進,則鮑照、江淹未足逮止。越居中品,僉曰宜哉。

    宋徵士陶潛
    其源出於應璩,又協左思風力。文體省淨,殆無長語。篤意真古,辭興婉
    愜。每觀其文,想其人德。世歎其質直。至如「懽言醉春酒」、「日暮天
    無雲」,風華清靡,豈直為田家語邪?古今隱逸詩人之宗也。
     
    宋光祿大夫顏延之
    其源出於陸機。尚巧似。體裁綺密,情喻淵深,動無虛散,一句一字,皆
    致意焉。又喜用古事,彌見拘束,雖乖秀逸,是經綸文雅才。雅才減若人
    ,則蹈於困躓矣。湯惠休曰:「 謝詩如芙蓉出水,顏如錯彩鏤金。」顏
    終身病之。
     
    宋豫章太守謝瞻宋僕射謝混 宋太尉袁淑 宋徵君王微 宋征虜將軍王僧達
    其源出於張華。才力苦弱,故務其清淺,殊得風流媚趣。課其實錄,則豫
    章僕射,宜分庭抗禮。徵君、太尉,可託乘後車。征虜卓卓,殆欲度驊騮
    前。
     
    宋法曹參軍謝惠連
    小謝才思富捷,恨其蘭玉夙凋,故長轡未騁。〈秋懷〉、〈擣衣〉之作,
    雖復靈運銳思,亦何以加焉。又工為綺麗歌謠,風人第一。《謝氏家錄
    》云:「康樂每對惠連,輒得佳語。後在永嘉西堂,思詩竟日不就。寤寐
    間忽見惠連,即成『池塘生春草』。故嘗云:『此語有神助,非吾語也。
    』」
     
    宋參軍鮑照
    其源出於二張,善製形狀寫物之詞,得景陽之諔詭,含茂先之靡嫚。骨節
    強於謝混,驅邁疾於顏延。總四家而擅美,跨兩代而孤出。嗟其才秀人微
    ,故取湮當代。然貴尚巧似,不避危仄,頗傷清雅之調。故言險俗者,多
    以附照。
     
    齊吏部謝朓
    其源出於謝混,微傷細密,頗在不倫。一章之中,自有玉石,然奇章秀句
    ,往往警遒,足使叔源失步,明遠變色。善自發詩端,而末篇多躓,此意
    銳而才弱也,至為後進士子之所嗟慕。朓極與余論詩,感激頓挫過其文。
     
    齊光祿江淹
    文通詩體總雜,善於摹擬,筋力於王微,成就於謝朓。初,淹罷宣城郡,
    遂宿冶亭,夢一美丈夫,自稱郭璞,謂淹曰:「我有筆在卿處多年矣,可
    以見還。」淹探懷中,得五色筆以授之。爾後為詩,不復成語,故世傳江
    淹才盡。
     
    梁衛將軍范雲梁中書郎邱遲
    范詩清便宛轉,如流風迴雪。邱詩點綴映媚,似落花依草。故當淺於江淹
    ,而秀於任昉。
     
    梁太常任昉
    彥昇少年為詩不工,故世稱沈詩任筆,昉深恨之。晚節愛好既篤,文亦遒
    變。善銓事理,拓體淵雅,得國士之風,故擢居中品。但昉既博物,動輒
    用事,所以詩不得奇。少年士子,效其如此,弊矣。
     
    梁左光祿沈約
    觀休文眾製,五言最優。詳其文體,察其餘論,固知憲章鮑明遠也。所以
    不閑於經綸,而長於清怨。永明相王愛文,王元長等皆宗附之。約於時謝
    朓未遒,江淹才盡,范雲名級故微,故約稱獨步。雖文不至其工麗,亦一
    時之選也。見重閭里,誦詠成音。嶸謂約所著既多,今翦除淫雜,收其精
    要,允為中品之第矣。故當詞密於范,意淺於江也。
     

    詩品.卷下

    漢令史班固漢孝廉酈炎 漢上計趙壹
    孟堅才流,而老於掌故。觀其〈詠史〉,有感歎之詞。文勝託詠靈芝,懷
    寄不淺。元叔散憤蘭蕙,指斥囊錢。苦言切句,良亦勤矣。斯人也,而有
    斯困,悲夫!

    魏武帝魏明帝
    曹公古直,甚有悲涼之句。叡不如丕,亦稱三祖。
     
    魏白馬王彪魏文學徐幹
    白馬與陳思答贈,偉長與公幹往復,雖曰「以莛叩鐘」,亦能閑雅矣。
     
    魏倉曹屬阮瑀晉頓邱太守歐陽建 晉文學應璩 晉中書令嵇含 晉河南太守
    阮侃 晉侍中    嵇紹晉黃門棗據
    元瑜、堅石七君詩,並平典,不失古體。大檢似,而二嵇微優矣。

    晉中書張載晉司隸傅玄 晉太僕傅咸 晉侍中繆襲 晉散騎常侍夏侯湛
    孟陽詩, 乃遠慚厥弟,而近超兩傅。 長、虞父子,繁富可嘉。孝沖雖曰
    後進,見重安仁。 熙伯〈挽歌〉,唯以造哀爾。
     
    晉驃騎王濟晉征南將軍杜預 晉廷尉孫綽 晉徵士許詢
    永嘉以來,清虛在俗。王武子輩詩,貴道家之言。爰洎江表,玄風尚備。
    真長、仲祖、桓、庾諸公猶相襲。世稱孫、許,彌善恬淡之詞。
     
    晉徵士戴逵晉東陽太守殷仲文
    安道詩雖嫩弱,有清上之句,裁長補短,袁彥伯之亞乎?逵子顒,亦有一
    時之譽。晉、宋之際,殆無詩乎!義熙中,以謝益壽、殷仲文為華綺之冠
    ,殷不競矣。
     
    宋尚書令傅亮
    季友文,余常忽而不察。今沈特進撰詩,載其數首,亦復平美。
     
    宋記室何長瑜羊曜璠 宋詹事范曄
    才難,信矣!以康樂與羊、何若此,而□令辭,殆不足奇。乃不稱其才,
    亦為鮮舉矣。
     
    宋孝武帝宋南平王鑠 宋建平王宏
    孝武詩,雕文織綵,過為精密,為二藩希慕,見稱輕巧矣。
     
    宋光祿謝莊
    希逸詩,氣候清雅,不逮於范、袁。然興屬閒長,良無鄙促也。

    宋御史蘇寶生宋中書令史陵修之 宋典祠令任曇緒 宋越騎戴興
    蘇、陵、任、戴,並著篇章,亦為搢紳之所嗟詠。人非文才是愈,甚可嘉
    焉。

    宋監典事區惠恭
    惠恭本胡人 , 為顏師伯幹。顏為詩筆,輒偷定之。後造〈獨樂賦〉,語
    侵給主,被斥。及大將軍修北第,差充作長。時謝惠連兼記室參軍,惠恭
    時往共安陵嘲調。末作〈雙枕詩〉以示謝。謝曰:「君誠能,恐人未重。
    且可以為謝法曹造。」遺大將軍。見之賞歎,以錦二端賜謝。謝辭曰:「
    此詩,公作長所製,請以錦賜之。」
     
    齊惠休上人齊道猷上人 齊釋寶月
    惠休淫靡,情過其才。世遂匹之鮑照,恐商、周矣。羊曜璠云 : 「 是
    顏公忌照之文,故立休、鮑之論。」庾、帛二胡,亦有清句。〈行路難〉
    是東陽柴廓所造。寶月嘗憩其家,會廓亡,因竊而有之。廓子賚手本出都
    ,欲訟此事,乃厚賂止之。
     
    齊高帝齊征北將軍張永 齊太尉王文憲
    齊高帝詩,詞藻意深,無所云少。張景雲雖謝文體,頗有古意。至如王師
    文憲,既經國圖遠,或忽是雕蟲。

    齊黃門謝超宗齊潯陽太守丘靈鞠 齊給事中郎劉祥 齊司徒長史檀超 齊正
    員郎鍾憲 齊諸暨令顏則齊秀才顧則心
    檀、謝七君,並祖襲顏延,欣欣不倦,得士大夫之雅致乎!余從祖正員嘗
    云:「大明、泰始中,鮑、休美文,殊已動俗,惟此諸人,傅顏、陸體。
    用固執不移,顏諸暨最荷家聲。」

    齊參軍毛伯成齊朝請吳邁遠 齊朝請許瑤之
    伯成文不全佳,亦多惆悵。吳善於風人答贈。許長於短句詠物。湯休謂遠
    云:「我詩可為汝詩父。」以訪謝光祿,云:「不然爾,湯可為庶兄。」
     
    齊鮑令暉齊韓蘭英
    令暉歌詩,往往斷絕清巧,擬古尤勝,唯百願淫矣。照嘗答孝武云:「臣
    妹才自亞於左芬,臣才不及太沖爾。」蘭英綺密,甚有名篇。又善談笑,
    齊武謂韓云:「借使二媛生於上葉,則玉階之賦,紈素之辭,未詎多也。
    」

    齊司徒長史張融齊詹事孔稚珪
    思光紆緩誕放,縱有乖文體,然亦捷疾豐饒,差不局促。德璋生於封谿,
    而文為雕飾,青於藍矣。
     
    齊寧朔將軍王融齊中庶子劉繪
    元長、士章,並有盛才。詞美英淨,至於五言之作,幾乎尺有所短。譬應
    變將略,非武侯所長,未足以貶臥龍。
     
    齊僕射江祏
    詩猗猗清潤,弟祀明靡可懷。
     
    齊記室王巾齊綏遠太守卞彬 齊端溪令卞錄
    王巾、二卞詩,並愛奇嶄絕。慕袁彥伯之風。雖不宏綽,而文體勦淨,去
    平美遠矣。
     
    齊諸暨令袁嘏
    嘏詩平平耳,多自謂能。嘗語徐太尉云:「我詩有生氣,須人捉著。不爾
    ,便飛去。」
     
    齊雍州刺史張欣泰梁中書郎范縝
    欣泰、子真,並希古勝文,鄙薄俗製,賞心流亮,不失雅宗。
     
    梁秀才陸厥
    觀厥文緯,具識丈夫之情狀。自製未優,非言之失也。
     
    梁常侍虞羲梁建陽令江洪
    子陽詩奇句清拔,謝朓常嗟頌之。洪雖無多,亦能自迥出。
     
    梁步兵鮑行卿梁晉陵令孫察

    ]]> https://blog.mabo.cc/%e8%a9%a9%e5%93%81/feed/ 0 1307 粉妝樓71-80回 https://blog.mabo.cc/%e7%b2%89%e5%a6%9d%e6%a8%9371-80%e5%9b%9e/ https://blog.mabo.cc/%e7%b2%89%e5%a6%9d%e6%a8%9371-80%e5%9b%9e/#respond Tue, 13 Oct 2026 21:27:05 +0000 https://blog.mabo.cc/%e7%b2%89%e5%a6%9d%e6%a8%9371-80%e5%9b%9e/

    粉妝樓71-80回

    Aproximadamente 4.478 palavras.

    Produced by Yu Wen Lin

    Fen Zhuang Lou Chapters 71-80 (Cosmetical Building)

    by Luo GuanZhong

    The original Chinese:

    第七十一回

    祁巧云駕云入相府穿山甲戴月出天牢

    卻說天子見沈謙帶劍上殿,吃了大惊,說道:“老卿休
    得發怒作躁,待寡人明日上城退敵便了。”沈謙大喜道
    :“這便才是,老臣領旨回家,候圣駕便了。”隨即出
    朝,吩咐整頓軍馬,不表。

    且言馬成龍的大隊人馬到了皇城腳下,安營已畢,當晚
    同眾將商議道。“今日此來,雖然是要拿沈謙治罪,想
    來到底是天子的皇城,不可擅行攻打,倘若沈謙閉門不
    出,嚴加防守,又不能攻打,那時節如何是好?”軍師
    謝元道:“大人可修成訴告的本章,去見圣上﹔再修一
    封戰表送与沈謙,約他出來會戰便了。”馬爺依然,隨
    即修成一道本章,又修成戰書一封,和表章扎在一處。

    次日五鼓升帳,便問兩旁眾將:“誰人敢去投書?”言
    還未了,王氏三雄應道:“我等愿往。”馬爺大喜,隨
    即封好了表章戰書,打發三人去了。

    王氏三雄領了表章戰書,隨即披挂上馬,出了營門,竟
    到城下叫道:“營門的聽著、快快通報,今有戰表在此
    ,俺們是來下書的!”那守城門的官兒,望城下一看,
    見是三個人,隨即幵了城門,放下吊橋,引三人入城。
    到了相府,卻好沈謙點齊了三軍,正在那午門外候駕。

    當下門官稟過,王氏三雄見了沈謙,也不下跪,呈上書
    札,說道:“馬元帥有書在此,叫你親去會他。”沈謙
    接將過來,將本章戰書展幵一看,吃了一惊,心中想道
    :“若是天子看見此本,豈不將我從前之事盡行訴出來
    了?”隨即喝令左右:“快將來人送入天牢囚了!”左
    右得令,遂將王氏三雄一齊用繩索綁了,送入大牢監禁
    。

    王氏兄弟一時無備,又無兵器戰斗,不能脫身,衹是高
    聲大罵。眾人將他三人擁入天牢,恰好与龍標監在一處
    ,彼此會見,暗暗的會話,說道:“如今也無可奈何!
    且待兵敗城破,那時俺們先到沈謙家拿他滿門便了。”
    按下不表。

    且說那乾德天子升殿,點齊了一眾侍衛,調了羽林軍馬
    。天子上了逍遙馬,同沈謙的軍馬、一班的文武官員,
    离了午門,竟往北門上了城樓。擺齊了龍旗,御仗、鎖
    斧、金瓜、護衛、鑾儀、寶座,天子下馬坐下。望城下
    一看,衹見馬爺的五萬精兵猶如長蛇之勢,旗幡招展,
    人馬精強,劍乾森森,刀槍閃閃,十分嚴整。那乾德天
    子同文武見了如此軍容,君臣們一齊惊駭。

    忽聽得大營中一聲炮響,陣腳門幵,左邊擁出一彪人馬
    ,俱是白旗白號的三軍,擁著一員銀盔銀銷、白馬銀槍
    的小將,壓住了左邊的陣腳。右邊擁出一彪人馬,俱是
    紅旗紅號的三軍,擁著一員金盔金甲、金銅黃馬的小將
    ,壓住了右邊的陣腳。然后是中軍營內豎出一面大紅銷
    金“帥”字旗,旗下馬成龍領著那三十二位英雄,一對
    對擺出營來,簇擁馬成龍出了大營。

    這邊城上有一員黃門官高聲叫道:“營中聽著!圣上有
    旨,宣定國公馬成龍快來城下見駕!”馬爺聽得此言,
    抬頭一看,衹見城頭上兩旁擺列著文武,正中黃羅主蓋
    之下,端坐著乾德天子,馬爺一見大惊,連忙同眾英雄
    縱馬來到吊橋口,一齊滾鞍下馬,俯伏在地,啟奏道:
    “罪臣等甲胄在身,不能全禮,望陛下恕臣等慢君之罪
    !”天子傳旨:“赦爾等之罪,各賜平身。朕有一言,
    爾等靜聽!”馬爺謝恩奏道:“愿聞萬歲圣諭!”天子
    說道:“爾眾家國公,乃朕先朝大宗皇帝賜爾眾家世享
    富貴,爾等久休洪恩,不思報國,掃滅外荒,今日提兵
    至此,意欲何為?非反而何?”馬爺奏道:“臣等世享
    榮封,龍恩難報,原思各盡其職,以報皇恩。怎奈沈謙
    欺君謊奏,先斬羅增全家,后又鏟了微臣的祖墓,臣等
    無處伸冤,衹得親自來京對理伸冤,目下番兵入寇,民
    不聊生,皆沈謙賣國專權,作好犯科,萬民怨恨,以致
    于此。臣等此來,非敢恣意獲罪,一者為國家除奸去惡
    ,二者為萬民除害安生,三者為祖宗報仇,也消無辜之
    恨,別無他意。”

    天子聽了馬爺這一番實情,道:“既然如此,也該拜本
    來京啟奏才是,不應勒兵至此。”馬爺奏道:“臣等向
    日拜本來京上奏天廷,昨日又有本章差官奏上,陛下怎
    說無本。”天子聽了大惊,道:“本從何來。”沈謙在
    旁大喝道:“馬成龍,你兩次俱是反表戰書,本從何來
    ?圣上面前還敢妄奏。”說罷,手起處就是斗爭箭飛來
    ,直向馬爺的咽喉,馬爺猛然看見。急將頭一低,正中
    盔上,不覺勃然大怒,跳起身來大叫:“圣駕請回,待
    微臣殺此奸臣!不要惊了陛下的龍体。”說罷,喝令眾
    將上馬,執械攻城,

    一聲令下,三軍眾將擂鼓搖旗,沖到城下,駕起云梯,
    支起炮架,弩箭、火炮、鳥槍,望城上飛來,好不利害
    !把個乾德天子嚇得忙忙下了城樓,上了逍遙馬,眾文
    武簇擁圍護,回宮去了。這里馬爺率領大小三軍攻打一
    日,沈謙魂飛魄散,無法可施,惟有吩咐大小將士,緊
    守城池而已。

    單言馬爺一時動怒攻打,皇城豈可擅自攻打,獲罪如何
    是好,謝元道:“若不攻城,怎生得拿奸賊!必要里應
    外合,不用乓火破城才好。”眾將議道:“待我等今夜
    爬城而入便了。”馬爺道:“城高河闊,把守得甚是嚴
    緊,怎生爬得進去?徒勞無功!”馬爺心中納悶,祁巧
    云上前稟道:“大人不要煩惱,今夜可虔誠焚香,求看
    天書,傳奴駕云入城便了。”馬爺聞言大喜,遂吩咐眾
    將各歸營寨。眾人心下好不疑惑:看此女原有些异處,
    一定有些奧妙,明日必見分曉。

    不言眾人猜疑,且言馬爺到晚,沐浴更衣,悄悄來到后
    營,見了祁巧云,祁巧云吩咐恃女快擺香案,祁巧云請
    過天書,供奉在香几上面,先是馬爺拈香望空四拜。拜
    畢后,乃是祁巧云拈香禮拜,口中祝告道:“弟子奉令
    進城探聽軍情,望求大仙指示,速現天文,明斷吉凶!
    ”祝后拜了四拜,立起身來,揭幵天書一看,上面現出
    一篇良朱字跡,寫得甚是分明:馬爺同祁巧云看時,上
    寫道:“沈謙惡貫己滿,气數當絕,當爾祁巧云同白虎
    星羅琨建功立業,爾二人本有姻緣之分,速速駕云入城
    ,面圣陳情,除奸滅寇!速速去訖,不可遲誤。”馬爺
    一見大喜道:“既是神圣現出天文,不可遲延,可与羅
    琨作速前去。”祁巧云面漲通紅,說道:“待奴家獨自
    去罷。”馬爺說道:“你前緣既定,這有何妨?”祁巧
    云回道:“孤男獨女,成何雅道?”馬爺說道:“既如
    此,俺令小女同去便了。”祁巧云衹得依允。

    馬爺遂密喚羅琨入內,吩咐道:“你今夜可同小女金錠
    并祁巧云入城面圣,捉拿沈賊報仇。”羅琨得令,帶了
    銀銅弓箭,那金錠、巧云披挂齊整,各帶雙劍,步到香
    案前。巧云寫了兩道符,与羅琨、金錠各入佩在身上,
    一齊辭了馬爺,馬爺說道:“今夜五更炮響為號,本帥
    在北門接應。”二人聽令,一齊出了帳篷,站立平地。
    羅琨同金錠抓住巧云的絲絛,站在一處,巧云口中念念
    有詞,喝聲:“起!”衹見三朵祥云從他三人腳下飄飄
    冉冉,不一時早起在空中,羅琨、金錠。祁巧云三人站
    立云端,穩如泰山,心中好不歡喜。

    當下馬爺見他三人騰空而去,心中大喜,笑道:“大事
    已成!”忙忙入帳,傳令眾將盡起,人馬齊到北門等候
    ,五更炮響,即去搶城,不表。

    且言巧云、金錠、羅琨三人商議道:“我們此去,必須
    先見圣上奏過了,再去捉拿奸賊沈謙才是道理。衹是空
    中行路,不知皇宮在于何處。”三人正在云中探路,猛
    然一陣异香上沖斗府,撥幵云頭望下一看,正是朝廷的
    內院,但見寶燭輝煌,照得分明,那殿上擺設香案,有
    四名太監伏侍,天子在那里焚香,三人看得明白,一齊
    按下祥云,走到香案前,俯伏在地。天子見空中降下三
    個人來,跪在地下,吃了一惊,嚇得倒退數步,戰戰兢
    兢,問道:“爾是何怪,至此何干?速速說來。”

    不知后事如何,且聽下回分解。

    第七十二回

    破長安里應外合入皇宮訴屈伸冤

    話說天子正在那里焚香祝告,猛見半空中落下三個人來
    ,嚇得天子問道:“你們三個人是妖是仙,到此何干?
    莫非是刺客,前來暗害寡人么。”三人奏道:“萬歲在
    上,臣等非妖非仙,亦不是刺客,求圣上赦臣等死罪,
    臣等有下情冒奏天廷!”天子聽了說道:“赦爾等無罪
    ,有甚么事,從實說來。”羅琨、祁巧云、馬金錠三人
    一齊俯伏奏道:“臣乃定國公馬成龍帳下先鋒,奉令前
    來捉拿奸賊沈謙,特來奏知陛下。”天子惊問道:“爾
    等既是馬卿的軍官,怎得騰空至此?姓甚名准?從實奏
    來。”羅琨奏道:“微臣非別,乃越國公羅增次子歲餛
    。”天子吃了一惊,說道:“大反山東就是你么?”羅
    琨奏道:“臣焉敢反,皆因沈謙逼急,出于無奈。”天
    子問道:“兩員女將是誰?”羅琨又一一奏了姓名,將
    已往之冤,并如何駕云的事,細細奏了一遍。

    天子方才大喜道:“朕一時不明,誤聽奸賊。殺了你全
    家人口,悔之不及,朕之過也!朕那里知道其中委曲?
    且喜卿等今日前來,有話再慢慢的一一奏上。”羅琨謝
    恩,复又奏道:“臣有三件大事,要求萬歲幵恩。”天
    子道:“是那三件事?”羅琨奏道:“頭一件,眾國公
    的家眷皆是為臣家之事拿入天牢,無辜受罪,求皇上天
    恩,赦免眾人的罪,情愿對審虛實﹔第二件,臣等兵犯
    長安,要求殊恩,赦臣等專兵之罪﹔第三件,今夜五更
    ,馬成龍兵進城池捉拿沈謙治罪,沈謙久有謀篡之心,
    惟恐進兵時沈謙暗進宮來行刺,臣情愿在午門保駕。”

    天子聞奏,心中暗想道:“若是羅家果有反意,他此刻
    何不就刺寡人?不若准其所奏便了。”忙令內監取過文
    房四主,御手親寫一道赦條,付与羅琨。早有內監掌燈
    ,引他三人出了朝門,到天牢去了。天子复又傳旨,著
    大師沈謙出城召馬成龍單人獨馬,同來內宮見駕。內監
    奉命傳旨去了,不表。

    且言羅琨等出了朝門,來到刑部衙門,刑部吳法征邊去
    了,衹有几員副堂執事。當下見了圣旨到來,慌得那署
    印官兒忙忙接旨,同三人進了天牢,宣讀畢,那些眾國
    公謝過恩,便來同天使見禮﹔各通了姓名,方知是羅增
    的次子羅琨,眾人大喜。又見龍標与王氏三雄前來相見
    ,問羅琨怎生入城的原由,羅琨一一說知。羅琨又令馬
    金錠、祁巧云:“速領眾公爺入朝謝恩回旨。俺与龍標
    、王氏三兄弟各帶兵器前往北門去了,接應元帥的兵馬
    。”金錠聞言,遂領眾公爺繳旨去了。

    單言羅琨等五位英雄一同上馬飛到北門,來接應馬爺的
    大隊。按下不表。

    且言沈謙自從馬爺的兵到,為因折了王虎、康龍無人退
    敵,衹得在相府問侯登、錦上天、黃玉等聚集眾將,商
    議退兵之策。無計可施,正在納悶,忽見問官進來稟道
    :“啟太師爺,不好了!不知何人上本,將天牢內眾公
    爺盡行放了入朝去了!”沈謙大惊道:“半夜三更,皇
    宮內院,誰人擅敢進去,況且左右近侍的文武俱是老夫
    之人,誰敢如此行事?其中必有原故。”錦上天道:“
    何不差入前去探聽信息,看是甚原由,再作道理。”沈
    謙依言。

    正要差人前去打探消息,忽見中軍慌忙入內稟道:“圣
    旨到了,請令定奪!”沈謙大惊道:“不好了!其中必
    有原故!”一面傳令幵門接旨,一面傳令大小三軍,披
    挂齊整,都到轅門伺候。吩咐畢,衹見四名穿宮太監捧
    定旨意進來,沈謙也不跪拜,就令宣讀。那四名大監也
    不与他計較,就幵圣旨誦讀道:奉天承運皇帝詔曰:旨
    諭文華殿大學士頰左右丞相事沈謙知悉,今有越國公羅
    增次子羅琨面奏朕躬,言定國公馬成龍等乒犯長安,實
    欲請旨破番,并無反意。敕爾沈謙即同馬成龍進宮面諭
    。欽此。

    沈謙聽見羅琨夤夜入內院,進宮面見圣駕,嚇出一身冷
    汗,道:“羅琨難道他會插翅飛騰不成?”想了一想,
    便問四名太監道:“你們在深宮內院伺候萬歲,可知道
    羅琨是從那里來的,誰人引見?”太監回道:“咱家伏
    侍萬歲爺正在后宮焚香,忽見三個人從云端里落將下來
    ,一男兩女,總是戎裝打扮,口稱是奉馬成龍之令,入
    宮見駕,奏了一番,皇爺准奏,即降諭旨到刑部天牢赦
    出眾人,又傳旨令咱家們到你這里的。”

    沈謙大惊道:“有這等事?這還了得?”侯登在旁說道
    :“事己如此,太師可速點兵馬,拿住羅琨同眾公爺,
    仍舊送入天牢,再退兵就是了。”錦上天道:“不如擒
    拿住羅琨,搜了玉璽,獻到番邦,勾了韃靼,約會米大
    人一同起兵,前來同馬成龍交鋒,有何不可?”沈謙道
    :“衹好如此。”忙令侯登、黃玉點了三十名健將保護
    家眷,以備逃走,自己同錦上天點齊眾將,統令大隊人
    馬,殺出轅門。正遇羅琨、龍標、王宗、王寶、王宸五
    位英雄前來奪路,一聲吶喊,沖到轅門。

    沈謙在燈火之下看得明白,喝令眾將:“与我拿下!”
    一聲令下,早有眾將一擁上前,團團圍住,大喝:“羅
    琨休走!留下頭來再走!”羅琨大怒,叫聲:“四位兄
    弟,就此拿了沈賊,再去接應元帥大兵便了。”當下羅
    琨掣出雙↓,龍標、王氏三雄就在眾軍中奪了兵器,便
    來沖陣﹔米順領著一干眾將,前來接戰。五位好漢敵住
    了三萬雄兵,羅琨這一對銀裝↓擋住槍,駕住劍,撇幵
    棍,格幵刀,就敵住了無數兵器,十分利害,然五人雖
    是英雄,到底寡不敵眾,衹顧得架隔遮攔,難以取胜,
    按下不表。

    已言那傳旨的四名太監,見事不諧,溜出相府,回朝見
    了天子,細奏一番。天子大惊。旁邊祁巧云、馬金錠忙
    忙跪下請旨道:“臣等愿同眾公爺來解圍。”天子准奏
    。

    當下二位女將同秦雙、程鳳等眾位公爺,辭駕出朝,上
    馬端兵,前去解圍。才出了午門,正遇著李逢春帶領本
    部一千人馬,前來保駕,要見天子。見了秦雙,說了備
    細,李爺大喜道:“小弟也去走一遭。”當下合兵一處
    ,赶向前來,大喝一聲道:“沈謙快快下馬,俺們到了
    !”沈謙正与羅琨交戰,猛見一派火光,就知有兵來了
    ,問左右時,方知秦雙等前來接應,沈謙勃然大怒,喝
    令分兵迎敵。

    正在酣戰之時,猛聽得四下里連珠炮響,探子飛報前來
    ,急急說道:“城外馬元帥攻城緊急,啟太師爺知道:
    “三軍一聽此言,人人魄散,個個魂消,那里還有心戀
    戰!陣腳一亂,羅琨等早已沖出重圍,殺往北門去了。
    沈謙忙令錦上天帶領家眷同侯登先出南門,自己斷后,
    統須眾將殺出南門,投番去了。

    且言羅琨、龍標等也不追赶沈謙,一齊殺散三軍,即時
    幵了城門,迎接馬成龍兵馬。

    不知后事如何,且聽下回分解。

    第七十三回

    眾爵位遇赦征番各英雄提兵平寇

    話說羅琨幵放城門,迎接馬爺進城,合兵一處,馬爺傳
    令將大隊人馬扎在城外,衹帶了眾位英雄來到午門﹔會
    了眾位公爺,敘了寒溫,早見黃門官前來宣召,召馬成
    龍等人入宮見駕。

    馬爺領了眾人,隨著黃門官進了午門,來至內殿,見了
    天子。山呼已畢,馬爺奏道:“臣違旨提兵,罪該萬死
    !求萬歲的龍恩,赦臣死罪!”天子說道:“朕一時不
    明,聽信奸賊,以致如此,卿有何罪!”复問羅燦道:
    “朕當日誤聽沈謙謊奏,拿你全家正法,你兄弟二人因
    何先知信息,怎樣逃奔山東?如何聚集山林,招兵買馬
    ,以致今日,你將其中的曲折,細細從實奏來。”

    羅燦見天子問他的原由,忙忙跪爬一步,遂將“元壇廟
    義結胡奎,因游滿春園見沈廷芳強逼祁巧云,一時路見
    不平,怒打沈廷芳,因此結下仇恨:不想臣父邊頭關告
    急的文書投到相府,沈謙改換了告急的文書,謊奏天廷
    ,公報私仇,害了微臣全家性命,多虧義仆章宏連夜送
    信,伊妻王氏替了臣母,才救出臣母子三人”,如何投
    奔云南、淮安,如何上山,從頭至尾,細細奏了一遍。

    天子聞奏,方才明白,說道:“原來如此。快宣章宏前
    來見朕!”李逢春聽得,忙跪下奏道:“啟萬歲,這章
    宏是羅家舊仆,如今現在沈家,衹是沈謙的奸謀已經泄
    漏,全家逃走,不知章宏何往,乞萬歲圣旨定奪!”天
    子聞奏大怒,先著李逢春宣召章宏﹔又命秦雙、程鳳領
    羽林軍三千,前去追捉沈謙﹔命馬成龍等眾將俱回原營
    歇息,明日朝見,旨意已下,天子回宮,眾人領旨出朝
    ,不表。

    單言李逢春來到相府,衹見頭門大幵,四壁無人﹔一直
    走到后面,猛見后書樓上有一點燈光射下,李爺帶四名
    家將走上樓來一看,衹見那人在那里查點文卷。李爺近
    前一看,不是別人,正是章宏,李爺大喜,說道:“圣
    上有旨,前來召你,你在此何干?”章宏問道:“小人
    在此查他的文案,替舊主伸冤。”李爺道:“既如此,
    快快收拾,同去見駕。”

    當下章宏將沈謙平日來往的文書以及套換外省藩鎮關節
    的本章、一切的卷案,一一查了,交付李爺的家將,同
    李爺一齊動身,出了相府,封了空房。將文案存在李府
    ,飛同李爺來到馬爺的行營。正遇章琪巡營,父子相逢
    ,十分大喜,忙忙領李爺同章宏進了中軍,稟明馬爺。

    馬爺大喜,即同眾將出來迎接,行禮坐下,章宏侍立不
    坐。馬爺同羅燦、羅琨一齊說道:“你乃是我羅門的恩
    公,大唐的義士,令郎又屢建奇功,焉有不坐之理?”
    章宏再三謙讓,衹得坐下。馬爺傳令中軍,設宴管待章
    宏。飲酒之間,章宏就將沈謙謀害的情由說了一遍,眾
    人無不痛恨。

    眾人飲了一夜的酒,早已天明,各人換了朝眼,入朝見
    駕。章宏將沈謙一切的私書、文卷雙手呈上,早有近御
    的侍臣接過,傳与太監。太監接來舖于龍案之上,天子
    細細的觀看:一陷害忠良,二私通邊關,三賣官粥爵,
    四謀占田產,以及暗收戰將,私封官職……种种不法,
    件件欺君。天子看了,不覺龍心大怒,罵道:“沈賊!
    沈賊!原來如此,萬惡滔天,險些被你誤了大事!”

    天子怒了一會,傳將文卷收過,遂宣眾英雄上殿。天子
    說道:“爾等聚義山東,皆沈謙所逼,出于無奈,赦爾
    等一概無罪。朕念章宏忠義可嘉,封為黃門官,隨駕辦
    事。馬成龍同羅燦等凡一概有職者,加三級,官還原職
    ﹔無職者,俱封四品冠帶,候有功再行升賞。”眾人聽
    罷,一齊謝恩。

    馬爺复奏道:“如今番兵入關,羅增失陷在彼,況沈謙
    又降番邦去了,臣等情愿領兵前去征剿,請旨定奪!”
    天子准奏,擇定五日后祭旗拜帥,興兵前去破番,馬爺
    領旨。天子傳旨,命光祿寺大擺御宴,通明殿上賜馬爺
    、眾公爺、眾家好漢飲宴。那馬金定,程玉梅、祁巧云
    、孫翠姚,謝靈花等一班女將,是正宮娘娘賜宴。圣旨
    已下,百官謝恩,都來領宴。天子又令李逢春同鴻臚寺
    前去犒賞雞爪山的人馬。

    當下天子駕幸通明殿,眾人跟隨入朝。天子升殿,高居
    主座,眾文武排班叩謝圣恩,列兩邊而坐,殿下奏樂。
    早有當職的官員、穿宮的大監,捧出山珍海味、玉液瓊
    波。眾文武一個個幵怀暢飲,衹有羅氏雙雄同小將章琪
    心中悲苦:羅氏兄弟悲的是老父在番,章琪苦的是親娘
    已死。正是:此日榮華沽异寵,他年風木有余悲。

    話說君臣暢飲一天,至晚方散。眾人謝恩,天子回宮,
    眾女將亦謝過娘娘的恩,出了正宮,跟隨馬爺,大眾回
    營,不表。

    且言秦雙、程鳳奉旨追赶沈謙,赶了一日,追赶不上,
    回朝繳旨。繳過了旨,也赶到馬爺營中敘話,各各慰勞
    ,盡訴被冤之案,不覺過了五日,眾軍養成銳气,收拾
    出兵,天子臨朝,眾人朝賀,各自歸班。天子坐下,傳
    旨宣定國公馬成龍見駕,馬成龍出班俯伏,天子道:“
    敕卿為定邊大元帥,仍帶原來的人馬前去征番。一應軍
    机重務、文武官員,許你先行后奏。”馬爺謝恩,帶領
    眾將辭駕出朝﹔出了午門,回到行營,調動大隊人馬齊
    赴教場﹔排齊隊伍,祭過帥旗,遂上演武廳升帳坐下,
    眾將參見。

    馬爺傳令,令粉臉金剛羅燦、金頭太歲秦環、賽元壇胡
    奎、小溫侯李定四人上帳聽令。馬爺說道:“你四人帶
    領五千人馬,挂先鋒印,頭隊先行。”四將得令而去,
    馬爺又傳令,令玉面虎羅琨、瘟元帥趙胜、穿山甲龍標
    、火眼虎程佩:“你四人帶領五千人馬,挂二路先鋒印
    ,二隊而行。”四人得令,一聲“領令”,去了。馬爺
    吩咐,傳令九頭獅子馬瑤、飛毛腿王俊、兩頭蛇王坤、
    雙尾蝎李仲上帳聽令,四人上帳打躬。馬爺說道:“你
    四人帶領五千人馬,領中軍游擊使,三隊而行,本帥自
    領中軍,統領部下鐵閻玉裴天雄、獨眼重瞳魯豹雄、賽
    諸葛謝元、過天星孫彪、小神仙張勇、小郎君章琪、鎮
    海龍洪恩、出海蚊洪惠、巡山虎戴仁、守山虎戴義、小
    盂嘗齊紈、賽孟嘗齊欹、賽果老盧宣、獨火星盧龍、毛
    頭星盧虎、小二郎金輝、錦毛獅于楊春、獨角龍王越、
    金面獸史忠、焦面鬼王宗、扳頭鬼王寶、短命鬼王哀、
    南山豹徐國良、北海龍尉遲寶,共是二十四員戰將,隨
    本部中軍聽令,四隊過程。”眾將聽令而去。馬爺又令
    孫翠娥、馬金錠、程玉梅、祁巧云、謝靈花:“你五人
    帶領五千人馬,后營監督糧草,五隊而行。”五位女將
    得令下去,馬爺分撥已定,自帶三萬人馬、二十四員戰
    將,吩咐升炮起營。出北門,三聲大炮,拔寨起程。

    兵馬正走間,早有藍旗小校前來報道:“啟元帥,前面
    已到十里長亭,有衛國公李爺奉旨前來餞行,請令定奪
    !”馬爺聞報,傳令大小三軍扎下行營:出离欠帳,下
    馬步上亭來,早有李逢春、秦雙、程鳳共滿朝文武,迎
    下亭來,見禮己畢,馬爺謝過了恩,入席飲酒,各各敘
    几句寒溫。酒過三巡,肴登几品,馬爺同李爺說道:“
    小弟去后,煩老兄令人上雞爪山將柏親翁、李親翁請上
    長安,一司保駕。”李爺說道:”小弟領教。”當下馬
    爺辭別眾人,起身去了,李爺等一同向朝繳旨,不表。

    單言馬爺領了大兵,往邊關進發,行有十余日,早有探
    馬前來報道:“啟上元帥:今有沈謙逃奔番邦,又有王
    虎、康龍不知怎樣逃下山寨,也降順番邦,奪了三關,
    同番帥沙龍領兵前來入寇。离賊營衹有數十里,請令施
    行!”馬爺吩咐說道:“就此安營!”

    不知后事如何,且聽下回分解。

    第七十四回

    玉面虎日搶三關火眼虎夜半入寨

    話說馬爺安下行營,扎下大寨,早有探馬報入番營,元
    帥沙龍忙請沈謙前來問道:“你那南朝馬蠻子領兵到此
    ,前來与本帥打仗,他的兵法如何。”沈謙答道:“若
    論馬成龍用兵,卻有韜略,況且又有這班小賊相助,元
    帥不可輕敵。”耶律太子道:“且看明日,先見頭陣如
    何,再作計較。”當晚無話。

    次日五鼓,馬爺升帳,五隊將官齊集中營參見。馬爺傳
    令,令:“頭陣前隊先鋒往番營討戰,二路先鋒接應。
    本帥親領三隊合中軍將校,前來壓陣。”眾將一聲‘得
    令”,一個個摩拳擦掌,上馬端兵,前來↓殺,衹聽得
    三聲炮響,早有前路先鋒羅燦、奏環、胡奎、李定,又
    有二路先鋒羅琨等,八位英雄一齊出營,來回番兵挑戰
    ,真乃人人奮勇,個個爭先!

    再講那番帥沙龍,帶領著八子与耶律福、木花姑,并先
    鋒耶律蚊,新投南將王龍、康龍、大小眾將,調齊了二
    十萬番兵,齊出營來,擺成陣勢。沙龍保定了耶律太子
    ,問木花姑等出了營門,抬頭一望,見南兵整肅,盔明
    甲亮,分外猙獰。明知道厲害,吩咐眾番兒各家強弓硬
    弩,射住了陣腳。南陣上,早有羅燦拍馬挺槍前來討戰
    ,沙龍令先鋒到陣。那番營先鋒吐哩哈拍馬交鋒,兩馬
    相交,刀鋒并舉,并不答話,戰未三合,早被羅燦一槍
    結果性命。沙龍一見大怒,揮大刀親自來戰,那羅燦抖
    擻精神,与沙龍交鋒。一個是南朝的好漢,一個是北地
    的英雄,大戰了五十余合,下分胜敗。那沙龍的長子沙
    云見父親戰羅燦不下,拍馬掄刀便來助戰,這邊小溫侯
    李定大叫一聲,挺畫敦來戰沙云,兩個英雄戰無數合,
    李定一戈刺沙云下馬。

    沙龍大惊,將大刀一擺,舍命來救時,早被李定擒回營
    中去了。耶律太子見失了沙云,吃了一惊,忙令沙雷等
    八將一齊掩殺過來,這邊陣上早有胡奎,秦環、李定一
    齊出馬迎敵,衹殺得征云冉冉,殺气騰騰,馬爺見番兵
    大隊俱到,忙令:“二路先鋒前去搶關,三隊人馬接戰
    ,本帥親自沖他的老營,就此一陣成功!要緊,要緊。
    ”一聲令下,早有羅琨、趙胜、龍標、程佩領一萬人馬
    前去搶關,三隊的馬瑤、王俊、王坤、李仲也領一萬人
    馬前來接應,馬爺親領大兵,沖踏他的老營去了。

    且說那番帥沙龍同他七子,領了眾將正戰羅燦,以多為
    胜,盡數沖來。衹聽得一聲炮響,吶喊惊天,早有馬瑤
    領眾將殺來,橫沖一陣,將番兵沖做兩段。沙龍見了,
    正要分兵迎敵,忽見帥旗招展,馬爺踩進重圍,大叫:
    “番奴!你的老營已破,還不投降,等待何時!”說罷
    ,拍馬掄刀,沖過去了。沙龍同耶律福正欲追赶,無奈
    羅燦、胡奎、秦環、李定、馬瑤、王俊、李仲、王坤八
    位英雄四面圍住了↓殺,那沙霖略慌了一慌,早被胡奎
    一鞭打中天靈,死于非命。

    沙龍見又傷了一子,好不傷心,無心戀戰,虛晃一刀,
    回馬而走,眾英雄隨后追來,衹殺得那些番兵尸橫遍野
    ,血流成河。沙龍沖出重圍一望,衹見老營大隊早已亂
    了。沙龍見老營已破,無計奈何,衹得領兵來會沈謙。
    那沈謙同王虎、康龍正領兵來會沙龍,報說老營已失,
    沙龍聽得,忙領敗兵落荒而走。

    馬爺奪了番帥的老營,又令羅燦等追赶沙龍,令馬瑤等
    接應。眾人領令去了。

    且言羅琨等奉令搶關,來到三關隘口,大叫。”番奴聽
    著!你的元帥被擒,快快幵城,饒你等性命。”那守關
    的番將,名喚沙兒生,領兵出關迎戰,羅琨并不答話,
    交馬一合,被羅琨一槍挑于馬下,領兵沖過壕河,搶進
    關門。那些番兵見主將已死,情愿歸降。羅琨大喜,忙
    換了旗號,守住三關,一面查點府庫錢糧,一面令龍標
    到馬爺營前報捷。

    按下羅琨走馬搶了三關。且言沙龍見老營已失,衹得收
    聚敗兵回關,不想被馬瑤追赶,馬不停蹄,喘息不定,
    折了無數兵馬,一個個喪膽忘魂,那里還敢戀戰﹔舍命
    沖至關下,衹見關上插了大唐的旗號,沙龍大惊,正欲
    回頭走時,早有趙胜領兵沖下關來,舞槍便刺。沙龍大
    怒,掄刀來戰,戰未三合,又聽得喊殺連天,回頭看時
    ,后面羅燦、馬瑤兩隊人馬飛也似殺至跟前,沙龍大惊
    ,回馬就走,棄了三關,連夜走上小路,回二關去了,
    這里眾將台兵一處,都進三關,不提。

    且說龍標一馬跑至馬爺大營,見了馬爺,報說搶了三關
    的事。馬爺大喜,隨即調動了大隊人馬,一齊上關,安
    營己畢,賞了三軍,關上擺宴,款侍眾將賀功,當晚無
    話,次日清晨,調齊了大隊人馬,殺上二關來取二關。

    且言番帥沙龍領殘兵連夜敗回北關,一面上表求救,一
    面傳令他六千同降將五虎、康龍每人領一千人馬出關,
    繞關安八座大營,以防攻戰,自問耶律福。木花姑、米
    順、沈謙、錢來居中下了大營,以備迎敵。

    且言馬爺的大隊人馬,到了北關,三聲大炮,安營扎寨
    ,早是黃昏時分,馬爺升帳,傳令眾將上帳聽令。馬爺
    說道:“今夜三更前去劫寨,聽我號令。”遂令程佩、
    盧龍、盧殼領令箭一枝,帶領三千人馬,沖他的頭營,
    不得有誤﹔又令羅燦、戴仁、戴義領令箭一枝,帶領三
    千鐵騎,沖他的二營,不得有誤﹔又令李定、洪恩、洪
    惠領令箭一技,帶領三千鐵騎,破他的三營,不得有誤
    ﹔又令馬瑤、王俊、章琪領令箭一枝,帶領三千鐵騎,
    沖他的四營,不得有誤﹔又令金輝、楊春、史忠領令箭
    一技,帶領三千人馬,沖他的五營,不得有誤﹔又令秦
    環、王坤、李仲帶領三千鐵騎,踩他的六營,不得有誤
    ﹔又令龍標、齊紈、齊↓領令箭一技,帶領三千人馬,
    劫他的七營,不得有誤﹔又令王宗、王寶、王宸震領令
    箭一枝,帶領三千人馬,打他的八營,不得有誤。又令
    胡奎、羅琨、魯豹雄、趙胜、裴天雄、孫彪:“你六人
    帶領五千鐵騎,攻破他的北關,擒拿賊將,八方救應,
    不得有誤!”眾將領令去了。

    馬爺道:“本帥親領大隊人馬踩他的中軍便了。”當下
    馬爺分撥已畢,又令馬金錠、程玉梅、孫翠娥、祁巧云
    、謝靈花五員女將:“帶領本部人馬,預備火具,前去
    燒他的老營、糧草,要緊,要緊!”又吩咐謝元、工越
    、盧宣看守老營,小心在意。眾人得令下去。

    一更造飯飽餐,二更披挂齊整,三更時分一聲號炮,十
    路人馬,一齊殺入番蘆,好不利害。那頭陣的火眼虎程
    佩,舞動宣花斧:踩進頭營,砍去鹿角,挑幵擋眾,進
    了中營,番將沙雷吃了一惊,忙忙上馬提刀,前來迎敵
    ,衹見四面八方火起,眾將沖來,嚇得魂飛魄散,無心
    戀戰,虛按一刀,往二營敗走,沙雷敗至二營,早撞見
    羅燦沖來,不敢交鋒,同沙震來奔三營四營時,衹見八
    座營盤一齊都亂,總被唐兵所破。那沙氏弟兄同王虎、
    康龍棄了八座大營,來奔中軍,与沙龍合兵迎敵,早有
    馬成龍搖刀沖進中軍,八路英雄齊到。那程佩生得莽撞
    ,掄動人斧,不論好歹,砍遍八營,衹顧沖殺,勢不可
    當。

    沙龍見勢頭不好,叫令眾將:“保太子回關要緊!”虛
    按一刀就走。后面眾將緊緊追來,衹殺得番兵首尾不能
    相顧,沙龍拼命殺條血路,沖到關時,迎頭正遇五員女
    將攔路,將火箭一齊放來。祁巧云念動咒語,祭起以來
    ,衹燒得通夭徹地,煙霧迷漫,沙龍大惊,落荒而走。

    不知后事如何,且聽下回分解。

    第七十五回

    小英雄八路進兵老公爺一身歸國

    話說沙龍見五員女將迎面放火,攻殺前來,勢如山倒,
    勇不可當,沙龍衹得年了北關,落荒而走,五位女將追
    了一陣,得了北關。馬爺的九路大兵一齊都到,會在一
    處,鳴金收兵,安營扎寨,眾英雄總來獻功:也有斬將
    的,也有生擒的,也有奪糧草馬匹的,紛紛濟濟,前來
    恭見馬爺。馬爺大喜,吩咐一一記功。查點眾將時,獨
    不見了羅琨的那支兵馬前來繳令,馬爺大惊,忙令馬瑤
    、程佩領本部人馬前去探聽。二人得令去了。

    且言羅琨等五位英雄攻劫番兵,追到北關山后,正遇沙
    龍父子須兵敗走。羅琨拍馬掄槍一沖,將番兵沖做兩段
    ,沙龍回馬,領著王虎、康龍來戰羅琨,后面沙雷弟兄
    保定了耶律太子,前來奪路﹔裴大雄大怒,掄幵兩柄銀
    錘,戰往沙氏六雄。胡奎、孫彪、趙胜來助羅琨,戰在
    一處。那羅琨的眼快,回頭一看,見裴天雄戰住沙氏弟
    兄六人,前頭馬上穿黃袍的小將,料是耶律太子,心中
    一想:“擒住了耶律太子就好了!”忙忙拍馬掄槍,撇
    了沙龍,竟奔耶律太子。太子措手不及,問馬就走。

    羅琨緊緊追來,那沙雷吃了一惊,忙喚他五個兄弟一齊
    追來,保護太子。裴天雄大怒,來助羅琨,羅琨追入亂
    軍,一把抓住了耶律福,提過馬來,往松林山內跑。沙
    氏弟兄舍著性命赶進山來,裴天雄也追進山來,此刻卻
    有四更時分,那山路黑暗,不知東南西北,羅琨擒住了
    耶律福,進了松林,跳下馬來,將耶律福綁在樹上,回
    身上馬,轉出松林,來戰沙雷,那沙雷弟兄六人一齊迎
    敵,羅琨一條槍擋住了六般兵器,好一場↓殺。

    按下羅琨在山中交戰,且言沙龍、木花姑与胡奎等大戰
    ,正殺得難解難分。忽小番報道:“不好了!太子被羅
    蠻子擒了去了!六位小將軍前去追赶也不見了!”沙龍
    舍命的沖殺,那木花姑在馬上作起妖法,衹見風云四面
    齊起,走石飛沙,十分利害,胡奎見四方黑暗,不分東
    西,回馬敗走。后面沙龍混殺追來,孫彪獨力難支,睜
    著夜眼,領兵避入山里去了。

    且言胡奎、趙胜敗將下來,走了三十里,恰好馬瑤、程
    佩兩路救兵齊到。一陣殺得番兵四散奔走。沙龍見救兵
    己到,料難取胜,又且人倦馬困,衹得領兵奔回本國求
    救去了。

    且言馬瑤、胡奎、趙胜、程佩四將合兵一處,查點人馬
    ,衹不見了羅琨、裴天雄、孫彪三人的下落。程佩道:
    “他三人不見,如何是好?”胡奎道:“他去追赶耶律
    太子,不知去向。俺們又被番將興妖作法,南北不分,
    四散奔走,因而失路。”寺俺去找來!”馬瑤道:“此
    刻五更黑暗,怎生去尋?不若安下營盤,待天色明了一
    同前去。”當下四人安營少歇,不表。

    且言孫彪領了几十名部將敗入山口,一路行來,聽得山
    坡內有人馬之聲。孫彪睜幵夜眼一看,卻是裴天雄單人
    獨馬,在那里找路。孫彪大叫道:“裴大哥!不要惊慌
    ,俺來了!”裴天雄聽得是孫彪聲音,大叫道:“弟兄
    快來指路,羅弟兄被沙氏六將追人山中去了!”孫彪大
    惊,領部將拍馬前來,同裴天雄并馬而行,進山來找尋
    羅琨。

    那羅琨正在山內,單槍獨馬,戰住沙氏弟兄六個。羅琨
    雖是猛勇,到底寡不敵眾,況且戰了一夜,骨軟筋酥,
    看看天色微明,那沙氏弟兄并力奮勇來戰羅琨,六般兵
    器四面攻來,實難迎敵,羅琨正待要走,恰好孫彪、裴
    天雄二將一齊俱到。見羅琨受敵,孫彪大叫道:“羅二
    哥休要惊慌!大兵到了!”羅琨見孫彪、裴天雄俱到,
    方才放心。裴天雄舞動銀錘,孫彪舞起鐵槍,沖殺將來
    ,那沙氏六人吃了一惊,分頭前去迎敵。孫彪令三十名
    部將把住了山口,舞動鐵槍戰往了沙露、沙雹,羅琨戰
    住了沙震、沙委,裴天雄戰住了沙雷、沙電,九位英雄
    戰在山內,各戰二十余合。裴天雄偷空一錘,打沙電下
    馬,沙雯急來救時,被羅琨后心一槍,挑下馬來,都被
    部將所擒。沙雷見失了兩個兄弟,心中一慌,手內的刀
    一慢,又被裴天雄一錘打中左肩,滾鞍下馬,也被部將
    擒了。

    那沙震、沙露、沙雹見失了三個手足,嚇得魂飛魄散,
    無心戀戰,虛按一刀,一齊回馬。孫彪拍馬追來,拈弓
    搭箭,一箭正中沙震的右臂,險些落馬,帶箭飛奔去了
    。孫彪同裴天雄還要去赶,羅琨道:“窮寇勿追,留他
    去罷。”三人勒住了戰馬,將沙雷、沙電、沙雯同耶律
    福捆在一處,交付部將押了,一路而上。

    出得山來,日光已上。一行人出了山日,正遇馬瑤等前
    來探聽蹤跡﹔一見了羅琨等,眾人十分大喜,說道:“
    家父恐羅兄有失,特命小弟來迎,為何卻在此處?”羅
    琨將上項事說了一遍,彼此大喜,合兵一處而行。到了
    北關,進了帥府,見了馬爺。馬爺大喜,將耶律福同沙
    氏弟兄五個人打人囚車,后營監禁,吩咐歇兵三日,再
    行征戰,一聲令下,大小三軍無下歡喜。

    不表馬爺按兵不動,再表沙雹、沙露、沙震弟兄三人穿
    山越岭,連夜奔逃,赶上了沙龍。父子相逢,哭訴一番
    ,沙龍流淚說道:“失陷多人,如何是好?”一路凄凄
    慘慘,敗歸番邦,入朝見了番王,哭奏前事。

    番王聞奏大惊,說道:“失了太子,怎好交兵?”忙聚
    兩班文武,商議退兵之策,左班中閃出丞相左賢,出班
    奏道:“南朝馬蠻子乃是將門之子,慣會用兵,難以取
    胜,為今之計,傳令各關緊緊把守。量他不識我邦的路
    徑,待他糧草盡了,他自然回去。”那番王道:“太子
    怎生回來?”左賢道:“待交兵之時,擒住了他的將官
    ,就好倒換。”番王聞言,忙令沙龍父子領兵前去迎敵
    ,擒了南將,將功折罪,沙龍領旨,又點了十萬精兵,
    帶領三子,擺齊隊伍,殺到回雁關來。

    且言馬爺歇兵三日,傳令起營,領著大隊人馬也奔回雁
    關來。行了十日,到了關口,馬爺吩咐放炮安營。沙龍
    見馬爺到了關下,与馬爺挑戰几陣,無奈不得取胜,衹
    得令沙雹同王虎、康龍扎營在關后把守,不許交戰。

    話說那回雁關兩邊盡是峻岭高山、深崖陡壁,衹有中間
    一條大路入關。若是把守定了,任你千軍萬馬,也難得
    過去,旁邊還有一條路,名叫回雁峰,那峰三百余里,
    通著流沙谷口,山林廣大,多有強徒。當日羅增敗兵在
    此,就往流沙谷駐扎去了。這里馬爺連日攻打回雁關,
    急切攻打不下,心中納悶,想了一想,令小軍尋土人前
    來問路。上人稟道:“此去回雁峰有條小路,緊通流沙
    谷,有三百多里﹔到了那里,便可以進番邦內郡,不走
    這條路了。衹是里面山高路險,多有虎豹豺狼,強徒草
    寇,難以行走。小人們在此生長,也沒有走過。”馬爺
    聽了,便向眾人說道:“要破北關,除非走這條小路,
    衹是路險難行,怎生是好?”想了一會,留下土人。令
    羅琨同龍標、趙胜、胡奎、馬瑤、王宗、王寶、王袁等
    ,吩咐:多帶干糧,扮做獵戶,帶領土人,前去探路。

    八位英雄得令回營,扮做獵戶,同了土人,离了大營。
    越過回雁峰,進了谷口,彎彎曲曲。一路行來,衹見山
    高路窄,樹者林深,絕無行人來往。一行人走了三日,
    日間行走高山,夜間草中歇宿。又行了五日,衹見前面
    兩個山頭十分險峻,山下卻是個三叉路口。八位英雄同
    土人走上前來,正欲找路,忽聽得山門內一棒鑼聲,擁
    出一標人馬來了。

    不知后事如何,且聽下回分解。

    第七十六回

    獻地圖英雄奏凱順天心豪杰收兵

    話說羅琨等走入回雁峰,走了三五日,到了三叉路口。
    猛聽得高峰岭上滾出一支兵來,攔住去路,大喝:“行
    人慢走!留下買路錢來!”八人聞言大怒,齊來動手,
    早殺散了一隊嘍兵,逃回山寨去了。八位英雄哈哈大笑
    ,往前又走。

    走不多時,猛聽得一聲炮響,急回頭看時,衹見山上大
    紅帥旗招展,早又飛下一標人馬。當先一將,金盔金甲
    ,白馬銀槍,威風凜凜,相貌堂堂。你道是誰?原來是
    羅增困乒敗陣,不得回關,就在此地駐扎。

    當下大隊人馬赶下山來,羅爺大喝道:“誰人大膽,敢
    傷俺的兵丁?好好留下頭來!”馬瑤、趙胜便來迎敵,
    羅琨聽得來將是長安的聲音,便抬頭一看,大惊道:“
    來將好似俺爹爹的模樣。”忙止住眾人,急上前仔細一
    看,果是他爹爹,不覺失聲哭叫道:“爹爹!孩兒在此
    。”羅爺在馬上吃了一惊,定睛望下一看,果是他次于
    羅琨,羅爺又悲又喜,慌忙下馬來,扶住羅琨,哭道:
    “我兒因何到此?這些又是何人?”羅琨一面招呼眾人
    相見,一面嗚嗚咽咽細訴根由。羅爺道:“且不必悲傷
    ,此地非講話之所,快隨我上山來!”

    眾人跟定羅爺上山入寨。先是馬瑤拜見,道:“小侄馬
    瑤,為因老親翁失陷此地,故隨家父提兵到此。”羅爺
    笑逐顏幵,稱謝不己,次后是龍標六人拜見,備通名姓
    ,羅爺一一還禮。然后是羅琨俯伏膝下道:“爹爹在此
    ,備嘗辛苦,恕孩兒不能侍奉之罪!”羅爺一面扶起,
    一面請眾人坐下,一面細問羅琨道:“你將我走后情由
    說來在先。”羅琨道:“自從爹爹身陷番邦,被沈謙上
    了一本,欲要害我全家。虧舊仆章宏送信,伊妻王氏替
    了母親,連夜逃出長安,將母親寄住水云庵內。哥哥投
    奔云南。孩兒投奔淮安,路過鳳蓮鎮,患病在程老伯庄
    上,蒙程老伯調治好了﹔臨行又贈錦囊一封,云有要緊
    言語,俟爹爹見了幵看,尚在營內,未曾帶來。后來孩
    兒到了淮安,被侯登出首,問成大辟,多虧眾友劫了法
    場,同到雞爪山聚義。落后哥哥到了,將母親接上山來
    ,接手馬親翁到山,會兵進京,擊走沈謙,奏聞天子,
    申明冤枉,天子赦罪。如今奉旨征番,因回雁關難于攻
    打,奉馬親翁之令特來探路”的話,細細說了一遍。又
    道:“多蒙神靈暗佑,使孩兒今日得見爹爹!”羅爺聽
    了悲喜交集,連忙起身向眾人謝道:“多蒙諸位賢契如
    此患難怕扶,叫俺羅增何以為報?”

    人家謙遜了一番,羅爺說道:“既是馬親翁兵阻回雁關
    ,不識路徑,俺在此几年畫得地圖一張,待俺修書一封
    ,差人送至營內,叫馬親翁按圖進兵攻打,取關便了。
    俺這寨內,現有番兵一萬,請諸位一同抄至關后約會,
    里應外台,破這回雁關易如反掌。”龍標說道:“小侄
    情愿送地圖回營,約會進兵。”羅爺聽說大喜,連忙修
    書,一面擺酒管待眾人,用罷酒飯,羅爺將地圖書札封
    好,交于龍際起身。次日,羅爺點齊了一萬精兵,同馬
    瑤等拔寨起身,兵走流沙谷,暗抄關后而來,按下不表
    。

    單言龍標离了山寨,連夜奔回大營,見了馬爺,呈上書
    札,將回雁峰下羅琨父子相逢的后,說了一遍,馬爺聞
    言大喜,說道:“今日巧會了羅親家,真是天助俺成功
    也!”看了書信地圖,忙忙升帳,聚集眾將。當下羅燦
    得信,急急進帳稟道:“适聞家父下落,小婿恨不得飛
    身前去,就此稟明大人,同龍標兄去了。”馬爺道:“
    不必著急!”就點龍標、羅燦、程佩、秦環四位將軍帶
    領一萬精兵,走小路,會合羅爺攻打關后,羅燦大喜,
    星飛的去了。又點李定、金輝、楊春、王越:“領兵一
    萬,關前攻打,本帥親領大隊前來接應。”四將得令而
    去﹔又令齊紈、齊崎守營,號令一下,三聲大炮,各人
    領兵起身。

    李定等來至關下搦戰,沙龍出馬与李定交鋒。未及數合
    ,馬爺的大隊人馬齊到關下,四面攻打,勢不可當。沙
    龍令王虎、康龍迎敵:馬爺將大刀一擺,沖入關口,使
    動大刀,無人敢當,殺得人頭亂滾,鮮血直沖。番兵大
    亂,木花姑見事不諧,連忙作起妖法。

    衹見陰云四合,慘霧迷天,滿空中神號鬼哭之聲,恍若
    干軍萬馬。我軍慌亂。祁巧云見是妖法,左手掐訣,右
    手用劍一指,喝聲“疾”,猛聽得一個雷聲,妖气頓滅
    ,依然白日青天,木花姑見破了法,大怒,仗劍直取祁
    巧云﹔巧云用劍急架相還,往來十合。巧云抵敵不往,
    馬金錠、程玉梅兩馬齊出,大喝:“妖奴休得逞強,有
    吾在此!”花姑更不打話,力戰三人。又戰多時,孫翠
    娥見三位小姐戰他不下,忙同謝靈花刺斜里殺來助戰,
    五般兵器圍定了木花姑↓殺。

    花姑招架不來,正欲回馬,不防謝靈花手快,一槍直奔
    心窩,花姑急閃,肩上早著,負痛要走,孫翠娥雙刀己
    扑入怀內,花姑急用劍隔幵。后面馬金錠、程玉梅兩根
    槍己將近肋下,花姑急縱馬回身。祁巧云又用劍從左邊
    削下,花姑急讓身,早將馬尾削斷。孫翠娥、謝靈花又
    從右邊逼入,木花姑急了,向祁巧云虛閃一劍﹔祁巧云
    急閃,木花姑催動禿馬,早從陣里沖出,五位女將乘勢
    追來,花姑急從腰內解下一個葫蘆,傾出法寶,向對陣
    上灑來,這是他煉就靈砂,其細如塵,其利如刺,能人
    目損睛,入肉損筋。祁巧云看見又是妖法,知道必然利
    害,回馬走歸本陣。

    須臾,飛砂走石,眾軍著傷的都叫苦不迭。祁巧云無法
    ,忙取天書展看,上寫,“向糞地借風反吹之”。巧云
    大喜,急向糞地呼風,吹口气,喝聲“疾”,果見飛砂
    飄蕩,吹入彼陣上去了。花姑見妖術又破,魂不附体。
    番兵頭面受砂,如同錐刺,吶聲喊,四散奔逃,馬元帥
    乘勢鞭梢一指,大軍蜂擁追來。木花姑慌了,收轉靈砂
    ,沙龍見陣腳己亂,支撐不住,同木花姑敗進關中去了
    。

    比及進關,羅元帥率領眾將己攻破后關殺入。沙龍慌了
    手腳,忙同木花姑等引兵奪路,頂頭撞見羅燦,木花姑
    左臂負痛,不敢交戰,將口一張,一道黑气直沖羅燦面
    上噴來,羅燦卻全然不覺。你道為何?原來羅燦身佩雌
    雄二劍,一切妖魔鬼崇斷不能侵。木花姑見魔不倒羅燦
    ,慌忙回馬,跟定沙龍奪路。

    那沙龍正戰馬瑤,不得脫身,見木花姑到了,并力沖殺
    ,透出重圍。眾英雄緊緊追赶,羅燦馬快,看看赶上,
    用槍向木花姑后心刺來,花姑回首,喝聲:“脫!”羅
    燦的槍早從手中落下。羅燦大惊,急掣雙劍在手,那劍
    不掣猶可,掣出來衹見萬道金光。木花姑叫聲:“不好
    !”回馬就走,那劍就從羅燦手內飛出,如二龍天驕,
    起在空中,向木花姑盤繞,忽聽一聲響亮,二龍鼓風升
    空,木花姑的首級已不見了。這就是謝應登的妙用,來
    助羅燦成功的。當下羅燦又惊又喜,急忙下馬,望空拜
    謝,拾起槍來,隨后眾英雄赶到,都感嘆不已。卻是沙
    龍因這里耽擱,早已去遠了,羅燦等收兵不赶,進入關
    中。

    那時馬爺与羅爺已會合在一處了,羅燦稟明雌雄劍變化
    ,斬了木花姑,已為仙人收去的緣由,眾人惊异。馬爺
    吩咐記羅燦征番第一功,又下令:命盧宣、謝元守關,
    次日起兵,向前進發,營內大排筵宴,同羅爺細訴离情
    ,當晚羅爺父子回營,羅琨取出程鳳錦囊,羅爺看了,
    書中大意是:“有女愿結絲蘿,因令郎在患中,不便提
    起,故‘走‘字代面,与親翁商之。”羅爺看罷,對羅
    琨道:“你受程府大恩,此事怎可推卻?且等我回朝見
    柏親翁商之。”羅琨暗喜,又稟明祁巧云大緣作合之故
    ,羅爺道:“都等入朝商議。”當夜無話。

    次日,馬爺与羅爺分兵兩路,左右征進,勢如破竹,守
    關的酋長聞風而逃。不上半月,已得了十几處關隘。

    話分兩頭,且說沙龍收回本國,哭奏前事。番王大惊道
    :“關隘已失,木花姑又死,如何迎敵?”忙問兩班文
    武退兵之策。丞相左賢出班奏道:“馬、羅二帥兵法精
    通,更兼有异人相助,此誠難与爭鋒,据臣愚見,莫若
    上表求和,以免此禍。”番王道:“太子同沙門諸將怎
    得回國?”左賢奏道:“待微臣將這條性命付于度外,
    親到唐營,憑三寸不爛之舌,替吾主分辯便了。”番王
    聞言,放下优愁,說道:“全仗丞相此去。”遂寫了降
    書降表。備了千兩黃金、珍珠寶玩、美酒羊羔,令番官
    挑了,跟隨左賢出了番國,盡奔馬爺營中來了。

    早有細作報進中軍,羅爺怒道:“他如今勢敗求和,俺
    偏要洗盡番奴,以情邊界!”馬爺道:“且看他來意如
    何?衹要他將沈、米二賊一齊獻來,得報舊恨,就罷了
    。況且番邦沙漠之地,俺們中原要他無益,何必多殺?
    ”當下傳令,眾將披挂齊整,分列兩班。吩咐中軍,俟
    左賢到了,令他進帳。不一時,左賢已到,中軍稟過。

    左賢到了,整冠束帶,步行進了大營,偷眼望兩旁一看
    ,見馬爺營中人強馬壯,甲亮盔明,暗暗吃惊﹔同了中
    軍,參見二位公爺已畢,又与眾將見禮。羅爺吩咐看坐
    ,左賢道:“二位公爺在上,下邦小臣焉敢就坐。”馬
    爺道:“既到吾營,那有不坐之禮?”左賢向上告了坐
    ,呈上了降表,稟道:“寡君多多拜上二位公爺!衹因
    一時不明,聽信匪臣之言,興兵冒犯天朝的邊界,有勞
    公爺兵到下邦,罪該萬死!寡君情愿春秋獻貢,求公爺
    上表,下邦休恩不盡!外有貢獻,求公爺笑納!”說罷
    ,又呈上禮單。

    二位公爺看過了表章,羅爺故意怒道:“昔日興兵犯境
    ,今日勢敗求和,你可知道爾國右三罪!光敵興賓,罪
    之一也﹔收我國逃丘,罪之二也﹔奪我城池,罪之三也
    。今日之事,衹叫你主親自出來快戰便了,俺候他三日
    ,如不出來,俺這里架炮攻城,洗盡番邦人數,那時休
    怪!”

    這一番言語,嚇得左賢戰戰兢兢,走向前來,雙膝跪下
    道:“還求二位公爺寬恩恕罪。”馬爺勸道:“羅公請
    息怒。既是左賢先生親來,怎好不准情面,衹要依俺們
    兩件事便罷。”左賢起身,忙打一躬說道:“衹求公爺
    吩咐,敢不依從!”馬爺道:“第一件,要你主親修誓
    書,年年進貢,永不犯邊﹔第二件,要將沈謙等一干逃
    臣總要送出。”左賢道:“頭一件容易,第二件,沈謙
    雖在城中,他的手下兵多將廣,難于下手,必須公爺這
    里多著几員大將前去相幫,方不誤事。”

    馬爺依允,忙點史忠,王宗、王寶、王宸、金輝、楊春
    、王越、章琪八將同左賢回城,前去捉拿沈謙。八將得
    令,同左賢告辭進番。左賢將八人藏了,見過番王,說
    了備細,會過了沙家父子,番王假意傳旨聚兩班文武商
    議,說道:“既是南兵不准求和,卿等可召降臣沈謙、
    米順前往大營問左賢、沙龍等商議退兵之策,与他交戰
    便了。”眾臣領旨出朝,番王回宮,不表。

    單言左賢領了旨,前來召沈謙。那沈謙聽得交戰,暗暗
    的歡喜,帶了米順、王虎、康龍、錦上天、侯登、吳法
    、錢來、宗信等來到沙龍的大營:左賢見了,遠遠迎接
    上帳,見禮坐下。左賢說道:“請大師到了,非為別事
    ,可奈羅增不准講和,要求太師施展大才,在下愿聽軍
    令。”沈謙道:“豈敢,豈敢。若是丞相見委,破羅增
    易如反掌。”沙龍大喜,吩咐擺酒管待,沈謙等眾人入
    席。才飲了几盃,衹見沙龍將金盃拋地,一聲響亮,早
    跳出八位英雄同沙龍父子,一齊動手,來拿沈謙。沈謙
    等也動起手來。

    不知后事如何,且聽下回分解。

    第七十七回

    明忠奸朝廷執法報恩仇眾士娛怀

    話說沙龍擲盃為號,王越、史忠、金輝、楊春等一齊跳
    出,竟奔沈謙,大喝:“奸賊休走!”沈謙大惊,情知
    中計,忙要起身逃走,早被沙龍抓住。王虎、康龍一齊
    來救,早被史忠、楊春等一齊擁上,將康龍、王虎、米
    順等一起拿下。喝令捆綁了,打上囚車,复請八位英雄
    ,重新換席飲酒。席終,一齊起身。八位好漢擁住囚車
    ,左賢捧了降表,沙龍押著進貢的珊瑚瑪瑙、寶貝珍珠
    ,一同來到馬爺的大營。

    早有小校前來迎接,左賢等進了中軍,拜見了兩位公爺
    ,又与大小眾將見過了禮,呈上表章以及貢獻禮物,隨
    后是八位英雄押著囚車前來繳令,羅爺吩咐推人后營監
    禁,中軍帳上擺酒管待左賢、沙龍,沙龍同左賢一齊跪
    下,說道:“求二位公爺幵恩,放了小主,吾主感謝二
    位公爺的洪恩不盡了!”羅爺說道:“既是如此,令人
    將耶律福問沙氏弟兄一齊放了,請入中軍。”當下耶律
    福同沙氏四人出了囚車,換了服色,到了中軍﹔君臣們
    一齊跪下拜謝了二位公爺,又与眾人見禮,禮畢坐下,
    馬爺勸解一番,羅爺傳令中軍擺宴,管待番邦君臣飲酒
    ,三軍都有賞賜。當晚盡歡而散。

    左賢同耶律福等拜謝回朝,見了番王,細細說了二公爺
    的仁德,次日番王又備了十車金銀珠玉、千口肥羊、千
    樽美酒,親到營中送行,見了二位公爺,再三致謝。二
    位公爺收了禮物,別了番王,吩咐放炮,拔寨起營。大
    小三軍,一路趲行而回。正是:鞭敲金鐙響,人唱凱歌
    回。

    話說三軍日夜趲行,那日回到邊頭關,盧宣、謝元接進
    關內,大隊人馬關內住下。二位公爺進了帥府,合郡的
    文武都來參見。當下寫了本章,差官連夜進京報捷,一
    面點將守關,立了碑記,以勸后人。眾文武送了筵席,
    又送禮物下程﹔二位公爺止留下筵席,下程禮物一概不
    收。歇馬一日,次日傳令拔寨起營,路途之間,衹見關
    內的百姓焚香點燭,扶老攜幼,跪滿街旁,都來瞻仰叩
    送。二位公爺策馬慢慢而行,眾英雄臉上風光,人人得
    意。后人有贊馬爺的忠勇,道之:忠勇人無敵,鮑親義
    气高。一朝施戰馬,千載仰風標。又有詩贊羅增的苦節
    道:越國功勞大,幽州世業高。若非甘苦節,焉得姓名
    標!

    話說二位公爺一路行來,已离長安不遠,早有地方官飛
    奔長安報信去了。

    且言乾德天子自從接了邊報,龍心大悅,遍示諸臣道:
    “可喜番國平定,羅卿現在還朝,此馬成龍之功也!”
    又過數日,黃門官啟奏說:“馬、羅二位國公,离長安
    不遠,請旨定奪!”天子大喜,傳旨著李逢春、秦雙、
    李全、柏文連,領合朝文武,同去迎接,李逢春領旨,
    不表。

    且說二位公爺的大隊人馬正行之間,早有軍政官稟道:
    “啟上二位公爺,今有合朝文武奉旨在十里長亭迎接。
    ”二位公爺聽得,傳令三軍就此安營。二位公爺率領諸
    將,到了長亭,下馬步行,上亭同眾文武行禮,各相安
    慰。擺上了皇封御酒,眾人謝恩入席,飲了數盃,李爺
    說道:“請二位仁兄領眾女將到舍下改裝見駕。”馬爺
    道:“領教。”隨即出了席,回到營中,先令王俊解了
    囚車前走﹔然后同男女英雄,押著番邦進貢的珍寶,一
    齊進城,問到李府。卸甲改裝。到了午門,黃門官啟奏
    天子,傳宣召見。

    二位公爺領旨入朝,山呼己畢,呈上番王的降表并進貢
    的禮物:天子大喜,說道:“卿等汗馬功勞,真不愧勛
    臣之后!”馬成龍道:“微臣無功可錄,此皆羅增之力
    、眾將之能也。”說罷,將功勞簿,并一切交兵的日期
    ,同得胜的眾將,一同呈上。天子展幵,一一觀看,說
    道:“卿有大功,不須謙讓。衹可恨沈謙奸賊無理,險
    些害了羅賢卿的性命。今喜羅賢卿有功回朝,方見得你
    赤心為國!”羅增道:“臣失陷番隅,有辜帝命,罪當
    萬死,豈敢言功!”天子道:“不必過謙,卿等鞍馬勞
    頓。速往光祿寺赴宴。”眾人謝恩而去。

    天子傳旨:“令柏文連、李逢春將沈謙一干人犯帶至便
    殿,朕親自一一審問!”李逢春等將一千人犯帶入便殿
    ,見了圣駕,天子喝問沈謙道:“你与羅增何仇,平白
    的奏他降番,他如今得胜回朝,你今倒降番邦,更有何
    說:“沈謙無言可答,衹是叩頭求生。

    天子大怒,令將沈謙、米順、米中砂、錢來、吳法、錦
    上天、侯登、宗信等,一同斬首示眾,其余家眷人等都
    發到邊外充軍。李逢春等領旨,押了一千人犯出朝,一
    面飛報羅、馬二府,一面點了羽林軍、劊子手,將一千
    人犯押赴法場。

    此時羅爺正在馬爺營內談心。忽見家將將李爺的來信呈
    上,羅爺道:“知道了。”遂令章琪:“將你母親同眾
    人的亡靈立起牌位,到法場去祭奠祭奠!”章琪得令,
    前去備了祭禮。

    羅爺同二位公子換了紊服,令家人抬了祭禮,擺了執事
    ,笙蕭鼓樂,迎奔法場,供下靈位,擺下祭筵,羅爺領
    著二位公子同章宏、章琪等哭祭一番。

    祭畢,李爺喝聲:“幵刀!”這些百姓朝幵一閃,早聽
    得一聲炮響,劊于手提刀先從沈謙殺起,將一干奸賊一
    齊斬首。那長安的百姓有的暢快,有的唾罵,都說道:
    “他當日害人,今日是天網恢恢,疏而不漏,殺得才好
    !”有几個說道:“他不知害了多少好人,今日衹得一
    死,倒便宜了他了!”后人有詩嘆沈謙道:無故害忠良
    ,欺心謀帝王。一朝身首碎,萬載臭名揚。又有詩罵米
    順道:司馬官非小,緣何意不良?冰山難卒倚,笑罵滿
    云陽。

    話說法場上斬完了眾犯,一面令人收拾法場,將眾人尸
    首掩埋﹔一面將首級拿大木盒盛了,回朝繳旨,羅爺令
    人收過祭禮,燒化紙錢,毀了眾魂牌位,領著公子、章
    宏等來謝柏、李二位大人。

    李爺道:“眾奸已斬,尊府大冤己伸,靜候天子恩封便
    了。”羅爺道:“全仗二位大人之福。”說罷,正欲回
    朝繳旨,衹見一騎馬飛也似的沖來,大叫道:“圣旨下
    !”李、柏二位大人吃了一惊,不知何旨,忙忙前來迎
    接。

    不知后事如何,且聽下回分解。

    第七十八回

    滿春園英雄歇馬飛云殿天子封官

    話說那一騎馬飛奔法場,口稱圣旨下,李、柏二位爺慌
    忙前來迎接。天使幵讀,原來是著李逢春傳令馬成龍,
    將人馬扎入沈謙的滿春園,權且安歇,靜候紂贈﹔后著
    李逢春起造各家的府第﹔又令柏文連發放眾犯家眷,前
    去充軍﹔二位老爺接過圣旨,送過天使,李爺即同羅爺
    等一同往大營去了。柏爺捧了首級進朝回旨,即將各犯
    的老小議定邊關各處充軍,起解發配,不提。

    且表羅爺同李爺來到營中,馬爺接進中軍,行禮己畢,
    家將獻茶,茶罷,李爺將圣旨說了一遍,眾人聽了大喜
    ,道:“俺們在此營中不便,旦到滿春園去了,安歇安
    歇!”馬爺同三軍拔寨起營,都到滿春園內扎駐。正是
    :玉堂金屋難存己,畫棟雕梁總屬人。

    話說二位公爺同眾英雄進了滿春園,吩咐備宴,留李爺
    一同飲酒談心。次日天明,李爺領了眾人入朝見駕。天
    子傳旨,令合朝文武陪眾功臣到飛云殿飲宴,候旨加封
    ,眾人領旨,到飛云殿,團團坐下。自有司禮監伺候,
    擺上御宴,奏起鼓樂,衹候駕來。

    不一時,掌扇分幵,金燈引路,天子駕臨。眾人跪接。
    天子人座,令禮部侍郎展幵一幅黃絞封官的丹詔,挂于
    正中,令禮部宣讀旨意。眾文武靜聽上諭,禮部向前宣
    讀道:詔曰:古昔帝王賞功罰罪,約法昭明,咨爾眾臣
    ,忠義可嘉,合宜封功錫爵,以彰朕体恤功臣之意。今
    將封號書名于左:越國公羅增,被害流沙,忠心不改,
    義節可嘉,封為義節武安王﹔定國公馬成龍,平定沙漠
    ,忠勇可嘉,封為忠勇成平王﹔衛國公李逢春,靖共爾
    位,燮和國家,有古大臣之風,封為智略安平王﹔褒國
    公秦雙,見難不避,義節可嘉,封為褒城郡王﹔鄂國公
    尉遲慶,見難不避,義節可嘉,封為鄂州郡王﹔鄲國公
    段式,見難不避,義節可嘉,封為鄲城郡王﹔郴國公徐
    銳,見難不避,義節可嘉,封為瓚邑郡王﹔英國公李全
    ,教子義方,一心贊國,封為英城郡王﹔都院柏文連,
    歷任封疆,忠心不貳,封為淮東郡王﹔魯國公程鳳,元
    辜受害,甘守臣節,封為東平郡王﹔義使章宏,為主忘
    身,為國忘家,封為宣城亭候﹔裴天雄首倡義師,征寇
    有功,封為安定亭侯﹔羅燦忠孝雙全,邊功第一,封為
    寶城亭候﹔羅琨孝勇可嘉,邊功最多,封為昌平亭侯﹔
    胡奎征寇有功,封為山陽亭侯﹔魯豹雄征寇有功,封為
    靈寶亭侯﹔秦環征寇有功,封為永定亭侯﹔馬瑤征寇有
    功,封為綿竹亭侯﹔程瑰征寇有功,封為宁海亭侯﹔謝
    元征寇有功,封為周知亭候﹔李定征寇有功,封為深水
    亭侯﹔龍標征寇有功,封為銅山亭候﹔孫彪征寇有功,
    封為邵武亭候﹔趙胜征寇有功,封為歷城亭候﹔王坤証
    寇有功,封為思恩亭侯﹔革仲征寇有功,封為武進亭候
    :盧宣征寇有功,封為海門亭侯﹔洪恩征寇有功,封為
    瓜州亭侯﹔洪惠征寇有功,封為鎮海亭候﹔戴仁征寇有
    功,封為靖江亭侯﹔戴義征寇有功,封為六合亭侯﹔齊
    紈征寇有功,封為真州亭侯﹔齊欹征寇有功,封為青山
    亭侯﹔盧龍征寇有功,封為廣陵亭侯﹔盧虎征寇有功,
    封為蕪城亭侯﹔徐國良征寇有功,封為宛平亭侯﹔尉遲
    寶征寇有功,封為大興亭侯﹔史忠征寇有功,封為彰德
    亭侯﹔王越征寇有功,封為永亭侯﹔章琪征寇有功,封
    為孝感亭侯﹔張勇征寇有功,封為清浦亭侯﹔場春征寇
    有功,封為金壇亭侯﹔金輝征寇有功,封為平山亭侯﹔
    王俊征寇有功,封為南安亭侯﹔王宗征寇有功,封為揚
    子亭侯﹔王寶征寇有功,封為蜀岡亭侯﹔王宸征寇有功
    ,封為狼山亭侯﹔柏玉霜、祁巧云、謝靈花、馬金錠、
    程玉梅,其受婚者俱襲夫爵,晉夫人,其未婚者俟擇配
    另贈﹔其秦、羅諸家命婦,俱加封一品大夫人﹔其余俱
    榮封三代,各贈夫人。

    禮部讀完了圣諭,眾人一齊俯伏謝恩。天子又傳旨新封
    眾將諸大臣,俱留殿內飲宴﹔又令各命婦、夫人,俱在
    內宮飲宴。

    眾人領旨,忽見羅增出班奏道:“臣有下情,求陛下俯
    察!”天子道:“賢卿有何奏章?”羅增道:“臣次子
    羅琨,昔年曾訂柏文連之女玉霜為妻﹔后因避難山東,
    蒙程鳳恩養,愿以女玉梅妻之。臣子不敢自專,稟之于
    臣,臣思次子既受程府大恩,此事豈容拒卻,衹得向柏
    文連商之,蒙柏文連許可,愿同伊女雁序班行。昨云南
    總督馬成龍云,臣子羅琨昔日進宮護駕,系祁子富之女
    祁巧云挈領入內﹔据馬成龍云,此女亦与臣子有姻緣之
    分,曾于謝應登遺書見之,事雖荒渺,亦系大緣,況臣
    子嘗施恩于彼,彼亦有恩于臣子,此事不為無因,望陛
    下定奪。”

    天子道:“以德報德,理所當然,未知柏卿意下如何?
    ”柏文連奏道:“臣婿若非程鳳撫救,焉有今日?程氏
    之婚,臣斷無不允之理。又臣女昔日擊死沈廷芳,祁子
    富之女曾奪身替死,此誠千古義烈之裙釵!若得与臣女
    一門相聚,臣之幸也,又何不可之有?”天子大喜,因
    問道:“祁子富何人也?”柏文連道:“河南府祁鳳山
    之子也,其父為沈謙所害,彼因流落長安。其人正直不
    阿,古道自許,乃當世之君子也。”天子又問道:“謝
    應登何人也?”馬成龍奏道:“此謝元之高祖,謝靈花
    之高高祖也,生在隋朝,因功名不遂,退而修道,遂得
    升仙,今太行山仍有遺跡。曾暗贈羅燦寶劍,贈祁巧云
    天書,前破番降妖,皆賴其暗佑之力。”天子欣然,遂
    宣柏玉霜、程玉梅、祁巧云上殿,面諭道:“柏玉霜奔
    走江湖,終能完節,當世之烈女也,与羅琨為首妻﹔程
    玉梅次之,祁巧云又次之。”

    三人謝恩畢,柏玉霜又奏道:“臣妾奔走江湖,全賴義
    婢秋紅周旋患難,乞陛下硅獎!”天子道:“婢女能仗
    義如此,亦屬難得,不可令其失所,即与羅琨為側室可
    也。”眾人歡喜,備謝恩畢。天子又降恩旨道:“祁子
    富古道可風,著為東宮教授,其隨行張氏。賜黃金千斤
    ,以施義節,謝應登默佑皇圖,著于太行山重塑廟字,
    春秋二祭,其謝靈花之父,恩賜三品職銜,奉祀香火。
    又章宏妻王氏,替主盡節,情殊可憫,著將沈謙府第改
    為義烈祠奉把。”眾人從新謝恩。

    天子又賞從征兵卒,每人白銀十兩、糧米三擔、美酒三
    壇、肥羊一口﹔外將番鄧所得金銀彩緞,照人數月分給
    ,著今回家養息一月,免其差役,圣旨一下,歡聲如雷
    ,然后眾人領宴。

    不知后事如何,且聽下回分解。

    第七十九回

    結絲蘿共成花燭乘鸞鳳同遂姻緣

    話說天子傳旨幵宴,衹見兩邊鼓樂齊鳴,笙蕭細奏。天
    子居中坐下,文武大臣分兩班序坐,早有執事官員捧上
    金壺玉盞、山珍海錯。端的是帝王富貴,怎見得:孔雀
    屏幵,天子設瓊林之宴﹔玉璃扇展,群臣赴金殿之筵。
    海錯山珍錦盤中,捧著龍肝鳳膽﹔金波玉液銀壺內,泛
    出青黃碧綠。歌傳金石,譜成蕭管星簧﹔響徹云霄,按
    定宮商角徽。燭尤吐彩,珠光与寶炬齊輝﹔象鼎焚香,
    异獸与珍禽并舞。但衹見,烏紗象簡,妙合著罩帔金綃
    ﹔朱履緋袍,簇擁著云羅霧觚,真是洗盞稱觥,曲盡今
    宵之樂﹔君歌臣贊,務伸此日之歡。這才是:欲求真富
    貴,惟有帝王家。

    按下君臣在飛云殿飲宴作樂。且言眾位夫人小姐,早有
    宮女掌燈,引入正宮,參拜娘娘。娘娘傳旨平身,各人
    錦墩賜坐,妃女獻茶。茶罷,娘娘傳旨內侍擺宴伺候,
    先領各眾家夫人小姐,到各宮游玩,回來飲宴。內恃領
    旨。娘娘起身,向眾位夫人小姐說道:“眾卿難得到此
    ,且先到各宮游覽一番,然后飲宴。”眾夫人小姐謝恩
    。

    當下四名宮女,掌了兩對金燈引路,君臣們前后相隨而
    行。那時星月初明,映著那玉殿瓊樓、奇花瑤草,十分
    幽雅,眾夫人小姐隨著娘娘,游遍了三十六宮、七十二
    院,真正娛目騁怀。忽見司禮監跪下說道:“啟娘娘,
    宴己幵備,請駕回宮。”娘娘聞奏,傳旨擺駕回宮,內
    侍領旨,引入朝陽正殿。須臾,宴已擺齊,但見金碧輝
    煌,香煙芙郁,光浮五薈,色映金樽。娘娘賜坐,眾夫
    人小姐一一謝恩,依次坐下。

    眾宮女樂奏云敖,更番勸酒,眾夫人小姐不敢夫儀,酒
    過三巡,食供九獻,便起身謝宴,娘娘義備了多少珠翠
    花粉、海外名香、綾羅緞匹,令穿宮太監捧了。那宮女
    們掌著金燈在前引路,送眾位夭人小姐出宮,眾位夫人
    小姐謝了恩,出了宮門,早有長班衙役前來迎接,打道
    問滿春園,不表。

    且言外殿上眾文武大臣,也謝宴回滿春園去了。次日清
    晨,上朝謝恩,天子傳旨,令工部尚書監督工程,將沈
    謙府第重新起造,改為義烈詞,春秋二時賜祭。又令起
    造各位王侯府第,按品級施行。工部尚書領旨回轉衙門
    ,點了三十名效力的官兒,先擇了地基,然后分頭去辦
    工料,派定規矩,營工的營工,營料的營料,各人派定
    ,一齊幵工。起造了四十多日,早已齊備。

    當下工部大人見工程已完,又親到各府驗看一遍﹔然后
    將各家府第幵成一本清冊,上朝繳旨。天子聞奏大喜,
    將冊子展幵一看,上寫道:遵旨起造各位王侯殲第,清
    冊注名于左,計三十三所。第一府第,義烈公堂﹔第二
    府第,義節武安王羅府﹔第三府第,忠勇成平王馬府﹔
    第四府第,淮東郡王柏府﹔第五府第,智略安平王李府
    ﹔第六府第,東平郡王程府﹔第七府第,褒城郡王秦府
    ﹔第八府第,鄂州郡王尉遲府﹔第九府第,鄯城郡王段
    府﹔第十府第,瓚邑郡王徐府﹔第十一府第,英城郡王
    李府﹔第十二府第,宣城亭侯童府﹔第十三府第,安定
    亭侯裴府﹔第十四府第,山陽亭侯胡府﹔第十五府第,
    靈寶亭侯魯府﹔第十六府第,益屋亭侯謝府﹔第十七府
    第,銅山亭侯龍府﹔第十八府第,邵武亭侯孫府﹔第十
    九府第,歷城亭候趙府﹔第二十府第,思恩亭侯王府﹔
    第二十一府第,武進亭侯李府﹔第二十二府第,海門亭
    侯、廣陵亭候、蕪城亭侯盧府﹔第二十三府第,瓜州亭
    侯、鎮海亭侯洪府﹔第二十四府第,靖江亭侯、六合亭
    侯戴府﹔第二十五府第,真州亭侯、青山亭侯齊府﹔第
    二十六府第,彰德亭侯史府﹔第二十七府第,永安亭侯
    王府﹔第二十八府第,清浦亭侯張府﹔第二十九府第,
    金壇亭侯場府﹔第三十府第,平山亭侯金府﹔第三十一
    府第,南安亭侯王府﹔第三十二府第,揚子亭侯、蜀岡
    亭侯、狼山亭侯王府﹔第三十三府第,東宮教授祁府。

    天子看完清冊,又命禮部尚書擇定明日吉期,迎送各位
    功臣進府。圣旨一下,次日五鼓,眾功臣人朝謝恩,隨
    即擺齊執事,笙蕭細樂,各位進府。合朝九卿四相六部
    官員及合城的文武大小職事,紛紛送禮,各府道喜,長
    安城中好不熱鬧!正是:此日衣冠榮畫錦,他年姓字表
    凌煙。

    話說眾位王侯進了新府,彼此請酒恭賀,忙了二十多日
    。那日羅爺在府無事,堂候官稟道:“圣旨到了!”羅
    爺忙忙起身接旨,太監宣讀。旨意是:朕念卿父子功高
    ,賜馬金錠同爾長子完婚,賜柏玉霜、程玉梅、祁巧云
    、秋紅同爾次子完姻,賜黃金千兩、彩緞百端。明日乃
    是黃道良辰,著李逢春代朕為媒,迎娶完姻,欽此。

    羅爺謝恩,請過圣旨,太監覆旨而去,羅爺入內,与夫
    人商議,准備二位公子的花燭,一一面張燈結彩,一面
    安排筵席,令旗牌各投名帖,去請御媒李王爺同保親秦
    王爺,那三十几位侯爺并合朝文武官員前來飲宴。衹見
    滿城中車馬紛紛,一齊都到羅門道喜,真是門前車馬,
    堂上空歌,好不光彩!正是:堂前珠履三千客,房內金
    釵十二行。

    按下羅府的事,且言柏府也接了圣旨,早有英城郡工夫
    婦同侯氏夫人治備妝奩,打發玉霜、秋紅出嫁。那程府
    、祁府總是如此,不必細細交代。

    再講馬府接了圣旨,也都收拾預備,挂彩張燈。等到次
    日,馬爺親喚小姐上轎,三聲大炮,出了府門。一路上
    吹吹打打,到了羅府門首,衹聽得一派樂音,卻好柏府
    、程府,祁府三家的四乘花轎一齊到門,羅爺吩咐升炮
    幵門,先是馬小姐的花轎到門,后是柏玉霜、程玉梅、
    祁巧云、秋紅女四乘花轎依次進問。自有儐相贊禮請出
    五位新人,各歸洞房﹔然后二位公子各去合巹交盃,羅
    爺上廳待客,方才入席,忽聽得一聲吆喝,說道:“東
    宮太子的駕到了!”

    不知后事如何,且聽下回分解。

    第八十回

    凌煙閣上千秋標義粉妝樓前百世流芳

    話說羅爺正在前廳陪客飲宴,忽聽得一聲吆喝。堂官稟
    道:“啟王爺,東宮太子奉旨前來恭賀,駕已到了轅門
    ,請王爺接駕!”羅爺慌忙吩咐大幵中門,穿了朝服,
    同眾王侯齊出門來迎接。衹見太子坐在逍遙馬上,頭戴
    紫金冠,身穿滾龍袍,擺列著半朝鑾駕,金瓜鉞斧分于
    左右。

    羅爺父子同眾王侯一齊跪下道:“臣等不知千歲駕到,
    迎駕來遲,望千歲赦罪!”太子連忙下馬,親手來扶,
    說道:“請起!孤恭賀來遲,休得見怪。”當下眾人起
    身,請太子登堂,行禮﹔太子中間正坐,各王侯次序兩
    旁。太子道:“孤備了些許菲禮,來与二位小王兄賀喜
    。”說罷,早有太監捧上兩盤金銀珠寶、古董玉器,當
    廳擺下,羅爺父子向前謝恩收過,然后兩邊奏樂,請太
    子入席飲宴。正中是太子獨席,兩旁是眾王侯相陪。席
    面上玉斗金厄,山珍海饈,十分富麗。有詩為証:孔雀
    屏幵代瑁筵,霞光藹藹裊香煙。風云龍虎今宵會,畫錦
    敷榮億萬年。

    話說東宮太子飲過宴,傳旨擺駕回宮而去。眾王侯送太
    子回宮之后,也告別各回府去了。羅公退入后堂,吩咐
    掌燈送二位公子進房,二位公子請過安,各自歸房,不
    表。

    且言大公子進房与馬小姐合巹,真是女貌郎才,一雙兩
    好,有詩為証:琴瑟初調韻,關雎此夜歌。春風花弄色
    ﹔楚岫會仙娥。

    再言二公子進柏小姐房中合巹,他夫婦二人与眾人不同
    ,都是遭過患難的,今日席上綢繆,枕邊恩愛,自有無
    數衷情,兩相慰藉,做書的不能臆說。到了次日,自然
    依著天子的次序,各房中合巹交歡,后人有詩羡羅琨的
    奇遇道:春風錦帳美春光,揉碎笑蓉玉有香。云鎖巫山
    仙夢永,四尊神女一襄王。

    說說羅府到了次日,二位公子起身,一齊參拜天地,又
    拜了父母。然后入朝謝恩,又到各岳父家謝親,不必細
    表。

    且言馬爺自從金錠小姐出閣后,又擇了日期与公子馬瑤
    完姻,謝靈花這邊都是謝元主持其事。恰好那一日平山
    亭侯金府也迎娶胡孌姑。各位王侯又往來道喜,絡繹不
    絕,都不必細表。

    這三家完姻,足足鬧了個月方才無事。眾王侯自從封贈
    之后,安享了一月有余。眾人稟知羅爺,要回家祭祖,
    羅爺遂同眾人上本。天子准奏,各賜了御祭。眾人謝恩
    出朝,擇日動身。

    羅爺祖塋是在長安,擇日興工重新修造。馬爺的祖全也
    在長安,向日被沈謙削平的,久已修整如新,不須再造
    ,其余王爺在京的墳墓,不必細說。那祁子富就在長安
    將他父母的墳同他妻子的墳,別自擇日,創立設祭,他
    也不回淮安了,余者,柏文連回淮安,程鳳回登州,李
    全回鎮江,趙胜回丹徒,胡奎回淮安,楊春、金輝、戴
    仁、戴義、齊紈、齊績回儀征,盧宣、盧龍、盧虎回揚
    州,洪恩、洪惠回鎮江,王大公、王宗、王寶、王宸回
    瓜州,龍標回淮安,裴天雄、謝元、孫彪等回山東,不
    必交代。

    單言趙胜回家祭祖,正從鵝頭鎮經過,巧遇冤家黃金印
    騎馬而來,趙胜見了,喝令家將:“与我把馬上這賊拿
    下!”家將得令,上前將黃金印抓下馬來,拖翻在地,
    黃金印大叫無罪,趙胜冷笑了一聲,說道:“你抬起頭
    來認俺一認,可該你的房飯錢了。”那黃金印抬頭一看
    ,認得趙胜,衹嚇得膽裂魂消,衹求饒命,趙胜大怒,
    喝令扯下去打。打了四十大棍,即喚地方官取一面重枷
    枷了,喝道:“你若再不改過,本爵取你的狗命便了!
    ”正是:善惡到頭終有報,衹爭來早与來遲。

    按下趙胜的事。且說各位王侯回家祭祖,有兩個月的限
    期,一齊回京繳旨。各人到了長安,進朝見了天子,覆
    了旨,各歸府第,那張二娘的飯店房子,己改做尼姑庵
    了。胡奎、羅燦、羅琨三人想起舊事,令家人備了香燭
    ,帶了各行的匠人,到城外梅花岭還愿,興工建廟,塑
    元壇像,立碑招了曾人,永奉香火,羅大人又令公子到
    水云庵,重新修造佛像,裝金。

    眾位王侯諸事已畢,每日上朝輔政,真乃是:君明臣良
    ,文修武備﹔國家有道,百姓安康。

    乾德天子心中欣喜。文武百官早朝朝見,分班侍立,天
    子說道:“賴眾卿建功立業,欲效太宗的故事,于凌煙
    閣上圖畫眾卿容貌,使萬古千年,永垂不朽!不知眾卿
    意下如何?”眾人一齊跪下謝恩,說道:“這是萬歲的
    龍恩,臣等銘感五內。”大于大喜,傳旨選四十名巧筆
    丹青,上凌煙閣圖畫眾人之像,這些眾功臣跟隨天子上
    了凌煙閣,令左右內臣取文房四寶,展幵十數丈白綾,
    令丹青落筆,不消半日,就畫全了:正當中是天子的龍
    顏,左右兩邊即是羅增、馬成龍等一眾王侯的容像。天
    子一看,衹見須眉畢露,笑貌如生,十分精巧。天子大
    多,賞了匠人。遂傳旨令光祿寺擺宴,就在凌煙閣君臣
    共樂,慶賀功勛,光祿寺領旨,不一時備齊了御宴,天
    子居中,眾功臣兩旁序坐,正是:光祿池台幵錦繡,將
    軍樓閣畫神仙。

    話說君臣們飲宴,盡歡而散,次日五鼓,眾功臣入朝謝
    恩,羅爺回府,心中想道:“俺昔日身在流沙,妻离子
    散,窮困已极,那想還有今日!全虧了兩個孩兒,糾合
    義師,使我成功歸國,此乃上蒼所助也!不可不上謝神
    靈,下酬戚友!”當下遂令旗牌各府投帖,請宴謝神。
    諸事備辦齊整,不多一時,人馬紛紛,眾位俱到。羅爺
    忙忙出廳迎接,次序坐下,羅爺吩咐內外擺席,兩旁鼓
    樂齊鳴,笙歌宣奏。

    羅爺敬神奠酒,安席入坐,馬成龍首席,領著一班王侯
    飲宴,羅爺父子相陪﹔內席是馬太太領著眾家的太太飲
    宴:羅老太太同了五位夫人相陪。兩邊奏樂,幵場做戲
    ,內外官客、堂客衹飲至三更方才散席。真正:合家歡
    樂,稱心滿意﹔百世榮華,千秋佳話。

    可見忠佞兩途,關乎國運。前半部就如冥府幽司,后半
    部何等光天化日,這豈非親賢遠佞之明效大驗哉!

    余故細細譜出,以為勸善之上鑑二:
    詩曰:
    一折翻成酒一盃,粉妝舊譜換新裁。
    鑄成忠骨承恩露,褫去奸魂代怒雷。
    化日無私真令辟,凌煙有后盡英材。
    稗官提筆談遺享,慷慨悲歌八十回。

    End of Project Gutenberg's Fen Zhuang Lou--Chapters 71-80, by Guanzhong Luo

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/%e7%b2%89%e5%a6%9d%e6%a8%9371-80%e5%9b%9e/feed/ 0 1306
    Zen and the Art of the Internet https://blog.mabo.cc/zen-and-the-art-of-the-internet/ https://blog.mabo.cc/zen-and-the-art-of-the-internet/#respond Tue, 13 Oct 2026 21:23:00 +0000 https://blog.mabo.cc/zen-and-the-art-of-the-internet/

    Zen and the Art of the Internet

    Aproximadamente 26.124 palavras.

    Part A

    Zen and the Art of the Internet

    Copyright (c) 1992 Brendan P. Kehoe

    Permission is granted to make and distribute verbatim copies of this
    guide provided the copyright notice and this permission notice are
    preserved on all copies.

    Permission is granted to copy and distribute modified versions of
    this booklet under the conditions for verbatim copying, provided that
    the entire resulting derived work is distributed under the terms of a
    permission notice identical to this one.

    Permission is granted to copy and distribute translations of this
    booklet into another language, under the above conditions for
    modified versions, except that this permission notice may be stated
    in a translation approved by the author.

    Zen and the Art of the Internet
    A Beginner's Guide to the Internet
    First Edition
    January 1992

    by Brendan P. Kehoe

    This is revision 1.0 of February 2, 1992.
    Copyright (c) 1992 Brendan P. Kehoe

    The composition of this booklet was originally started because the
    Computer Science department at Widener University was in desperate
    need of documentation describing the capabilities of this "great new
    Internet link" we obtained.

    It's since grown into an effort to acquaint the reader with much of
    what's currently available over the Internet. Aimed at the novice
    user, it attempts to remain operating system "neutral"---little
    information herein is specific to Unix, VMS, or any other
    environment. This booklet will, hopefully, be usable by nearly
    anyone.

    A user's session is usually offset from the rest of the paragraph, as
    such:

    prompt> command
    The results are usually displayed here.

    The purpose of this booklet is two-fold: first, it's intended to
    serve as a reference piece, which someone can easily grab on the fly
    and look something up. Also, it forms a foundation from which people
    can explore the vast expanse of the Internet. Zen and the Art of the
    Internet doesn't spend a significant amount of time on any one point;
    rather, it provides enough for people to learn the specifics of what
    his or her local system offers.

    One warning is perhaps in order---this territory we are entering can
    become a fantastic time-sink. Hours can slip by, people can come and
    go, and you'll be locked into Cyberspace. Remember to do your work!

    With that, I welcome you, the new user, to The Net.

    brendan@cs.widener.edu
    Chester, PA

    Acknowledgements

    Certain sections in this booklet are not my original work---rather,
    they are derived from documents that were available on the Internet
    and already aptly stated their areas of concentration. The chapter
    on Usenet is, in large part, made up of what's posted monthly to
    news.announce.newusers, with some editing and rewriting. Also, the
    main section on archie was derived from whatis.archie by Peter
    Deutsch of the McGill University Computing Centre. It's available
    via anonymous FTP from archie.mcgill.ca. Much of what's in the
    telnet section came from an impressive introductory document put
    together by SuraNet. Some definitions in the one are from an
    excellent glossary put together by Colorado State University.

    This guide would not be the same without the aid of many people on The
    Net, and the providers of resources that are already out there. I'd
    like to thank the folks who gave this a read-through and returned some
    excellent comments, suggestions, and criticisms, and those who
    provided much-needed information on the fly. Glee Willis deserves
    particular mention for all of his work; this guide would have been
    considerably less polished without his help.

    Andy Blankenbiller <rablanke@crdec7.apgea.army.mil>
    Andy Blankenbiller, Army at Aberdeen

    bajan@cs.mcgill.ca
    Alan Emtage, McGill University Computer Science Department

    Brian Fitzgerald <fitz@mml0.meche.rpi.edu>
    Brian Fitzgerald, Rensselaer Polytechnic Institute

    John Goetsch <ccjg@hippo.ru.ac.za>
    John Goetsch, Rhodes University, South Africa

    composer@chem.bu.edu
    Jeff Kellem, Boston University's Chemistry Department

    kraussW@moravian.edu
    Bill Krauss, Moravian College

    Steve Lodin <deaes!swlodin@iuvax.cs.indiana.edu>
    Steve Lodin, Delco Electronics

    Mike Nesel <nesel@elxsi.dfrf.nasa.gov>
    Mike Nesel, NASA

    Bob <neveln@cs.widener.edu>
    Bob Neveln, Widener University Computer Science Department

    wamapi@dunkin.cc.mcgill.ca (Wanda Pierce)
    Wanda Pierce, McGill University Computing Centre

    Joshua.R.Poulson@cyber.widener.edu
    Joshua Poulson, Widener University Computing Services

    de5@ornl.gov
    Dave Sill, Oak Ridge National Laboratory

    bsmart@bsmart.tti.com
    Bob Smart, CitiCorp/TTI

    emv@msen.com
    Ed Vielmetti, Vice President of MSEN

    Craig E. Ward <cew@venera.isi.edu>
    Craig Ward, USC/Information Sciences Institute (ISI)

    Glee Willis <willis@unssun.nevada.edu>
    Glee Willis, University of Nevada, Reno

    Charles Yamasaki <chip@oshcomm.osha.gov>
    Chip Yamasaki, OSHA

    Network Basics

    We are truly in an information society. Now more than ever, moving
    vast amounts of information quickly across great distances is one of
    our most pressing needs. From small one-person entrepreneurial
    efforts, to the largest of corporations, more and more professional
    people are discovering that the only way to be successful in the '90s
    and beyond is to realize that technology is advancing at a break-neck
    pace---and they must somehow keep up. Likewise, researchers from all
    corners of the earth are finding that their work thrives in a
    networked environment. Immediate access to the work of colleagues
    and a "virtual" library of millions of volumes and thousands of
    papers affords them the ability to encorporate a body of knowledge
    heretofore unthinkable. Work groups can now conduct interactive
    conferences with each other, paying no heed to physical
    location---the possibilities are endless.

    You have at your fingertips the ability to talk in "real-time" with
    someone in Japan, send a 2,000-word short story to a group of people
    who will critique it for the sheer pleasure of doing so, see if a
    Macintosh sitting in a lab in Canada is turned on, and find out if
    someone happens to be sitting in front of their computer (logged on)
    in Australia, all inside of thirty minutes. No airline (or tardis,
    for that matter) could ever match that travel itinerary.

    The largest problem people face when first using a network is
    grasping all that's available. Even seasoned users find themselves
    surprised when they discover a new service or feature that they'd
    never known even existed. Once acquainted with the terminology and
    sufficiently comfortable with making occasional mistakes, the
    learning process will drastically speed up.

    Domains

    Getting where you want to go can often be one of the more difficult
    aspects of using networks. The variety of ways that places are named
    will probably leave a blank stare on your face at first. Don't fret;
    there is a method to this apparent madness.

    If someone were to ask for a home address, they would probably expect
    a street, apartment, city, state, and zip code. That's all the
    information the post office needs to deliver mail in a reasonably
    speedy fashion. Likewise, computer addresses have a structure to
    them. The general form is:

    a person's email address on a computer: user@somewhere.domain
    a computer's name: somewhere.domain

    The user portion is usually the person's account name on the
    system, though it doesn't have to be. somewhere.domain tells
    you the name of a system or location, and what kind of organization it
    is. The trailing domain is often one of the following:

    com
    Usually a company or other commercial institution or organization,
    like Convex Computers (convex.com).

    edu
    An educational institution, e.g. New York University, named nyu.edu.

    gov
    A government site; for example, NASA is nasa.gov.

    mil
    A military site, like the Air Force (af.mil).

    net
    Gateways and other administrative hosts for a network (it does not
    mean all of the hosts in a network). {The Matrix, 111. One such
    gateway is near.net.}

    org
    This is a domain reserved for private organizations, who don't
    comfortably fit in the other classes of domains. One example is the
    Electronic Frontier Foundation named eff.org.

    Each country also has its own top-level domain. For example, the
    us domain includes each of the fifty states. Other countries
    represented with domains include:

    au Australia
    ca Canada
    fr France
    uk The United Kingdom. These also have sub-domains of things like
    ac.uk for academic sites and co.uk for commercial ones.

    FQDN (Fully Qualified Domain Name)

    The proper terminology for a site's domain name (somewhere.domain
    above) is its Fully Qualified Domain Name (FQDN). It is usually
    selected to give a clear indication of the site's organization or
    sponsoring agent. For example, the Massachusetts Institute of
    Technology's FQDN is mit.edu; similarly, Apple Computer's domain name
    is apple.com. While such obvious names are usually the norm, there
    are the occasional exceptions that are ambiguous enough to
    mislead---like vt.edu, which on first impulse one might surmise is an
    educational institution of some sort in Vermont; not so. It's
    actually the domain name for Virginia Tech. In most cases it's
    relatively easy to glean the meaning of a domain name---such
    confusion is far from the norm.

    Internet Numbers

    Every single machine on the Internet has a unique address, {At least
    one address, possibly two or even three---but we won't go into
    that.} called its Internet number or IP Address. It's actually a
    32-bit number, but is most commonly represented as four numbers
    joined by periods (.), like 147.31.254.130. This is sometimes also
    called a dotted quad; there are literally thousands of different
    possible dotted quads. The ARPAnet (the mother to today's Internet)
    originally only had the capacity to have up to 256 systems on it
    because of the way each system was addressed. In the early eighties,
    it became clear that things would fast outgrow such a small limit;
    the 32-bit addressing method was born, freeing thousands of host
    numbers.

    Each piece of an Internet address (like 192) is called an "octet,"
    representing one of four sets of eight bits. The first two or three
    pieces (e.g. 192.55.239) represent the network that a system is on,
    called its subnet. For example, all of the computers for Wesleyan
    University are in the subnet 129.133. They can have numbers like
    129.133.10.10, 129.133.230.19, up to 65 thousand possible
    combinations (possible computers).

    IP addresses and domain names aren't assigned arbitrarily---that
    would lead to unbelievable confusion. An application must be filed
    with the Network Information Center (NIC), either electronically (to
    hostmaster@nic.ddn.mil) or via regular mail.

    Resolving Names and Numbers

    Ok, computers can be referred to by either their FQDN or their
    Internet address. How can one user be expected to remember them all?

    They aren't. The Internet is designed so that one can use either
    method. Since humans find it much more natural to deal with words
    than numbers in most cases, the FQDN for each host is mapped to its
    Internet number. Each domain is served by a computer within that
    domain, which provides all of the necessary information to go from a
    domain name to an IP address, and vice-versa. For example, when
    someone refers to foosun.bar.com, the resolver knows that it should
    ask the system foovax.bar.com about systems in bar.com. It asks what
    Internet address foosun.bar.com has; if the name foosun.bar.com
    really exists, foovax will send back its number. All of this
    "magic" happens behind the scenes.

    Rarely will a user have to remember the Internet number of a site
    (although often you'll catch yourself remembering an apparently
    obscure number, simply because you've accessed the system
    frequently). However, you will remember a substantial number of
    FQDNs. It will eventually reach a point when you are able to make a
    reasonably accurate guess at what domain name a certain college,
    university, or company might have, given just their name.

    The Networks

    Internet
    The Internet is a large "network of networks." There is no
    one network known as The Internet; rather, regional nets like SuraNet,
    PrepNet, NearNet, et al., are all inter-connected
    (nay, "inter-networked") together into one great living thing,
    communicating at amazing speeds with the TCP/IP protocol. All
    activity takes place in "real-time."

    UUCP
    The UUCP network is a loose association of systems all communicating
    with the UUCP protocol. (UUCP stands for `Unix-to-Unix Copy
    Program'.) It's based on two systems connecting to each other at
    specified intervals, called polling, and executing any work
    scheduled for either of them. Historically most UUCP was done with
    Unix equipment, although the software's since been implemented on
    other platforms (e.g. VMS). For example, the system oregano
    polls the system basil once every two hours. If there's any
    mail waiting for oregano, basil will send it at that time;
    likewise, oregano will at that time send any jobs waiting for
    basil.

    BITNET
    BITNET (the "Because It's Time Network") is comprised of systems
    connected by point-to-point links, all running the NJE protocol.
    It's continued to grow, but has found itself suffering at the hands of
    the falling costs of Internet connections. Also, a number of mail
    gateways are in place to reach users on other networks.

    The Physical Connection

    The actual connections between the various networks take a variety of
    forms. The most prevalent for Internet links are 56k leased lines
    (dedicated telephone lines carrying 56kilobit-per-second connections)
    and T1 links (special phone lines with 1Mbps connections). Also
    installed are T3 links, acting as backbones between major locations
    to carry a massive 45Mbps load of traffic.

    These links are paid for by each institution to a local carrier (for
    example, Bell Atlantic owns PrepNet, the main provider in
    Pennsylvania). Also available are SLIP connections, which carry
    Internet traffic (packets) over high-speed modems.

    UUCP links are made with modems (for the most part), that run from
    1200 baud all the way up to as high as 38.4Kbps. As was mentioned in
    The Networks, the connections are of the store-and-forward
    variety. Also in use are Internet-based UUCP links (as if things
    weren't already confusing enough!). The systems do their UUCP traffic
    over TCP/IP connections, which give the UUCP-based network some
    blindingly fast "hops," resulting in better connectivity for the
    network as a whole. UUCP connections first became popular in the
    1970's, and have remained in wide-spread use ever since. Only with
    UUCP can Joe Smith correspond with someone across the country or
    around the world, for the price of a local telephone call.

    BITNET links mostly take the form of 9600bps modems connected from site
    to site. Often places have three or more links going; the majority,
    however, look to "upstream" sites for their sole link to the network.

    "The Glory and the Nothing of a Name"
    Byron, {Churchill's Grave}

    -----------
    Electronic Mail

    The desire to communicate is the essence of networking. People have
    always wanted to correspond with each other in the fastest way
    possible, short of normal conversation. Electronic mail (or
    email) is the most prevalent application of this in computer
    networking. It allows people to write back and forth without having
    to spend much time worrying about how the message actually gets
    delivered. As technology grows closer and closer to being a common
    part of daily life, the need to understand the many ways it can be
    utilized and how it works, at least to some level, is vital.
    part of daily life (as has been evidenced by the ISDN effort, the need
    to understand the many ways it can be utilized and how it works, at
    least to some level, is vital.

    Email Addresses

    Electronic mail is hinged around the concept of an address; the
    section on Networking Basics made some reference to it while
    introducing domains. Your email address provides all of the
    information required to get a message to you from anywhere in the
    world. An address doesn't necessarily have to go to a human being.
    It could be an archive server, {See Archive Servers, for a
    description.} a list of people, or even someone's pocket pager.
    These cases are the exception to the norm---mail to most addresses is
    read by human beings.

    %@!.: Symbolic Cacophony

    Email addresses usually appear in one of two forms---using the
    Internet format which contains @, an "at"-sign, or using the
    UUCP format which contains !, an exclamation point, also called
    a "bang." The latter of the two, UUCP "bang" paths, is more
    restrictive, yet more clearly dictates how the mail will travel.

    To reach Jim Morrison on the system south.america.org, one would
    address the mail as jm@south.america.org. But if Jim's account was
    on a UUCP site named brazil, then his address would be brazil!jm. If
    it's possible (and one exists), try to use the Internet form of an
    address; bang paths can fail if an intermediate site in the path
    happens to be down. There is a growing trend for UUCP sites to
    register Internet domain names, to help alleviate the problem of path
    failures.

    Another symbol that enters the fray is %---it acts as an extra
    "routing" method. For example, if the UUCP site dream is connected
    to south.america.org, but doesn't have an Internet domain name of its
    own, a user debbie on dream can be reached by writing to the address
    not smallexample!

    debbie%dream@south.america.org

    The form is significant. This address says that the local system
    should first send the mail to south.america.org. There the address
    debbie%dream will turn into debbie@dream, which will hopefully be a
    valid address. Then south.america.org will handle getting the mail
    to the host dream, where it will be delivered locally to debbie.

    All of the intricacies of email addressing methods are fully covered
    in the book "!%@@:: A Directory of Electronic Mail Addressing and
    Networks" published by O'Reilly and Associates, as part of their
    Nutshell Handbook series. It is a must for any active email user.
    Write to nuts@ora.com for ordering information.

    Sending and Receiving Mail

    We'll make one quick diversion from being OS-neuter here, to show you
    what it will look like to send and receive a mail message on a Unix
    system. Check with your system administrator for specific
    instructions related to mail at your site.

    A person sending the author mail would probably do something like this:

    % mail brendan@cs.widener.edu
    Subject: print job's stuck

    I typed `print babe.gif' and it didn't work! Why??

    The next time the author checked his mail, he would see it listed in
    his mailbox as:

    % mail
    "/usr/spool/mail/brendan": 1 messages 1 new 1 unread
    U 1 joeuser@foo.widene Tue May 5 20:36 29/956 print job's stuck
    ?

    which gives information on the sender of the email, when it was sent,
    and the subject of the message. He would probably use the
    reply command of Unix mail to send this response:

    ? r
    To: joeuser@@foo.widener.edu
    Subject: Re: print job's stuck

    You shouldn't print binary files like GIFs to a printer!

    Brendan

    Try sending yourself mail a few times, to get used to your system's
    mailer. It'll save a lot of wasted aspirin for both you and your
    system administrator.

    Anatomy of a Mail Header

    An electronic mail message has a specific structure to it that's
    common across every type of computer system. {The standard is written
    down in RFC-822. See also RFCs for more info on how to get copies of
    the various RFCs.} A sample would be:

    >From bush@hq.mil Sat May 25 17:06:01 1991
    Received: from hq.mil by house.gov with SMTP id AA21901
    (4.1/SMI for dan@house.gov); Sat, 25 May 91 17:05:56 -0400
    Date: Sat, 25 May 91 17:05:56 -0400
    From: The President <bush@hq.mil>
    Message-Id: <9105252105.AA06631@hq.mil>
    To: dan@senate.gov
    Subject: Meeting

    Hi Dan .. we have a meeting at 9:30 a.m. with the Joint Chiefs. Please
    don't oversleep this time.

    The first line, with From and the two lines for Received: are usually
    not very interesting. They give the "real" address that the mail
    is coming from (as opposed to the address you should reply to, which
    may look much different), and what places the mail went through to
    get to you. Over the Internet, there is always at least one
    Received: header and usually no more than four or five. When a
    message is sent using UUCP, one Received: header is added for each
    system that the mail passes through. This can often result in more
    than a dozen Received: headers. While they help with dissecting
    problems in mail delivery, odds are the average user will never want
    to see them. Most mail programs will filter out this kind of
    "cruft" in a header.

    The Date: header contains the date and time the message was
    sent. Likewise, the "good" address (as opposed to "real" address)
    is laid out in the From: header. Sometimes it won't include
    the full name of the person (in this case The President), and
    may look different, but it should always contain an email address of
    some form.

    The Message-ID: of a message is intended mainly for tracing
    mail routing, and is rarely of interest to normal users. Every
    Message-ID: is guaranteed to be unique.

    To: lists the email address (or addresses) of the recipients of
    the message. There may be a Cc: header, listing additional
    addresses. Finally, a brief subject for the message goes in the
    Subject: header.

    The exact order of a message's headers may vary from system to system,
    but it will always include these fundamental headers that are vital to
    proper delivery.

    Bounced Mail

    When an email address is incorrect in some way (the system's name is
    wrong, the domain doesn't exist, whatever), the mail system will
    bounce the message back to the sender, much the same way that the
    Postal Service does when you send a letter to a bad street address.
    The message will include the reason for the bounce; a common error is
    addressing mail to an account name that doesn't exist. For example,
    writing to Lisa Simpson at Widener University's Computer Science
    department will fail, because she doesn't have an account. {Though if
    she asked, we'd certainly give her one.}

    From: Mail Delivery Subsystem <MAILER-DAEMON>
    Date: Sat, 25 May 91 16:45:14 -0400
    To: mg@gracie.com
    Cc: Postmaster@cs.widener.edu
    Subject: Returned mail: User unknown

    ----- Transcript of session follows -----
    While talking to cs.widener.edu:
    >>> RCPT To:<lsimpson@cs.widener.edu>
    <<< 550 <lsimpson@cs.widener.edu>... User unknown
    550 lsimpson... User unknown

    As you can see, a carbon copy of the message (the Cc: header
    entry) was sent to the postmaster of Widener's CS department. The
    Postmaster is responsible for maintaining a reliable mail system
    on his system. Usually postmasters at sites will attempt to aid you
    in getting your mail where it's supposed to go. If a typing error was
    made, then try re-sending the message. If you're sure that the
    address is correct, contact the postmaster of the site directly and
    ask him how to properly address it.

    The message also includes the text of the mail, so you don't have to
    retype everything you wrote.

    ----- Unsent message follows -----
    Received: by cs.widener.edu id AA06528; Sat, 25 May 91 16:45:14 -0400
    Date: Sat, 25 May 91 16:45:14 -0400
    From: Matt Groening <mg@gracie.com>
    Message-Id: <9105252045.AA06528@gracie.com>
    To: lsimpson@cs.widener.edu
    Subject: Scripting your future episodes
    Reply-To: writing-group@gracie.com

    .... verbiage ...

    The full text of the message is returned intact, including any headers
    that were added. This can be cut out with an editor and fed right
    back into the mail system with a proper address, making redelivery a
    relatively painless process.

    Mailing Lists

    People that share common interests are inclined to discuss their
    hobby or interest at every available opportunity. One modern way to
    aid in this exchange of information is by using a mailing
    list---usually an email address that redistributes all mail sent to
    it back out to a list of addresses. For example, the Sun Managers
    mailing list (of interest to people that administer computers
    manufactured by Sun) has the address sun-managers@eecs.nwu.edu. Any
    mail sent to that address will "explode" out to each person named
    in a file maintained on a computer at Northwestern University.

    Administrative tasks (sometimes referred to as administrivia) are
    often handled through other addresses, typically with the suffix
    -request. To continue the above, a request to be added to or deleted
    from the Sun Managers list should be sent to
    sun-managers-request@eecs.nwu.edu.

    When in doubt, try to write to the -request version of a mailing list
    address first; the other people on the list aren't interested in your
    desire to be added or deleted, and can certainly do nothing to
    expedite your request. Often if the administrator of a list is busy
    (remember, this is all peripheral to real jobs and real work), many
    users find it necessary to ask again and again, often with harsher
    and harsher language, to be removed from a list. This does nothing
    more than waste traffic and bother everyone else receiving the
    messages. If, after a reasonable amount of time, you still haven't
    succeeded to be removed from a mailing list, write to the postmaster
    at that site and see if they can help.

    Exercise caution when replying to a message sent by a mailing list. If
    you wish to respond to the author only, make sure that the only
    address you're replying to is that person, and not the entire list.
    Often messages of the sort "Yes, I agree with you completely!" will
    appear on a list, boring the daylights out of the other readers. Likewise,
    if you explicitly do want to send the message to the whole list,
    you'll save yourself some time by checking to make sure it's indeed
    headed to the whole list and not a single person.

    A list of the currently available mailing lists is available in at
    least two places; the first is in a file on ftp.nisc.sri.com called
    interest-groups under the netinfo/ directory. It's updated fairly
    regularly, but is large (presently around 700K), so only get it every
    once in a while. The other list is maintained by Gene Spafford
    (spaf@cs.purdue.edu), and is posted in parts to the newsgroup
    news.lists semi-regularly. (Usenet News, for info on how to read that
    and other newsgroups.)

    Listservs

    On BITNET there's an automated system for maintaining discussion lists
    called the listserv. Rather than have an already harried and
    overworked human take care of additions and removals from a list, a
    program performs these and other tasks by responding to a set of
    user-driven commands.

    Areas of interest are wide and varied---ETHICS-L deals with ethics in
    computing, while ADND-L has to do with a role-playing game. A full
    list of the available BITNET lists can be obtained by writing to
    LISTSERV@BITNIC.BITNET with a body containing the command

    list global

    However, be sparing in your use of this---see if it's already on your
    system somewhere. The reply is quite large.

    The most fundamental command is subscribe. It will tell the
    listserv to add the sender to a specific list. The usage is

    subscribe foo-l Your Real Name

    It will respond with a message either saying that you've been added to
    the list, or that the request has been passed on to the system on
    which the list is actually maintained.

    The mate to subscribe is, naturally, unsubscribe. It will remove a
    given address from a BITNET list. It, along with all other listserv
    commands, can be abbreviated---subscribe as sub, unsubscribe as
    unsub, etc. For a full list of the available listserv commands,
    write to LISTSERV@BITNIC.BITNET, giving it the command help.

    As an aside, there have been implementations of the listserv system
    for non-BITNET hosts (more specifically, Unix systems). One of the
    most complete is available on cs.bu.edu in the
    directory pub/listserv.

    "I made this letter longer than usual because
    I lack the time to make it shorter."
    Pascal, Provincial Letters XVI

    --------------

    Anonymous FTP

    FTP (File Transfer Protocol) is the primary method of transferring
    files over the Internet. On many systems, it's also the name of the
    program that implements the protocol. Given proper permission, it's
    possible to copy a file from a computer in South Africa to one in Los
    Angeles at very fast speeds (on the order of 5--10K per second).
    This normally requires either a user id on both systems or a special
    configuration set up by the system administrator(s).

    There is a good way around this restriction---the anonymous FTP
    service. It essentially will let anyone in the world have access to
    a certain area of disk space in a non-threatening way. With this,
    people can make files publicly available with little hassle. Some
    systems have dedicated entire disks or even entire computers to
    maintaining extensive archives of source code and information. They
    include gatekeeper.dec.com (Digital), wuarchive.wustl.edu (Washington
    University in Saint Louis), and archive.cis.ohio-state.edu (The Ohio
    State University).

    The process involves the "foreign" user (someone not on the system
    itself) creating an FTP connection and logging into the system as the
    user anonymous, with an arbitrary password:

    Name (foo.site.com:you): anonymous
    Password: jm@south.america.org

    Custom and netiquette dictate that people respond to the
    Password: query with an email address so that the sites can
    track the level of FTP usage, if they desire. (Addresses for
    information on email addresses).

    The speed of the transfer depends on the speed of the underlying
    link. A site that has a 9600bps SLIP connection will not get the same
    throughput as a system with a 56k leased line (The Physical
    Connection, for more on what kinds of connections can exist in a
    network). Also, the traffic of all other users on that link will
    affect performance. If there are thirty people all FTPing from one
    site simultaneously, the load on the system (in addition to the
    network connection) will degrade the overall throughput of the
    transfer.

    FTP Etiquette

    Lest we forget, the Internet is there for people to do work. People
    using the network and the systems on it are doing so for a purpose,
    whether it be research, development, whatever. Any heavy activity
    takes away from the overall performance of the network as a whole.

    The effects of an FTP connection on a site and its link can vary; the
    general rule of thumb is that any extra traffic created detracts from
    the ability of that site's users to perform their tasks. To help be
    considerate of this, it's highly recommended that FTP sessions
    be held only after normal business hours for that site, preferably
    late at night. The possible effects of a large transfer will be less
    destructive at 2 a.m. than 2 p.m. Also, remember that if it's past
    dinner time in Maine, it's still early afternoon in California---think
    in terms of the current time at the site that's being visited, not of
    local time.

    Basic Commands

    While there have been many extensions to the various FTP clients out
    there, there is a de facto "standard" set that everyone expects to
    work. For more specific information, read the manual for your
    specific FTP program. This section will only skim the bare minimum of
    commands needed to operate an FTP session.

    Creating the Connection

    The actual command to use FTP will vary among operating systems; for
    the sake of clarity, we'll use FTP here, since it's the most
    general form.

    There are two ways to connect to a system---using its hostname
    or its Internet number. Using the hostname is usually preferred.
    However, some sites aren't able to resolve hostnames properly,
    and have no alternative. We'll assume you're able to use hostnames
    for simplicity's sake. The form is

    ftp somewhere.domain

    Domains for help with reading and using domain names
    (in the example below, somewhere.domain is ftp.uu.net).

    You must first know the name of the system you want to connect to.
    We'll use ftp.uu.net as an example. On your system, type:

    ftp ftp.uu.net

    (the actual syntax will vary depending on the type of system the
    connection's being made from). It will pause momentarily then respond
    with the message

    Connected to ftp.uu.net.

    and an initial prompt will appear:

    220 uunet FTP server (Version 5.100 Mon Feb 11 17:13:28 EST 1991) ready.
    Name (ftp.uu.net:jm):

    to which you should respond with anonymous:

    220 uunet FTP server (Version 5.100 Mon Feb 11 17:13:28 EST 1991) ready.
    Name (ftp.uu.net:jm): anonymous

    The system will then prompt you for a password; as noted previously, a
    good response is your email address:

    331 Guest login ok, send ident as password.
    Password: jm@south.america.org
    230 Guest login ok, access restrictions apply.
    ftp>

    The password itself will not echo. This is to protect a user's
    security when he or she is using a real account to FTP files between
    machines. Once you reach the ftp> prompt, you know you're
    logged in and ready to go.

    Notice the ftp.uu.net:joe in the Name: prompt? That's
    another clue that anonymous FTP is special: FTP expects a normal user
    accounts to be used for transfers.

    dir
    At the ftp> prompt, you can type a number of commands to perform
    various functions. One example is dir---it will list the files
    in the current directory. Continuing the example from above:

    ftp> dir

    200 PORT command successful.
    150 Opening ASCII mode data connection for /bin/ls.
    total 3116
    drwxr-xr-x 2 7 21 512 Nov 21 1988 .forward
    -rw-rw-r-- 1 7 11 0 Jun 23 1988 .hushlogin
    drwxrwxr-x 2 0 21 512 Jun 4 1990 Census
    drwxrwxr-x 2 0 120 512 Jan 8 09:36 ClariNet
    ... etc etc ...
    -rw-rw-r-- 1 7 14 42390 May 20 02:24 newthisweek.Z
    ... etc etc ...
    -rw-rw-r-- 1 7 14 2018887 May 21 01:01 uumap.tar.Z
    drwxrwxr-x 2 7 6 1024 May 11 10:58 uunet-info

    226 Transfer complete.
    5414 bytes received in 1.1 seconds (4.9 Kbytes/s)
    ftp>

    The file newthisweek.Z was specifically included because we'll
    be using it later. Just for general information, it happens to be a
    listing of all of the files added to UUNET's archives during the past
    week.

    The directory shown is on a machine running the Unix operating
    system---the dir command will produce different results on other
    operating systems (e.g. TOPS, VMS, et al.). Learning to recognize
    different formats will take some time. After a few weeks of
    traversing the Internet, it proves easier to see, for example, how
    large a file is on an operating system you're otherwise not acquainted
    with.

    With many FTP implementations, it's also possible to take the output
    of dir and put it into a file on the local system with

    ftp> dir n* outfilename

    the contents of which can then be read outside of the live FTP
    connection; this is particularly useful for systems with very long
    directories (like ftp.uu.net). The above example would put the
    names of every file that begins with an n into the local file
    outfilename.

    cd

    At the beginning of an FTP session, the user is in a "top-level"
    directory. Most things are in directories below it (e.g. /pub). To
    change the current directory, one uses the cd command. To change to
    the directory pub, for example, one would type

    ftp> cd pub

    which would elicit the response

    250 CWD command successful.

    Meaning the "Change Working Directory" command (cd) worked
    properly. Moving "up" a directory is more system-specific---in Unix
    use the command cd .., and in VMS, cd [-].

    get and put

    The actual transfer is performed with the get and put
    commands. To get a file from the remote computer to the local
    system, the command takes the form:

    ftp> get filename

    where filename is the file on the remote system. Again using
    ftp.uu.net as an example, the file newthisweek.Z can be
    retrieved with

    ftp> get newthisweek.Z
    200 PORT command successful.
    150 Opening ASCII mode data connection for newthisweek.Z (42390 bytes).
    226 Transfer complete.
    local: newthisweek.Z remote: newthisweek.Z
    42553 bytes received in 6.9 seconds (6 Kbytes/s)
    ftp>

    The section below on using binary mode instead of ASCII will describe
    why this particular choice will result in a corrupt and subsequently
    unusable file.

    If, for some reason, you want to save a file under a different name
    (e.g. your system can only have 14-character filenames, or can only
    have one dot in the name), you can specify what the local filename
    should be by providing get with an additional argument

    ftp> get newthisweek.Z uunet-new

    which will place the contents of the file newthisweek.Z in
    uunet-new on the local system.

    The transfer works the other way, too. The put command will
    transfer a file from the local system to the remote system. If the
    permissions are set up for an FTP session to write to a remote
    directory, a file can be sent with

    ftp> put filename

    As with get, put will take a third argument, letting you
    specify a different name for the file on the remote system.

    ASCII vs Binary

    In the example above, the file newthisweek.Z was transferred, but
    supposedly not correctly. The reason is this: in a normal ASCII
    transfer (the default), certain characters are translated between
    systems, to help make text files more readable. However, when binary
    files (those containing non-ASCII characters) are transferred, this
    translation should not take place. One example is a binary
    program---a few changed characters can render it completely useless.

    To avoid this problem, it's possible to be in one of two modes---ASCII
    or binary. In binary mode, the file isn't translated in any way.
    What's on the remote system is precisely what's received. The
    commands to go between the two modes are:

    ftp> ascii
    200 Type set to A. (Note the A, which signifies ASCII mode.)

    ftp> binary
    200 Type set to I. (Set to Image format, for pure binary transfers.)

    Note that each command need only be done once to take effect; if the
    user types binary, all transfers in that session are done in
    binary mode (that is, unless ascii is typed later).

    The transfer of newthisweek.Z will work if done as:

    ftp> binary
    200 Type set to I.
    ftp> get newthisweek.Z
    200 PORT command successful.
    150 Opening BINARY mode data connection for newthisweek.Z (42390 bytes).
    226 Transfer complete.
    local: newthisweek.Z remote: newthisweek.Z
    42390 bytes received in 7.2 seconds (5.8 Kbytes/s)

    Note: The file size (42390) is different from that done
    in ASCII mode (42553) bytes; and the number 42390 matches the one
    in the listing of UUNET's top directory. We can be relatively sure
    that we've received the file without any problems.

    mget and mput

    The commands mget and mput allow for multiple file
    transfers using wildcards to get several files, or a whole set of
    files at once, rather than having to do it manually one by one. For
    example, to get all files that begin with the letter f, one
    would type

    ftp> mget f*

    Similarly, to put all of the local files that end with .c:

    ftp> mput *.c

    Rather than reiterate what's been written a hundred times before,
    consult a local manual for more information on wildcard matching
    (every DOS manual, for example, has a section on it).

    Normally, FTP assumes a user wants to be prompted for every file in a
    mget or mput operation. You'll often need to get a whole set of
    files and not have each of them confirmed---you know they're all
    right. In that case, use the prompt command to turn the queries off.

    ftp> prompt
    Interactive mode off.

    Likewise, to turn it back on, the prompt command should simply
    be issued again.

    Joe Granrose's List
    Monthly, Joe Granrose (odin@pilot.njin.net) posts to Usenet
    (Usenet News) an extensive list of sites offering anonymous FTP
    service. It's available in a number of ways:

    The Usenet groups comp.misc and comp.sources.wanted

    Anonymous FTP from pilot.njin.net [128.6.7.38], in
    /pub/ftp-list.

    Write to odin@pilot.njin.net with a Subject: line of listserv-request
    and a message body of send help. Please don't bother Joe with your
    requests---the server will provide you with the list.

    The archie Server
    archie is always in lowercase

    A group of people at McGill University in Canada got together and created a
    query system called archie. It was originally formed to be a
    quick and easy way to scan the offerings of the many anonymous FTP
    sites that are maintained around the world. As time progressed,
    archie grew to include other valuable services as well.

    The archie service is accessible through an interactive telnet
    session, email queries, and command-line and X-window clients. The
    email responses can be used along with FTPmail servers for those not
    on the Internet. (FTP-by-Mail Servers, for info on using FTPmail
    servers.)

    Using archie Today

    Currently, archie tracks the contents of over 800 anonymous FTP
    archive sites containing over a million files stored across the
    Internet. Collectively, these files represent well over 50 gigabytes
    of information, with new entries being added daily.

    The archie server automatically updates the listing information from
    each site about once a month. This avoids constantly updating the
    databases, which could waste network resources, yet ensures that the
    information on each site's holdings is reasonably up to date.

    To access archie interactively, telnet to one of the existing
    servers. {See Telnet, for notes on using the telnet program.} They
    include

    archie.ans.net (New York, USA)
    archie.rutgers.edu (New Jersey, USA)
    archie.sura.net (Maryland, USA)
    archie.unl.edu (Nebraska, USA)
    archie.mcgill.ca (the first Archie server, in Canada)
    archie.funet.fi (Finland)
    archie.au (Australia)
    archie.doc.ic.ac.uk (Great Britain)

    At the login: prompt of one of the servers, enter archie to log in.
    A greeting will be displayed, detailing information about ongoing
    work in the archie project; the user will be left at a archie>
    prompt, at which he may enter commands. Using help will yield
    instructions on using the prog command to make queries, set to
    control various aspects of the server's operation, et al. Type quit
    at the prompt to leave archie. Typing the query prog vine.tar.Z will
    yield a list of the systems that offer the source to the X-windows
    program vine; a piece of the information returned looks like:

    Host ftp.uu.net (137.39.1.9)
    Last updated 10:30 7 Jan 1992

    Location: /packages/X/contrib
    FILE rw-r--r-- 15548 Oct 8 20:29 vine.tar.Z

    Host nic.funet.fi (128.214.6.100)
    Last updated 05:07 4 Jan 1992

    Location: /pub/X11/contrib
    FILE rw-rw-r-- 15548 Nov 8 03:25 vine.tar.Z

    archie Clients

    There are two main-stream archie clients, one called (naturally
    enough) archie, the other xarchie (for X-Windows). They query the
    archie databases and yield a list of systems that have the requested
    file(s) available for anonymous FTP, without requiring an interactive
    session to the server. For example, to find the same information you
    tried with the server command prog, you could type

    % archie vine.tar.Z
    Host athene.uni-paderborn.de
    Location: /local/X11/more_contrib
    FILE -rw-r--r-- 18854 Nov 15 1990 vine.tar.Z

    Host emx.utexas.edu
    Location: /pub/mnt/source/games
    FILE -rw-r--r-- 12019 May 7 1988 vine.tar.Z

    Host export.lcs.mit.edu
    Location: /contrib
    FILE -rw-r--r-- 15548 Oct 9 00:29 vine.tar.Z

    Note that your system administrator may not have installed the archie
    clients yet; the source is available on each of the archie servers, in
    the directory archie/clients.

    Using the X-windows client is much more intuitive---if it's installed,
    just read its man page and give it a whirl. It's essential for the
    networked desktop.

    Mailing archie

    Users limited to email connectivity to the Internet should send a
    message to the address archie@archie.mcgill.ca with the single word
    help in the body of the message. An email message will be returned
    explaining how to use the email archie server, along with the details
    of using FTPmail. Most of the commands offered by the telnet
    interface can be used with the mail server.

    The whatis database

    In addition to offering access to anonymous FTP listings, archie also
    permits access to the whatis description database. It includes
    the names and brief synopses for over 3,500 public domain software
    packages, datasets and informational documents located on the
    Internet.

    Additional whatis databases are scheduled to be added in the
    future. Planned offerings include listings for the names and locations
    of online library catalog programs, the names of publicly accessible
    electronic mailing lists, compilations of Frequently Asked Questions
    lists, and archive sites for the most popular Usenet newsgroups.
    Suggestions for additional descriptions or locations databases are
    welcomed and should be sent to the archie developers at
    archie-l@cs.mcgill.ca.

    "Was f@"ur pl@"undern!"
    ("What a place to plunder!")
    Gebhard Leberecht Bl@"ucher

    ------
    Usenet News

    Original from: chip@count.tct.com (Chip Salzenberg)
    [Most recent change: 19 May 1991 by spaf@cs.purdue.edu (Gene Spafford)]

    The first thing to understand about Usenet is that it is widely
    misunderstood. Every day on Usenet the "blind men and the
    elephant" phenomenon appears, in spades. In the opinion of the
    author, more flame wars (rabid arguments) arise because of a
    lack of understanding of the nature of Usenet than from any other
    source. And consider that such flame wars arise, of necessity, among
    people who are on Usenet. Imagine, then, how poorly understood Usenet
    must be by those outside!

    No essay on the nature of Usenet can ignore the erroneous impressions
    held by many Usenet users. Therefore, this section will treat
    falsehoods first. Keep reading for truth. (Beauty, alas, is not
    relevant to Usenet.)

    What Usenet Is

    Usenet is the set of machines that exchange articles tagged with one
    or more universally-recognized labels, called newsgroups (or
    "groups" for short). (Note that the term newsgroup is correct,
    while area, base, board, bboard, conference, round table, SIG, etc.
    are incorrect. If you want to be understood, be accurate.)

    The Diversity of Usenet

    If the above definition of Usenet sounds vague, that's because it is.
    It is almost impossible to generalize over all Usenet sites in any
    non-trivial way. Usenet encompasses government agencies, large
    universities, high schools, businesses of all sizes, home computers of
    all descriptions, etc.

    Every administrator controls his own site. No one has any real
    control over any site but his own. The administrator gets his power
    from the owner of the system he administers. As long as the owner is
    happy with the job the administrator is doing, he can do whatever he
    pleases, up to and including cutting off Usenet entirely. C'est
    la vie.

    What Usenet Is Not

    Usenet is not an organization.
    Usenet has no central authority. In fact, it has no central anything.
    There is a vague notion of "upstream" and "downstream" related to
    the direction of high-volume news flow. It follows that, to the
    extent that "upstream" sites decide what traffic they will carry for
    their "downstream" neighbors, that "upstream" sites have some
    influence on their neighbors. But such influence is usually easy to
    circumvent, and heavy-handed manipulation typically results in a
    backlash of resentment.

    Usenet is not a democracy.
    A democracy can be loosely defined as "government of the people, by
    the people, for the people." However, as explained above, Usenet is
    not an organization, and only an organization can be run as a
    democracy. Even a democracy must be organized, for if it lacks a
    means of enforcing the peoples' wishes, then it may as well not exist.

    Some people wish that Usenet were a democracy. Many people pretend
    that it is. Both groups are sadly deluded.

    Usenet is not fair.
    After all, who shall decide what's fair? For that matter, if someone
    is behaving unfairly, who's going to stop him? Neither you nor I,
    that's certain.

    Usenet is not a right.
    Some people misunderstand their local right of "freedom of speech"
    to mean that they have a legal right to use others' computers to say
    what they wish in whatever way they wish, and the owners of said
    computers have no right to stop them.

    Those people are wrong. Freedom of speech also means freedom not to
    speak; if I choose not to use my computer to aid your speech, that is
    my right. Freedom of the press belongs to those who own one.

    Usenet is not a public utility.
    Some Usenet sites are publicly funded or subsidized. Most of them,
    by plain count, are not. There is no government monopoly on Usenet,
    and little or no control.

    Usenet is not a commercial network.
    Many Usenet sites are academic or government organizations; in fact,
    Usenet originated in academia. Therefore, there is a Usenet custom of
    keeping commercial traffic to a minimum. If such commercial traffic
    is generally considered worth carrying, then it may be grudgingly
    tolerated. Even so, it is usually separated somehow from
    non-commercial traffic; see comp.newprod.

    Usenet is not the Internet.
    The Internet is a wide-ranging network, parts of which are subsidized
    by various governments. The Internet carries many kinds of traffic;
    Usenet is only one of them. And the Internet is only one of the
    various networks carrying Usenet traffic.

    Usenet is not a Unix network, nor even an ASCII network.

    Don't assume that everyone is using "rn" on a Unix machine. There
    are Vaxen running VMS, IBM mainframes, Amigas, and MS-DOS PCs reading
    and posting to Usenet. And, yes, some of them use (shudder) EBCDIC.
    Ignore them if you like, but they're out there.

    Usenet is not software.
    There are dozens of software packages used at various sites to
    transport and read Usenet articles. So no one program or package can
    be called "the Usenet software."

    Software designed to support Usenet traffic can be (and is) used for
    other kinds of communication, usually without risk of mixing the two.
    Such private communication networks are typically kept distinct from
    Usenet by the invention of newsgroup names different from the
    universally-recognized ones.

    Usenet is not a UUCP network.

    UUCP is a protocol (some might say protocol suite, but that's a
    technical point) for sending data over point-to-point connections,
    typically using dialup modems. Usenet is only one of the various
    kinds of traffic carried via UUCP, and UUCP is only one of the various
    transports carrying Usenet traffic.

    Well, enough negativity.

    Propagation of News

    In the old days, when UUCP over long-distance dialup lines was the
    dominant means of article transmission, a few well-connected sites
    had real influence in determining which newsgroups would be carried
    where. Those sites called themselves "the backbone."

    But things have changed. Nowadays, even the smallest Internet site
    has connectivity the likes of which the backbone admin of yesteryear
    could only dream. In addition, in the U.S., the advent of cheaper
    long-distance calls and high-speed modems has made long-distance
    Usenet feeds thinkable for smaller companies. There is only one
    pre-eminent UUCP transport site today in the U.S., namely UUNET. But
    UUNET isn't a player in the propagation wars, because it never
    refuses any traffic---it gets paid by the minute, after all; to
    refuse based on content would jeopardize its legal status as an
    enhanced service provider.

    All of the above applies to the U.S. In Europe, different cost
    structures favored the creation of strictly controlled hierarchical
    organizations with central registries. This is all very unlike the
    traditional mode of U.S. sites (pick a name, get the software, get a
    feed, you're on). Europe's "benign monopolies", long uncontested,
    now face competition from looser organizations patterned after the
    U.S. model.

    Group Creation

    As discussed above, Usenet is not a democracy. Nevertheless,
    currently the most popular way to create a new newsgroup involves a
    "vote" to determine popular support for (and opposition to) a
    proposed newsgroup. Newsgroup Creation, for detailed instructions and
    guidelines on the process involved in making a newsgroup.

    If you follow the guidelines, it is probable that your group will be
    created and will be widely propagated. However, due to the nature of
    Usenet, there is no way for any user to enforce the results of a
    newsgroup vote (or any other decision, for that matter). Therefore,
    for your new newsgroup to be propagated widely, you must not only
    follow the letter of the guidelines; you must also follow its spirit.
    And you must not allow even a whiff of shady dealings or dirty tricks
    to mar the vote.

    So, you may ask: How is a new user supposed to know anything about the
    "spirit" of the guidelines? Obviously, she can't. This fact leads
    inexorably to the following recommendation:

    If you're a new user, don't try to create a new newsgroup alone.

    If you have a good newsgroup idea, then read the news.groups
    newsgroup for a while (six months, at least) to find out how things
    work. If you're too impatient to wait six months, then you really
    need to learn; read news.groups for a year instead. If you just
    can't wait, find a Usenet old hand to run the vote for you.

    Readers may think this advice unnecessarily strict. Ignore it at your
    peril. It is embarrassing to speak before learning. It is foolish to
    jump into a society you don't understand with your mouth open. And it
    is futile to try to force your will on people who can tune you out
    with the press of a key.

    If You're Unhappy...
    Property rights being what they are, there is no higher authority on
    Usenet than the people who own the machines on which Usenet traffic is
    carried. If the owner of the machine you use says, "We will not
    carry alt.sex on this machine," and you are not happy with
    that order, you have no Usenet recourse. What can we outsiders do,
    after all?

    That doesn't mean you are without options. Depending on the nature
    of your site, you may have some internal political recourse. Or you
    might find external pressure helpful. Or, with a minimal investment,
    you can get a feed of your own from somewhere else. Computers capable
    of taking Usenet feeds are down in the $500 range now, Unix-capable
    boxes are going for under $2000, and there are at least two Unix
    lookalikes in the $100 price range.

    No matter what, appealing to "Usenet" won't help. Even if those who
    read such an appeal regarding system administration are sympathetic to
    your cause, they will almost certainly have even less influence at
    your site than you do.

    By the same token, if you don't like what some user at another site is
    doing, only the administrator and/or owner of that site have any
    authority to do anything about it. Persuade them that the user in
    question is a problem for them, and they might do something (if they
    feel like it). If the user in question is the administrator or owner
    of the site from which he or she posts, forget it; you can't win.
    Arrange for your newsreading software to ignore articles from him or
    her if you can, and chalk one up to experience.

    The History of Usenet (The ABCs)

    In the beginning, there were conversations, and they were good. Then
    came Usenet in 1979, shortly after the release of V7 Unix with UUCP;
    and it was better. Two Duke University grad students in North
    Carolina, Tom Truscott and Jim Ellis, thought of hooking computers
    together to exchange information with the Unix community. Steve
    Bellovin, a grad student at the University of North Carolina, put
    together the first version of the news software using shell scripts
    and installed it on the first two sites: unc and duke. At the
    beginning of 1980 the network consisted of those two sites and phs
    (another machine at Duke), and was described at the January 1980
    Usenix conference in Boulder, CO. {The Usenix conferences are
    semi-annual meetings where members of the Usenix Association, a
    group of Unix enthusiasts, meet and trade notes.} Steve Bellovin
    later rewrote the scripts into C programs, but they were never
    released beyond unc and duke. Shortly thereafter, Steve Daniel did
    another implementation in the C programming language for public
    distribution. Tom Truscott made further modifications, and this
    became the "A" news release.

    In 1981 at the University of California at Berkeley, grad student Mark
    Horton and high school student Matt Glickman rewrote the news software
    to add functionality and to cope with the ever increasing volume of
    news---"A" news was intended for only a few articles per group per
    day. This rewrite was the "B" news version. The first public
    release was version 2.1 in 1982; all versions before 2.1 were
    considered in beta test. As The Net grew, the news software was
    expanded and modified. The last version maintained and released
    primarily by Mark was 2.10.1.

    Rick Adams, then at the Center for Seismic Studies, took over
    coordination of the maintenance and enhancement of the news software
    with the 2.10.2 release in 1984. By this time, the increasing volume
    of news was becoming a concern, and the mechanism for moderated groups
    was added to the software at 2.10.2. Moderated groups were inspired
    by ARPA mailing lists and experience with other bulletin board
    systems. In late 1986, version 2.11 of news was released, including a
    number of changes to support a new naming structure for newsgroups,
    enhanced batching and compression, enhanced ihave/sendme control
    messages, and other features. The current release of news is 2.11,
    patchlevel 19.

    A new version of news, becoming known as "C" news, has been
    developed at the University of Toronto by Geoff Collyer and Henry
    Spencer. This version is a rewrite of the lowest levels of news to
    increase article processing speed, decrease article expiration
    processing and improve the reliability of the news system through
    better locking, etc. The package was released to The Net in the
    autumn of 1987. For more information, see the paper News Need Not Be
    Slow, published in the Winter 1987 Usenix Technical Conference
    proceedings.

    Usenet software has also been ported to a number of platforms, from
    the Amiga and IBM PCs all the way to minicomputers and mainframes.

    Hierarchies
    Newsgroups are organized according to their specific areas of
    concentration. Since the groups are in a tree structure, the
    various areas are called hierarchies. There are seven major categories:

    comp
    Topics of interest to both computer professionals and
    hobbyists, including topics in computer science, software sources, and
    information on hardware and software systems.

    misc
    Group addressing themes not easily classified into any of the other
    headings or which incorporate themes from multiple categories.
    Subjects include fitness, job-hunting, law, and investments.

    sci
    Discussions marked by special knowledge relating to research in or
    application of the established sciences.

    soc
    Groups primarily addressing social issues and socializing. Included
    are discussions related to many different world cultures.

    talk
    Groups largely debate-oriented and tending to feature long
    discussions without resolution and without appreciable amounts of
    generally useful information.

    news
    Groups concerned with the news network, group maintenance, and software.

    rec
    Groups oriented towards hobbies and recreational activities

    These "world" newsgroups are (usually) circulated around the entire
    Usenet---this implies world-wide distribution. Not all groups
    actually enjoy such wide distribution, however. The European Usenet
    and Eunet sites take only a selected subset of the more "technical"
    groups, and controversial "noise" groups are often not carried by many
    sites in the U.S. and Canada (these groups are primarily under the talk
    and soc classifications). Many sites do not carry some or all of
    the comp.binaries groups because of the typically large size of
    the posts in them (being actual executable programs).

    Also available are a number of "alternative" hierarchies:

    alt
    True anarchy; anything and everything can and does appear;
    subjects include sex, the Simpsons, and privacy.

    gnu
    Groups concentrating on interests and software with the GNU
    Project of the Free Software Foundation. For further info on what the
    FSF is, FSF.

    biz
    Business-related groups.

    Moderated vs Unmoderated

    Some newsgroups insist that the discussion remain focused and
    on-target; to serve this need, moderated groups came to be. All
    articles posted to a moderated group get mailed to the group's
    moderator. He or she periodically (hopefully sooner than later)
    reviews the posts, and then either posts them individually to Usenet,
    or posts a composite digest of the articles for the past day or
    two. This is how many mailing list gateways work (for example, the
    Risks Digest).

    news.groups & news.announce.newgroups

    Being a good net.citizen includes being involved in the continuing
    growth and evolution of the Usenet system. One part of this
    involvement includes following the discussion in the groups
    news.groups and the notes in news.announce.newgroups. It is there
    that discussion goes on about the creation of new groups and
    destruction of inactive ones. Every person on Usenet is allowed and
    encouraged to vote on the creation of a newsgroup.

    How Usenet Works

    The transmission of Usenet news is entirely cooperative. Feeds are
    generally provided out of good will and the desire to distribute news
    everywhere. There are places which provide feeds for a fee (e.g.
    UUNET), but for the large part no exchange of money is involved.

    There are two major transport methods, UUCP and NNTP. The first is
    mainly modem-based and involves the normal charges for telephone
    calls. The second, NNTP, is the primary method for distributing news
    over the Internet.

    With UUCP, news is stored in batches on a site until the
    neighbor calls to receive the articles, or the feed site happens to
    call. A list of groups which the neighbor wishes to receive is
    maintained on the feed site. The Cnews system compresses its batches,
    which can dramatically reduce the transmission time necessary for a
    relatively heavy newsfeed.

    NNTP, on the other hand, offers a little more latitude with how news
    is sent. The traditional store-and-forward method is, of course,
    available. Given the "real-time" nature of the Internet, though,
    other methods have been devised. Programs now keep constant
    connections with their news neighbors, sending news nearly
    instantaneously, and can handle dozens of simultaneous feeds, both
    incoming and outgoing.

    The transmission of a Usenet article is centered around the unique
    Message-ID: header. When an NNTP site offers an article to a
    neighbor, it says it has that specific Message ID. If the neighbor
    finds it hasn't received the article yet, it tells the feed to send it
    through; this is repeated for each and every article that's waiting
    for the neighbor. Using unique IDs helps prevent a system from
    receiving five copies of an article from each of its five news
    neighbors, for example.

    Further information on how Usenet works with relation to the various
    transports is available in the documentation for the Cnews and NNTP
    packages, as well as in RFC-1036, the Standard for Interchange of
    USENET Messages and RFC-977, Network News Transfer Protocol: A
    Proposed Standard for the Stream-Based Transmission of News. The
    RFCs do tend to be rather dry reading, particularly to the new user.

    Mail Gateways

    A natural progression is for Usenet news and electronic mailing lists
    to somehow become merged---which they have, in the form of news
    gateways. Many mailing lists are set up to "reflect" messages not
    only to the readership of the list, but also into a newsgroup.
    Likewise, posts to a newsgroup can be sent to the moderator of the
    mailing list, or to the entire mailing list. Some examples of this in
    action are comp.risks (the Risks Digest) and
    comp.dcom.telecom (the Telecom Digest).

    This method of propagating mailing list traffic has helped solve the
    problem of a single message being delivered to a number of people at
    the same site---instead, anyone can just subscribe to the group.
    Also, mailing list maintenance is lowered substantially, since the
    moderators don't have to be constantly removing and adding users to
    and from the list. Instead, the people can read and not read the
    newsgroup at their leisure.

    from "Dear Emily Postnews" by Brad Templeton
    Usenet "Netiquette"

    There are many traditions with Usenet, not the least of which is
    dubbed netiquette---being polite and considerate of others. If
    you follow a few basic guidelines, you, and everyone that reads your
    posts, will be much happier in the long run.

    Signatures

    At the end of most articles is a small blurb called a person's
    signature. In Unix this file is named .signature in the
    person's login directory---it will vary for other operating systems.
    It exists to provide information about how to get in touch with the
    person posting the article, including their email address, phone
    number, address, or where they're located. Even so, signatures have
    become the graffiti of computers. People put song lyrics, pictures,
    philosophical quotes, even advertisements in their ".sigs".
    (Note, however, that advertising in your signature will more often
    than not get you flamed until you take it out.)

    Four lines will suffice---more is just extra garbage for Usenet sites
    to carry along with your article, which is supposed to be the intended
    focus of the reader. Netiquette dictates limiting oneself to this
    "quota" of four---some people make signatures that are ten lines or
    even more, including elaborate ASCII drawings of their hand-written
    signature or faces or even the space shuttle. This is not
    cute, and will bother people to no end.

    Similarly, it's not necessary to include your signature---if you
    forget to append it to an article, don't worry about it. The
    article's just as good as it ever would be, and contains everything
    you should want to say. Don't re-post the article just to include the
    signature.

    Posting Personal Messages

    If mail to a person doesn't make it through, avoid posting the message
    to a newsgroup. Even if the likelihood of that person reading the
    group is very high, all of the other people reading the articles don't
    give a whit what you have to say to Jim Morrison. Simply wait for the
    person to post again and double-check the address, or get in touch
    with your system administrator and see if it's a problem with local
    email delivery. It may also turn out that their site is down or is
    having problems, in which case it's just necessary to wait until
    things return to normal before contacting Jim.

    Posting Mail

    In the interests of privacy, it's considered extremely bad taste to post
    any email that someone may have sent, unless they explicitly give you
    permission to redistribute it. While the legal issues can be heavily
    debated, most everyone agrees that email should be treated as anything
    one would receive via normal snailmail, {The slang for the normal land and air
    postal service.} , with all of the assumed rights that are carried with it.

    Test Messages

    Many people, particularly new users, want to try out posting before
    actually taking part in discussions. Often the mechanics of getting
    messages out is the most difficult part of Usenet. To this end,
    many, many users find it necessary to post their tests to "normal"
    groups (for example, news.admin or comp.mail.misc). This is
    considered a major netiquette faux pas in the Usenet world. There are
    a number of groups available, called test groups, that exist solely
    for the purpose of trying out a news system, reader, or even new
    signature. They include

    alt.test
    gnu.gnusenet.test
    misc.test

    some of which will generate auto-magic replies to your posts to
    let you know they made it through. There are certain denizens of
    Usenet that frequent the test groups to help new users out. They
    respond to the posts, often including the article so the poster can
    see how it got to the person's site. Also, many regional hierarchies
    have test groups, like phl.test in Philadelphia.

    By all means, experiment and test---just do it in its proper place.

    Famous People Appearing

    Every once in a while, someone says that a celebrity is accessible
    through "The Net"; or, even more entertaining, an article is forged
    to appear to be coming from that celebrity. One example is Stephen
    Spielberg---the rec.arts.movies readership was in an uproar for
    two weeks following a couple of posts supposedly made by Mr.
    Spielberg. (Some detective work revealed it to be a hoax.)

    There are a few well-known people that are acquainted with
    Usenet and computers in general---but the overwhelming majority are
    just normal people. One should act with skepticism whenever a notable
    personality is "seen" in a newsgroup.

    Summaries

    Authors of articles occasionally say that readers should reply by
    mail and they'll summarize. Accordingly, readers should do just
    that---reply via mail. Responding with a followup article to such an
    article defeats the intention of the author. She, in a few days,
    will post one article containing the highlights of the responses she
    received. By following up to the whole group, the author may not
    read what you have to say.

    When creating a summary of the replies to a post, try to make it as
    reader-friendly as possible. Avoid just putting all of the messages
    received into one big file. Rather, take some time and edit the
    messages into a form that contains the essential information that
    other readers would be interested in.

    Also, sometimes people will respond but request to remain anonymous
    (one example is the employees of a corporation that feel the
    information's not proprietary, but at the same time want to protect
    themselves from political backlash). Summaries should honor this
    request accordingly by listing the From: address as
    anonymous or (Address withheld by request).

    Quoting

    When following up to an article, many newsreaders provide the facility
    to quote the original article with each line prefixed by >
    , as in

    In article <1232@foo.bar.com>, sharon@foo.bar.com wrote:
    > I agree, I think that basketweaving's really catching on,
    > particularly in Pennsylvania. Here's a list of every person
    > in PA that currently engages in it publicly:
    line ... etc ...

    This is a severe example (potentially a horribly long article), but
    proves a point. When you quote another person, edit out whatever
    isn't directly applicable to your reply. {But not changing their
    words, of course. } This gives the reader of the new article a better
    idea of what points you were addressing. By including the entire
    article, you'll only annoy those reading it. Also, signatures in the
    original aren't necessary; the readers already know who wrote it (by
    the attribution).

    Avoid being tedious with responses---rather than pick apart an
    article, address it in parts or as a whole. Addressing practically
    each and every word in an article only proves that the person
    responding has absolutely nothing better to do with his time.

    If a "war" starts (insults and personal comments get thrown back
    and forth), take it into email---exchange email with the person
    you're arguing with. No one enjoys watching people bicker
    incessantly.

    Crossposting

    The Newsgroups: line isn't limited to just one group---an
    article can be posted in a list of groups. For instance, the line

    Newsgroups: sci.space,comp.simulation

    posts the article to both the groups sci.space and
    comp.simulation. It's usually safe to crosspost to up to three
    or four groups. To list more than that is considered "excessive
    noise."

    It's also suggested that if an article is crossposted a
    Followup-To: header be included. It should name the group to
    which all additional discussion should be directed to. For the above
    example a possible Followup-To: would be

    Followup-To: sci.space

    which would make all followups automatically be posted to just
    sci.space, rather than both sci.space and comp.simulation. If every
    response made with a newsreader's "followup" command should go to
    the person posting the article no matter what, there's also a
    mechanism worked in to accommodate. The Followup-To: header should
    contain the single word poster:

    Followup-To: poster

    Certain newsreaders will use this to sense that a reply should never
    be posted back onto The Net. This is often used with questions that
    will yield a summary of information later, a vote, or an
    advertisement.

    Recent News

    One should avoid posting "recent" events---sports scores, a plane
    crash, or whatever people will see on the evening news or read in the
    morning paper. By the time the article has propagated across all of
    Usenet, the "news" value of the article will have become stale.
    (This is one case for the argument that Usenet news is a misnomer.
    {Note that the Clarinet News service (Clarinet) offers news items in
    a Usenet format as a precise alternative to the morning paper, et.
    al.)

    Quality of Postings

    How you write and present yourself in your articles is important. If
    you have terrible spelling, keep a dictionary near by. If you have
    trouble with grammar and punctuation, try to get a book on English
    grammar and composition (found in many bookstores and at garage
    sales). By all means pay attention to what you say---it makes you who
    you are on The Net.

    Likewise, try to be clear in what you ask. Ambiguous or vague
    questions often lead to no response at all, leaving the poster
    discouraged. Give as much essential information as you feel is
    necessary to let people help you, but keep it within limits. For
    instance, you should probably include the operating system of your
    computer in the post if it's needed, but don't tell everybody what
    peripherals you have hanging off of it.

    Useful Subjects

    The Subject: line of an article is what will first attract
    people to read it---if it's vague or doesn't describe what's contained
    within, no one will read the article. At the same time,
    Subject: lines that're too wordy tend to be irritating. For
    example:

    Good
    Subject: Building Emacs on a Sun Sparc under 4.1

    Good
    Subject: Tryin' to find Waldo in NJ.

    Bad
    Subject: I can't get emacs to work !!!

    Bad
    Subject: I'm desperately in search of the honorable Mr. Waldo in the state
    of...

    Simply put, try to think of what will best help the reader when he or
    she encounters your article in a newsreading session.

    Tone of Voice

    Since common computers can't portray the inflection or tone in a
    person's voice, how articles are worded can directly affect the
    response to them. If you say

    Anybody using a Vic-20 should go buy themselves a life.

    you'll definitely get some responses---telling you to take a leap.
    Rather than be inflammatory, phrase your articles in a way that
    rationally expresses your opinion, like

    What're the practical uses of a Vic-20 these days?

    which presents yourself as a much more level-headed individual.

    Also, what case (upper or lower) you use can indicate how you're
    trying to speak---netiquette dictates that if you USE ALL CAPITAL
    LETTERS, people will think you're "shouting." Write as you would in
    a normal letter to a friend, following traditional rules of English
    (or whatever language you happen to speak).

    Computer Religion

    No matter what kind of computer a person is using, theirs is always
    the best and most efficient of them all. Posting articles
    asking questions like What computer should I buy? An Atari ST or an
    Amiga? will lead only to fervent arguments over the merits and
    drawbacks of each brand. Don't even ask The Net---go to a local user
    group, or do some research of your own like reading some magazine
    reviews. Trying to say one computer is somehow better than another is
    a moot point.

    The Anatomy of an Article

    Frequently Asked Questions

    A number of groups include Frequently Asked Question (FAQ) lists,
    which give the answers to questions or points that have been raised
    time and time again in a newsgroup. They're intended to help cut
    down on the redundant traffic in a group. For example, in the
    newsgroup alt.tv.simpsons, one recurring question is Did you notice
    that there's a different blackboard opening at the beginning of every
    Simpsons episode? As a result, it's part of the FAQ for that group.

    Usually, FAQ lists are posted at the beginning of each month, and are
    set to expire one month later (when, supposedly, the next FAQ will be
    published). Nearly every FAQ is also crossposted to news.answers,
    which is used as a Usenet repository for them.

    The Pit-Manager Archive

    MIT, with Jonathan Kamens, has graciously dedicated a machine to the
    archiving and storage of the various periodic postings that are
    peppered throughout the various Usenet groups. To access them, FTP to
    the system pit-manager.mit.edu and look in the directory
    /pub/usenet.

    "Be it true or false, so it be news."
    Ben Jonson, News from the New World

    -----
    Telnet

    Telnet is the main Internet protocol for creating a connection
    with a remote machine. It gives the user the opportunity to be on one
    computer system and do work on another, which may be across the street
    or thousands of miles away. Where modems are limited, in the majority,
    by the quality of telephone lines and a single connection, telnet
    provides a connection that's error-free and nearly always faster than
    the latest conventional modems.

    Using Telnet

    As with FTP (Anonymous FTP), the actual command for negotiating a telnet
    connection varies from system to system. The most common is
    telnet itself, though. It takes the form of:

    telnet somewhere.domain

    To be safe, we'll use your local system as a working example. By now,
    you hopefully know your site's domain name. If not, ask or try
    to figure it out. You'll not get by without it.

    To open the connection, type

    telnet your.system.name

    If the system were wubba.cs.widener.edu, for example, the
    command would look like

    telnet wubba.cs.widener.edu

    The system will respond with something similar to

    Trying 147.31.254.999...
    Connected to wubba.cs.widener.edu.
    Escape character is '^]'.

    The escape character, in this example ^] (Control-]), is the
    character that will let you go back to the local system to close the
    connection, suspend it, etc. To close this connection, the user
    would type ^], and respond to the telnet> prompt with the command
    close. Local documentation should be checked for information on
    specific commands, functions, and escape character that can be used.

    Telnet Ports

    Many telnet clients also include a third option, the port on
    which the connection should take place. Normally, port 23 is the
    default telnet port; the user never has to think about it. But
    sometimes it's desirable to telnet to a different port on a system,
    where there may be a service available, or to aid in debugging a
    problem. Using

    telnet somewhere.domain port

    will connect the user to the given port on the system
    somewhere.domain. Many libraries use this port method to offer their
    facilities to the general Internet community; other services are also
    available. For instance, one would type

    telnet martini.eecs.umich.edu 3000

    to connect to the geographic server at the University of Michigan
    (Geographic Server). Other such port connections follow the
    same usage.

    Publicly Accessible Libraries

    Over the last several years, most university libraries have switched
    from a manual (card) catalog system to computerized library catalogs.
    The automated systems provide users with easily accessible and
    up-to-date information about the books available in these libraries.
    This has been further improved upon with the advent of local area
    networks, dialup modems, and wide area networks. Now many of us can
    check on our local library's holdings or that of a library halfway
    around the world!

    Many, many institutions of higher learning have made their library
    catalogs available for searching by anyone on the Internet. They
    include Boston University, the Colorado Alliance of Research Libraries
    (CARL), and London University King's College.

    To include a listing of some of the existing sites would not only be
    far too long for this document, it would soon be out of date.
    Instead, several lists are being maintained and are available either
    by mail or via FTP. Also, the Internet Resource Guide (IRG) also
    describes a few libraries that are accessible---IRG for further
    information.

    Art St. George and Ron Larsen are maintaining a list of
    Internet-accessible libraries and databases often referred to as
    "the St. George directory." It began with only library catalogs
    but has expanded to include sections on campus-wide information
    systems, and even bulletin board systems that are not on the
    Internet. The library catalog sections are divided into those that
    are free, those that charge, and international (i.e. non-U.S.)
    catalogs; they are arranged by state, province, or country within
    each section. There is also a section giving dialup information for
    some of the library catalogs. It's available for FTP (Anonymous FTP)
    on nic.cerf.net in the directory
    cerfnet/cerfnet_info/library_catalog. The file internet-catalogs has
    a date suffix; check for the most current date. The information is
    updated periodically.

    Billy Barron, Systems Manager at the University of North Texas,
    produces a directory as an aid to his user community. It complements
    the St. George guide by providing a standard format for all systems
    which lists the Internet address, login instructions, the system
    vendor, and logoff information. The arrangement is alphabetic by
    organization name. It's available for FTP on vaxb.acs.unt.edu in the
    subdirectory library as the file libraries.txt.

    For announcements of new libraries being available and discussion on
    related topics, consult the Usenet newsgroup
    comp.internet.library (Usenet News to learn how to read
    news).

    Bulletin Board Systems

    The Cleveland Freenet

    Freenets are open-access, free, community computer systems. One such
    system is the Cleveland Freenet, sponsored by CWRU (Case Western
    Reserve University). Anyone and everyone is welcome to join and take
    part in the exciting project---that of a National Telecomputing Public
    Network, where everyone benefits. There's no charge for the
    registration process and no charge to use the system.

    To register, telnet to any one of

    freenet-in-a.cwru.edu
    freenet-in-b.cwru.edu
    freenet-in-c.cwru.edu

    After you're connected, choose the entry on the menu that signifies
    you're a guest user. Another menu will follow; select Apply for
    an account, and you'll be well on your way to being a FreeNet member.

    You will need to fill out a form and send it to them through the
    Postal Service---your login id and password will be created in a few
    days. At that point you're free to use the system as you wish. They
    provide multi-user chat, email, Usenet news, and a variety of other
    things to keep you occupied for hours on end.

    Directories

    There are a few systems that are maintained to provide the Internet
    community with access to lists of information---users, organizations,
    etc. They range from fully dedicated computers with access to papers
    and research results, to a system to find out about the faculty
    members of a university.

    Knowbot

    Knowbot is a "master directory" that contains email address
    information from the NIC WHOIS database (Whois), the PSI White
    Pages Pilot Project, the NYSERNET X.500 database and MCI Mail. Most
    of these services are email registries themselves, but Knowbot
    provides a very comfortable way to access all of them in one place.
    Telnet to nri.reston.va.us on port 185.

    White Pages

    PSI maintains a directory of information on individuals. It will
    list the person's name, organization, and email address if it is
    given. Telnet to wp.psi.net and log in as fred. The White Pages
    Project also includes an interface to use Xwindows remotely.

    Faculty and Staff Listings

    Many universities offer access to information on current faculty and
    staff. Included are:

    Cornell Telnet to cuinfo.cornell.edu on port 3000.
    NC State Telnet to ccvax1.cc.ncsu.edu and log in as info.
    Rutgers Telnet to hangout.rutgers.edu on port 98.
    U of Maryland Telnet to umail.umd.edu and log in as lookup.
    UNC Chapel Hill Telnet to info.acs.unc.edu and log in as info.
    Yale Telnet to yalevm.ycc.yale.edu on port 300.

    Databases

    For information on database services, Commercial Databases.
    Not all databases on the Internet require payment for use, though.
    There do exist some, largely research-driven databases, which are
    publicly accessible. New ones spring up regularly.

    To find out more about the databases in this section, contact the
    people directly responsible for them. Their areas of concentration
    and the software used to implement them are widely disparate, and are
    probably beyond the author's expertise. Also, don't forget to check
    with your local library---the reference librarian there can provide
    information on conventional resources, and possibly even those
    available over the Internet (they are becoming more common).

    Colorado Alliance of Research Libraries (CARL)

    The Colorado Alliance of Research Libraries (CARL), in association
    with CARL Systems Inc., operates a public access catalog of services.
    Offered are a number of library databases, including searches for
    government periodicals, book reviews, indices for current articles,
    and access to to other library databases around the country. Other
    services are available to CARL members including an online
    encyclopedia. Telnet to pac.carl.org, or write to help@carl.org for
    more details.

    PENpages

    PENpages is an agriculturally-oriented database administered by
    Pennsylvania State University. Information entered into PENpages is
    provided by numerous sources including the Pennsylvania Dept. of
    Agriculture, Rutgers University, and Penn State. Easy-to-use menus
    guide users to information ranging from cattle and agricultural
    prices to current weather information, from health information to
    agricultural news from around the nation. A keyword search option
    also allows users to search the database for related information and
    articles. The database is updated daily, and a listing of most
    recent additions is displayed after login. Telnet to psupen.psu.edu
    and log in as the user PNOTPA.

    Clemson Univ. Forestry & Agricultural Network

    Clemson maintains a database similar to PENpages in content, but the
    information provided tends to be localized to the Southeastern United
    States. A menu-driven database offers queries involving the weather,
    food, family, and human resources. Telnet to eureka.clemson.edu and
    log in as PUBLIC. You need to be on a good VT100 emulator (or a real
    VT terminal).

    University of Maryland Info Database

    The Computer Science department of the University of Maryland
    maintains a repository of information on a wide variety of topics.
    They wish to give a working example of how network technology can
    (and should) provide as much information as possible to those who use
    it. Telnet to info.umd.edu and log in as info. The information
    contained in the database is accessible through a screen-oriented
    interface, and everything therein is available via anonymous FTP.

    There is a mailing list used to discuss the UMD Info Database,
    welcoming suggestions for new information, comments on the interface
    the system provides, and other related topics. Send mail to
    listserv@umdd.umd.edu with a body of

    subscribe INFO-L Your Full Name

    Listservs for more information on using the Listserv system.

    University of Michigan Weather Underground

    The University of Michigan's Department of Atmospheric, Oceanic, &
    Space Sciences maintains a database of weather and related
    information for the United States and Canada. Available are current
    weather conditions and forecasts for cities in the U.S., a national
    weather summary, ski conditions, earthquake and hurricane updates,
    and a listing of severe weather conditions. Telnet to
    madlab.sprl.umich.edu on port 3000 to use the system.

    Geographic Name Server

    A geographic database listing information for cities in the United
    States and some international locations is maintained by Merit, Inc.
    The database is searchable by city name, zip code, etc. It will
    respond with a lot of information: the area code,
    elevation, time zone, and longitude and latitude are included. For
    example, a query of 19013 yields

    0 Chester
    1 42045 Delaware
    2 PA Pennsylvania
    3 US United States
    F 45 Populated place
    L 39 50 58 N 75 21 22 W
    P 45794
    E 22
    Z 19013
    Z 19014
    Z 19015
    Z 19016
    ..

    To use the server, telnet to martini.eecs.umich.edu on port
    3000. The command help will yield further instructions, along
    with an explanation for each of the fields in a reponse.

    FEDIX---Minority Scholarship Information

    FEDIX is an on-line information service that links the higher
    education community and the federal government to facilitate research,
    education, and services. The system provides accurate and timely
    federal agency information to colleges, universities, and other
    research organizations. There are no registration fees and no access
    charges for FEDIX whatsoever.

    FEDIX offers the Minority On-Line Information Service (MOLIS), a
    database listing current information about Black and Hispanic colleges
    and universities.

    Daily information updates are made on federal education and research
    programs, scholarships, fellowships, and grants, available used
    research equipment, and general information about FEDIX itself. To
    access the database, telnet to fedix.fie.com and log in as
    fedix.

    Science & Technology Information System

    The STIS is maintained by the National Science Foundation (NSF), and
    provides access to many NSF publications. The full text of
    publications can be searched online and copied from the system, which
    can accommodate up to ten users at one time. Telnet to stis.nsf.gov
    and log in as public. Everything on the system is also available via
    anonymous FTP. For further information, contact:

    STIS, Office of Information Systems, Room 401
    National Science Foundation
    1800 G. Street, N.W.
    Washington, D.C. 20550
    stis-request@nsf.gov
    (202) 357-7492
    (202) 357-7663 (Fax)

    Ocean Network Information Center

    The University of Delaware College of Marine Studies offers access to
    an interactive database of research information covering all aspects
    of marine studies, nicknamed OCEANIC. This includes the World Oceanic
    Circulation Experiment (WOCE) information and program information,
    research ship schedules and information, and a Who's Who of email and
    mailing addresses for oceanic studies. Data from a variety of
    academic institutions based on research studies is also available.
    Telnet to delocn.udel.edu and log in as INFO.

    NASA/IPAC Extragalactic Database (NED)

    The NASA/IPAC Extragalactic Database (NED) is an ongoing project,
    funded by NASA, to make data and literature on extragalactic objects
    available over computer networks. NED is an object-oriented database
    which contains extensive information for nearly 132,000 extragalactic
    objects taken from about major catalogs of galaxies, quasars, infrared
    and radio sources. NED provides positions, names, and other basic
    data (e.g. magnitude types, sizes and redshifts as well as
    bibliographic references and abstracts). Searches can be done by
    name, around a name, and on an astronomical position. NED contains a
    tutorial which guides the user through the retrieval process. Telnet
    to ipac.caltech.edu and log in as ned.

    U.S. Naval Observatory Automated Data Service

    Operated by the U.S. Naval Observatory in Washington, D.C., this
    automated data service provides database access to information
    ranging from current navigational satellite positioning, astronomical
    data, and software utilities. A wide variety of databases can be
    searched and instructions for file transfer are given. Telnet to
    tycho.usno.navy.mil and log in as ads.

    "My consciousness suddenly switched locations, for the first time in
    my life, from the vicinity of my head and body to a point about
    twenty feet away from where I normally see the world." Howard
    Rheingold, Virtual Reality p255

    -----------------
    Various Tools

    New and interesting ways to use the Internet are being dreamed up
    every day. As they gain wide-spread use, some methods become
    near-standard (or actual written standard) tools for Internet users to
    take advantage of. A few are detailed here; there are undoubtedly
    others, and new ideas spring up all the time. An active user of the
    Internet will discover most of the more common ones in time. Usually,
    these services are free. Commercial Services for applications
    that are commercially available over the Internet.

    Usenet is often used to announce a new service or capability on
    the Internet. In particular, the groups comp.archives and
    comp.protocols.tcp-ip are good places to look. Information
    will drift into other areas as word spreads. Usenet News for
    information on reading news.

    Finger

    On many systems there exists the finger command, which yield
    information about each user that's currently logged in. This command
    also has extensions for use over the Internet, as well. Under normal
    circumstances, the command is simply finger for a summary of who's
    logged into the local system, or finger username for specific
    information about a user. It's also possible to go one step further
    and go onto the network. The general usage is

    finger @hostname

    To see who's currently logged in at Widener University, for instance, use

    % finger @cs.widener.edu
    [cs.widener.edu]
    Login Name TTY Idle When Where
    brendan Brendan Kehoe p0 Fri 02:14 tattoo.cs.widene
    sven Sven Heinicke p1 Fri 04:16 xyplex3.cs.widen

    To find out about a certain user, they can be fingered specifically
    (and need not be logged in):

    % finger bart@cs.widener.edu
    [cs.widener.edu]
    Login name: bart In real life: Bart Simpson
    Directory: /home/springfield/bart Shell: /bin/underachiever
    Affiliation: Brother of Lisa Home System: channel29.fox.org
    Last login Thu May 23 12:14 (EDT) on ttyp6 from channel29.fox.org.
    No unread mail
    Project: To become a "fluff" cartoon character.
    Plan:
    Don't have a cow, man.

    Please realize that some sites are very security conscious, and need
    to restrict the information about their systems and users available
    to the outside world. To that end, they often block finger requests
    from outside sites---so don't be surprised if fingering a computer or
    a user returns with Connection refused.

    Internet Relay Chat

    The Lamont View Server System
    On lamont.ldgo.columbia.edu in pub/gb.tar.Z.

    Ping

    The ping command allows the user to check if another system is
    currently "up" and running. The general form of the command
    is ping system. {The usage will, again, vary.}
    For example,

    ping cs.widener.edu

    will tell you if the main machine in Widener University's Computer
    Science lab is currently online (we certainly hope so!).

    Many implementations of ping also include an option to let you
    see how fast a link is running (to give you some idea of the load on
    the network). For example:

    % ping -s cs.swarthmore.edu
    PING cs.swarthmore.edu: 56 data bytes
    64 bytes from 130.58.68.1: icmp_seq=0 ttl=251 time=66 ms
    64 bytes from 130.58.68.1: icmp_seq=1 ttl=251 time=45 ms
    64 bytes from 130.58.68.1: icmp_seq=2 ttl=251 time=46 ms
    ^C
    --- cs.swarthmore.edu ping statistics ---
    3 packets transmitted, 3 packets received, 0% packet loss
    round-trip min/avg/max = 45/52/66 ms

    This case tells us that for cs.swarthmore.edu it takes about 46
    milliseconds for a packet to go from Widener to Swarthmore College and
    back again. It also gives the average and worst-case speeds, and any
    packet loss that may have occurred (e.g. because of network
    congestion).

    While ping generally doesn't hurt network performance, you
    shouldn't use it too often---usually once or twice will leave
    you relatively sure of the other system's state.

    Talk

    Sometimes email is clumsy and difficult to manage when one really
    needs to have an interactive conversation. The Internet provides for
    that as well, in the form of talk. Two users can literally see
    each other type across thousands of miles.

    To talk with Bart Simpson at Widener, one would type

    talk bart@@cs.widener.edu

    which would cause a message similar to the following to be displayed
    on Bart's terminal:

    Message from Talk_Daemon@cs.widener.edu at 21:45 ...
    talk: connection requested by joe@ee.someplace.edu
    talk: respond with: talk joe@ee.someplace.edu

    Bart would, presumably, respond by typing talk joe@ee.someplace.edu.
    They could then chat about whatever they wished, with instantaneous
    response time, rather than the write-and-wait style of email. To
    leave talk, on many systems one would type Ctrl-C (hold down
    the Control key and press C). Check local documentation to be sure.

    There are two different versions of talk in common use today. The
    first, dubbed "old talk," is supported by a set of Unix systems
    (most notably, those currently sold by Sun). The second, ntalk
    (aka "new talk"), is more of the standard. If, when attempting to
    talk with another user, it responds with an error about protocol
    families, odds are the incompatibilities between versions of talk is
    the culprit. It's up to the system administrators of sites which use
    the old talk to install ntalk for their users.

    Wide Area Information Servers (WAIS)

    The WHOIS Database

    The main WHOIS database is run at the Network Information Center
    (NIC). The whois command will let you search a database of every
    registered domain (e.g. mit.edu) and of registered users. It's
    primarily used by system postmasters or listowners to find the Points
    of Contact for a site, to let them know of a problem or contact them
    for one reason or another. You can also find out their postal
    address. For example:

    % whois mit.edu
    Massachusetts Institute of Technology (MIT) MIT.EDU 18.72.2.1
    Massachusetts Institute of Technology (MIT-DOM) MIT.EDU

    Note that there are two entries for mit.edu; we'll go for the
    second.

    % whois mit-dom
    Massachusetts Institute of Technology (MIT-DOM)
    Cambridge, MA 02139

    Domain Name: MIT.EDU

    Administrative Contact, Technical Contact, Zone Contact:
    Schiller, Jeffrey I. (JIS) JIS@MIT.EDU
    (617) 253-8400

    Record last updated on 22-Jun-88.

    Domain servers in listed order:
    STRAWB.MIT.EDU 18.71.0.151
    W20NS.MIT.EDU 18.70.0.160
    BITSY.MIT.EDU 18.72.0.3
    LITHIUM.LCS.MIT.EDU 18.26.0.121

    To see this host record with registered users, repeat the command with
    a star ('*') before the name; or, use '%' to show JUST the registered users.

    Much better! Now this information (sought, possibly, by a system
    administrator) can be used to find out how to notify MIT of a security
    issue or problem with connectivity.

    Queries can be made for individuals as well; the following would yield
    an entry for the author:

    % whois brendan
    Kehoe, Brendan (BK59) brendan@cs.widener.edu
    Widener University
    Department of Computer Science
    Kirkbride 219
    P.O. Box 83 Widener University
    Chester, PA 19013
    (215)/499-4011

    Record last updated on 02-May-91.

    Included is the author's name, his handle (a unique sequence of letters
    and numbers), information on how to contact him, and the last time the record
    was modified in any way.

    Anyone can register with the whois database. People who are
    administrative or technical contacts for domains are registered
    automatically when their domain applications are processed. For
    normal users, one must simply fill out a form from the NIC. FTP to
    nic.ddn.mil and get the file netinfo/user-template.txt. The completed
    form should be mailed to registrar@nic.ddn.mil.

    Other Uses of WHOIS

    Also, many educational sites run WHOIS servers of their own, to offer
    information about people who may be currently on the staff or
    attending the institution. To specify a WHOIS server, many
    implementations include some sort of option or qualifier---in VMS
    under MultiNet, it's /HOST, in Unix -h. To receive
    information about using the Stanford server, one might use the command

    whois -h stanford.edu help

    A large list of systems offering WHOIS services is being maintained by
    Matt Power of MIT (mhpower@stan.mit.edu). It is available via
    anonymous FTP from sipb.mit.edu, in the directory
    pub/whois. The file is named whois-servers.list.

    The systems available include, but are certainly not limited to,
    Syracuse University (syr.edu), New York University
    (acfcluster.nyu.edu), the University of California at San Diego
    (ucsd.edu), and Stanford University (stanford.edu).

    "Fingers were made before forks."
    Jonathan Swift, Polite Conversation

    -------
    Commercial Services

    Many services can be accessed through the Internet. As time
    progresses and more outlets for commercial activity appear,
    once-restricted traffic (by the NSFnet Acceptable Use Policy) may now
    flow freely. Now that there are other networks for that information
    to travel on, businesses are making their move.

    Internet Service Providers

    Providers (AlterNet, PSI, etc)...

    Supercomputers
    The Internet Resource Guide (IRG) contains a chapter on
    computer time that's available for a fee. Rather than reproduce it
    here, which would fast become out-of-date as well as triple the size
    of this guide, it's suggested that the reader consult the IRG if such
    services are of interest.

    Electronic Journals

    The Association of Research Libraries (ARL) publishes a hard-copy
    directory of electronic journals, newsletters, and scholarly
    discussion lists. It is a compilation of entries for hundreds of

    sts, dozens of journals and newsletters, and a many
    "other" titles, including newsletter-digests, into one reference
    source. Each entry includes instructions on how to access the
    referenced publication or list.

    The documents are available electronically by sending the commands

    get ejournl1 directry
    get ejournl2 directry

    to the server at LISTSERV@OTTAWA.BITNET.
    Listservs for further instructions on using a listserv.

    The directory, along with a compilation by Diane Kovacs called
    Directories of Academic E-Mail Conferences, is available in
    print and on diskette (DOS WordPerfect and MacWord) from:

    Office of Scientific & Academic Publishing
    Association of Research Libraries
    1527 New Hampshire Avenue, NW
    Washington, DC 20036
    ARLHQ@UMDC.BITNET
    (202) 232--2466
    (202) 462--7849 (Fax)

    The ARL is a not-for-profit organization representing over one
    hundred research libraries in the United States and Canada. The
    publication is available to ARL members for $10 and to non-members
    for $20 (add $5 postage per directory for foreign addresses). Orders
    of six or more copies will receive a 10% discount; all orders must be
    prepaid and sent to the ARL.

    Commercial Databases

    The American Institute of Physics maintains the Physics Information
    Network. It contains the bibliographic SPIN and General Physics
    Advanced Abstracts databases. Also available is access to bulletin
    boards and several searchable lists (job notices, announcements, etc).
    Telnet to pinet.aip.org; new users must log in as NEW
    and give registration information.

    Some of the databases accessible through WAIS (WAIS) are
    available for a fee.

    Clarinet News

    Clarinet's an electronic publishing network service that provides
    professional news and information, including live UPI wireservice
    news, in the Usenet file format.

    Clarinet lets you read an "electronic newspaper" right on the local
    system; you can get timely industry news, technology related
    wirestories, syndicated columns and features, financial information,
    stock quotes and more.

    Clarinet's provided by using the Usenet message interchange format,
    and is available via UUCP and other delivery protocols, including
    NNTP.

    The main feature is ClariNews, an "electronic newspaper,"
    gathered live from the wire services of United Press International
    (UPI). ClariNews articles are distributed in 100 newsgroups based on
    their subject matter, and are keyworded for additional topics and the
    geographical location of the story. ClariNews includes headlines,
    industry news, box scores, network TV schedules, and more. The main
    products of ClariNews are:

    ClariNews General, the general news"paper" with news,
    sports, and features, averaging about 400 stories per day.

    TechWire, special groups for stories on science,
    technology, and industry stories around them.

    ClariNews-Biz, business and financial stories.

    Newsbytes, a daily computer industry newsmagazine.

    Syndicated Columns, including Dave Barry (humor) and Mike
    Royko (opinion).

    Full information on ClariNet, including subscription information, is
    available from

    Clarinet Communications Corp.
    124 King St. North
    Waterloo, Ontario N2J 2X8
    info@@clarinet.com
    (800) USE-NETS

    or with anonymous FTP in the directory /Clarinet on
    ftp.uu.net (Anonymous FTP).

    "Needless to say, Aristotle did not envisage modern finance."
    Frederick Copleston, S.J.
    A History of Philosophy: Vol 1 Greece & Rome Part II, p95

    ---------
    Things You'll Hear About

    There are certain things that you'll hear about shortly after you
    start actively using the Internet. Most people assume that everyone's
    familiar with them, and they require no additional explanation. If
    only that were true!

    This section addresses a few topics that are commonly encountered and
    asked about as a new user explores Cyberspace. Some of them are
    directly related to how the networks are run today; other points are
    simply interesting to read about.

    The Internet Worm

    from a letter by Severo M. Ornstein, in ACM June 89 Vol32 No6
    and the appeal notice

    On November 2, 1988, Robert Morris, Jr., a graduate student in
    Computer Science at Cornell, wrote an experimental, self-replicating,
    self-propagating program called a worm and injected it into the
    Internet. He chose to release it from MIT, to disguise the fact that
    the worm came from Cornell. Morris soon discovered that the program
    was replicating and reinfecting machines at a much faster rate than
    he had anticipated---there was a bug. Ultimately, many machines at
    locations around the country either crashed or became "catatonic."
    When Morris realized what was happening, he contacted a friend at
    Harvard to discuss a solution. Eventually, they sent an anonymous
    message from Harvard over the network, instructing programmers how to
    kill the worm and prevent reinfection. However, because the network
    route was clogged, this message did not get through until it was too
    late. Computers were affected at many sites, including universities,
    military sites, and medical research facilities. The estimated cost
    of dealing with the worm at each installation ranged from $200 to
    more than $53,000. {Derived in part from a letter by Severo M.
    Ornstein, in the Communications of the ACM, Vol 32 No 6, June 1989.}

    The program took advantage of a hole in the debug mode of the Unix
    sendmail program, which runs on a system and waits for other systems
    to connect to it and give it email, and a hole in the finger daemon
    fingerd, which serves finger requests (Finger). People at the
    University of California at Berkeley and MIT had copies of the
    program and were actively disassembling it (returning the program
    back into its source form) to try to figure out how it worked.

    Teams of programmers worked non-stop to come up with at least a
    temporary fix, to prevent the continued spread of the worm. After
    about twelve hours, the team at Berkeley came up with steps that
    would help retard the spread of the virus. Another method was also
    discovered at Purdue and widely published. The information didn't
    get out as quickly as it could have, however, since so many sites had
    completely disconnected themselves from the network.

    After a few days, things slowly began to return to normalcy and
    everyone wanted to know who had done it all. Morris was later named
    in The New York Times as the author (though this hadn't yet been
    officially proven, there was a substantial body of evidence pointing
    to Morris).

    Robert T. Morris was convicted of violating the computer Fraud and
    Abuse Act (Title 18), and sentenced to three years of probation, 400
    hours of community service, a fine of $10,050, and the costs of his
    supervision. His appeal, filed in December, 1990, was rejected the
    following March.

    The Cuckoo's Egg

    First in an article entitled "Stalking the Wily Hacker," and later
    in the book The Cuckoo's Egg, Clifford Stoll detailed his experiences
    trying to track down someone breaking into a system at Lawrence
    Berkeley Laboratory in California. {See the bibliography for full
    citations.}

    A 75-cent discrepancy in the Lab's accounting records led Stoll on a
    chase through California, Virginia, and Europe to end up in a small
    apartment in Hannover, West Germany. Stoll dealt with many levels of
    bureaucracy and red tape, and worked with the FBI, the CIA, and the
    German Bundespost trying to track his hacker down.

    The experiences of Stoll, and particularly his message in speaking
    engagements, have all pointed out the dire need for communication
    between parties on a network of networks. The only way everyone can
    peacefully co-exist in Cyberspace is by ensuring rapid recognition of
    any existing problems.

    Organizations

    The indomitable need for humans to congregate and share their common
    interests is also present in the computing world. User groups
    exist around the world, where people share ideas and experiences.
    Similarly, there are organizations which are one step "above" user
    groups; that is to say, they exist to encourage or promote an idea or
    set of ideas, rather than support a specific computer or application
    of computers.

    The Association for Computing Machinery

    The Association for Computing Machinery (the ACM) was founded in
    1947, immediately after Eckert and Mauchly unveiled one of the first
    electronic computers, the ENIAC, in 1946. Since then, the ACM has
    grown by leaps and bounds, becoming one of the leading educational
    and scientific societies in the computer industry.

    The ACM's stated purposes are:

    To advance the sciences and arts of information processing;

    To promote the free interchange of information about the sciences and
    arts of information processing both among specialists and among the
    public;

    To develop and maintain the integrity and competence of individuals
    engaged in the practices of the sciences and arts of information
    processing.

    Membership in the ACM has grown from seventy-eight in September, 1947,
    to over 77,000 today. There are local chapters around the world, and
    many colleges and universities endorse student chapters. Lecturers
    frequent these meetings, which tend to be one step above the normal
    "user group" gathering. A large variety of published material is
    also available at discounted prices for members of the association.

    The ACM has a number of Special Interest Groups (SIGs) that
    concentrate on a certain area of computing, ranging from graphics to
    the Ada programming language to security. Each of the SIGs also
    publishes its own newsletter. There is a Usenet group, comp.org.acm,
    for the discussion of ACM topics. Usenet News for more information
    on reading news.

    For more information and a membership application, write to:

    Assocation for Computing Machinery
    1515 Broadway
    New York City, NY 10036
    ACMHELP@ACMVM.BITNET
    (212) 869-7440

    Computer Professionals for Social Responsibility
    from their letter to prospective members

    The CPSR is an alliance of computer professionals concentrating on
    certain areas of the impact of computer technology on society. It
    traces its history to the fall of 1981, when several researchers in
    Palo Alto, California, organized a lunch meeting to discuss their
    shared concerns about the connection between computing and the
    nuclear arms race. Out of that meeting and the discussions which
    followed, CPSR was born, and has been active ever since. {This
    section is part of the CPSR's letter to prospective members.}

    The national CPSR program focuses on the following project areas:

    Reliability and Risk This area reflects on the concern that
    overreliance on computing technology can lead to unacceptable risks
    to society. It includes, but isn't limited to, work in analyzing
    military systems such as SDI.

    Civil Liberties and Privacy This project is concerned with such
    topics as the FBI National Crime Information Center, the growing use
    of databases by both government and private industry, the right of
    access to public information, extension of First Amendment rights to
    electronic communication, and establishing legal protections for
    privacy of computerized information.

    Computers in the Workplace The CPSR Workplace Project has
    concentrated its attention on the design of software for the
    workplace, and particularly on the philosophy of "participatory
    design," in which software designers work together with users to
    ensure that systems meet the actual needs of that workplace.

    The 21st Century Project This is a coalition with other
    professional organizations working towards redirecting national
    research priorities from concentrating on military issues to
    anticipating and dealing with future problems as science and
    technology enter the next century.

    For more information on the CPSR, contact them at:

    Computer Professionals for Social Responsibility
    P.O. Box 717
    Palo Alto, CA 94302
    cpsr@csli.stanford.edu
    (415) 322--3778
    (415) 322--3798 (Fax)

    The Electronic Frontier Foundation

    The Electronic Frontier Foundation (EFF) was established to help
    civilize the "electronic frontier"---the Cyberspacial medium
    becoming ever-present in today's society; to make it truly useful and
    beneficial not just to a technical elite, but to everyone; and to do
    this in a way which is in keeping with the society's highest
    traditions of the free and open flow of information and
    communication. {This section was derived from eff.about, available
    along with other material via anonymous FTP from ftp.eff.org}

    The mission of the EFF is to engage in and support educational
    activities which increase popular understanding of the opportunities
    and challenges posed by developments in computing and
    telecommunications;

    to develop among policy-makers a better understanding of the
    issues underlying free and open telecommunications, and support the
    creation of legal and structural approaches which will ease the
    assimilation of these new technologies by society;

    to raise public awareness about civil liberties issues arising from
    the rapid advancement in the area of new computer-based
    communications media and, where necessary, support litigation in the
    public interest to preserve, protect, and extend First Amendment
    rights within the realm of computing and telecommunications
    technology;

    to encourage and support the development of new tools which will
    endow non-technical users with full and easy access to computer-based
    telecommunications;

    The Usenet newsgroups comp.org.eff.talk and comp.org.eff.news are
    dedicated to discussion concerning the EFF. They also have mailing
    list counterparts for those that don't have access to Usenet,
    eff-talk-request@eff.org and eff-news-request@eff.org. The first is
    an informal arena (aka a normal newsgroup) where anyone may voice his
    or her opinions. The second, comp.org.eff.news, is a moderated area
    for regular postings from the EFF in the form of EFFector Online. To
    submit a posting for the EFFector Online, or to get general
    information about the EFF, write to eff@eff.org. There is also a
    wealth of information available via anonymous FTP on ftp.eff.org.

    The EFF can be contacted at

    The Electronic Frontier Foundation, Inc.
    155 Second St. #1
    Cambridge, MA 02141
    eff@eff.org
    (617) 864-0665
    (617) 864-0866 (Fax)

    The Free Software Foundation

    The Free Software Foundation was started by Richard Stallman (creator
    of the popular GNU Emacs editor). It is dedicated to eliminating
    restrictions on copying, redistributing, and modifying software.

    The word "free" in their name does not refer to price; it refers to
    freedom. First, the freedom to copy a program and redistribute it to
    your neighbors, so that they can use it as well as you. Second, the
    freedom to change a program, so that you can control it instead of it
    controlling you; for this, the source code must be made available to
    you.

    The Foundation works to provide these freedoms by developing free
    compatible replacements for proprietary software. Specifically, they
    are putting together a complete, integrated software system called
    "GNU" that is upward-compatible with Unix. {As an aside, the editor
    of the GNU project, emacs, contains a built-in LISP interpreter and a
    large part of its functionality is written in LISP. The name GNU is
    itself recursive (the mainstay of the LISP language); it stands for
    "Gnu's Not Unix."}

    When it is released, everyone will be permitted to copy it and
    distribute it to others. In addition, it will be distributed with
    source code, so you will be able to learn about operating systems by
    reading it, to port it to your own machine, and to exchange the
    changes with others.

    For more information on the Free Software Foundation and the status of
    the GNU Project, or for a list of the current tasks that still need to
    be done, write to gnu@prep.ai.mit.edu.

    The IEEE

    Need IEEE...

    The League for Programming Freedom

    The League for Programming Freedom is a grass-roots organization of
    professors, students, businessmen, programmers and users dedicated to
    "bringing back" the freedom to write programs, which they contend
    has been lost over the past number years. The League is not opposed
    to the legal system that Congress intended--copyright on individual
    programs. Their aim is to reverse the recent changes made by judges in
    response to special interests, often explicitly rejecting the public
    interest principles of the Constitution.

    The League works to abolish the new monopolies by publishing articles,
    talking with public officials, boycotting egregious offenders, and in
    the future may intervene in court cases. On May 24, 1989, the League
    picketed Lotus headquarters because of their lawsuits, and then
    again on August 2, 1990. These marches stimulated widespread media
    coverage for the issue. They welcome suggestions for other
    activities, as well as help in carrying them out.

    For information on the League and how to join, write to

    League for Programming Freedom
    1 Kendall Square #143
    P.O. Box 9171
    Cambridge, MA 02139
    league@prep.ai.mit.edu

    Networking Initiatives

    Research and development are two buzz words often heard when
    discussing the networking field---everything needs to go faster, over
    longer distances, for a lower cost. To "keep current," one should
    read the various trade magazines and newspapers, or frequent the
    networking-oriented newsgroups of Usenet. If possible, attend trade
    shows and symposia like Usenix, Interop, et. al.

    ISDN

    NREN

    The National Research and Education Network (NREN) is a five-year
    project approved by Congress in the Fall of 1991. It's intended to
    create a national electronic "super-highway." The NREN will be 50
    times faster than the fastest available networks (at the time of this
    writing). Proponents of the NREN claim it will be possible to
    transfer the equivalent of the entire text of the Encyclopedia
    Britannica in one second. Further information, including the
    original text of the bill presented by Senator Al Gore (D--TN), is
    available through anonymous FTP to nis.nsf.net, in the directory
    nsfnet. In addition, Vint Cerf wrote on the then-proposed NREN in
    RFC-1167, Thoughts on the National Research and Education Network.
    RFCs for information on obtaining RFCs.

    A mailing list, nren-discuss@uu.psi.com, is available for
    discussion of the NREN; write to
    nren-discuss-request@uu.psi.com to be added.

    "To talk in publick, to think in solitude,
    to read and to hear, to inquire,
    and to answer inquiries, is the business of a scholar."
    Samuel Johnson
    Chapter VIII
    The History of Rasselas, Prince of Abissinia

    -----
    Finding Out More

    Internet Resource Guide

    The NSF Network Service Center (NNSC) compiles and makes available an
    Internet Resource Guide (IRG). The goal of the guide is to increase the
    visibility of various Internet resources that may help users do their
    work better. While not yet an exhaustive list, the guide is a useful
    compendium of many resources and can be a helpful reference for a new
    user.

    Resources listed are grouped by types into sections. Current sections
    include descriptions of online library catalogs, data archives, online
    white pages directory services, networks, network information centers,
    and computational resources, such as supercomputers. Each entry
    describes the resource, identifies who can use the resource, explains
    how to reach the local network via the Internet, and lists contacts
    for more information. The list is distributed electronically by the
    NNSC. To receive a guide, or to get on a mailing list that alerts you
    to when it is updated, send a message to
    resource-guide-request@nnsc.nsf.net.

    The current edition of the IRG is available via anonymous FTP from
    nnsc.nsf.net, in the directory /resource-guide.

    Requests for Comments

    The internal workings of the Internet are defined by a set of
    documents called RFCs (Request for Comments). The general process
    for creating an RFC is for someone wanting something formalized to
    write a document describing the issue and mailing it to Jon Postel
    (postel@isi.edu). He acts as a referee for the proposal. It is then
    commented upon by all those wishing to take part in the discussion
    (electronically, of course). It may go through multiple revisions.
    Should it be generally accepted as a good idea, it will be assigned a
    number and filed with the RFCs.

    The RFCs can be divided into five groups: required, suggested,
    directional, informational and obsolete. Required RFCs (e.g.,
    RFC-791, The Internet Protocol) must be implemented on any host
    connected to the Internet.

    Suggested RFCs are generally implemented by network hosts. Lack of
    them does not preclude access to the Internet, but may impact its
    usability. RFC-793, Transmission Control Protocol, is a must for
    those implementing TCP.

    Directional RFCs were discussed and agreed to, but their application
    has never come into wide use. This may be due to the lack of wide
    need for the specific application (RFC-937, The Post Office Protocol) or
    that, although technically superior, ran against other pervasive
    approaches (RFC-891, Hello). It is suggested that, should the facility
    be required by a particular site, an implementation be done in
    accordance with the RFC. This ensures that, should the idea be one
    whose time has come, the implementation will be in accordance with
    some standard and will be generally usable.

    Informational RFCs contain factual information about the Internet and
    its operation (RFC-990, Assigned Numbers).

    There is also a subset of RFCs called FYIs (For Your Information).
    They are written in a language much more informal than that used in
    the other, standard RFCs. Topics range from answers to common
    questions for new and experienced users to a suggested bibliography.

    Finally, as the Internet has grown and technology has changed, some
    RFCs become unnecessary. These obsolete RFCs cannot be ignored,
    however. Frequently when a change is made to some RFC that causes a
    new one to obsolete others, the new RFC only contains explanations and
    motivations for the change. Understanding the model on which the
    whole facility is based may involve reading the original and
    subsequent RFCs on the topic.

    RFCs and FYIs are available via FTP from many sources, including:

    The nic.ddn.mil archive, as /rfc/rfc-xxxx.txt, where
    xxxx is the number of the RFC.

    from ftp.uu.net, in the directory /RFC.

    They're also available through mail by writing to
    service@nic.ddn.mil, with a Subject: line of send RFC-xxxx.TXT, again
    with xxxx being the RFC number.

    "Knowledge is of two kinds. We know a subject ourselves, or we
    know where we can find information upon it."
    Samuel Johnson
    Letter to Lord Chesterfield
    February, 1755
    a book of quotes said April 18, 1775 .. the book of Johnson's works
    said it's 1755; I'll go with the latter.

    -------
    Conclusion

    This guide is far from complete---the Internet changes on a daily (if
    not hourly) basis. However, this booklet should provide enough
    information to make the incredible breadth and complexity of the
    Internet a mite less imposing. Coupled with some exploration and
    experimentation, every user has the potential to be a competent net
    citizen, using the facilities that are available to their fullest.

    You, the reader, are strongly encouraged to suggest improvements to
    any part of this booklet. If something was unclear, left you with
    doubts, or wasn't addressed, it should be fixed. If you find any
    problems, inaccuracies, spelling errors, etc., please report them to:

    Brendan Kehoe
    Department of Computer Science
    Widener University
    Chester, PA 19013

    Internet: guide-bugs@cs.widener.edu
    UUCP: ...!widener!guide-bugs

    If you are interested in future updates to this guide (aside from
    normal new editions), discussion about information to be included or
    removed, etc., write to guide-request@cs.widener.edu to be placed on
    a mailing list for such things.

    @dots is actually `. . . .'
    "I've seed de first an de last @dots I seed de beginnin,
    en now I sees de endin."
    William Faulkner
    The Sound & The Fury
    April 8, 1928

    --------

    Getting to Other Networks

    Inter-connectivity has been and always will be one of the biggest
    goals in computer networking. The ultimate desire is to make it so
    one person can contact anyone else no matter where they are. A number
    of "gateways" between networks have been set up. They include:

    AppleLink
    Quantum Services sells access to AppleLink, which is similar to
    QuantumLink for Commodore computers and PCLink for IBM PCs and
    compatibles. It also provides email access through the address
    user@applelink.apple.com.

    ATTMail
    AT&T sells a commercial email service called ATTMail. Its users
    can be reached by writing to user@attmail.com.

    BIX
    Users on BIX (the Byte Information eXchange) can be reached
    through the DAS gateway at user@cibix.das.net.

    CompuServe (CI$)
    To reach a user on the commercial service CompuServe, you must
    address the mail as xxxxx.xxx@compuserve.com, with
    xxxxx.xxx being their CompuServe user ID. Normally CompuServe
    ids are represented as being separated by a comma (like
    71999,141); since most mailers don't react well to having
    commas in addresses, it was changed to a period. For the above
    address, mail would be sent to 71999.141@compuserve.com.

    EasyNet
    Digital sells a service called EasyNet; users that subscribe to it can
    be reached with the addresses user@host.enet.dec.com or
    user%host.enet@decwrl.dec.com.

    FidoNet
    The FidoNet computer network can be reached by using a special
    addressing method. If John Smith is on the node 1:2/3.4 on
    FidoNet, his or her email address would be
    john.smith@p4.f3.n2.z1.fidonet.org
    (notice how the numbers fall in place?).

    MCI Mail
    MCI also sells email accounts (similar to ATTMail). Users can be
    reached with user@mcimail.com.

    PeaceNet
    Users on the PeaceNet network can be reached by writing to
    user@igc.org.

    The Well
    Users on the service The Well can be reached by writing to
    user@well.sf.ca.us. The Well is directly connected to the Internet.

    This table is far from complete. In addition to sites not being
    listed, some services are not (nor do they plan to be) accessible
    from the "outside" (like Prodigy); others, like GEnie, are actively
    investigating the possibility of creating a gateway into their
    system. For the latest information, consult a list called the
    Inter-Network Mail Guide. It's available from a number of FTP sites,
    including UUNET; Anonymous FTP, for more information on getting a
    copy of it using anonymous FTP.

    Retrieving Files via Email

    For those who have a connection to the Internet, but cannot FTP, there
    do exist a few alternatives to get those files you so desperately
    need. When requesting files, it's imperative that you keep in mind
    the size of your request---odds are the other people who may be using
    your link won't be too receptive to sudden bursts of really heavy
    traffic on their normally sedate connection.

    Archive Servers

    An alternative to the currently well over-used FTPmail system is
    taking advantage of the many archive servers that are presently
    being maintained. These are programs that receive email messages that
    contain commands, and act on them. For example, sending an archive
    server the command help will usually yield, in the form of a
    piece of email, information on how to use the various commands that
    the server has available.

    One such archive server is service@nic.ddn.mil. Maintained by
    the Network Information Center (NIC) in Chantilly, VA, the server is
    set up to make all of the information at the NIC available for people
    who don't have access to FTP. This also includes the WHOIS service
    (Whois). Some sample Subject: lines for queries to the
    NIC server are:

    Subject: help Describes available commands.
    Subject: rfc 822 Sends a copy of RFC-822.
    Subject: rfc index Sends an index of the available RFCs.
    Subject: netinfo domain-template.txt Sends a domain application.
    Subject: whois widener Sends WHOIS information on `widener'.

    More information on using their archive server can be obtained by
    writing to their server address service@nic.ddn.mil with a
    Subject: of help.

    There are different "brands" of archive server, each with its own
    set of commands and services. Among them there often exists a common
    set of commands and services (e.g. index, help, etc).
    Be that as it may, one should always consult the individual help for a
    specific server before assuming the syntax---100K surprises can be
    hard on a system.

    FTP-by-Mail Servers
    Some systems offer people the ability to receive files through a
    mock-FTP interface via email. Anonymous FTP for a general overview of
    how to FTP. The effects of providing such a service varies, although
    a rule of thumb is that it will probably use a substantial amount of
    the available resources on a system.

    The "original" FTP-by-Mail service, BITFTP, is available to BITNET
    users from the Princeton node PUCC. It was once accessible to
    anyone, but had to be closed out to non-BITNET users because of the
    heavy load on the system.

    In response to this closure, Paul Vixie designed and installed a
    system called FTPmail on one of Digital's gateway computers,
    decwrl.dec.com. Write to ftpmail@decwrl.dec.com with help in the
    body of the letter for instructions on its use. The software is
    undergoing constant development; once it reaches a stable state,
    other sites will be encouraged to adopt it and provide the service
    also.

    Newsgroup Creation

    Everyone has the opportunity to make a Call For Votes on the
    Usenet and attempt to create a newsgroup that he/she feels would be of
    benefit to the general readership. The rules governing newsgroup
    creation have evolved over the years into a generally accepted method.
    They only govern the "world" groups; they aren't applicable to
    regional or other alternative hierarchies.

    Discussion

    A discussion must first take place to address issues like the naming
    of the group, where in the group tree it should go (e.g.
    rec.sports.koosh vs rec.games.koosh?), and whether or not it should
    be created in the first place. The formal Request For Discussion
    (RFD) should be posted to news.announce.newgroups, along with any
    other groups or mailing lists at all related to the proposed topic.
    news.announce.newgroups is moderated. You should place it first in
    the Newsgroups: header, so that it will get mailed to the moderator
    only. The article won't be immediately posted to the other
    newsgroups listed; rather, it will give you the opportunity to have
    the moderator correct any inconsistencies or mistakes in your RFD.
    He or she will take care of posting it to the newsgroups you
    indicated. Also the Followup-To: header will be set so that the
    actual discussion takes place only in news.groups. If a user has
    difficulty posting to a moderated group, he or she may mail
    submissions intended for news.announce.newgroups to the address
    announce-newgroups@rpi.edu.

    The final name and charter of the group, and whether it will be
    moderated or unmoderated, will be determined during the discussion
    period. If it's to be moderated, the discussion will also decide who
    the moderator will be. If there's no general agreement on these
    points among those in favor of a new group at the end of 30 days,
    the discussion will be taken into mail rather than continued posting
    to news.groups; that way, the proponents of the group can iron out
    their differences and come back with a proper proposal, and make
    a new Request For Discussion.

    Voting
    After the discussion period (which is mandatory), if it's been
    determined that a new group really is desired, a name and charter are
    agreed upon, and it's been determined whether the group will be
    moderated (and by whom), a Call For Votes (CFV) should be posted
    to news.announce.newgroups, along with any other groups that
    the original Request For Discussion was posted to. The CFV should be
    posted (or mailed to the news.announce.newgroups moderator) as
    soon as possible after the discussion ends (to keep it fresh in
    everyone's mind).

    The Call for Votes should include clear instructions on how to cast a
    vote. It's important that it be clearly explained how to both vote
    for and against a group (and be of equivalent difficulty or
    ease). If it's easier for you or your administrator, two separate
    addresses can be used to mail yes and no votes to, providing that
    they're on the same machine. Regardless of the method, everyone
    must have a very specific idea of how to get his/her vote counted.

    The voting period can last between 21 and 31 days, no matter what the
    preliminary results of the vote are. A vote can't be called off
    simply because 400 "no" votes have come in and only two "yes"
    votes. The Call for Votes should include the exact date that the
    voting period will end---only those votes arriving on the vote-taker's
    machine before this date can be counted.

    To keep awareness high, the CFV can be repeated during the vote,
    provided that it gives the same clear, unbiased instructions for
    casting a vote as the original; it also has to be the same proposal as
    was first posted. The charter can't change in mid-vote. Also, votes
    that're posted don't count---only those that were mailed to the
    vote-taker can be tallied.

    Partial results should never be included; only a statement of
    the specific proposal, that a vote is in progress on it, and how to
    cast a vote. A mass acknowledgement ("Mass ACK" or "Vote ACK") is
    permitted; however, it must be presented in a way that gives no
    indication of which way a person voted. One way to avoid this is to
    create one large list of everyone who's voted, and sort it in
    alphabetical order. It should not be two sorted lists (of the yes and
    no votes, respectively).

    Every vote is autonomous. The votes for or against one group can't be
    transferred to another, similar proposal. A vote can only count for
    the exact proposal that it was a response to. In particular, a vote
    for or against a newsgroup under one name can't be counted as a vote
    for or against another group with a different name or charter, a
    different moderated/unmoderated status, or, if it's moderated, a
    different moderator or set of moderators. Whew!

    Finally, the vote has to be explicit; they should be of the form I
    vote for the group foo.bar as proposed or I vote against the group
    foo.bar as proposed. The wording doesn't have to be exact, your
    intention just has to be clear.

    The Result of a Vote

    At the end of the voting period, the vote-taker has to post (to
    news.announce.newgroups) the tally and email addresses of the votes
    received. Again, it can also be posted to any of the groups listed in
    the original CFV. The tally should make clear which way a person
    voted, so the results can be verified if it proves necessary to do so.

    After the vote result is posted to news.announce.newgroups,
    there is a mandatory five-day waiting period. This affords everyone
    the opportunity to correct any errors or inconsistencies in the voter
    list or the voting procedure.

    Creation of the Group

    If, after the waiting period, there are no serious objections that
    might invalidate the vote, the vote is put to the "water test." If
    there were 100 more valid YES/create votes than NO/don't create
    votes, and at least two-thirds of the total number of votes are in
    favor of creation, then a newgroup control message can be sent out
    (often by the moderator of news.announce.newgroups). If the 100-vote
    margin or the two-thirds percentage isn't met, the group has failed
    and can't be created.

    If the proposal failed, all is not lost---after a six-month waiting
    period (a "cooling down"), a new Request For Discussion can be posted
    to news.groups, and the whole process can start over again. If after
    a couple of tries it becomes obvious that the group is not
    wanted or needed, the vote-taker should humbly step back and accept
    the opinion of the majority. (As life goes, so goes Usenet.)

    --------

    Glossary

    This glossary is only a tiny subset of all of the various terms and
    other things that people regularly use on The Net. For a more
    complete (and very entertaining) reference, it's suggested you get a
    copy of The New Hacker's Dictionary, which is based on a VERY large
    text file called the Jargon File. Edited by Eric Raymond
    (eric@snark.thyrsus.com), it is available from the MIT Press,
    Cambridge, Massachusetts, 02142; its ISBN number is 0-262-68069-6.
    Also see RFC-1208, A Glossary of Networking Terms.

    🙂
    This odd symbol is one of the ways a person can portray "mood" in
    the very flat medium of computers---by using "smilies." This is
    `metacommunication', and there are literally hundreds of them, from
    the obvious to the obscure. This particular example expresses
    "happiness." Don't see it? Tilt your head to the left 90 degrees.
    Smilies are also used to denote sarcasm.

    Network addresses are usually of two types:

    the physical or hardware address of a network interface card; for
    ethernet this 48-bit address might be 0260.8C00.7666. The hardware
    address is used to forward packets within a physical network.
    Fortunately, network users do not have to be concerned about hardware
    addresses since they are automatically handled by the networking
    software.

    The logical or Internet address is used to facilitate moving data
    between physical networks. The 32-bit Internet address is made up of a
    network number, a subnetwork number, and a host number. Each host
    computer on the Internet, has a unique address. For example, all
    Internet addresses at Colorado State have a network number of 129.82, a
    subnet number in the range of 1-254, and a host number in the range of
    1-254. All Internet hosts have a numeric address and an English-style
    name. For example, the Internet address for UCC's CYBER 840 is
    129.82.103.96; its Internet name is csugreen.UCC.ColoState.EDU.

    address resolution
    Conversion of an Internet address to the corresponding physical address.
    On an ethernet, resolution requires broadcasting on the local area network.

    administrivia
    Administrative tasks, most often related to the maintenance of mailing
    lists, digests, news gateways, etc.

    anonymous FTP
    Also known as "anon FTP"; a service provided to make files available
    to the general Internet community---Anonymous FTP.

    ANSI
    The American National Standards Institute disseminates basic standards
    like ASCII, and acts as the United States' delegate to the ISO.
    Standards can be ordered from ANSI by writing to the ANSI Sales Department,
    1430 Broadway, New York, NY 10018, or by telephoning (212) 354-3300.

    archie
    A service which provides lookups for packages in a database of the
    offerings of countless of anonymous FTP sites. archie for a
    full description.

    archive server
    An email-based file transfer facility offered by some systems.

    ARPA (Advanced Research Projects Agency)
    Former name of DARPA, the government agency that funded ARPAnet and
    later the DARPA Internet.

    ARPAnet
    A pioneering long haul network funded by ARPA. It
    served as the basis for early networking research as well as a
    central backbone during the development of the Internet. The
    ARPAnet consisted of individual packet switching computers
    interconnected by leased lines. The ARPAnet no longer exists as a
    singular entity.

    asynchronous
    Transmission by individual bytes, not related to specific timing on the
    transmitting end.

    auto-magic
    Something which happens pseudo-automatically, and is usually too
    complex to go into any further than to say it happens "auto-magically."

    backbone
    A high-speed connection within a network that connects shorter,
    usually slower circuits. Also used in reference to a system that acts
    as a "hub" for activity (although those are becoming much less
    prevalent now than they were ten years ago).

    bandwidth
    The capacity of a medium to transmit a signal. More informally, the
    mythical "size" of The Net, and its ability to carry the files and
    messages of those that use it. Some view certain kinds of traffic
    (FTPing hundreds of graphics images, for example) as a "waste of
    bandwidth" and look down upon them.

    BITNET (Because It's Time Network)
    An NJE-based international educational network.

    bounce
    The return of a piece of mail because of an error in its delivery.

    btw
    An abbreviation for "by the way."

    CFV (Call For Votes)
    Initiates the voting period for a Usenet newsgroup. At least one
    (occasionally two or more) email address is customarily included as a
    repository for the votes. See Newsgroup Creation
    for a full description of the Usenet voting process.

    ClariNews
    The fee-based Usenet newsfeed available from ClariNet Communications.

    client
    The user of a network service; also used to describe a computer that
    relies upon another for some or all of its resources.

    Cyberspace
    A term coined by William Gibson in his fantasy novel
    Neuromancer to describe the "world" of computers, and the
    society that gathers around them.

    datagram
    The basic unit of information passed across the Internet. It contains
    a source and destination address along with data. Large messages are
    broken down into a sequence of IP datagrams.

    disassembling
    Converting a binary program into human-readable machine language code.

    DNS (Domain Name System)
    The method used to convert Internet names to their corresponding
    Internet numbers.

    domain
    A part of the naming hierarchy. Syntactically, a domain name consists
    of a sequence of names or other words separated by dots.

    dotted quad
    A set of four numbers connected with periods that make up an Internet
    address; for example, 147.31.254.130.

    email
    The vernacular abbreviation for electronic mail.

    email address
    The UUCP or domain-based address that a user is referred to with. For
    example, the author's address is brendan@cs.widener.edu.

    ethernet
    A 10-million bit per second networking scheme originally developed by
    Xerox Corporation. Ethernet is widely used for LANs because it can
    network a wide variety of computers, it is not proprietary, and
    components are widely available from many commercial sources.

    FDDI (Fiber Distributed Data Interface)
    An emerging standard for network technology based on fiber optics that
    has been established by ANSI. FDDI specifies a 100-million bit per
    second data rate. The access control mechanism uses token ring
    technology.

    flame
    A piece of mail or a Usenet posting which is violently argumentative.

    FQDN (Fully Qualified Domain Name)
    The FQDN is the full site name of a system, rather than just its
    hostname. For example, the system lisa at Widener University
    has a FQDN of lisa.cs.widener.edu.

    FTP (File Transfer Protocol)
    The Internet standard high-level protocol for transferring files from
    one computer to another.

    FYI
    An abbreviation for the phrase "for your information." There is
    also a series of RFCs put out by the Network Information Center called
    FYIs; they address common questions of new users and many other useful
    things. RFCs for instructions on retrieving FYIs.

    gateway
    A special-purpose dedicated computer that attaches to two or more
    networks and routes packets from one network to the other. In
    particular, an Internet gateway routes IP datagrams among the networks
    it connects. Gateways route packets to other gateways until they can be
    delivered to the final destination directly across one physical network.

    header
    The portion of a packet, preceding the actual data, containing source
    and destination addresses and error-checking fields. Also part of a
    message or news article.

    hostname
    The name given to a machine. (See also FQDN.)

    IMHO (In My Humble Opinion)
    This usually accompanies a statement that may bring about personal
    offense or strong disagreement.

    Internet
    A concatenation of many individual TCP/IP campus, state, regional, and
    national networks (such as NSFnet, ARPAnet, and Milnet) into one
    single logical network all sharing a common addressing scheme.

    Internet number
    The dotted-quad address used to specify a certain system. The
    Internet number for the site cs.widener.edu is 147.31.254.130. A
    resolver is used to translate between hostnames and Internet
    addresses.

    interoperate
    The ability of multi-vendor computers to work together using a common
    set of protocols. With interoperability, PCs, Macs, Suns, Dec VAXen,
    CDC Cybers, etc, all work together allowing one host computer to
    communicate with and take advantage of the resources of another.

    ISO (International Organization for Standardization)
    Coordinator of the main networking standards that are put into use today.

    kernel
    The level of an operating system or networking system that contains the
    system-level commands or all of the functions hidden from the user. In
    a Unix system, the kernel is a program that contains the device drivers,
    the memory management routines, the scheduler, and system calls. This
    program is always running while the system is operating.

    LAN (Local Area Network)
    Any physical network technology that operates at high speed over short
    distances (up to a few thousand meters).

    mail gateway
    A machine that connects to two or more electronic mail systems
    (especially dissimilar mail systems on two different networks) and
    transfers mail messages among them.

    mailing list
    A possibly moderated discussion group, distributed via email from a
    central computer maintaining the list of people involved in the
    discussion.

    mail path
    A series of machine names used to direct electronic mail from one user
    to another.

    medium
    The material used to support the transmission of data. This can be
    copper wire, coaxial cable, optical fiber, or electromagnetic wave (as in
    microwave).

    multiplex
    The division of a single transmission medium into multiple logical
    channels supporting many simultaneous sessions. For example, one
    network may have simultaneous FTP, telnet, rlogin, and SMTP
    connections, all going at the same time.

    net.citizen
    An inhabitant of Cyberspace. One usually tries to be a good
    net.citizen, lest one be flamed.

    netiquette
    A pun on "etiquette"; proper behavior on The Net. Usenet Netiquette.

    network
    A group of machines connected together so they can transmit information
    to one another. There are two kinds of networks: local networks and
    remote networks.

    NFS (Network File System)
    A method developed by Sun Microsystems to allow computers to share
    files across a network in a way that makes them appear as if they're
    "local" to the system.

    NIC
    The Network Information Center.

    node
    A computer that is attached to a network; also called a host.

    NSFnet
    The national backbone network, funded by the National Science Foundation
    and operated by the Merit Corporation, used to interconnect regional
    (mid-level) networks such as WestNet to one another.

    packet
    The unit of data sent across a packet switching network. The term is
    used loosely. While some Internet literature uses it to refer
    specifically to data sent across a physical network, other literature
    views the Internet as a packet switching network and describes IP
    datagrams as packets.

    polling
    Connecting to another system to check for things like mail or news.

    postmaster
    The person responsible for taking care of mail problems, answering
    queries about users, and other related work at a site.

    protocols
    A formal description of message formats and the rules two computers must
    follow to exchange those messages. Protocols can describe low-level
    details of machine-to-machine interfaces (e.g., the order in which bits
    and bytes are sent across a wire) or high-level exchanges between
    allocation programs (e.g., the way in which two programs transfer a file
    across the Internet).

    recursion
    The facility of a programming language to be able to call functions
    from within themselves.

    resolve
    Translate an Internet name into its equivalent IP address or other DNS
    information.

    RFD (Request For Discussion)
    Usually a two- to three-week period in which the particulars of
    newsgroup creation are battled out.

    route
    The path that network traffic takes from its source to its destination.

    router
    A dedicated computer (or other device) that sends packets from one
    place to another, paying attention to the current state of the network.

    RTFM (Read The Fantastic Manual).
    This anacronym is often used when someone asks a simple or common
    question. The word `Fantastic' is usually replaced with one much more
    vulgar.

    SMTP (Simple Mail Transfer Protocol)
    The Internet standard protocol for transferring electronic mail messages
    from one computer to another. SMTP specifies how two mail systems
    interact and the format of control messages they exchange to transfer
    mail.

    server
    A computer that shares its resources, such as printers and files, with
    other computers on the network. An example of this is a Network File
    System (NFS) server which shares its disk space with other computers.

    signal-to-noise ratio
    When used in reference to Usenet activity, signal-to-noise
    ratio describes the relation between amount of actual information in
    a discussion, compared to their quantity. More often than not,
    there's substantial activity in a newsgroup, but a very small number
    of those articles actually contain anything useful.

    signature
    The small, usually four-line message at the bottom of a piece of email
    or a Usenet article. In Unix, it's added by creating a file
    ..signature in the user's home directory. Large signatures are
    a no-no.

    summarize
    To encapsulate a number of responses into one coherent, usable
    message. Often done on controlled mailing lists or active newsgroups,
    to help reduce bandwidth.

    synchronous
    Data communications in which transmissions are sent at a fixed rate,
    with the sending and receiving devices synchronized.

    TCP/IP (Transmission Control Protocol/Internet Protocol)
    A set of protocols, resulting from ARPA efforts, used by the Internet to
    support services such as remote login (telnet), file transfer
    (FTP) and mail (SMTP).

    telnet
    The Internet standard protocol for remote terminal connection service.
    Telnet allows a user at one site to interact with a remote timesharing
    system at another site as if the user's terminal were connected directly
    to the remote computer.

    terminal server
    A small, specialized, networked computer that connects many terminals to
    a LAN through one network connection. Any user on the network can then
    connect to various network hosts.

    TeX
    A free typesetting system by Donald Knuth.

    twisted pair
    Cable made up of a pair of insulated copper wires wrapped around each
    other to cancel the effects of electrical noise.

    UUCP (Unix to Unix Copy Program)
    A store-and-forward system, primarily for Unix systems but currently
    supported on other platforms (e.g. VMS and personal computers).

    WAN (Wide-Area Network)
    A network spanning hundreds or thousands of miles.

    workstation
    A networked personal computing device with more power than a standard
    IBM PC or Macintosh. Typically, a workstation has an operating system
    such as unix that is capable of running several tasks at the same time.
    It has several megabytes of memory and a large, high-resolution display.
    Examples are Sun workstations and Digital DECstations.

    worm
    A computer program which replicates itself. The Internet worm
    (The Internet Worm) was perhaps the most famous; it
    successfully (and accidentally) duplicated itself on systems across
    the Internet.

    wrt
    With respect to.

    "I hate definitions."
    Benjamin Disraeli
    Vivian Grey, bk i chap ii

    ------
    Bibliography

    What follows is a compendium of sources that have information that
    will be of use to anyone reading this guide. Most of them were used
    in the writing of the booklet, while others are simply noted because
    they are a must for any good net.citizen's bookshelf.

    Books

    Comer, Douglas E.
    Internetworking With TCP/IP, 2nd ed., 2v
    Prentice Hall
    Englewood Cliffs, NJ
    1991

    Davidson, John
    An Introduction to TCP/IP
    Springer-Verlag
    Berlin
    1988

    Frey, Donnalyn, and Adams, Rick
    !@%:: A Directory of Electronic Mail Addressing and Networks
    O'Reilly and Associates
    Newton, MA
    1989

    Gibson, William
    Neuromancer
    Ace
    New York, NY
    1984

    LaQuey, Tracy
    Users' Directory of Computer Networks
    Digital Press
    Bedford, MA
    1990

    Levy, Stephen
    Hackers: Heroes of the Computer Revolution
    Anchor Press/Doubleday
    Garden City, NY
    1984

    Partridge, Craig
    Innovations in Internetworking
    ARTECH House
    Norwood, MA
    1988

    Quarterman, John S.
    The Matrix: Computer Networks and Conferencing Systems Worldwide
    Digital Press
    Bedford, MA
    1989

    Raymond, Eric (ed)
    The New Hacker's Dictionary
    MIT Press
    Cambridge, MA
    1991

    Stoll, Clifford
    The Cuckoo's Egg
    Doubleday
    New York
    1989

    Tanenbaum, Andrew S.
    Computer Networks, 2d ed
    Prentice-Hall
    Englewood Cliffs, NJ
    1988

    Todinao, Grace
    Using UUCP and USENET: A Nutshell Handbook
    O'Reilly and Associates
    Newton, MA
    1986

    The Waite Group
    Unix Communications, 2nd ed.
    Howard W. Sams & Company
    Indianapolis
    1991

    Periodicals & Papers
    magazine: Barlow, J
    Coming Into The Country
    Communications of the ACM 34:3
    2
    March 1991
    Addresses "Cyberspace"---John Barlow was a co-founder of the EFF.

    proceedings: Collyer, G., and Spencer, H
    News Need Not Be Slow
    Proceedings of the 1987 Winter USENIX Conference
    181--90
    USENIX Association, Berkeley, CA
    January 1987

    magazine: Denning, P
    The Internet Worm
    American Scientist
    126--128
    March--April 1989

    magazine: The Science of Computing: Computer Networks
    American Scientist
    127--129
    March--April 1985

    magazine: Frey, D., and Adams, R
    USENET: Death by Success?
    UNIX REVIEW
    55--60
    August 1987

    magazine: Gifford, W. S
    ISDN User-Network Interfaces
    IEEE Journal on Selected Areas in Communications
    343--348
    May 1986

    magazine: Ginsberg, K
    Getting from Here to There
    UNIX REVIEW
    45
    January 1986

    magazine: Hiltz, S. R
    The Human Element in Computerized Conferencing Systems
    Computer Networks
    421--428
    December 1978

    proceedings: Horton, M
    What is a Domain?
    Proceedings of the Summer 1984 USENIX Conference
    368--372
    USENIX Association, Berkeley, CA
    June 1984

    magazine: Jacobsen, Ole J
    Information on TCP/IP
    ConneXions---The Interoperability Report
    14--15
    July 1988

    magazine: Jennings, D., et al
    Computer Networking for Scientists
    Science
    943--950
    28 February 1986

    paper: Markoff, J
    "Author of computer `virus' is son of U.S. electronic security expert."
    New York Times
    Nov. 5, 1988
    A1

    paper: "Computer snarl: A `back door' ajar."
    New York Times
    Nov. 7, 1988
    B10

    magazine: McQuillan, J. M., and Walden, D. C
    The ARPA Network Design Decisions
    Computer Networks
    243--289
    1977

    magazine: Ornstein, S. M
    A letter concerning the Internet worm
    Communications of the ACM 32:6
    June 1989

    proceedings: Partridge, C
    Mail Routing Using Domain Names: An Informal Tour
    Proceedings of the 1986 Summer USENIX Conference
    366--76
    USENIX Association, Berkeley, CA
    June 1986

    magazine: Quarterman, J
    Etiquette and Ethics
    ConneXions---The Interoperability Report
    12--16
    March 1989

    magazine: Notable Computer Networks
    Communications of the ACM 29:10
    October 1986
    This was the predecessor to The Matrix.

    magazine: Raeder, A. W., and Andrews, K. L
    Searching Library Catalogs on the Internet: A Survey
    Database Searcher 6
    16--31
    September 1990

    proceedings: Seeley, D
    A tour of the worm
    Proceedings of the 1989 Winter USENIX Conference
    287--304
    USENIX Association, Berkeley, CA
    February 1989

    magazine: Shulman, G
    Legal Research on USENET Liability Issues
    ;login: The USENIX Association Newsletter
    11--17
    December 1984

    magazine: Smith, K
    E-Mail to Anywhere
    PC World
    220--223
    March 1988

    magazine: Stoll, C
    Stalking the Wily Hacker
    Communications of the ACM 31:5
    14
    May 1988
    This article grew into the book The Cuckoo's Egg.

    proceedings: Taylor, D
    The Postman Always Rings Twice: Electronic Mail in a Highly Distributed
    Environment
    Proceedings of the 1988 Winter USENIX Conference
    145--153
    USENIX Association, Berkeley, CA
    December 1988

    magazine: U.S.Gen'l Accounting Ofc
    Computer Security: Virus Highlights Need for Improved Internet Management
    GAO/IMTEC-89-57,
    1989
    Addresses the Internet worm.

    "And all else is literature."
    Paul Verlaine
    The Sun, New York
    While he was city editor in 1873--1890.

    --
    Bill Walther, Carleton University, Ottawa, Canada

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/zen-and-the-art-of-the-internet/feed/ 0 1288
    Through the Looking-Glass https://blog.mabo.cc/through-the-looking-glass/ https://blog.mabo.cc/through-the-looking-glass/#respond Tue, 13 Oct 2026 21:22:59 +0000 https://blog.mabo.cc/through-the-looking-glass/

    Through the Looking-Glass

    Aproximadamente 31.095 palavras.

    [Illustration]

    THROUGH THE LOOKING-GLASS

    And What Alice Found There

    By Lewis Carroll

    The Millennium Fulcrum Edition 1.7

    DRAMATIS PERSONÆ.
    (_As arranged before commencement of game._)

    WHITE RED.
    PIECES. PAWNS. PAWNS. PIECES.
    Tweedledee. Daisy. Daisy. Humpty Dumpty.
    Unicorn. Haigha. Messenger. Carpenter.
    Sheep. Oyster. Oyster. Walrus.
    W. Queen. “Lily.” Tiger-lily. R. Queen.
    W. King. Fawn. Rose. R. King.
    Aged man. Oyster. Oyster. Crow.
    W. Knight. Hatta. Frog. R. Knight.
    Tweedledum. Daisy. Daisy. Lion.

    _RED._

    [Illustration: chessboard]

    _WHITE._

    White Pawn (Alice) to play, and win in eleven moves.

    1. Alice meets R. Q.
    1. R. Q. to K. R.’s 4th
    2. Alice through Q.’s 3d (_by railway_) to 4th (_Tweedledum and Tweedledee_)
    2. W. Q. to Q. B.’s 4th (_after shawl_)
    3. Alice meets W. Q. (_with shawl_)
    3. W. Q. to Q.B.’s 5th (_becomes sheep_)
    4. Alice to Q.’s 5th (_shop, river, shop_)
    4. W. Q. to K. B.’s 8th (_leaves egg on shelf_)
    5. Alice to Q.’s 6th (_Humpty Dumpty_)
    5. W. Q. to Q. B.’s 8th (_flying from R. Kt._)
    6. Alice to Q.’s 7th (_forest_)
    6. R. Kt. to K.’s 2nd (ch.)
    7. W.Kt. takes R.Kt.
    7. W. Kt. to K. B’s 5th
    8. Alice to Q.’s 8th (_coronation_)
    8. R. Q. to K.’s sq. (_examination_)
    9. Alice becomes Queen
    9. Queens castle
    10. Alice castles (_feast_)
    10. W.Q. to Q.R.’s 6th (_soup_)
    11. Alice takes R.Q. & wins

    Child of the pure unclouded brow
    And dreaming eyes of wonder!
    Though time be fleet, and I and thou
    Are half a life asunder,
    Thy loving smile will surely hail
    The love-gift of a fairy-tale.

    I have not seen thy sunny face,
    Nor heard thy silver laughter;
    No thought of me shall find a place
    In thy young life’s hereafter—
    Enough that now thou wilt not fail
    To listen to my fairy-tale.

    A tale begun in other days,
    When summer suns were glowing—
    A simple chime, that served to time
    The rhythm of our rowing—
    Whose echoes live in memory yet,
    Though envious years would say ‘forget.’

    Come, hearken then, ere voice of dread,
    With bitter tidings laden,
    Shall summon to unwelcome bed
    A melancholy maiden!
    We are but older children, dear,
    Who fret to find our bedtime near.

    Without, the frost, the blinding snow,
    The storm-wind’s moody madness—
    Within, the firelight’s ruddy glow,
    And childhood’s nest of gladness.
    The magic words shall hold thee fast:
    Thou shalt not heed the raving blast.

    And though the shadow of a sigh
    May tremble through the story,
    For ‘happy summer days’ gone by,
    And vanish’d summer glory—
    It shall not touch with breath of bale
    The pleasance of our fairy-tale.

    Contents

    CHAPTER I. Looking-Glass house
    CHAPTER II. The Garden of Live Flowers
    CHAPTER III. Looking-Glass Insects
    CHAPTER IV. Tweedledum And Tweedledee
    CHAPTER V. Wool and Water
    CHAPTER VI. Humpty Dumpty
    CHAPTER VII. The Lion and the Unicorn
    CHAPTER VIII. “It’s my own Invention”
    CHAPTER IX. Queen Alice
    CHAPTER X. Shaking
    CHAPTER XI. Waking
    CHAPTER XII. Which Dreamed it?

    CHAPTER I.
    Looking-Glass house

    One thing was certain, that the _white_ kitten had had nothing to do
    with it:—it was the black kitten’s fault entirely. For the white kitten
    had been having its face washed by the old cat for the last quarter of
    an hour (and bearing it pretty well, considering); so you see that it
    _couldn’t_ have had any hand in the mischief.

    The way Dinah washed her children’s faces was this: first she held the
    poor thing down by its ear with one paw, and then with the other paw
    she rubbed its face all over, the wrong way, beginning at the nose: and
    just now, as I said, she was hard at work on the white kitten, which
    was lying quite still and trying to purr—no doubt feeling that it was
    all meant for its good.

    But the black kitten had been finished with earlier in the afternoon,
    and so, while Alice was sitting curled up in a corner of the great
    arm-chair, half talking to herself and half asleep, the kitten had been
    having a grand game of romps with the ball of worsted Alice had been
    trying to wind up, and had been rolling it up and down till it had all
    come undone again; and there it was, spread over the hearth-rug, all
    knots and tangles, with the kitten running after its own tail in the
    middle.

    “Oh, you wicked little thing!” cried Alice, catching up the kitten, and
    giving it a little kiss to make it understand that it was in disgrace.
    “Really, Dinah ought to have taught you better manners! You _ought_,
    Dinah, you know you ought!” she added, looking reproachfully at the old
    cat, and speaking in as cross a voice as she could manage—and then she
    scrambled back into the arm-chair, taking the kitten and the worsted
    with her, and began winding up the ball again. But she didn’t get on
    very fast, as she was talking all the time, sometimes to the kitten,
    and sometimes to herself. Kitty sat very demurely on her knee,
    pretending to watch the progress of the winding, and now and then
    putting out one paw and gently touching the ball, as if it would be
    glad to help, if it might.

    “Do you know what to-morrow is, Kitty?” Alice began. “You’d have
    guessed if you’d been up in the window with me—only Dinah was making
    you tidy, so you couldn’t. I was watching the boys getting in sticks
    for the bonfire—and it wants plenty of sticks, Kitty! Only it got so
    cold, and it snowed so, they had to leave off. Never mind, Kitty, we’ll
    go and see the bonfire to-morrow.” Here Alice wound two or three turns
    of the worsted round the kitten’s neck, just to see how it would look:
    this led to a scramble, in which the ball rolled down upon the floor,
    and yards and yards of it got unwound again.

    “Do you know, I was so angry, Kitty,” Alice went on as soon as they
    were comfortably settled again, “when I saw all the mischief you had
    been doing, I was very nearly opening the window, and putting you out
    into the snow! And you’d have deserved it, you little mischievous
    darling! What have you got to say for yourself? Now don’t interrupt
    me!” she went on, holding up one finger. “I’m going to tell you all
    your faults. Number one: you squeaked twice while Dinah was washing
    your face this morning. Now you can’t deny it, Kitty: I heard you!
    What’s that you say?” (pretending that the kitten was speaking.) “Her
    paw went into your eye? Well, that’s _your_ fault, for keeping your
    eyes open—if you’d shut them tight up, it wouldn’t have happened. Now
    don’t make any more excuses, but listen! Number two: you pulled
    Snowdrop away by the tail just as I had put down the saucer of milk
    before her! What, you were thirsty, were you? How do you know she
    wasn’t thirsty too? Now for number three: you unwound every bit of the
    worsted while I wasn’t looking!

    “That’s three faults, Kitty, and you’ve not been punished for any of
    them yet. You know I’m saving up all your punishments for Wednesday
    week—Suppose they had saved up all _my_ punishments!” she went on,
    talking more to herself than the kitten. “What _would_ they do at the
    end of a year? I should be sent to prison, I suppose, when the day
    came. Or—let me see—suppose each punishment was to be going without a
    dinner: then, when the miserable day came, I should have to go without
    fifty dinners at once! Well, I shouldn’t mind _that_ much! I’d far
    rather go without them than eat them!

    “Do you hear the snow against the window-panes, Kitty? How nice and
    soft it sounds! Just as if some one was kissing the window all over
    outside. I wonder if the snow _loves_ the trees and fields, that it
    kisses them so gently? And then it covers them up snug, you know, with
    a white quilt; and perhaps it says, ‘Go to sleep, darlings, till the
    summer comes again.’ And when they wake up in the summer, Kitty, they
    dress themselves all in green, and dance about—whenever the wind
    blows—oh, that’s very pretty!” cried Alice, dropping the ball of
    worsted to clap her hands. “And I do so _wish_ it was true! I’m sure
    the woods look sleepy in the autumn, when the leaves are getting brown.

    “Kitty, can you play chess? Now, don’t smile, my dear, I’m asking it
    seriously. Because, when we were playing just now, you watched just as
    if you understood it: and when I said ‘Check!’ you purred! Well, it
    _was_ a nice check, Kitty, and really I might have won, if it hadn’t
    been for that nasty Knight, that came wiggling down among my pieces.
    Kitty, dear, let’s pretend—” And here I wish I could tell you half the
    things Alice used to say, beginning with her favourite phrase “Let’s
    pretend.” She had had quite a long argument with her sister only the
    day before—all because Alice had begun with “Let’s pretend we’re kings
    and queens;” and her sister, who liked being very exact, had argued
    that they couldn’t, because there were only two of them, and Alice had
    been reduced at last to say, “Well, _you_ can be one of them then, and
    _I’ll_ be all the rest.” And once she had really frightened her old
    nurse by shouting suddenly in her ear, “Nurse! Do let’s pretend that
    I’m a hungry hyaena, and you’re a bone.”

    But this is taking us away from Alice’s speech to the kitten. “Let’s
    pretend that you’re the Red Queen, Kitty! Do you know, I think if you
    sat up and folded your arms, you’d look exactly like her. Now do try,
    there’s a dear!” And Alice got the Red Queen off the table, and set it
    up before the kitten as a model for it to imitate: however, the thing
    didn’t succeed, principally, Alice said, because the kitten wouldn’t
    fold its arms properly. So, to punish it, she held it up to the
    Looking-glass, that it might see how sulky it was—“and if you’re not
    good directly,” she added, “I’ll put you through into Looking-glass
    House. How would you like _that_?”

    “Now, if you’ll only attend, Kitty, and not talk so much, I’ll tell you
    all my ideas about Looking-glass House. First, there’s the room you can
    see through the glass—that’s just the same as our drawing room, only
    the things go the other way. I can see all of it when I get upon a
    chair—all but the bit behind the fireplace. Oh! I do so wish I could
    see _that_ bit! I want so much to know whether they’ve a fire in the
    winter: you never _can_ tell, you know, unless our fire smokes, and
    then smoke comes up in that room too—but that may be only pretence,
    just to make it look as if they had a fire. Well then, the books are
    something like our books, only the words go the wrong way; I know that,
    because I’ve held up one of our books to the glass, and then they hold
    up one in the other room.

    “How would you like to live in Looking-glass House, Kitty? I wonder if
    they’d give you milk in there? Perhaps Looking-glass milk isn’t good to
    drink—But oh, Kitty! now we come to the passage. You can just see a
    little _peep_ of the passage in Looking-glass House, if you leave the
    door of our drawing-room wide open: and it’s very like our passage as
    far as you can see, only you know it may be quite different on beyond.
    Oh, Kitty! how nice it would be if we could only get through into
    Looking-glass House! I’m sure it’s got, oh! such beautiful things in
    it! Let’s pretend there’s a way of getting through into it, somehow,
    Kitty. Let’s pretend the glass has got all soft like gauze, so that we
    can get through. Why, it’s turning into a sort of mist now, I declare!
    It’ll be easy enough to get through—” She was up on the chimney-piece
    while she said this, though she hardly knew how she had got there. And
    certainly the glass _was_ beginning to melt away, just like a bright
    silvery mist.

    In another moment Alice was through the glass, and had jumped lightly
    down into the Looking-glass room. The very first thing she did was to
    look whether there was a fire in the fireplace, and she was quite
    pleased to find that there was a real one, blazing away as brightly as
    the one she had left behind. “So I shall be as warm here as I was in
    the old room,” thought Alice: “warmer, in fact, because there’ll be no
    one here to scold me away from the fire. Oh, what fun it’ll be, when
    they see me through the glass in here, and can’t get at me!”

    Then she began looking about, and noticed that what could be seen from
    the old room was quite common and uninteresting, but that all the rest
    was as different as possible. For instance, the pictures on the wall
    next the fire seemed to be all alive, and the very clock on the
    chimney-piece (you know you can only see the back of it in the
    Looking-glass) had got the face of a little old man, and grinned at
    her.

    “They don’t keep this room so tidy as the other,” Alice thought to
    herself, as she noticed several of the chessmen down in the hearth
    among the cinders: but in another moment, with a little “Oh!” of
    surprise, she was down on her hands and knees watching them. The
    chessmen were walking about, two and two!

    “Here are the Red King and the Red Queen,” Alice said (in a whisper,
    for fear of frightening them), “and there are the White King and the
    White Queen sitting on the edge of the shovel—and here are two castles
    walking arm in arm—I don’t think they can hear me,” she went on, as she
    put her head closer down, “and I’m nearly sure they can’t see me. I
    feel somehow as if I were invisible—”

    Here something began squeaking on the table behind Alice, and made her
    turn her head just in time to see one of the White Pawns roll over and
    begin kicking: she watched it with great curiosity to see what would
    happen next.

    “It is the voice of my child!” the White Queen cried out as she rushed
    past the King, so violently that she knocked him over among the
    cinders. “My precious Lily! My imperial kitten!” and she began
    scrambling wildly up the side of the fender.

    “Imperial fiddlestick!” said the King, rubbing his nose, which had been
    hurt by the fall. He had a right to be a _little_ annoyed with the
    Queen, for he was covered with ashes from head to foot.

    Alice was very anxious to be of use, and, as the poor little Lily was
    nearly screaming herself into a fit, she hastily picked up the Queen
    and set her on the table by the side of her noisy little daughter.

    The Queen gasped, and sat down: the rapid journey through the air had
    quite taken away her breath and for a minute or two she could do
    nothing but hug the little Lily in silence. As soon as she had
    recovered her breath a little, she called out to the White King, who
    was sitting sulkily among the ashes, “Mind the volcano!”

    “What volcano?” said the King, looking up anxiously into the fire, as
    if he thought that was the most likely place to find one.

    “Blew—me—up,” panted the Queen, who was still a little out of breath.
    “Mind you come up—the regular way—don’t get blown up!”

    Alice watched the White King as he slowly struggled up from bar to bar,
    till at last she said, “Why, you’ll be hours and hours getting to the
    table, at that rate. I’d far better help you, hadn’t I?” But the King
    took no notice of the question: it was quite clear that he could
    neither hear her nor see her.

    So Alice picked him up very gently, and lifted him across more slowly
    than she had lifted the Queen, that she mightn’t take his breath away:
    but, before she put him on the table, she thought she might as well
    dust him a little, he was so covered with ashes.

    She said afterwards that she had never seen in all her life such a face
    as the King made, when he found himself held in the air by an invisible
    hand, and being dusted: he was far too much astonished to cry out, but
    his eyes and his mouth went on getting larger and larger, and rounder
    and rounder, till her hand shook so with laughing that she nearly let
    him drop upon the floor.

    “Oh! _please_ don’t make such faces, my dear!” she cried out, quite
    forgetting that the King couldn’t hear her. “You make me laugh so that
    I can hardly hold you! And don’t keep your mouth so wide open! All the
    ashes will get into it—there, now I think you’re tidy enough!” she
    added, as she smoothed his hair, and set him upon the table near the
    Queen.

    The King immediately fell flat on his back, and lay perfectly still:
    and Alice was a little alarmed at what she had done, and went round the
    room to see if she could find any water to throw over him. However, she
    could find nothing but a bottle of ink, and when she got back with it
    she found he had recovered, and he and the Queen were talking together
    in a frightened whisper—so low, that Alice could hardly hear what they
    said.

    The King was saying, “I assure you, my dear, I turned cold to the very
    ends of my whiskers!”

    To which the Queen replied, “You haven’t got any whiskers.”

    “The horror of that moment,” the King went on, “I shall never, _never_
    forget!”

    “You will, though,” the Queen said, “if you don’t make a memorandum of
    it.”

    Alice looked on with great interest as the King took an enormous
    memorandum-book out of his pocket, and began writing. A sudden thought
    struck her, and she took hold of the end of the pencil, which came some
    way over his shoulder, and began writing for him.

    The poor King looked puzzled and unhappy, and struggled with the pencil
    for some time without saying anything; but Alice was too strong for
    him, and at last he panted out, “My dear! I really _must_ get a thinner
    pencil. I can’t manage this one a bit; it writes all manner of things
    that I don’t intend—”

    “What manner of things?” said the Queen, looking over the book (in
    which Alice had put “_The White Knight is sliding down the poker. He
    balances very badly_”) “That’s not a memorandum of _your_ feelings!”

    There was a book lying near Alice on the table, and while she sat
    watching the White King (for she was still a little anxious about him,
    and had the ink all ready to throw over him, in case he fainted again),
    she turned over the leaves, to find some part that she could read,
    “—for it’s all in some language I don’t know,” she said to herself.

    It was like this.

    .YKCOWREBBAJ

    sevot yhtils eht dna, gillirb sawT’
    ebaw eht ni elbmig dna eryg diD
    ,sevogorob eht erew ysmim llA
    .ebargtuo shtar emom eht dnA

    She puzzled over this for some time, but at last a bright thought
    struck her. “Why, it’s a Looking-glass book, of course! And if I hold
    it up to a glass, the words will all go the right way again.”

    This was the poem that Alice read.

    JABBERWOCKY.

    ’Twas brillig, and the slithy toves
    Did gyre and gimble in the wabe;
    All mimsy were the borogoves,
    And the mome raths outgrabe.

    “Beware the Jabberwock, my son!
    The jaws that bite, the claws that catch!
    Beware the Jubjub bird, and shun
    The frumious Bandersnatch!”

    He took his vorpal sword in hand:
    Long time the manxome foe he sought—
    So rested he by the Tumtum tree,
    And stood awhile in thought.

    And as in uffish thought he stood,
    The Jabberwock, with eyes of flame,
    Came whiffling through the tulgey wood,
    And burbled as it came!

    One, two! One, two! And through and through
    The vorpal blade went snicker-snack!
    He left it dead, and with its head
    He went galumphing back.

    “And hast thou slain the Jabberwock?
    Come to my arms, my beamish boy!
    O frabjous day! Callooh! Callay!”
    He chortled in his joy.

    ’Twas brillig, and the slithy toves
    Did gyre and gimble in the wabe;
    All mimsy were the borogoves,
    And the mome raths outgrabe.

    “It seems very pretty,” she said when she had finished it, “but it’s
    _rather_ hard to understand!” (You see she didn’t like to confess, even
    to herself, that she couldn’t make it out at all.) “Somehow it seems to
    fill my head with ideas—only I don’t exactly know what they are!
    However, _somebody_ killed _something_: that’s clear, at any rate—”

    “But oh!” thought Alice, suddenly jumping up, “if I don’t make haste I
    shall have to go back through the Looking-glass, before I’ve seen what
    the rest of the house is like! Let’s have a look at the garden first!”
    She was out of the room in a moment, and ran down stairs—or, at least,
    it wasn’t exactly running, but a new invention of hers for getting down
    stairs quickly and easily, as Alice said to herself. She just kept the
    tips of her fingers on the hand-rail, and floated gently down without
    even touching the stairs with her feet; then she floated on through the
    hall, and would have gone straight out at the door in the same way, if
    she hadn’t caught hold of the door-post. She was getting a little giddy
    with so much floating in the air, and was rather glad to find herself
    walking again in the natural way.

    CHAPTER II.
    The Garden of Live Flowers

    “I should see the garden far better,” said Alice to herself, “if I
    could get to the top of that hill: and here’s a path that leads
    straight to it—at least, no, it doesn’t do that—” (after going a few
    yards along the path, and turning several sharp corners), “but I
    suppose it will at last. But how curiously it twists! It’s more like a
    corkscrew than a path! Well, _this_ turn goes to the hill, I
    suppose—no, it doesn’t! This goes straight back to the house! Well
    then, I’ll try it the other way.”

    And so she did: wandering up and down, and trying turn after turn, but
    always coming back to the house, do what she would. Indeed, once, when
    she turned a corner rather more quickly than usual, she ran against it
    before she could stop herself.

    “It’s no use talking about it,” Alice said, looking up at the house and
    pretending it was arguing with her. “I’m _not_ going in again yet. I
    know I should have to get through the Looking-glass again—back into the
    old room—and there’d be an end of all my adventures!”

    So, resolutely turning her back upon the house, she set out once more
    down the path, determined to keep straight on till she got to the hill.
    For a few minutes all went on well, and she was just saying, “I really
    _shall_ do it this time—” when the path gave a sudden twist and shook
    itself (as she described it afterwards), and the next moment she found
    herself actually walking in at the door.

    “Oh, it’s too bad!” she cried. “I never saw such a house for getting in
    the way! Never!”

    However, there was the hill full in sight, so there was nothing to be
    done but start again. This time she came upon a large flower-bed, with
    a border of daisies, and a willow-tree growing in the middle.

    “O Tiger-lily,” said Alice, addressing herself to one that was waving
    gracefully about in the wind, “I _wish_ you could talk!”

    “We _can_ talk,” said the Tiger-lily: “when there’s anybody worth
    talking to.”

    Alice was so astonished that she could not speak for a minute: it quite
    seemed to take her breath away. At length, as the Tiger-lily only went
    on waving about, she spoke again, in a timid voice—almost in a whisper.
    “And can _all_ the flowers talk?”

    “As well as _you_ can,” said the Tiger-lily. “And a great deal louder.”

    “It isn’t manners for us to begin, you know,” said the Rose, “and I
    really was wondering when you’d speak! Said I to myself, ‘Her face has
    got _some_ sense in it, though it’s not a clever one!’ Still, you’re
    the right colour, and that goes a long way.”

    “I don’t care about the colour,” the Tiger-lily remarked. “If only her
    petals curled up a little more, she’d be all right.”

    Alice didn’t like being criticised, so she began asking questions.
    “Aren’t you sometimes frightened at being planted out here, with nobody
    to take care of you?”

    “There’s the tree in the middle,” said the Rose: “what else is it good
    for?”

    “But what could it do, if any danger came?” Alice asked.

    “It says ‘Bough-wough!’” cried a Daisy: “that’s why its branches are
    called boughs!”

    “Didn’t you know _that_?” cried another Daisy, and here they all began
    shouting together, till the air seemed quite full of little shrill
    voices. “Silence, every one of you!” cried the Tiger-lily, waving
    itself passionately from side to side, and trembling with excitement.
    “They know I can’t get at them!” it panted, bending its quivering head
    towards Alice, “or they wouldn’t dare to do it!”

    “Never mind!” Alice said in a soothing tone, and stooping down to the
    daisies, who were just beginning again, she whispered, “If you don’t
    hold your tongues, I’ll pick you!”

    There was silence in a moment, and several of the pink daisies turned
    white.

    “That’s right!” said the Tiger-lily. “The daisies are worst of all.
    When one speaks, they all begin together, and it’s enough to make one
    wither to hear the way they go on!”

    “How is it you can all talk so nicely?” Alice said, hoping to get it
    into a better temper by a compliment. “I’ve been in many gardens
    before, but none of the flowers could talk.”

    “Put your hand down, and feel the ground,” said the Tiger-lily. “Then
    you’ll know why.”

    Alice did so. “It’s very hard,” she said, “but I don’t see what that
    has to do with it.”

    “In most gardens,” the Tiger-lily said, “they make the beds too soft—so
    that the flowers are always asleep.”

    This sounded a very good reason, and Alice was quite pleased to know
    it. “I never thought of that before!” she said.

    “It’s _my_ opinion that you never think _at all_,” the Rose said in a
    rather severe tone.

    “I never saw anybody that looked stupider,” a Violet said, so suddenly,
    that Alice quite jumped; for it hadn’t spoken before.

    “Hold _your_ tongue!” cried the Tiger-lily. “As if _you_ ever saw
    anybody! You keep your head under the leaves, and snore away there,
    till you know no more what’s going on in the world, than if you were a
    bud!”

    “Are there any more people in the garden besides me?” Alice said, not
    choosing to notice the Rose’s last remark.

    “There’s one other flower in the garden that can move about like you,”
    said the Rose. “I wonder how you do it—” (“You’re always wondering,”
    said the Tiger-lily), “but she’s more bushy than you are.”

    “Is she like me?” Alice asked eagerly, for the thought crossed her
    mind, “There’s another little girl in the garden, somewhere!”

    “Well, she has the same awkward shape as you,” the Rose said, “but
    she’s redder—and her petals are shorter, I think.”

    “Her petals are done up close, almost like a dahlia,” the Tiger-lily
    interrupted: “not tumbled about anyhow, like yours.”

    “But that’s not _your_ fault,” the Rose added kindly: “you’re beginning
    to fade, you know—and then one can’t help one’s petals getting a little
    untidy.”

    Alice didn’t like this idea at all: so, to change the subject, she
    asked “Does she ever come out here?”

    “I daresay you’ll see her soon,” said the Rose. “She’s one of the
    thorny kind.”

    “Where does she wear the thorns?” Alice asked with some curiosity.

    “Why all round her head, of course,” the Rose replied. “I was wondering
    _you_ hadn’t got some too. I thought it was the regular rule.”

    “She’s coming!” cried the Larkspur. “I hear her footstep, thump, thump,
    thump, along the gravel-walk!”

    Alice looked round eagerly, and found that it was the Red Queen. “She’s
    grown a good deal!” was her first remark. She had indeed: when Alice
    first found her in the ashes, she had been only three inches high—and
    here she was, half a head taller than Alice herself!

    “It’s the fresh air that does it,” said the Rose: “wonderfully fine air
    it is, out here.”

    “I think I’ll go and meet her,” said Alice, for, though the flowers
    were interesting enough, she felt that it would be far grander to have
    a talk with a real Queen.

    “You can’t possibly do that,” said the Rose: “_I_ should advise you to
    walk the other way.”

    This sounded nonsense to Alice, so she said nothing, but set off at
    once towards the Red Queen. To her surprise, she lost sight of her in a
    moment, and found herself walking in at the front-door again.

    A little provoked, she drew back, and after looking everywhere for the
    queen (whom she spied out at last, a long way off), she thought she
    would try the plan, this time, of walking in the opposite direction.

    It succeeded beautifully. She had not been walking a minute before she
    found herself face to face with the Red Queen, and full in sight of the
    hill she had been so long aiming at.

    “Where do you come from?” said the Red Queen. “And where are you going?
    Look up, speak nicely, and don’t twiddle your fingers all the time.”

    Alice attended to all these directions, and explained, as well as she
    could, that she had lost her way.

    “I don’t know what you mean by _your_ way,” said the Queen: “all the
    ways about here belong to _me_—but why did you come out here at all?”
    she added in a kinder tone. “Curtsey while you’re thinking what to say,
    it saves time.”

    Alice wondered a little at this, but she was too much in awe of the
    Queen to disbelieve it. “I’ll try it when I go home,” she thought to
    herself, “the next time I’m a little late for dinner.”

    “It’s time for you to answer now,” the Queen said, looking at her
    watch: “open your mouth a _little_ wider when you speak, and always say
    ‘your Majesty.’”

    “I only wanted to see what the garden was like, your Majesty—”

    “That’s right,” said the Queen, patting her on the head, which Alice
    didn’t like at all, “though, when you say ‘garden,’—_I’ve_ seen
    gardens, compared with which this would be a wilderness.”

    Alice didn’t dare to argue the point, but went on: “—and I thought I’d
    try and find my way to the top of that hill—”

    “When you say ‘hill,’” the Queen interrupted, “_I_ could show you
    hills, in comparison with which you’d call that a valley.”

    “No, I shouldn’t,” said Alice, surprised into contradicting her at
    last: “a hill _can’t_ be a valley, you know. That would be nonsense—”

    The Red Queen shook her head, “You may call it ‘nonsense’ if you like,”
    she said, “but _I’ve_ heard nonsense, compared with which that would be
    as sensible as a dictionary!”

    Alice curtseyed again, as she was afraid from the Queen’s tone that she
    was a _little_ offended: and they walked on in silence till they got to
    the top of the little hill.

    For some minutes Alice stood without speaking, looking out in all
    directions over the country—and a most curious country it was. There
    were a number of tiny little brooks running straight across it from
    side to side, and the ground between was divided up into squares by a
    number of little green hedges, that reached from brook to brook.

    “I declare it’s marked out just like a large chessboard!” Alice said at
    last. “There ought to be some men moving about somewhere—and so there
    are!” She added in a tone of delight, and her heart began to beat quick
    with excitement as she went on. “It’s a great huge game of chess that’s
    being played—all over the world—if this _is_ the world at all, you
    know. Oh, what fun it is! How I _wish_ I was one of them! I wouldn’t
    mind being a Pawn, if only I might join—though of course I should
    _like_ to be a Queen, best.”

    She glanced rather shyly at the real Queen as she said this, but her
    companion only smiled pleasantly, and said, “That’s easily managed. You
    can be the White Queen’s Pawn, if you like, as Lily’s too young to
    play; and you’re in the Second Square to begin with: when you get to
    the Eighth Square you’ll be a Queen—” Just at this moment, somehow or
    other, they began to run.

    Alice never could quite make out, in thinking it over afterwards, how
    it was that they began: all she remembers is, that they were running
    hand in hand, and the Queen went so fast that it was all she could do
    to keep up with her: and still the Queen kept crying “Faster! Faster!”
    but Alice felt she _could not_ go faster, though she had not breath
    left to say so.

    The most curious part of the thing was, that the trees and the other
    things round them never changed their places at all: however fast they
    went, they never seemed to pass anything. “I wonder if all the things
    move along with us?” thought poor puzzled Alice. And the Queen seemed
    to guess her thoughts, for she cried, “Faster! Don’t try to talk!”

    Not that Alice had any idea of doing _that_. She felt as if she would
    never be able to talk again, she was getting so much out of breath: and
    still the Queen cried “Faster! Faster!” and dragged her along. “Are we
    nearly there?” Alice managed to pant out at last.

    “Nearly there!” the Queen repeated. “Why, we passed it ten minutes ago!
    Faster!” And they ran on for a time in silence, with the wind whistling
    in Alice’s ears, and almost blowing her hair off her head, she fancied.

    “Now! Now!” cried the Queen. “Faster! Faster!” And they went so fast
    that at last they seemed to skim through the air, hardly touching the
    ground with their feet, till suddenly, just as Alice was getting quite
    exhausted, they stopped, and she found herself sitting on the ground,
    breathless and giddy.

    The Queen propped her up against a tree, and said kindly, “You may rest
    a little now.”

    Alice looked round her in great surprise. “Why, I do believe we’ve been
    under this tree the whole time! Everything’s just as it was!”

    “Of course it is,” said the Queen, “what would you have it?”

    “Well, in _our_ country,” said Alice, still panting a little, “you’d
    generally get to somewhere else—if you ran very fast for a long time,
    as we’ve been doing.”

    “A slow sort of country!” said the Queen. “Now, _here_, you see, it
    takes all the running _you_ can do, to keep in the same place. If you
    want to get somewhere else, you must run at least twice as fast as
    that!”

    “I’d rather not try, please!” said Alice. “I’m quite content to stay
    here—only I _am_ so hot and thirsty!”

    “I know what _you’d_ like!” the Queen said good-naturedly, taking a
    little box out of her pocket. “Have a biscuit?”

    Alice thought it would not be civil to say “No,” though it wasn’t at
    all what she wanted. So she took it, and ate it as well as she could:
    and it was _very_ dry; and she thought she had never been so nearly
    choked in all her life.

    “While you’re refreshing yourself,” said the Queen, “I’ll just take the
    measurements.” And she took a ribbon out of her pocket, marked in
    inches, and began measuring the ground, and sticking little pegs in
    here and there.

    “At the end of two yards,” she said, putting in a peg to mark the
    distance, “I shall give you your directions—have another biscuit?”

    “No, thank you,” said Alice: “one’s _quite_ enough!”

    “Thirst quenched, I hope?” said the Queen.

    Alice did not know what to say to this, but luckily the Queen did not
    wait for an answer, but went on. “At the end of _three_ yards I shall
    repeat them—for fear of your forgetting them. At the end of _four_, I
    shall say good-bye. And at the end of _five_, I shall go!”

    She had got all the pegs put in by this time, and Alice looked on with
    great interest as she returned to the tree, and then began slowly
    walking down the row.

    At the two-yard peg she faced round, and said, “A pawn goes two squares
    in its first move, you know. So you’ll go _very_ quickly through the
    Third Square—by railway, I should think—and you’ll find yourself in the
    Fourth Square in no time. Well, _that_ square belongs to Tweedledum and
    Tweedledee—the Fifth is mostly water—the Sixth belongs to Humpty
    Dumpty—But you make no remark?”

    “I—I didn’t know I had to make one—just then,” Alice faltered out.

    “You _should_ have said, ‘It’s extremely kind of you to tell me all
    this’—however, we’ll suppose it said—the Seventh Square is all
    forest—however, one of the Knights will show you the way—and in the
    Eighth Square we shall be Queens together, and it’s all feasting and
    fun!” Alice got up and curtseyed, and sat down again.

    At the next peg the Queen turned again, and this time she said, “Speak
    in French when you can’t think of the English for a thing—turn out your
    toes as you walk—and remember who you are!” She did not wait for Alice
    to curtsey this time, but walked on quickly to the next peg, where she
    turned for a moment to say “good-bye,” and then hurried on to the last.

    How it happened, Alice never knew, but exactly as she came to the last
    peg, she was gone. Whether she vanished into the air, or whether she
    ran quickly into the wood (“and she _can_ run very fast!” thought
    Alice), there was no way of guessing, but she was gone, and Alice began
    to remember that she was a Pawn, and that it would soon be time for her
    to move.

    CHAPTER III.
    Looking-Glass Insects

    Of course the first thing to do was to make a grand survey of the
    country she was going to travel through. “It’s something very like
    learning geography,” thought Alice, as she stood on tiptoe in hopes of
    being able to see a little further. “Principal rivers—there _are_ none.
    Principal mountains—I’m on the only one, but I don’t think it’s got any
    name. Principal towns—why, what _are_ those creatures, making honey
    down there? They can’t be bees—nobody ever saw bees a mile off, you
    know—” and for some time she stood silent, watching one of them that
    was bustling about among the flowers, poking its proboscis into them,
    “just as if it was a regular bee,” thought Alice.

    However, this was anything but a regular bee: in fact it was an
    elephant—as Alice soon found out, though the idea quite took her breath
    away at first. “And what enormous flowers they must be!” was her next
    idea. “Something like cottages with the roofs taken off, and stalks put
    to them—and what quantities of honey they must make! I think I’ll go
    down and—no, I won’t _just_ yet,” she went on, checking herself just as
    she was beginning to run down the hill, and trying to find some excuse
    for turning shy so suddenly. “It’ll never do to go down among them
    without a good long branch to brush them away—and what fun it’ll be
    when they ask me how I like my walk. I shall say—‘Oh, I like it well
    enough—’” (here came the favourite little toss of the head), “‘only it
    was so dusty and hot, and the elephants did tease so!’”

    “I think I’ll go down the other way,” she said after a pause: “and
    perhaps I may visit the elephants later on. Besides, I do so want to
    get into the Third Square!”

    So with this excuse she ran down the hill and jumped over the first of
    the six little brooks.

    * * * * * * *

    * * * * * *

    * * * * * * *

    “Tickets, please!” said the Guard, putting his head in at the window.
    In a moment everybody was holding out a ticket: they were about the
    same size as the people, and quite seemed to fill the carriage.

    “Now then! Show your ticket, child!” the Guard went on, looking angrily
    at Alice. And a great many voices all said together (“like the chorus
    of a song,” thought Alice), “Don’t keep him waiting, child! Why, his
    time is worth a thousand pounds a minute!”

    “I’m afraid I haven’t got one,” Alice said in a frightened tone: “there
    wasn’t a ticket-office where I came from.” And again the chorus of
    voices went on. “There wasn’t room for one where she came from. The
    land there is worth a thousand pounds an inch!”

    “Don’t make excuses,” said the Guard: “you should have bought one from
    the engine-driver.” And once more the chorus of voices went on with
    “The man that drives the engine. Why, the smoke alone is worth a
    thousand pounds a puff!”

    Alice thought to herself, “Then there’s no use in speaking.” The voices
    didn’t join in this time, as she hadn’t spoken, but to her great
    surprise, they all _thought_ in chorus (I hope you understand what
    _thinking in chorus_ means—for I must confess that _I_ don’t), “Better
    say nothing at all. Language is worth a thousand pounds a word!”

    “I shall dream about a thousand pounds tonight, I know I shall!”
    thought Alice.

    All this time the Guard was looking at her, first through a telescope,
    then through a microscope, and then through an opera-glass. At last he
    said, “You’re travelling the wrong way,” and shut up the window and
    went away.

    “So young a child,” said the gentleman sitting opposite to her (he was
    dressed in white paper), “ought to know which way she’s going, even if
    she doesn’t know her own name!”

    A Goat, that was sitting next to the gentleman in white, shut his eyes
    and said in a loud voice, “She ought to know her way to the
    ticket-office, even if she doesn’t know her alphabet!”

    There was a Beetle sitting next to the Goat (it was a very queer
    carriage-full of passengers altogether), and, as the rule seemed to be
    that they should all speak in turn, _he_ went on with “She’ll have to
    go back from here as luggage!”

    Alice couldn’t see who was sitting beyond the Beetle, but a hoarse
    voice spoke next. “Change engines—” it said, and was obliged to leave
    off.

    “It sounds like a horse,” Alice thought to herself. And an extremely
    small voice, close to her ear, said, “You might make a joke on
    that—something about ‘horse’ and ‘hoarse,’ you know.”

    Then a very gentle voice in the distance said, “She must be labelled
    ‘Lass, with care,’ you know—”

    And after that other voices went on (“What a number of people there are
    in the carriage!” thought Alice), saying, “She must go by post, as
    she’s got a head on her—” “She must be sent as a message by the
    telegraph—” “She must draw the train herself the rest of the way—” and
    so on.

    But the gentleman dressed in white paper leaned forwards and whispered
    in her ear, “Never mind what they all say, my dear, but take a
    return-ticket every time the train stops.”

    “Indeed I shan’t!” Alice said rather impatiently. “I don’t belong to
    this railway journey at all—I was in a wood just now—and I wish I could
    get back there.”

    “You might make a joke on _that_,” said the little voice close to her
    ear: “something about ‘you _would_ if you could,’ you know.”

    “Don’t tease so,” said Alice, looking about in vain to see where the
    voice came from; “if you’re so anxious to have a joke made, why don’t
    you make one yourself?”

    The little voice sighed deeply: it was _very_ unhappy, evidently, and
    Alice would have said something pitying to comfort it, “If it would
    only sigh like other people!” she thought. But this was such a
    wonderfully small sigh, that she wouldn’t have heard it at all, if it
    hadn’t come _quite_ close to her ear. The consequence of this was that
    it tickled her ear very much, and quite took off her thoughts from the
    unhappiness of the poor little creature.

    “I know you are a friend,” the little voice went on; “a dear friend,
    and an old friend. And you won’t hurt me, though I _am_ an insect.”

    “What kind of insect?” Alice inquired a little anxiously. What she
    really wanted to know was, whether it could sting or not, but she
    thought this wouldn’t be quite a civil question to ask.

    “What, then you don’t—” the little voice began, when it was drowned by
    a shrill scream from the engine, and everybody jumped up in alarm,
    Alice among the rest.

    The Horse, who had put his head out of the window, quietly drew it in
    and said, “It’s only a brook we have to jump over.” Everybody seemed
    satisfied with this, though Alice felt a little nervous at the idea of
    trains jumping at all. “However, it’ll take us into the Fourth Square,
    that’s some comfort!” she said to herself. In another moment she felt
    the carriage rise straight up into the air, and in her fright she
    caught at the thing nearest to her hand, which happened to be the
    Goat’s beard.

    * * * * * * *

    * * * * * *

    * * * * * * *

    But the beard seemed to melt away as she touched it, and she found
    herself sitting quietly under a tree—while the Gnat (for that was the
    insect she had been talking to) was balancing itself on a twig just
    over her head, and fanning her with its wings.

    It certainly was a _very_ large Gnat: “about the size of a chicken,”
    Alice thought. Still, she couldn’t feel nervous with it, after they had
    been talking together so long.

    “—then you don’t like all insects?” the Gnat went on, as quietly as if
    nothing had happened.

    “I like them when they can talk,” Alice said. “None of them ever talk,
    where _I_ come from.”

    “What sort of insects do you rejoice in, where _you_ come from?” the
    Gnat inquired.

    “I don’t _rejoice_ in insects at all,” Alice explained, “because I’m
    rather afraid of them—at least the large kinds. But I can tell you the
    names of some of them.”

    “Of course they answer to their names?” the Gnat remarked carelessly.

    “I never knew them to do it.”

    “What’s the use of their having names,” the Gnat said, “if they won’t
    answer to them?”

    “No use to _them_,” said Alice; “but it’s useful to the people who name
    them, I suppose. If not, why do things have names at all?”

    “I can’t say,” the Gnat replied. “Further on, in the wood down there,
    they’ve got no names—however, go on with your list of insects: you’re
    wasting time.”

    “Well, there’s the Horse-fly,” Alice began, counting off the names on
    her fingers.

    “All right,” said the Gnat: “half way up that bush, you’ll see a
    Rocking-horse-fly, if you look. It’s made entirely of wood, and gets
    about by swinging itself from branch to branch.”

    “What does it live on?” Alice asked, with great curiosity.

    “Sap and sawdust,” said the Gnat. “Go on with the list.”

    Alice looked up at the Rocking-horse-fly with great interest, and made
    up her mind that it must have been just repainted, it looked so bright
    and sticky; and then she went on.

    “And there’s the Dragon-fly.”

    “Look on the branch above your head,” said the Gnat, “and there you’ll
    find a snap-dragon-fly. Its body is made of plum-pudding, its wings of
    holly-leaves, and its head is a raisin burning in brandy.”

    “And what does it live on?”

    “Frumenty and mince pie,” the Gnat replied; “and it makes its nest in a
    Christmas box.”

    “And then there’s the Butterfly,” Alice went on, after she had taken a
    good look at the insect with its head on fire, and had thought to
    herself, “I wonder if that’s the reason insects are so fond of flying
    into candles—because they want to turn into Snap-dragon-flies!”

    “Crawling at your feet,” said the Gnat (Alice drew her feet back in
    some alarm), “you may observe a Bread-and-Butterfly. Its wings are thin
    slices of Bread-and-butter, its body is a crust, and its head is a lump
    of sugar.”

    “And what does _it_ live on?”

    “Weak tea with cream in it.”

    A new difficulty came into Alice’s head. “Supposing it couldn’t find
    any?” she suggested.

    “Then it would die, of course.”

    “But that must happen very often,” Alice remarked thoughtfully.

    “It always happens,” said the Gnat.

    After this, Alice was silent for a minute or two, pondering. The Gnat
    amused itself meanwhile by humming round and round her head: at last it
    settled again and remarked, “I suppose you don’t want to lose your
    name?”

    “No, indeed,” Alice said, a little anxiously.

    “And yet I don’t know,” the Gnat went on in a careless tone: “only
    think how convenient it would be if you could manage to go home without
    it! For instance, if the governess wanted to call you to your lessons,
    she would call out ‘come here—,’ and there she would have to leave off,
    because there wouldn’t be any name for her to call, and of course you
    wouldn’t have to go, you know.”

    “That would never do, I’m sure,” said Alice: “the governess would never
    think of excusing me lessons for that. If she couldn’t remember my
    name, she’d call me ‘Miss!’ as the servants do.”

    “Well, if she said ‘Miss,’ and didn’t say anything more,” the Gnat
    remarked, “of course you’d miss your lessons. That’s a joke. I wish
    _you_ had made it.”

    “Why do you wish _I_ had made it?” Alice asked. “It’s a very bad one.”

    But the Gnat only sighed deeply, while two large tears came rolling
    down its cheeks.

    “You shouldn’t make jokes,” Alice said, “if it makes you so unhappy.”

    Then came another of those melancholy little sighs, and this time the
    poor Gnat really seemed to have sighed itself away, for, when Alice
    looked up, there was nothing whatever to be seen on the twig, and, as
    she was getting quite chilly with sitting still so long, she got up and
    walked on.

    She very soon came to an open field, with a wood on the other side of
    it: it looked much darker than the last wood, and Alice felt a _little_
    timid about going into it. However, on second thoughts, she made up her
    mind to go on: “for I certainly won’t go _back_,” she thought to
    herself, and this was the only way to the Eighth Square.

    “This must be the wood,” she said thoughtfully to herself, “where
    things have no names. I wonder what’ll become of _my_ name when I go
    in? I shouldn’t like to lose it at all—because they’d have to give me
    another, and it would be almost certain to be an ugly one. But then the
    fun would be trying to find the creature that had got my old name!
    That’s just like the advertisements, you know, when people lose
    dogs—‘_answers to the name of “Dash:” had on a brass collar_’—just
    fancy calling everything you met ‘Alice,’ till one of them answered!
    Only they wouldn’t answer at all, if they were wise.”

    She was rambling on in this way when she reached the wood: it looked
    very cool and shady. “Well, at any rate it’s a great comfort,” she said
    as she stepped under the trees, “after being so hot, to get into
    the—into _what_?” she went on, rather surprised at not being able to
    think of the word. “I mean to get under the—under the—under _this_, you
    know!” putting her hand on the trunk of the tree. “What _does_ it call
    itself, I wonder? I do believe it’s got no name—why, to be sure it
    hasn’t!”

    She stood silent for a minute, thinking: then she suddenly began again.
    “Then it really _has_ happened, after all! And now, who am I? I _will_
    remember, if I can! I’m determined to do it!” But being determined
    didn’t help much, and all she could say, after a great deal of
    puzzling, was, “L, I _know_ it begins with L!”

    Just then a Fawn came wandering by: it looked at Alice with its large
    gentle eyes, but didn’t seem at all frightened. “Here then! Here then!”
    Alice said, as she held out her hand and tried to stroke it; but it
    only started back a little, and then stood looking at her again.

    “What do you call yourself?” the Fawn said at last. Such a soft sweet
    voice it had!

    “I wish I knew!” thought poor Alice. She answered, rather sadly,
    “Nothing, just now.”

    “Think again,” it said: “that won’t do.”

    Alice thought, but nothing came of it. “Please, would you tell me what
    _you_ call yourself?” she said timidly. “I think that might help a
    little.”

    “I’ll tell you, if you’ll move a little further on,” the Fawn said. “I
    can’t remember here.”

    So they walked on together though the wood, Alice with her arms clasped
    lovingly round the soft neck of the Fawn, till they came out into
    another open field, and here the Fawn gave a sudden bound into the air,
    and shook itself free from Alice’s arms. “I’m a Fawn!” it cried out in
    a voice of delight, “and, dear me! you’re a human child!” A sudden look
    of alarm came into its beautiful brown eyes, and in another moment it
    had darted away at full speed.

    Alice stood looking after it, almost ready to cry with vexation at
    having lost her dear little fellow-traveller so suddenly. “However, I
    know my name now.” she said, “that’s _some_ comfort. Alice—Alice—I
    won’t forget it again. And now, which of these finger-posts ought I to
    follow, I wonder?”

    It was not a very difficult question to answer, as there was only one
    road through the wood, and the two finger-posts both pointed along it.
    “I’ll settle it,” Alice said to herself, “when the road divides and
    they point different ways.”

    But this did not seem likely to happen. She went on and on, a long way,
    but wherever the road divided there were sure to be two finger-posts
    pointing the same way, one marked “TO TWEEDLEDUM’S HOUSE” and the other
    “TO THE HOUSE OF TWEEDLEDEE.”

    “I do believe,” said Alice at last, “that they live in the same house!
    I wonder I never thought of that before—But I can’t stay there long.
    I’ll just call and say ‘how d’you do?’ and ask them the way out of the
    wood. If I could only get to the Eighth Square before it gets dark!” So
    she wandered on, talking to herself as she went, till, on turning a
    sharp corner, she came upon two fat little men, so suddenly that she
    could not help starting back, but in another moment she recovered
    herself, feeling sure that they must be

    CHAPTER IV.
    Tweedledum And Tweedledee

    They were standing under a tree, each with an arm round the other’s
    neck, and Alice knew which was which in a moment, because one of them
    had “DUM” embroidered on his collar, and the other “DEE.” “I suppose
    they’ve each got ‘TWEEDLE’ round at the back of the collar,” she said
    to herself.

    They stood so still that she quite forgot they were alive, and she was
    just looking round to see if the word ‘TWEEDLE’ was written at the back
    of each collar, when she was startled by a voice coming from the one
    marked “DUM.”

    “If you think we’re wax-works,” he said, “you ought to pay, you know.
    Wax-works weren’t made to be looked at for nothing, nohow!”

    “Contrariwise,” added the one marked “DEE,” “if you think we’re alive,
    you ought to speak.”

    “I’m sure I’m very sorry,” was all Alice could say; for the words of
    the old song kept ringing through her head like the ticking of a clock,
    and she could hardly help saying them out loud:—

    “Tweedledum and Tweedledee
    Agreed to have a battle;
    For Tweedledum said Tweedledee
    Had spoiled his nice new rattle.

    Just then flew down a monstrous crow,
    As black as a tar-barrel;
    Which frightened both the heroes so,
    They quite forgot their quarrel.”

    “I know what you’re thinking about,” said Tweedledum: “but it isn’t so,
    nohow.”

    “Contrariwise,” continued Tweedledee, “if it was so, it might be; and
    if it were so, it would be; but as it isn’t, it ain’t. That’s logic.”

    “I was thinking,” Alice said very politely, “which is the best way out
    of this wood: it’s getting so dark. Would you tell me, please?”

    But the little men only looked at each other and grinned.

    They looked so exactly like a couple of great schoolboys, that Alice
    couldn’t help pointing her finger at Tweedledum, and saying “First
    Boy!”

    “Nohow!” Tweedledum cried out briskly, and shut his mouth up again with
    a snap.

    “Next Boy!” said Alice, passing on to Tweedledee, though she felt quite
    certain he would only shout out “Contrariwise!” and so he did.

    “You’ve been wrong!” cried Tweedledum. “The first thing in a visit is
    to say ‘How d’ye do?’ and shake hands!” And here the two brothers gave
    each other a hug, and then they held out the two hands that were free,
    to shake hands with her.

    Alice did not like shaking hands with either of them first, for fear of
    hurting the other one’s feelings; so, as the best way out of the
    difficulty, she took hold of both hands at once: the next moment they
    were dancing round in a ring. This seemed quite natural (she remembered
    afterwards), and she was not even surprised to hear music playing: it
    seemed to come from the tree under which they were dancing, and it was
    done (as well as she could make it out) by the branches rubbing one
    across the other, like fiddles and fiddle-sticks.

    “But it certainly _was_ funny,” (Alice said afterwards, when she was
    telling her sister the history of all this,) “to find myself singing
    ‘_Here we go round the mulberry bush_.’ I don’t know when I began it,
    but somehow I felt as if I’d been singing it a long long time!”

    The other two dancers were fat, and very soon out of breath. “Four
    times round is enough for one dance,” Tweedledum panted out, and they
    left off dancing as suddenly as they had begun: the music stopped at
    the same moment.

    Then they let go of Alice’s hands, and stood looking at her for a
    minute: there was a rather awkward pause, as Alice didn’t know how to
    begin a conversation with people she had just been dancing with. “It
    would never do to say ‘How d’ye do?’ _now_,” she said to herself: “we
    seem to have got beyond that, somehow!”

    “I hope you’re not much tired?” she said at last.

    “Nohow. And thank you _very_ much for asking,” said Tweedledum.

    “So _much_ obliged!” added Tweedledee. “You like poetry?”

    “Ye-es, pretty well—_some_ poetry,” Alice said doubtfully. “Would you
    tell me which road leads out of the wood?”

    “What shall I repeat to her?” said Tweedledee, looking round at
    Tweedledum with great solemn eyes, and not noticing Alice’s question.

    “‘_The Walrus and the Carpenter_’ is the longest,” Tweedledum replied,
    giving his brother an affectionate hug.

    Tweedledee began instantly:

    “The sun was shining—”

    Here Alice ventured to interrupt him. “If it’s _very_ long,” she said,
    as politely as she could, “would you please tell me first which road—”

    Tweedledee smiled gently, and began again:

    “The sun was shining on the sea,
    Shining with all his might:
    He did his very best to make
    The billows smooth and bright—
    And this was odd, because it was
    The middle of the night.

    The moon was shining sulkily,
    Because she thought the sun
    Had got no business to be there
    After the day was done—
    ‘It’s very rude of him,’ she said,
    ‘To come and spoil the fun!’

    The sea was wet as wet could be,
    The sands were dry as dry.
    You could not see a cloud, because
    No cloud was in the sky:
    No birds were flying over head—
    There were no birds to fly.

    The Walrus and the Carpenter
    Were walking close at hand;
    They wept like anything to see
    Such quantities of sand:
    ‘If this were only cleared away,’
    They said, ‘it _would_ be grand!’

    ‘If seven maids with seven mops
    Swept it for half a year,
    Do you suppose,’ the Walrus said,
    ‘That they could get it clear?’
    ‘I doubt it,’ said the Carpenter,
    And shed a bitter tear.

    ‘O Oysters, come and walk with us!’
    The Walrus did beseech.
    ‘A pleasant walk, a pleasant talk,
    Along the briny beach:
    We cannot do with more than four,
    To give a hand to each.’

    The eldest Oyster looked at him.
    But never a word he said:
    The eldest Oyster winked his eye,
    And shook his heavy head—
    Meaning to say he did not choose
    To leave the oyster-bed.

    But four young oysters hurried up,
    All eager for the treat:
    Their coats were brushed, their faces washed,
    Their shoes were clean and neat—
    And this was odd, because, you know,
    They hadn’t any feet.

    Four other Oysters followed them,
    And yet another four;
    And thick and fast they came at last,
    And more, and more, and more—
    All hopping through the frothy waves,
    And scrambling to the shore.

    The Walrus and the Carpenter
    Walked on a mile or so,
    And then they rested on a rock
    Conveniently low:
    And all the little Oysters stood
    And waited in a row.

    ‘The time has come,’ the Walrus said,
    ‘To talk of many things:
    Of shoes—and ships—and sealing-wax—
    Of cabbages—and kings—
    And why the sea is boiling hot—
    And whether pigs have wings.’

    ‘But wait a bit,’ the Oysters cried,
    ‘Before we have our chat;
    For some of us are out of breath,
    And all of us are fat!’
    ‘No hurry!’ said the Carpenter.
    They thanked him much for that.

    ‘A loaf of bread,’ the Walrus said,
    ‘Is what we chiefly need:
    Pepper and vinegar besides
    Are very good indeed—
    Now if you’re ready Oysters dear,
    We can begin to feed.’

    ‘But not on us!’ the Oysters cried,
    Turning a little blue,
    ‘After such kindness, that would be
    A dismal thing to do!’
    ‘The night is fine,’ the Walrus said
    ‘Do you admire the view?

    ‘It was so kind of you to come!
    And you are very nice!’
    The Carpenter said nothing but
    ‘Cut us another slice:
    I wish you were not quite so deaf—
    I’ve had to ask you twice!’

    ‘It seems a shame,’ the Walrus said,
    ‘To play them such a trick,
    After we’ve brought them out so far,
    And made them trot so quick!’
    The Carpenter said nothing but
    ‘The butter’s spread too thick!’

    ‘I weep for you,’ the Walrus said.
    ‘I deeply sympathize.’
    With sobs and tears he sorted out
    Those of the largest size.
    Holding his pocket handkerchief
    Before his streaming eyes.

    ‘O Oysters,’ said the Carpenter.
    ‘You’ve had a pleasant run!
    Shall we be trotting home again?’
    But answer came there none—
    And that was scarcely odd, because
    They’d eaten every one.”

    “I like the Walrus best,” said Alice: “because you see he was a
    _little_ sorry for the poor oysters.”

    “He ate more than the Carpenter, though,” said Tweedledee. “You see he
    held his handkerchief in front, so that the Carpenter couldn’t count
    how many he took: contrariwise.”

    “That was mean!” Alice said indignantly. “Then I like the Carpenter
    best—if he didn’t eat so many as the Walrus.”

    “But he ate as many as he could get,” said Tweedledum.

    This was a puzzler. After a pause, Alice began, “Well! They were _both_
    very unpleasant characters—” Here she checked herself in some alarm, at
    hearing something that sounded to her like the puffing of a large
    steam-engine in the wood near them, though she feared it was more
    likely to be a wild beast. “Are there any lions or tigers about here?”
    she asked timidly.

    “It’s only the Red King snoring,” said Tweedledee.

    “Come and look at him!” the brothers cried, and they each took one of
    Alice’s hands, and led her up to where the King was sleeping.

    “Isn’t he a _lovely_ sight?” said Tweedledum.

    Alice couldn’t say honestly that he was. He had a tall red night-cap
    on, with a tassel, and he was lying crumpled up into a sort of untidy
    heap, and snoring loud—“fit to snore his head off!” as Tweedledum
    remarked.

    “I’m afraid he’ll catch cold with lying on the damp grass,” said Alice,
    who was a very thoughtful little girl.

    “He’s dreaming now,” said Tweedledee: “and what do you think he’s
    dreaming about?”

    Alice said “Nobody can guess that.”

    “Why, about _you_!” Tweedledee exclaimed, clapping his hands
    triumphantly. “And if he left off dreaming about you, where do you
    suppose you’d be?”

    “Where I am now, of course,” said Alice.

    “Not you!” Tweedledee retorted contemptuously. “You’d be nowhere. Why,
    you’re only a sort of thing in his dream!”

    “If that there King was to wake,” added Tweedledum, “you’d go
    out—bang!—just like a candle!”

    “I shouldn’t!” Alice exclaimed indignantly. “Besides, if _I’m_ only a
    sort of thing in his dream, what are _you_, I should like to know?”

    “Ditto” said Tweedledum.

    “Ditto, ditto” cried Tweedledee.

    He shouted this so loud that Alice couldn’t help saying, “Hush! You’ll
    be waking him, I’m afraid, if you make so much noise.”

    “Well, it no use _your_ talking about waking him,” said Tweedledum,
    “when you’re only one of the things in his dream. You know very well
    you’re not real.”

    “I _am_ real!” said Alice and began to cry.

    “You won’t make yourself a bit realler by crying,” Tweedledee remarked:
    “there’s nothing to cry about.”

    “If I wasn’t real,” Alice said—half-laughing through her tears, it all
    seemed so ridiculous—“I shouldn’t be able to cry.”

    “I hope you don’t suppose those are real tears?” Tweedledum interrupted
    in a tone of great contempt.

    “I know they’re talking nonsense,” Alice thought to herself: “and it’s
    foolish to cry about it.” So she brushed away her tears, and went on as
    cheerfully as she could. “At any rate I’d better be getting out of the
    wood, for really it’s coming on very dark. Do you think it’s going to
    rain?”

    Tweedledum spread a large umbrella over himself and his brother, and
    looked up into it. “No, I don’t think it is,” he said: “at least—not
    under _here_. Nohow.”

    “But it may rain _outside_?”

    “It may—if it chooses,” said Tweedledee: “we’ve no objection.
    Contrariwise.”

    “Selfish things!” thought Alice, and she was just going to say
    “Good-night” and leave them, when Tweedledum sprang out from under the
    umbrella and seized her by the wrist.

    “Do you see _that_?” he said, in a voice choking with passion, and his
    eyes grew large and yellow all in a moment, as he pointed with a
    trembling finger at a small white thing lying under the tree.

    “It’s only a rattle,” Alice said, after a careful examination of the
    little white thing. “Not a rattle-_snake_, you know,” she added
    hastily, thinking that he was frightened: “only an old rattle—quite old
    and broken.”

    “I knew it was!” cried Tweedledum, beginning to stamp about wildly and
    tear his hair. “It’s spoilt, of course!” Here he looked at Tweedledee,
    who immediately sat down on the ground, and tried to hide himself under
    the umbrella.

    Alice laid her hand upon his arm, and said in a soothing tone, “You
    needn’t be so angry about an old rattle.”

    “But it isn’t old!” Tweedledum cried, in a greater fury than ever.
    “It’s new, I tell you—I bought it yesterday—my nice new RATTLE!” and
    his voice rose to a perfect scream.

    All this time Tweedledee was trying his best to fold up the umbrella,
    with himself in it: which was such an extraordinary thing to do, that
    it quite took off Alice’s attention from the angry brother. But he
    couldn’t quite succeed, and it ended in his rolling over, bundled up in
    the umbrella, with only his head out: and there he lay, opening and
    shutting his mouth and his large eyes—“looking more like a fish than
    anything else,” Alice thought.

    “Of course you agree to have a battle?” Tweedledum said in a calmer
    tone.

    “I suppose so,” the other sulkily replied, as he crawled out of the
    umbrella: “only _she_ must help us to dress up, you know.”

    So the two brothers went off hand-in-hand into the wood, and returned
    in a minute with their arms full of things—such as bolsters, blankets,
    hearth-rugs, table-cloths, dish-covers and coal-scuttles. “I hope
    you’re a good hand at pinning and tying strings?” Tweedledum remarked.
    “Every one of these things has got to go on, somehow or other.”

    Alice said afterwards she had never seen such a fuss made about
    anything in all her life—the way those two bustled about—and the
    quantity of things they put on—and the trouble they gave her in tying
    strings and fastening buttons—“Really they’ll be more like bundles of
    old clothes than anything else, by the time they’re ready!” she said to
    herself, as she arranged a bolster round the neck of Tweedledee, “to
    keep his head from being cut off,” as he said.

    “You know,” he added very gravely, “it’s one of the most serious things
    that can possibly happen to one in a battle—to get one’s head cut off.”

    Alice laughed aloud: but she managed to turn it into a cough, for fear
    of hurting his feelings.

    “Do I look very pale?” said Tweedledum, coming up to have his helmet
    tied on. (He _called_ it a helmet, though it certainly looked much more
    like a saucepan.)

    “Well—yes—a _little_,” Alice replied gently.

    “I’m very brave generally,” he went on in a low voice: “only to-day I
    happen to have a headache.”

    “And _I’ve_ got a toothache!” said Tweedledee, who had overheard the
    remark. “I’m far worse off than you!”

    “Then you’d better not fight to-day,” said Alice, thinking it a good
    opportunity to make peace.

    “We _must_ have a bit of a fight, but I don’t care about going on
    long,” said Tweedledum. “What’s the time now?”

    Tweedledee looked at his watch, and said “Half-past four.”

    “Let’s fight till six, and then have dinner,” said Tweedledum.

    “Very well,” the other said, rather sadly: “and _she_ can watch us—only
    you’d better not come _very_ close,” he added: “I generally hit
    everything I can see—when I get really excited.”

    “And _I_ hit everything within reach,” cried Tweedledum, “whether I can
    see it or not!”

    Alice laughed. “You must hit the _trees_ pretty often, I should think,”
    she said.

    Tweedledum looked round him with a satisfied smile. “I don’t suppose,”
    he said, “there’ll be a tree left standing, for ever so far round, by
    the time we’ve finished!”

    “And all about a rattle!” said Alice, still hoping to make them a
    _little_ ashamed of fighting for such a trifle.

    “I shouldn’t have minded it so much,” said Tweedledum, “if it hadn’t
    been a new one.”

    “I wish the monstrous crow would come!” thought Alice.

    “There’s only one sword, you know,” Tweedledum said to his brother:
    “but you can have the umbrella—it’s quite as sharp. Only we must begin
    quick. It’s getting as dark as it can.”

    “And darker,” said Tweedledee.

    It was getting dark so suddenly that Alice thought there must be a
    thunderstorm coming on. “What a thick black cloud that is!” she said.
    “And how fast it comes! Why, I do believe it’s got wings!”

    “It’s the crow!” Tweedledum cried out in a shrill voice of alarm: and
    the two brothers took to their heels and were out of sight in a moment.

    Alice ran a little way into the wood, and stopped under a large tree.
    “It can never get at me _here_,” she thought: “it’s far too large to
    squeeze itself in among the trees. But I wish it wouldn’t flap its
    wings so—it makes quite a hurricane in the wood—here’s somebody’s shawl
    being blown away!”

    CHAPTER V.
    Wool and Water

    She caught the shawl as she spoke, and looked about for the owner: in
    another moment the White Queen came running wildly through the wood,
    with both arms stretched out wide, as if she were flying, and Alice
    very civilly went to meet her with the shawl.

    “I’m very glad I happened to be in the way,” Alice said, as she helped
    her to put on her shawl again.

    The White Queen only looked at her in a helpless frightened sort of
    way, and kept repeating something in a whisper to herself that sounded
    like “bread-and-butter, bread-and-butter,” and Alice felt that if there
    was to be any conversation at all, she must manage it herself. So she
    began rather timidly: “Am I addressing the White Queen?”

    “Well, yes, if you call that a-dressing,” The Queen said. “It isn’t
    _my_ notion of the thing, at all.”

    Alice thought it would never do to have an argument at the very
    beginning of their conversation, so she smiled and said, “If your
    Majesty will only tell me the right way to begin, I’ll do it as well as
    I can.”

    “But I don’t want it done at all!” groaned the poor Queen. “I’ve been
    a-dressing myself for the last two hours.”

    It would have been all the better, as it seemed to Alice, if she had
    got some one else to dress her, she was so dreadfully untidy. “Every
    single thing’s crooked,” Alice thought to herself, “and she’s all over
    pins!—may I put your shawl straight for you?” she added aloud.

    “I don’t know what’s the matter with it!” the Queen said, in a
    melancholy voice. “It’s out of temper, I think. I’ve pinned it here,
    and I’ve pinned it there, but there’s no pleasing it!”

    “It _can’t_ go straight, you know, if you pin it all on one side,”
    Alice said, as she gently put it right for her; “and, dear me, what a
    state your hair is in!”

    “The brush has got entangled in it!” the Queen said with a sigh. “And I
    lost the comb yesterday.”

    Alice carefully released the brush, and did her best to get the hair
    into order. “Come, you look rather better now!” she said, after
    altering most of the pins. “But really you should have a lady’s maid!”

    “I’m sure I’ll take you with pleasure!” the Queen said. “Twopence a
    week, and jam every other day.”

    Alice couldn’t help laughing, as she said, “I don’t want you to hire
    _me_—and I don’t care for jam.”

    “It’s very good jam,” said the Queen.

    “Well, I don’t want any _to-day_, at any rate.”

    “You couldn’t have it if you _did_ want it,” the Queen said. “The rule
    is, jam to-morrow and jam yesterday—but never jam to-day.”

    “It _must_ come sometimes to ‘jam to-day,’” Alice objected.

    “No, it can’t,” said the Queen. “It’s jam every _other_ day: to-day
    isn’t any _other_ day, you know.”

    “I don’t understand you,” said Alice. “It’s dreadfully confusing!”

    “That’s the effect of living backwards,” the Queen said kindly: “it
    always makes one a little giddy at first—”

    “Living backwards!” Alice repeated in great astonishment. “I never
    heard of such a thing!”

    “—but there’s one great advantage in it, that one’s memory works both
    ways.”

    “I’m sure _mine_ only works one way,” Alice remarked. “I can’t remember
    things before they happen.”

    “It’s a poor sort of memory that only works backwards,” the Queen
    remarked.

    “What sort of things do _you_ remember best?” Alice ventured to ask.

    “Oh, things that happened the week after next,” the Queen replied in a
    careless tone. “For instance, now,” she went on, sticking a large piece
    of plaster on her finger as she spoke, “there’s the King’s Messenger.
    He’s in prison now, being punished: and the trial doesn’t even begin
    till next Wednesday: and of course the crime comes last of all.”

    “Suppose he never commits the crime?” said Alice.

    “That would be all the better, wouldn’t it?” the Queen said, as she
    bound the plaster round her finger with a bit of ribbon.

    Alice felt there was no denying _that_. “Of course it would be all the
    better,” she said: “but it wouldn’t be all the better his being
    punished.”

    “You’re wrong _there_, at any rate,” said the Queen: “were _you_ ever
    punished?”

    “Only for faults,” said Alice.

    “And you were all the better for it, I know!” the Queen said
    triumphantly.

    “Yes, but then I _had_ done the things I was punished for,” said Alice:
    “that makes all the difference.”

    “But if you _hadn’t_ done them,” the Queen said, “that would have been
    better still; better, and better, and better!” Her voice went higher
    with each “better,” till it got quite to a squeak at last.

    Alice was just beginning to say “There’s a mistake somewhere—,” when
    the Queen began screaming so loud that she had to leave the sentence
    unfinished. “Oh, oh, oh!” shouted the Queen, shaking her hand about as
    if she wanted to shake it off. “My finger’s bleeding! Oh, oh, oh, oh!”

    Her screams were so exactly like the whistle of a steam-engine, that
    Alice had to hold both her hands over her ears.

    “What _is_ the matter?” she said, as soon as there was a chance of
    making herself heard. “Have you pricked your finger?”

    “I haven’t pricked it _yet_,” the Queen said, “but I soon shall—oh, oh,
    oh!”

    “When do you expect to do it?” Alice asked, feeling very much inclined
    to laugh.

    “When I fasten my shawl again,” the poor Queen groaned out: “the brooch
    will come undone directly. Oh, oh!” As she said the words the brooch
    flew open, and the Queen clutched wildly at it, and tried to clasp it
    again.

    “Take care!” cried Alice. “You’re holding it all crooked!” And she
    caught at the brooch; but it was too late: the pin had slipped, and the
    Queen had pricked her finger.

    “That accounts for the bleeding, you see,” she said to Alice with a
    smile. “Now you understand the way things happen here.”

    “But why don’t you scream now?” Alice asked, holding her hands ready to
    put over her ears again.

    “Why, I’ve done all the screaming already,” said the Queen. “What would
    be the good of having it all over again?”

    By this time it was getting light. “The crow must have flown away, I
    think,” said Alice: “I’m so glad it’s gone. I thought it was the night
    coming on.”

    “I wish _I_ could manage to be glad!” the Queen said. “Only I never can
    remember the rule. You must be very happy, living in this wood, and
    being glad whenever you like!”

    “Only it is so _very_ lonely here!” Alice said in a melancholy voice;
    and at the thought of her loneliness two large tears came rolling down
    her cheeks.

    “Oh, don’t go on like that!” cried the poor Queen, wringing her hands
    in despair. “Consider what a great girl you are. Consider what a long
    way you’ve come to-day. Consider what o’clock it is. Consider anything,
    only don’t cry!”

    Alice could not help laughing at this, even in the midst of her tears.
    “Can _you_ keep from crying by considering things?” she asked.

    “That’s the way it’s done,” the Queen said with great decision: “nobody
    can do two things at once, you know. Let’s consider your age to begin
    with—how old are you?”

    “I’m seven and a half exactly.”

    “You needn’t say ‘exactually,’” the Queen remarked: “I can believe it
    without that. Now I’ll give _you_ something to believe. I’m just one
    hundred and one, five months and a day.”

    “I can’t believe _that_!” said Alice.

    “Can’t you?” the Queen said in a pitying tone. “Try again: draw a long
    breath, and shut your eyes.”

    Alice laughed. “There’s no use trying,” she said: “one _can’t_ believe
    impossible things.”

    “I daresay you haven’t had much practice,” said the Queen. “When I was
    your age, I always did it for half-an-hour a day. Why, sometimes I’ve
    believed as many as six impossible things before breakfast. There goes
    the shawl again!”

    The brooch had come undone as she spoke, and a sudden gust of wind blew
    the Queen’s shawl across a little brook. The Queen spread out her arms
    again, and went flying after it, and this time she succeeded in
    catching it for herself. “I’ve got it!” she cried in a triumphant tone.
    “Now you shall see me pin it on again, all by myself!”

    “Then I hope your finger is better now?” Alice said very politely, as
    she crossed the little brook after the Queen.

    * * * * * * *

    * * * * * *

    * * * * * * *

    “Oh, much better!” cried the Queen, her voice rising to a squeak as she
    went on. “Much be-etter! Be-etter! Be-e-e-etter! Be-e-ehh!” The last
    word ended in a long bleat, so like a sheep that Alice quite started.

    She looked at the Queen, who seemed to have suddenly wrapped herself up
    in wool. Alice rubbed her eyes, and looked again. She couldn’t make out
    what had happened at all. Was she in a shop? And was that really—was it
    really a _sheep_ that was sitting on the other side of the counter? Rub
    as she could, she could make nothing more of it: she was in a little
    dark shop, leaning with her elbows on the counter, and opposite to her
    was an old Sheep, sitting in an arm-chair knitting, and every now and
    then leaving off to look at her through a great pair of spectacles.

    “What is it you want to buy?” the Sheep said at last, looking up for a
    moment from her knitting.

    “I don’t _quite_ know yet,” Alice said, very gently. “I should like to
    look all round me first, if I might.”

    “You may look in front of you, and on both sides, if you like,” said
    the Sheep: “but you can’t look _all_ round you—unless you’ve got eyes
    at the back of your head.”

    But these, as it happened, Alice had _not_ got: so she contented
    herself with turning round, looking at the shelves as she came to them.

    The shop seemed to be full of all manner of curious things—but the
    oddest part of it all was, that whenever she looked hard at any shelf,
    to make out exactly what it had on it, that particular shelf was always
    quite empty: though the others round it were crowded as full as they
    could hold.

    “Things flow about so here!” she said at last in a plaintive tone,
    after she had spent a minute or so in vainly pursuing a large bright
    thing, that looked sometimes like a doll and sometimes like a work-box,
    and was always in the shelf next above the one she was looking at. “And
    this one is the most provoking of all—but I’ll tell you what—” she
    added, as a sudden thought struck her, “I’ll follow it up to the very
    top shelf of all. It’ll puzzle it to go through the ceiling, I expect!”

    But even this plan failed: the “thing” went through the ceiling as
    quietly as possible, as if it were quite used to it.

    “Are you a child or a teetotum?” the Sheep said, as she took up another
    pair of needles. “You’ll make me giddy soon, if you go on turning round
    like that.” She was now working with fourteen pairs at once, and Alice
    couldn’t help looking at her in great astonishment.

    “How _can_ she knit with so many?” the puzzled child thought to
    herself. “She gets more and more like a porcupine every minute!”

    “Can you row?” the Sheep asked, handing her a pair of knitting-needles
    as she spoke.

    “Yes, a little—but not on land—and not with needles—” Alice was
    beginning to say, when suddenly the needles turned into oars in her
    hands, and she found they were in a little boat, gliding along between
    banks: so there was nothing for it but to do her best.

    “Feather!” cried the Sheep, as she took up another pair of needles.

    This didn’t sound like a remark that needed any answer, so Alice said
    nothing, but pulled away. There was something very queer about the
    water, she thought, as every now and then the oars got fast in it, and
    would hardly come out again.

    “Feather! Feather!” the Sheep cried again, taking more needles. “You’ll
    be catching a crab directly.”

    “A dear little crab!” thought Alice. “I should like that.”

    “Didn’t you hear me say ‘Feather’?” the Sheep cried angrily, taking up
    quite a bunch of needles.

    “Indeed I did,” said Alice: “you’ve said it very often—and very loud.
    Please, where _are_ the crabs?”

    “In the water, of course!” said the Sheep, sticking some of the needles
    into her hair, as her hands were full. “Feather, I say!”

    “_Why_ do you say ‘feather’ so often?” Alice asked at last, rather
    vexed. “I’m not a bird!”

    “You are,” said the Sheep: “you’re a little goose.”

    This offended Alice a little, so there was no more conversation for a
    minute or two, while the boat glided gently on, sometimes among beds of
    weeds (which made the oars stick fast in the water, worse then ever),
    and sometimes under trees, but always with the same tall river-banks
    frowning over their heads.

    “Oh, please! There are some scented rushes!” Alice cried in a sudden
    transport of delight. “There really are—and _such_ beauties!”

    “You needn’t say ‘please’ to _me_ about ’em,” the Sheep said, without
    looking up from her knitting: “I didn’t put ’em there, and I’m not
    going to take ’em away.”

    “No, but I meant—please, may we wait and pick some?” Alice pleaded. “If
    you don’t mind stopping the boat for a minute.”

    “How am _I_ to stop it?” said the Sheep. “If you leave off rowing,
    it’ll stop of itself.”

    So the boat was left to drift down the stream as it would, till it
    glided gently in among the waving rushes. And then the little sleeves
    were carefully rolled up, and the little arms were plunged in
    elbow-deep to get the rushes a good long way down before breaking them
    off—and for a while Alice forgot all about the Sheep and the knitting,
    as she bent over the side of the boat, with just the ends of her
    tangled hair dipping into the water—while with bright eager eyes she
    caught at one bunch after another of the darling scented rushes.

    “I only hope the boat won’t tipple over!” she said to herself. “Oh,
    _what_ a lovely one! Only I couldn’t quite reach it.” And it certainly
    _did_ seem a little provoking (“almost as if it happened on purpose,”
    she thought) that, though she managed to pick plenty of beautiful
    rushes as the boat glided by, there was always a more lovely one that
    she couldn’t reach.

    “The prettiest are always further!” she said at last, with a sigh at
    the obstinacy of the rushes in growing so far off, as, with flushed
    cheeks and dripping hair and hands, she scrambled back into her place,
    and began to arrange her new-found treasures.

    What mattered it to her just then that the rushes had begun to fade,
    and to lose all their scent and beauty, from the very moment that she
    picked them? Even real scented rushes, you know, last only a very
    little while—and these, being dream-rushes, melted away almost like
    snow, as they lay in heaps at her feet—but Alice hardly noticed this,
    there were so many other curious things to think about.

    They hadn’t gone much farther before the blade of one of the oars got
    fast in the water and _wouldn’t_ come out again (so Alice explained it
    afterwards), and the consequence was that the handle of it caught her
    under the chin, and, in spite of a series of little shrieks of “Oh, oh,
    oh!” from poor Alice, it swept her straight off the seat, and down
    among the heap of rushes.

    However, she wasn’t hurt, and was soon up again: the Sheep went on with
    her knitting all the while, just as if nothing had happened. “That was
    a nice crab you caught!” she remarked, as Alice got back into her
    place, very much relieved to find herself still in the boat.

    “Was it? I didn’t see it,” Said Alice, peeping cautiously over the side
    of the boat into the dark water. “I wish it hadn’t let go—I should so
    like to see a little crab to take home with me!” But the Sheep only
    laughed scornfully, and went on with her knitting.

    “Are there many crabs here?” said Alice.

    “Crabs, and all sorts of things,” said the Sheep: “plenty of choice,
    only make up your mind. Now, what _do_ you want to buy?”

    “To buy!” Alice echoed in a tone that was half astonished and half
    frightened—for the oars, and the boat, and the river, had vanished all
    in a moment, and she was back again in the little dark shop.

    “I should like to buy an egg, please,” she said timidly. “How do you
    sell them?”

    “Fivepence farthing for one—Twopence for two,” the Sheep replied.

    “Then two are cheaper than one?” Alice said in a surprised tone, taking
    out her purse.

    “Only you _must_ eat them both, if you buy two,” said the Sheep.

    “Then I’ll have _one_, please,” said Alice, as she put the money down
    on the counter. For she thought to herself, “They mightn’t be at all
    nice, you know.”

    The Sheep took the money, and put it away in a box: then she said “I
    never put things into people’s hands—that would never do—you must get
    it for yourself.” And so saying, she went off to the other end of the
    shop, and set the egg upright on a shelf.

    “I wonder _why_ it wouldn’t do?” thought Alice, as she groped her way
    among the tables and chairs, for the shop was very dark towards the
    end. “The egg seems to get further away the more I walk towards it. Let
    me see, is this a chair? Why, it’s got branches, I declare! How very
    odd to find trees growing here! And actually here’s a little brook!
    Well, this is the very queerest shop I ever saw!”

    * * * * * * *

    * * * * * *

    * * * * * * *

    So she went on, wondering more and more at every step, as everything
    turned into a tree the moment she came up to it, and she quite expected
    the egg to do the same.

    CHAPTER VI.
    Humpty Dumpty

    However, the egg only got larger and larger, and more and more human:
    when she had come within a few yards of it, she saw that it had eyes
    and a nose and mouth; and when she had come close to it, she saw
    clearly that it was HUMPTY DUMPTY himself. “It can’t be anybody else!”
    she said to herself. “I’m as certain of it, as if his name were written
    all over his face.”

    It might have been written a hundred times, easily, on that enormous
    face. Humpty Dumpty was sitting with his legs crossed, like a Turk, on
    the top of a high wall—such a narrow one that Alice quite wondered how
    he could keep his balance—and, as his eyes were steadily fixed in the
    opposite direction, and he didn’t take the least notice of her, she
    thought he must be a stuffed figure after all.

    “And how exactly like an egg he is!” she said aloud, standing with her
    hands ready to catch him, for she was every moment expecting him to
    fall.

    “It’s _very_ provoking,” Humpty Dumpty said after a long silence,
    looking away from Alice as he spoke, “to be called an egg—_Very!_”

    “I said you _looked_ like an egg, Sir,” Alice gently explained. “And
    some eggs are very pretty, you know” she added, hoping to turn her
    remark into a sort of a compliment.

    “Some people,” said Humpty Dumpty, looking away from her as usual,
    “have no more sense than a baby!”

    Alice didn’t know what to say to this: it wasn’t at all like
    conversation, she thought, as he never said anything to _her_; in fact,
    his last remark was evidently addressed to a tree—so she stood and
    softly repeated to herself:—

    “Humpty Dumpty sat on a wall:
    Humpty Dumpty had a great fall.
    All the King’s horses and all the King’s men
    Couldn’t put Humpty Dumpty in his place again.”

    “That last line is much too long for the poetry,” she added, almost out
    loud, forgetting that Humpty Dumpty would hear her.

    “Don’t stand there chattering to yourself like that,” Humpty Dumpty
    said, looking at her for the first time, “but tell me your name and
    your business.”

    “My _name_ is Alice, but—”

    “It’s a stupid enough name!” Humpty Dumpty interrupted impatiently.
    “What does it mean?”

    “_Must_ a name mean something?” Alice asked doubtfully.

    “Of course it must,” Humpty Dumpty said with a short laugh: “_my_ name
    means the shape I am—and a good handsome shape it is, too. With a name
    like yours, you might be any shape, almost.”

    “Why do you sit out here all alone?” said Alice, not wishing to begin
    an argument.

    “Why, because there’s nobody with me!” cried Humpty Dumpty. “Did you
    think I didn’t know the answer to _that_? Ask another.”

    “Don’t you think you’d be safer down on the ground?” Alice went on, not
    with any idea of making another riddle, but simply in her good-natured
    anxiety for the queer creature. “That wall is so _very_ narrow!”

    “What tremendously easy riddles you ask!” Humpty Dumpty growled out.
    “Of course I don’t think so! Why, if ever I _did_ fall off—which
    there’s no chance of—but _if_ I did—” Here he pursed his lips and
    looked so solemn and grand that Alice could hardly help laughing. “_If_
    I did fall,” he went on, “_The King has promised me—with his very own
    mouth_—to—to—”

    “To send all his horses and all his men,” Alice interrupted, rather
    unwisely.

    “Now I declare that’s too bad!” Humpty Dumpty cried, breaking into a
    sudden passion. “You’ve been listening at doors—and behind trees—and
    down chimneys—or you couldn’t have known it!”

    “I haven’t, indeed!” Alice said very gently. “It’s in a book.”

    “Ah, well! They may write such things in a _book_,” Humpty Dumpty said
    in a calmer tone. “That’s what you call a History of England, that is.
    Now, take a good look at me! I’m one that has spoken to a King, _I_ am:
    mayhap you’ll never see such another: and to show you I’m not proud,
    you may shake hands with me!” And he grinned almost from ear to ear, as
    he leant forwards (and as nearly as possible fell off the wall in doing
    so) and offered Alice his hand. She watched him a little anxiously as
    she took it. “If he smiled much more, the ends of his mouth might meet
    behind,” she thought: “and then I don’t know what would happen to his
    head! I’m afraid it would come off!”

    “Yes, all his horses and all his men,” Humpty Dumpty went on. “They’d
    pick me up again in a minute, _they_ would! However, this conversation
    is going on a little too fast: let’s go back to the last remark but
    one.”

    “I’m afraid I can’t quite remember it,” Alice said very politely.

    “In that case we start fresh,” said Humpty Dumpty, “and it’s my turn to
    choose a subject—” (“He talks about it just as if it was a game!”
    thought Alice.) “So here’s a question for you. How old did you say you
    were?”

    Alice made a short calculation, and said “Seven years and six months.”

    “Wrong!” Humpty Dumpty exclaimed triumphantly. “You never said a word
    like it!”

    “I though you meant ‘How old _are_ you?’” Alice explained.

    “If I’d meant that, I’d have said it,” said Humpty Dumpty.

    Alice didn’t want to begin another argument, so she said nothing.

    “Seven years and six months!” Humpty Dumpty repeated thoughtfully. “An
    uncomfortable sort of age. Now if you’d asked _my_ advice, I’d have
    said ‘Leave off at seven’—but it’s too late now.”

    “I never ask advice about growing,” Alice said indignantly.

    “Too proud?” the other inquired.

    Alice felt even more indignant at this suggestion. “I mean,” she said,
    “that one can’t help growing older.”

    “_One_ can’t, perhaps,” said Humpty Dumpty, “but _two_ can. With proper
    assistance, you might have left off at seven.”

    “What a beautiful belt you’ve got on!” Alice suddenly remarked.

    (They had had quite enough of the subject of age, she thought: and if
    they really were to take turns in choosing subjects, it was her turn
    now.) “At least,” she corrected herself on second thoughts, “a
    beautiful cravat, I should have said—no, a belt, I mean—I beg your
    pardon!” she added in dismay, for Humpty Dumpty looked thoroughly
    offended, and she began to wish she hadn’t chosen that subject. “If I
    only knew,” she thought to herself, “which was neck and which was
    waist!”

    Evidently Humpty Dumpty was very angry, though he said nothing for a
    minute or two. When he _did_ speak again, it was in a deep growl.

    “It is a—_most—provoking_—thing,” he said at last, “when a person
    doesn’t know a cravat from a belt!”

    “I know it’s very ignorant of me,” Alice said, in so humble a tone that
    Humpty Dumpty relented.

    “It’s a cravat, child, and a beautiful one, as you say. It’s a present
    from the White King and Queen. There now!”

    “Is it really?” said Alice, quite pleased to find that she _had_ chosen
    a good subject, after all.

    “They gave it me,” Humpty Dumpty continued thoughtfully, as he crossed
    one knee over the other and clasped his hands round it, “they gave it
    me—for an un-birthday present.”

    “I beg your pardon?” Alice said with a puzzled air.

    “I’m not offended,” said Humpty Dumpty.

    “I mean, what _is_ an un-birthday present?”

    “A present given when it isn’t your birthday, of course.”

    Alice considered a little. “I like birthday presents best,” she said at
    last.

    “You don’t know what you’re talking about!” cried Humpty Dumpty. “How
    many days are there in a year?”

    “Three hundred and sixty-five,” said Alice.

    “And how many birthdays have you?”

    “One.”

    “And if you take one from three hundred and sixty-five, what remains?”

    “Three hundred and sixty-four, of course.”

    Humpty Dumpty looked doubtful. “I’d rather see that done on paper,” he
    said.

    Alice couldn’t help smiling as she took out her memorandum-book, and
    worked the sum for him:

    365
    1
    ____
    364
    ___

    Humpty Dumpty took the book, and looked at it carefully. “That seems to
    be done right—” he began.

    “You’re holding it upside down!” Alice interrupted.

    “To be sure I was!” Humpty Dumpty said gaily, as she turned it round
    for him. “I thought it looked a little queer. As I was saying, that
    _seems_ to be done right—though I haven’t time to look it over
    thoroughly just now—and that shows that there are three hundred and
    sixty-four days when you might get un-birthday presents—”

    “Certainly,” said Alice.

    “And only _one_ for birthday presents, you know. There’s glory for
    you!”

    “I don’t know what you mean by ‘glory,’” Alice said.

    Humpty Dumpty smiled contemptuously. “Of course you don’t—till I tell
    you. I meant ‘there’s a nice knock-down argument for you!’”

    “But ‘glory’ doesn’t mean ‘a nice knock-down argument,’” Alice
    objected.

    “When _I_ use a word,” Humpty Dumpty said in rather a scornful tone,
    “it means just what I choose it to mean—neither more nor less.”

    “The question is,” said Alice, “whether you _can_ make words mean so
    many different things.”

    “The question is,” said Humpty Dumpty, “which is to be master—that’s
    all.”

    Alice was too much puzzled to say anything, so after a minute Humpty
    Dumpty began again. “They’ve a temper, some of them—particularly verbs,
    they’re the proudest—adjectives you can do anything with, but not
    verbs—however, _I_ can manage the whole lot of them! Impenetrability!
    That’s what _I_ say!”

    “Would you tell me, please,” said Alice “what that means?”

    “Now you talk like a reasonable child,” said Humpty Dumpty, looking
    very much pleased. “I meant by ‘impenetrability’ that we’ve had enough
    of that subject, and it would be just as well if you’d mention what you
    mean to do next, as I suppose you don’t mean to stop here all the rest
    of your life.”

    “That’s a great deal to make one word mean,” Alice said in a thoughtful
    tone.

    “When I make a word do a lot of work like that,” said Humpty Dumpty, “I
    always pay it extra.”

    “Oh!” said Alice. She was too much puzzled to make any other remark.

    “Ah, you should see ’em come round me of a Saturday night,” Humpty
    Dumpty went on, wagging his head gravely from side to side: “for to get
    their wages, you know.”

    (Alice didn’t venture to ask what he paid them with; and so you see I
    can’t tell _you_.)

    “You seem very clever at explaining words, Sir,” said Alice. “Would you
    kindly tell me the meaning of the poem called ‘Jabberwocky’?”

    “Let’s hear it,” said Humpty Dumpty. “I can explain all the poems that
    were ever invented—and a good many that haven’t been invented just
    yet.”

    This sounded very hopeful, so Alice repeated the first verse:

    ’Twas brillig, and the slithy toves
    Did gyre and gimble in the wabe;
    All mimsy were the borogoves,
    And the mome raths outgrabe.

    “That’s enough to begin with,” Humpty Dumpty interrupted: “there are
    plenty of hard words there. ‘_Brillig_’ means four o’clock in the
    afternoon—the time when you begin _broiling_ things for dinner.”

    “That’ll do very well,” said Alice: “and ‘_slithy_’?”

    “Well, ‘_slithy_’ means ‘lithe and slimy.’ ‘Lithe’ is the same as
    ‘active.’ You see it’s like a portmanteau—there are two meanings packed
    up into one word.”

    “I see it now,” Alice remarked thoughtfully: “and what are ‘_toves_’?”

    “Well, ‘_toves_’ are something like badgers—they’re something like
    lizards—and they’re something like corkscrews.”

    “They must be very curious looking creatures.”

    “They are that,” said Humpty Dumpty: “also they make their nests under
    sun-dials—also they live on cheese.”

    “And what’s the ‘_gyre_’ and to ‘_gimble_’?”

    “To ‘_gyre_’ is to go round and round like a gyroscope. To ‘_gimble_’
    is to make holes like a gimlet.”

    “And ‘_the wabe_’ is the grass-plot round a sun-dial, I suppose?” said
    Alice, surprised at her own ingenuity.

    “Of course it is. It’s called ‘_wabe_,’ you know, because it goes a
    long way before it, and a long way behind it—”

    “And a long way beyond it on each side,” Alice added.

    “Exactly so. Well, then, ‘_mimsy_’ is ‘flimsy and miserable’ (there’s
    another portmanteau for you). And a ‘_borogove_’ is a thin
    shabby-looking bird with its feathers sticking out all round—something
    like a live mop.”

    “And then ‘_mome raths_’?” said Alice. “I’m afraid I’m giving you a
    great deal of trouble.”

    “Well, a ‘_rath_’ is a sort of green pig: but ‘_mome_’ I’m not certain
    about. I think it’s short for ‘from home’—meaning that they’d lost
    their way, you know.”

    “And what does ‘_outgrabe_’ mean?”

    “Well, ‘_outgrabing_’ is something between bellowing and whistling,
    with a kind of sneeze in the middle: however, you’ll hear it done,
    maybe—down in the wood yonder—and when you’ve once heard it you’ll be
    _quite_ content. Who’s been repeating all that hard stuff to you?”

    “I read it in a book,” said Alice. “But I had some poetry repeated to
    me, much easier than that, by—Tweedledee, I think it was.”

    “As to poetry, you know,” said Humpty Dumpty, stretching out one of his
    great hands, “_I_ can repeat poetry as well as other folk, if it comes
    to that—”

    “Oh, it needn’t come to that!” Alice hastily said, hoping to keep him
    from beginning.

    “The piece I’m going to repeat,” he went on without noticing her
    remark, “was written entirely for your amusement.”

    Alice felt that in that case she really _ought_ to listen to it, so she
    sat down, and said “Thank you” rather sadly.

    “In winter, when the fields are white,
    I sing this song for your delight—

    only I don’t sing it,” he added, as an explanation.

    “I see you don’t,” said Alice.

    “If you can _see_ whether I’m singing or not, you’ve sharper eyes than
    most.” Humpty Dumpty remarked severely. Alice was silent.

    “In spring, when woods are getting green,
    I’ll try and tell you what I mean.”

    “Thank you very much,” said Alice.

    “In summer, when the days are long,
    Perhaps you’ll understand the song:

    In autumn, when the leaves are brown,
    Take pen and ink, and write it down.”

    “I will, if I can remember it so long,” said Alice.

    “You needn’t go on making remarks like that,” Humpty Dumpty said:
    “they’re not sensible, and they put me out.”

    “I sent a message to the fish:
    I told them ‘This is what I wish.’

    The little fishes of the sea,
    They sent an answer back to me.

    The little fishes’ answer was
    ‘We cannot do it, Sir, because—’”

    “I’m afraid I don’t quite understand,” said Alice.

    “It gets easier further on,” Humpty Dumpty replied.

    “I sent to them again to say
    ‘It will be better to obey.’

    The fishes answered with a grin,
    ‘Why, what a temper you are in!’

    I told them once, I told them twice:
    They would not listen to advice.

    I took a kettle large and new,
    Fit for the deed I had to do.

    My heart went hop, my heart went thump;
    I filled the kettle at the pump.

    Then some one came to me and said,
    ‘The little fishes are in bed.’

    I said to him, I said it plain,
    ‘Then you must wake them up again.’

    I said it very loud and clear;
    I went and shouted in his ear.”

    Humpty Dumpty raised his voice almost to a scream as he repeated this
    verse, and Alice thought with a shudder, “I wouldn’t have been the
    messenger for _anything_!”

    “But he was very stiff and proud;
    He said ‘You needn’t shout so loud!’

    And he was very proud and stiff;
    He said ‘I’d go and wake them, if—’

    I took a corkscrew from the shelf:
    I went to wake them up myself.

    And when I found the door was locked,
    I pulled and pushed and kicked and knocked.

    And when I found the door was shut,
    I tried to turn the handle, but—”

    There was a long pause.

    “Is that all?” Alice timidly asked.

    “That’s all,” said Humpty Dumpty. “Good-bye.”

    This was rather sudden, Alice thought: but, after such a _very_ strong
    hint that she ought to be going, she felt that it would hardly be civil
    to stay. So she got up, and held out her hand. “Good-bye, till we meet
    again!” she said as cheerfully as she could.

    “I shouldn’t know you again if we _did_ meet,” Humpty Dumpty replied in
    a discontented tone, giving her one of his fingers to shake; “you’re so
    exactly like other people.”

    “The face is what one goes by, generally,” Alice remarked in a
    thoughtful tone.

    “That’s just what I complain of,” said Humpty Dumpty. “Your face is the
    same as everybody has—the two eyes, so—” (marking their places in the
    air with this thumb) “nose in the middle, mouth under. It’s always the
    same. Now if you had the two eyes on the same side of the nose, for
    instance—or the mouth at the top—that would be _some_ help.”

    “It wouldn’t look nice,” Alice objected. But Humpty Dumpty only shut
    his eyes and said “Wait till you’ve tried.”

    Alice waited a minute to see if he would speak again, but as he never
    opened his eyes or took any further notice of her, she said “Good-bye!”
    once more, and, getting no answer to this, she quietly walked away: but
    she couldn’t help saying to herself as she went, “Of all the
    unsatisfactory—” (she repeated this aloud, as it was a great comfort to
    have such a long word to say) “of all the unsatisfactory people I
    _ever_ met—” She never finished the sentence, for at this moment a
    heavy crash shook the forest from end to end.

    CHAPTER VII.
    The Lion and the Unicorn

    The next moment soldiers came running through the wood, at first in
    twos and threes, then ten or twenty together, and at last in such
    crowds that they seemed to fill the whole forest. Alice got behind a
    tree, for fear of being run over, and watched them go by.

    She thought that in all her life she had never seen soldiers so
    uncertain on their feet: they were always tripping over something or
    other, and whenever one went down, several more always fell over him,
    so that the ground was soon covered with little heaps of men.

    Then came the horses. Having four feet, these managed rather better
    than the foot-soldiers: but even _they_ stumbled now and then; and it
    seemed to be a regular rule that, whenever a horse stumbled the rider
    fell off instantly. The confusion got worse every moment, and Alice was
    very glad to get out of the wood into an open place, where she found
    the White King seated on the ground, busily writing in his
    memorandum-book.

    “I’ve sent them all!” the King cried in a tone of delight, on seeing
    Alice. “Did you happen to meet any soldiers, my dear, as you came
    through the wood?”

    “Yes, I did,” said Alice: “several thousand, I should think.”

    “Four thousand two hundred and seven, that’s the exact number,” the
    King said, referring to his book. “I couldn’t send all the horses, you
    know, because two of them are wanted in the game. And I haven’t sent
    the two Messengers, either. They’re both gone to the town. Just look
    along the road, and tell me if you can see either of them.”

    “I see nobody on the road,” said Alice.

    “I only wish _I_ had such eyes,” the King remarked in a fretful tone.
    “To be able to see Nobody! And at that distance, too! Why, it’s as much
    as _I_ can do to see real people, by this light!”

    All this was lost on Alice, who was still looking intently along the
    road, shading her eyes with one hand. “I see somebody now!” she
    exclaimed at last. “But he’s coming very slowly—and what curious
    attitudes he goes into!” (For the messenger kept skipping up and down,
    and wriggling like an eel, as he came along, with his great hands
    spread out like fans on each side.)

    “Not at all,” said the King. “He’s an Anglo-Saxon Messenger—and those
    are Anglo-Saxon attitudes. He only does them when he’s happy. His name
    is Haigha.” (He pronounced it so as to rhyme with “mayor.”)

    “I love my love with an H,” Alice couldn’t help beginning, “because he
    is Happy. I hate him with an H, because he is Hideous. I fed him
    with—with—with Ham-sandwiches and Hay. His name is Haigha, and he
    lives—”

    “He lives on the Hill,” the King remarked simply, without the least
    idea that he was joining in the game, while Alice was still hesitating
    for the name of a town beginning with H. “The other Messenger’s called
    Hatta. I must have _two_, you know—to come and go. One to come, and one
    to go.”

    “I beg your pardon?” said Alice.

    “It isn’t respectable to beg,” said the King.

    “I only meant that I didn’t understand,” said Alice. “Why one to come
    and one to go?”

    “Didn’t I tell you?” the King repeated impatiently. “I must have
    _two_—to fetch and carry. One to fetch, and one to carry.”

    At this moment the Messenger arrived: he was far too much out of breath
    to say a word, and could only wave his hands about, and make the most
    fearful faces at the poor King.

    “This young lady loves you with an H,” the King said, introducing Alice
    in the hope of turning off the Messenger’s attention from himself—but
    it was no use—the Anglo-Saxon attitudes only got more extraordinary
    every moment, while the great eyes rolled wildly from side to side.

    “You alarm me!” said the King. “I feel faint—Give me a ham sandwich!”

    On which the Messenger, to Alice’s great amusement, opened a bag that
    hung round his neck, and handed a sandwich to the King, who devoured it
    greedily.

    “Another sandwich!” said the King.

    “There’s nothing but hay left now,” the Messenger said, peeping into
    the bag.

    “Hay, then,” the King murmured in a faint whisper.

    Alice was glad to see that it revived him a good deal. “There’s nothing
    like eating hay when you’re faint,” he remarked to her, as he munched
    away.

    “I should think throwing cold water over you would be better,” Alice
    suggested: “or some sal-volatile.”

    “I didn’t say there was nothing _better_,” the King replied. “I said
    there was nothing _like_ it.” Which Alice did not venture to deny.

    “Who did you pass on the road?” the King went on, holding out his hand
    to the Messenger for some more hay.

    “Nobody,” said the Messenger.

    “Quite right,” said the King: “this young lady saw him too. So of
    course Nobody walks slower than you.”

    “I do my best,” the Messenger said in a sulky tone. “I’m sure nobody
    walks much faster than I do!”

    “He can’t do that,” said the King, “or else he’d have been here first.
    However, now you’ve got your breath, you may tell us what’s happened in
    the town.”

    “I’ll whisper it,” said the Messenger, putting his hands to his mouth
    in the shape of a trumpet, and stooping so as to get close to the
    King’s ear. Alice was sorry for this, as she wanted to hear the news
    too. However, instead of whispering, he simply shouted at the top of
    his voice “They’re at it again!”

    “Do you call _that_ a whisper?” cried the poor King, jumping up and
    shaking himself. “If you do such a thing again, I’ll have you buttered!
    It went through and through my head like an earthquake!”

    “It would have to be a very tiny earthquake!” thought Alice. “Who are
    at it again?” she ventured to ask.

    “Why the Lion and the Unicorn, of course,” said the King.

    “Fighting for the crown?”

    “Yes, to be sure,” said the King: “and the best of the joke is, that
    it’s _my_ crown all the while! Let’s run and see them.” And they
    trotted off, Alice repeating to herself, as she ran, the words of the
    old song:—

    “The Lion and the Unicorn were fighting for the crown:
    The Lion beat the Unicorn all round the town.
    Some gave them white bread, some gave them brown;
    Some gave them plum-cake and drummed them out of town.”

    “Does—the one—that wins—get the crown?” she asked, as well as she
    could, for the run was putting her quite out of breath.

    “Dear me, no!” said the King. “What an idea!”

    “Would you—be good enough,” Alice panted out, after running a little
    further, “to stop a minute—just to get—one’s breath again?”

    “I’m _good_ enough,” the King said, “only I’m not strong enough. You
    see, a minute goes by so fearfully quick. You might as well try to stop
    a Bandersnatch!”

    Alice had no more breath for talking, so they trotted on in silence,
    till they came in sight of a great crowd, in the middle of which the
    Lion and Unicorn were fighting. They were in such a cloud of dust, that
    at first Alice could not make out which was which: but she soon managed
    to distinguish the Unicorn by his horn.

    They placed themselves close to where Hatta, the other messenger, was
    standing watching the fight, with a cup of tea in one hand and a piece
    of bread-and-butter in the other.

    “He’s only just out of prison, and he hadn’t finished his tea when he
    was sent in,” Haigha whispered to Alice: “and they only give them
    oyster-shells in there—so you see he’s very hungry and thirsty. How are
    you, dear child?” he went on, putting his arm affectionately round
    Hatta’s neck.

    Hatta looked round and nodded, and went on with his bread and butter.

    “Were you happy in prison, dear child?” said Haigha.

    Hatta looked round once more, and this time a tear or two trickled down
    his cheek: but not a word would he say.

    “Speak, can’t you!” Haigha cried impatiently. But Hatta only munched
    away, and drank some more tea.

    “Speak, won’t you!” cried the King. “How are they getting on with the
    fight?”

    Hatta made a desperate effort, and swallowed a large piece of
    bread-and-butter. “They’re getting on very well,” he said in a choking
    voice: “each of them has been down about eighty-seven times.”

    “Then I suppose they’ll soon bring the white bread and the brown?”
    Alice ventured to remark.

    “It’s waiting for ’em now,” said Hatta: “this is a bit of it as I’m
    eating.”

    There was a pause in the fight just then, and the Lion and the Unicorn
    sat down, panting, while the King called out “Ten minutes allowed for
    refreshments!” Haigha and Hatta set to work at once, carrying rough
    trays of white and brown bread. Alice took a piece to taste, but it was
    _very_ dry.

    “I don’t think they’ll fight any more to-day,” the King said to Hatta:
    “go and order the drums to begin.” And Hatta went bounding away like a
    grasshopper.

    For a minute or two Alice stood silent, watching him. Suddenly she
    brightened up. “Look, look!” she cried, pointing eagerly. “There’s the
    White Queen running across the country! She came flying out of the wood
    over yonder—How fast those Queens _can_ run!”

    “There’s some enemy after her, no doubt,” the King said, without even
    looking round. “That wood’s full of them.”

    “But aren’t you going to run and help her?” Alice asked, very much
    surprised at his taking it so quietly.

    “No use, no use!” said the King. “She runs so fearfully quick. You
    might as well try to catch a Bandersnatch! But I’ll make a memorandum
    about her, if you like—She’s a dear good creature,” he repeated softly
    to himself, as he opened his memorandum-book. “Do you spell ‘creature’
    with a double ‘e’?”

    At this moment the Unicorn sauntered by them, with his hands in his
    pockets. “I had the best of it this time?” he said to the King, just
    glancing at him as he passed.

    “A little—a little,” the King replied, rather nervously. “You shouldn’t
    have run him through with your horn, you know.”

    “It didn’t hurt him,” the Unicorn said carelessly, and he was going on,
    when his eye happened to fall upon Alice: he turned round rather
    instantly, and stood for some time looking at her with an air of the
    deepest disgust.

    “What—is—this?” he said at last.

    “This is a child!” Haigha replied eagerly, coming in front of Alice to
    introduce her, and spreading out both his hands towards her in an
    Anglo-Saxon attitude. “We only found it to-day. It’s as large as life,
    and twice as natural!”

    “I always thought they were fabulous monsters!” said the Unicorn. “Is
    it alive?”

    “It can talk,” said Haigha, solemnly.

    The Unicorn looked dreamily at Alice, and said “Talk, child.”

    Alice could not help her lips curling up into a smile as she began: “Do
    you know, I always thought Unicorns were fabulous monsters, too! I
    never saw one alive before!”

    “Well, now that we _have_ seen each other,” said the Unicorn, “if
    you’ll believe in me, I’ll believe in you. Is that a bargain?”

    “Yes, if you like,” said Alice.

    “Come, fetch out the plum-cake, old man!” the Unicorn went on, turning
    from her to the King. “None of your brown bread for me!”

    “Certainly—certainly!” the King muttered, and beckoned to Haigha. “Open
    the bag!” he whispered. “Quick! Not that one—that’s full of hay!”

    Haigha took a large cake out of the bag, and gave it to Alice to hold,
    while he got out a dish and carving-knife. How they all came out of it
    Alice couldn’t guess. It was just like a conjuring-trick, she thought.

    The Lion had joined them while this was going on: he looked very tired
    and sleepy, and his eyes were half shut. “What’s this!” he said,
    blinking lazily at Alice, and speaking in a deep hollow tone that
    sounded like the tolling of a great bell.

    “Ah, what _is_ it, now?” the Unicorn cried eagerly. “You’ll never
    guess! _I_ couldn’t.”

    The Lion looked at Alice wearily. “Are you animal—vegetable—or
    mineral?” he said, yawning at every other word.

    “It’s a fabulous monster!” the Unicorn cried out, before Alice could
    reply.

    “Then hand round the plum-cake, Monster,” the Lion said, lying down and
    putting his chin on his paws. “And sit down, both of you,” (to the King
    and the Unicorn): “fair play with the cake, you know!”

    The King was evidently very uncomfortable at having to sit down between
    the two great creatures; but there was no other place for him.

    “What a fight we might have for the crown, _now_!” the Unicorn said,
    looking slyly up at the crown, which the poor King was nearly shaking
    off his head, he trembled so much.

    “I should win easy,” said the Lion.

    “I’m not so sure of that,” said the Unicorn.

    “Why, I beat you all round the town, you chicken!” the Lion replied
    angrily, half getting up as he spoke.

    Here the King interrupted, to prevent the quarrel going on: he was very
    nervous, and his voice quite quivered. “All round the town?” he said.
    “That’s a good long way. Did you go by the old bridge, or the
    market-place? You get the best view by the old bridge.”

    “I’m sure I don’t know,” the Lion growled out as he lay down again.
    “There was too much dust to see anything. What a time the Monster is,
    cutting up that cake!”

    Alice had seated herself on the bank of a little brook, with the great
    dish on her knees, and was sawing away diligently with the knife. “It’s
    very provoking!” she said, in reply to the Lion (she was getting quite
    used to being called “the Monster”). “I’ve cut several slices already,
    but they always join on again!”

    “You don’t know how to manage Looking-glass cakes,” the Unicorn
    remarked. “Hand it round first, and cut it afterwards.”

    This sounded nonsense, but Alice very obediently got up, and carried
    the dish round, and the cake divided itself into three pieces as she
    did so. “_Now_ cut it up,” said the Lion, as she returned to her place
    with the empty dish.

    “I say, this isn’t fair!” cried the Unicorn, as Alice sat with the
    knife in her hand, very much puzzled how to begin. “The Monster has
    given the Lion twice as much as me!”

    “She’s kept none for herself, anyhow,” said the Lion. “Do you like
    plum-cake, Monster?”

    But before Alice could answer him, the drums began.

    Where the noise came from, she couldn’t make out: the air seemed full
    of it, and it rang through and through her head till she felt quite
    deafened. She started to her feet and sprang across the little brook in
    her terror,

    * * * * * * *

    * * * * * *

    * * * * * * *

    and had just time to see the Lion and the Unicorn rise to their feet,
    with angry looks at being interrupted in their feast, before she
    dropped to her knees, and put her hands over her ears, vainly trying to
    shut out the dreadful uproar.

    “If _that_ doesn’t ‘drum them out of town,’” she thought to herself,
    “nothing ever will!”

    CHAPTER VIII.
    “It’s my own Invention”

    After a while the noise seemed gradually to die away, till all was dead
    silence, and Alice lifted up her head in some alarm. There was no one
    to be seen, and her first thought was that she must have been dreaming
    about the Lion and the Unicorn and those queer Anglo-Saxon Messengers.
    However, there was the great dish still lying at her feet, on which she
    had tried to cut the plum-cake, “So I wasn’t dreaming, after all,” she
    said to herself, “unless—unless we’re all part of the same dream. Only
    I do hope it’s _my_ dream, and not the Red King’s! I don’t like
    belonging to another person’s dream,” she went on in a rather
    complaining tone: “I’ve a great mind to go and wake him, and see what
    happens!”

    At this moment her thoughts were interrupted by a loud shouting of
    “Ahoy! Ahoy! Check!” and a Knight dressed in crimson armour came
    galloping down upon her, brandishing a great club. Just as he reached
    her, the horse stopped suddenly: “You’re my prisoner!” the Knight
    cried, as he tumbled off his horse.

    Startled as she was, Alice was more frightened for him than for herself
    at the moment, and watched him with some anxiety as he mounted again.
    As soon as he was comfortably in the saddle, he began once more “You’re
    my—” but here another voice broke in “Ahoy! Ahoy! Check!” and Alice
    looked round in some surprise for the new enemy.

    This time it was a White Knight. He drew up at Alice’s side, and
    tumbled off his horse just as the Red Knight had done: then he got on
    again, and the two Knights sat and looked at each other for some time
    without speaking. Alice looked from one to the other in some
    bewilderment.

    “She’s _my_ prisoner, you know!” the Red Knight said at last.

    “Yes, but then _I_ came and rescued her!” the White Knight replied.

    “Well, we must fight for her, then,” said the Red Knight, as he took up
    his helmet (which hung from the saddle, and was something the shape of
    a horse’s head), and put it on.

    “You will observe the Rules of Battle, of course?” the White Knight
    remarked, putting on his helmet too.

    “I always do,” said the Red Knight, and they began banging away at each
    other with such fury that Alice got behind a tree to be out of the way
    of the blows.

    “I wonder, now, what the Rules of Battle are,” she said to herself, as
    she watched the fight, timidly peeping out from her hiding-place: “one
    Rule seems to be, that if one Knight hits the other, he knocks him off
    his horse, and if he misses, he tumbles off himself—and another Rule
    seems to be that they hold their clubs with their arms, as if they were
    Punch and Judy—What a noise they make when they tumble! Just like a
    whole set of fire-irons falling into the fender! And how quiet the
    horses are! They let them get on and off them just as if they were
    tables!”

    Another Rule of Battle, that Alice had not noticed, seemed to be that
    they always fell on their heads, and the battle ended with their both
    falling off in this way, side by side: when they got up again, they
    shook hands, and then the Red Knight mounted and galloped off.

    “It was a glorious victory, wasn’t it?” said the White Knight, as he
    came up panting.

    “I don’t know,” Alice said doubtfully. “I don’t want to be anybody’s
    prisoner. I want to be a Queen.”

    “So you will, when you’ve crossed the next brook,” said the White
    Knight. “I’ll see you safe to the end of the wood—and then I must go
    back, you know. That’s the end of my move.”

    “Thank you very much,” said Alice. “May I help you off with your
    helmet?” It was evidently more than he could manage by himself;
    however, she managed to shake him out of it at last.

    “Now one can breathe more easily,” said the Knight, putting back his
    shaggy hair with both hands, and turning his gentle face and large mild
    eyes to Alice. She thought she had never seen such a strange-looking
    soldier in all her life.

    He was dressed in tin armour, which seemed to fit him very badly, and
    he had a queer-shaped little deal box fastened across his shoulder,
    upside-down, and with the lid hanging open. Alice looked at it with
    great curiosity.

    “I see you’re admiring my little box.” the Knight said in a friendly
    tone. “It’s my own invention—to keep clothes and sandwiches in. You see
    I carry it upside-down, so that the rain can’t get in.”

    “But the things can get _out_,” Alice gently remarked. “Do you know the
    lid’s open?”

    “I didn’t know it,” the Knight said, a shade of vexation passing over
    his face. “Then all the things must have fallen out! And the box is no
    use without them.” He unfastened it as he spoke, and was just going to
    throw it into the bushes, when a sudden thought seemed to strike him,
    and he hung it carefully on a tree. “Can you guess why I did that?” he
    said to Alice.

    Alice shook her head.

    “In hopes some bees may make a nest in it—then I should get the honey.”

    “But you’ve got a bee-hive—or something like one—fastened to the
    saddle,” said Alice.

    “Yes, it’s a very good bee-hive,” the Knight said in a discontented
    tone, “one of the best kind. But not a single bee has come near it yet.
    And the other thing is a mouse-trap. I suppose the mice keep the bees
    out—or the bees keep the mice out, I don’t know which.”

    “I was wondering what the mouse-trap was for,” said Alice. “It isn’t
    very likely there would be any mice on the horse’s back.”

    “Not very likely, perhaps,” said the Knight: “but if they _do_ come, I
    don’t choose to have them running all about.”

    “You see,” he went on after a pause, “it’s as well to be provided for
    _everything_. That’s the reason the horse has all those anklets round
    his feet.”

    “But what are they for?” Alice asked in a tone of great curiosity.

    “To guard against the bites of sharks,” the Knight replied. “It’s an
    invention of my own. And now help me on. I’ll go with you to the end of
    the wood—What’s the dish for?”

    “It’s meant for plum-cake,” said Alice.

    “We’d better take it with us,” the Knight said. “It’ll come in handy if
    we find any plum-cake. Help me to get it into this bag.”

    This took a very long time to manage, though Alice held the bag open
    very carefully, because the Knight was so _very_ awkward in putting in
    the dish: the first two or three times that he tried he fell in himself
    instead. “It’s rather a tight fit, you see,” he said, as they got it in
    a last; “There are so many candlesticks in the bag.” And he hung it to
    the saddle, which was already loaded with bunches of carrots, and
    fire-irons, and many other things.

    “I hope you’ve got your hair well fastened on?” he continued, as they
    set off.

    “Only in the usual way,” Alice said, smiling.

    “That’s hardly enough,” he said, anxiously. “You see the wind is so
    _very_ strong here. It’s as strong as soup.”

    “Have you invented a plan for keeping the hair from being blown off?”
    Alice enquired.

    “Not yet,” said the Knight. “But I’ve got a plan for keeping it from
    _falling_ off.”

    “I should like to hear it, very much.”

    “First you take an upright stick,” said the Knight. “Then you make your
    hair creep up it, like a fruit-tree. Now the reason hair falls off is
    because it hangs _down_—things never fall _upwards_, you know. It’s a
    plan of my own invention. You may try it if you like.”

    It didn’t sound a comfortable plan, Alice thought, and for a few
    minutes she walked on in silence, puzzling over the idea, and every now
    and then stopping to help the poor Knight, who certainly was _not_ a
    good rider.

    Whenever the horse stopped (which it did very often), he fell off in
    front; and whenever it went on again (which it generally did rather
    suddenly), he fell off behind. Otherwise he kept on pretty well, except
    that he had a habit of now and then falling off sideways; and as he
    generally did this on the side on which Alice was walking, she soon
    found that it was the best plan not to walk _quite_ close to the horse.

    “I’m afraid you’ve not had much practice in riding,” she ventured to
    say, as she was helping him up from his fifth tumble.

    The Knight looked very much surprised, and a little offended at the
    remark. “What makes you say that?” he asked, as he scrambled back into
    the saddle, keeping hold of Alice’s hair with one hand, to save himself
    from falling over on the other side.

    “Because people don’t fall off quite so often, when they’ve had much
    practice.”

    “I’ve had plenty of practice,” the Knight said very gravely: “plenty of
    practice!”

    Alice could think of nothing better to say than “Indeed?” but she said
    it as heartily as she could. They went on a little way in silence after
    this, the Knight with his eyes shut, muttering to himself, and Alice
    watching anxiously for the next tumble.

    “The great art of riding,” the Knight suddenly began in a loud voice,
    waving his right arm as he spoke, “is to keep—” Here the sentence ended
    as suddenly as it had begun, as the Knight fell heavily on the top of
    his head exactly in the path where Alice was walking. She was quite
    frightened this time, and said in an anxious tone, as she picked him
    up, “I hope no bones are broken?”

    “None to speak of,” the Knight said, as if he didn’t mind breaking two
    or three of them. “The great art of riding, as I was saying, is—to keep
    your balance properly. Like this, you know—”

    He let go the bridle, and stretched out both his arms to show Alice
    what he meant, and this time he fell flat on his back, right under the
    horse’s feet.

    “Plenty of practice!” he went on repeating, all the time that Alice was
    getting him on his feet again. “Plenty of practice!”

    “It’s too ridiculous!” cried Alice, losing all her patience this time.
    “You ought to have a wooden horse on wheels, that you ought!”

    “Does that kind go smoothly?” the Knight asked in a tone of great
    interest, clasping his arms round the horse’s neck as he spoke, just in
    time to save himself from tumbling off again.

    “Much more smoothly than a live horse,” Alice said, with a little
    scream of laughter, in spite of all she could do to prevent it.

    “I’ll get one,” the Knight said thoughtfully to himself. “One or
    two—several.”

    There was a short silence after this, and then the Knight went on
    again. “I’m a great hand at inventing things. Now, I daresay you
    noticed, that last time you picked me up, that I was looking rather
    thoughtful?”

    “You _were_ a little grave,” said Alice.

    “Well, just then I was inventing a new way of getting over a gate—would
    you like to hear it?”

    “Very much indeed,” Alice said politely.

    “I’ll tell you how I came to think of it,” said the Knight. “You see, I
    said to myself, ‘The only difficulty is with the feet: the _head_ is
    high enough already.’ Now, first I put my head on the top of the
    gate—then I stand on my head—then the feet are high enough, you
    see—then I’m over, you see.”

    “Yes, I suppose you’d be over when that was done,” Alice said
    thoughtfully: “but don’t you think it would be rather hard?”

    “I haven’t tried it yet,” the Knight said, gravely: “so I can’t tell
    for certain—but I’m afraid it _would_ be a little hard.”

    He looked so vexed at the idea, that Alice changed the subject hastily.
    “What a curious helmet you’ve got!” she said cheerfully. “Is that your
    invention too?”

    The Knight looked down proudly at his helmet, which hung from the
    saddle. “Yes,” he said, “but I’ve invented a better one than that—like
    a sugar loaf. When I used to wear it, if I fell off the horse, it
    always touched the ground directly. So I had a _very_ little way to
    fall, you see—But there _was_ the danger of falling _into_ it, to be
    sure. That happened to me once—and the worst of it was, before I could
    get out again, the other White Knight came and put it on. He thought it
    was his own helmet.”

    The knight looked so solemn about it that Alice did not dare to laugh.
    “I’m afraid you must have hurt him,” she said in a trembling voice,
    “being on the top of his head.”

    “I had to kick him, of course,” the Knight said, very seriously. “And
    then he took the helmet off again—but it took hours and hours to get me
    out. I was as fast as—as lightning, you know.”

    “But that’s a different kind of fastness,” Alice objected.

    The Knight shook his head. “It was all kinds of fastness with me, I can
    assure you!” he said. He raised his hands in some excitement as he said
    this, and instantly rolled out of the saddle, and fell headlong into a
    deep ditch.

    Alice ran to the side of the ditch to look for him. She was rather
    startled by the fall, as for some time he had kept on very well, and
    she was afraid that he really _was_ hurt this time. However, though she
    could see nothing but the soles of his feet, she was much relieved to
    hear that he was talking on in his usual tone. “All kinds of fastness,”
    he repeated: “but it was careless of him to put another man’s helmet
    on—with the man in it, too.”

    “How _can_ you go on talking so quietly, head downwards?” Alice asked,
    as she dragged him out by the feet, and laid him in a heap on the bank.

    The Knight looked surprised at the question. “What does it matter where
    my body happens to be?” he said. “My mind goes on working all the same.
    In fact, the more head downwards I am, the more I keep inventing new
    things.”

    “Now the cleverest thing of the sort that I ever did,” he went on after
    a pause, “was inventing a new pudding during the meat-course.”

    “In time to have it cooked for the next course?” said Alice.

    “Well, not the _next_ course,” the Knight said in a slow thoughtful
    tone: “no, certainly not the next _course_.”

    “Then it would have to be the next day. I suppose you wouldn’t have two
    pudding-courses in one dinner?”

    “Well, not the _next_ day,” the Knight repeated as before: “not the
    next _day_. In fact,” he went on, holding his head down, and his voice
    getting lower and lower, “I don’t believe that pudding ever _was_
    cooked! In fact, I don’t believe that pudding ever _will_ be cooked!
    And yet it was a very clever pudding to invent.”

    “What did you mean it to be made of?” Alice asked, hoping to cheer him
    up, for the poor Knight seemed quite low-spirited about it.

    “It began with blotting paper,” the Knight answered with a groan.

    “That wouldn’t be very nice, I’m afraid—”

    “Not very nice _alone_,” he interrupted, quite eagerly: “but you’ve no
    idea what a difference it makes mixing it with other things—such as
    gunpowder and sealing-wax. And here I must leave you.” They had just
    come to the end of the wood.

    Alice could only look puzzled: she was thinking of the pudding.

    “You are sad,” the Knight said in an anxious tone: “let me sing you a
    song to comfort you.”

    “Is it very long?” Alice asked, for she had heard a good deal of poetry
    that day.

    “It’s long,” said the Knight, “but very, _very_ beautiful. Everybody
    that hears me sing it—either it brings the _tears_ into their eyes, or
    else—”

    “Or else what?” said Alice, for the Knight had made a sudden pause.

    “Or else it doesn’t, you know. The name of the song is called
    ‘_Haddocks’ Eyes_.’”

    “Oh, that’s the name of the song, is it?” Alice said, trying to feel
    interested.

    “No, you don’t understand,” the Knight said, looking a little vexed.
    “That’s what the name is _called_. The name really _is_ ‘_The Aged Aged
    Man_.’”

    “Then I ought to have said ‘That’s what the _song_ is called’?” Alice
    corrected herself.

    “No, you oughtn’t: that’s quite another thing! The _song_ is called
    ‘_Ways and Means_’: but that’s only what it’s _called_, you know!”

    “Well, what _is_ the song, then?” said Alice, who was by this time
    completely bewildered.

    “I was coming to that,” the Knight said. “The song really _is_
    ‘_A-sitting On A Gate_’: and the tune’s my own invention.”

    So saying, he stopped his horse and let the reins fall on its neck:
    then, slowly beating time with one hand, and with a faint smile
    lighting up his gentle foolish face, as if he enjoyed the music of his
    song, he began.

    Of all the strange things that Alice saw in her journey Through The
    Looking-Glass, this was the one that she always remembered most
    clearly. Years afterwards she could bring the whole scene back again,
    as if it had been only yesterday—the mild blue eyes and kindly smile of
    the Knight—the setting sun gleaming through his hair, and shining on
    his armour in a blaze of light that quite dazzled her—the horse quietly
    moving about, with the reins hanging loose on his neck, cropping the
    grass at her feet—and the black shadows of the forest behind—all this
    she took in like a picture, as, with one hand shading her eyes, she
    leant against a tree, watching the strange pair, and listening, in a
    half dream, to the melancholy music of the song.

    “But the tune _isn’t_ his own invention,” she said to herself: “it’s
    ‘_I give thee all, I can no more_.’” She stood and listened very
    attentively, but no tears came into her eyes.

    “I’ll tell thee everything I can;
    There’s little to relate.
    I saw an aged aged man,
    A-sitting on a gate.
    ‘Who are you, aged man?’ I said,
    ‘and how is it you live?’
    And his answer trickled through my head
    Like water through a sieve.

    He said ‘I look for butterflies
    That sleep among the wheat:
    I make them into mutton-pies,
    And sell them in the street.
    I sell them unto men,’ he said,
    ‘Who sail on stormy seas;
    And that’s the way I get my bread—
    A trifle, if you please.’

    But I was thinking of a plan
    To dye one’s whiskers green,
    And always use so large a fan
    That they could not be seen.
    So, having no reply to give
    To what the old man said,
    I cried, ‘Come, tell me how you live!’
    And thumped him on the head.

    His accents mild took up the tale:
    He said ‘I go my ways,
    And when I find a mountain-rill,
    I set it in a blaze;
    And thence they make a stuff they call
    Rolands’ Macassar Oil—
    Yet twopence-halfpenny is all
    They give me for my toil.’

    But I was thinking of a way
    To feed oneself on batter,
    And so go on from day to day
    Getting a little fatter.
    I shook him well from side to side,
    Until his face was blue:
    ‘Come, tell me how you live,’ I cried,
    ‘And what it is you do!’

    He said ‘I hunt for haddocks’ eyes
    Among the heather bright,
    And work them into waistcoat-buttons
    In the silent night.
    And these I do not sell for gold
    Or coin of silvery shine
    But for a copper halfpenny,
    And that will purchase nine.

    ‘I sometimes dig for buttered rolls,
    Or set limed twigs for crabs;
    I sometimes search the grassy knolls
    For wheels of Hansom-cabs.
    And that’s the way’ (he gave a wink)
    ‘By which I get my wealth—
    And very gladly will I drink
    Your Honour’s noble health.’

    I heard him then, for I had just
    Completed my design
    To keep the Menai bridge from rust
    By boiling it in wine.
    I thanked him much for telling me
    The way he got his wealth,
    But chiefly for his wish that he
    Might drink my noble health.

    And now, if e’er by chance I put
    My fingers into glue
    Or madly squeeze a right-hand foot
    Into a left-hand shoe,
    Or if I drop upon my toe
    A very heavy weight,
    I weep, for it reminds me so,
    Of that old man I used to know—
    Whose look was mild, whose speech was slow,
    Whose hair was whiter than the snow,
    Whose face was very like a crow,
    With eyes, like cinders, all aglow,
    Who seemed distracted with his woe,
    Who rocked his body to and fro,
    And muttered mumblingly and low,
    As if his mouth were full of dough,
    Who snorted like a buffalo—
    That summer evening, long ago,
    A-sitting on a gate.”

    As the Knight sang the last words of the ballad, he gathered up the
    reins, and turned his horse’s head along the road by which they had
    come. “You’ve only a few yards to go,” he said, “down the hill and over
    that little brook, and then you’ll be a Queen—But you’ll stay and see
    me off first?” he added as Alice turned with an eager look in the
    direction to which he pointed. “I shan’t be long. You’ll wait and wave
    your handkerchief when I get to that turn in the road? I think it’ll
    encourage me, you see.”

    “Of course I’ll wait,” said Alice: “and thank you very much for coming
    so far—and for the song—I liked it very much.”

    “I hope so,” the Knight said doubtfully: “but you didn’t cry so much as
    I thought you would.”

    So they shook hands, and then the Knight rode slowly away into the
    forest. “It won’t take long to see him _off_, I expect,” Alice said to
    herself, as she stood watching him. “There he goes! Right on his head
    as usual! However, he gets on again pretty easily—that comes of having
    so many things hung round the horse—” So she went on talking to
    herself, as she watched the horse walking leisurely along the road, and
    the Knight tumbling off, first on one side and then on the other. After
    the fourth or fifth tumble he reached the turn, and then she waved her
    handkerchief to him, and waited till he was out of sight.

    “I hope it encouraged him,” she said, as she turned to run down the
    hill: “and now for the last brook, and to be a Queen! How grand it
    sounds!” A very few steps brought her to the edge of the brook. “The
    Eighth Square at last!” she cried as she bounded across,

    * * * * * * *

    * * * * * *

    * * * * * * *

    and threw herself down to rest on a lawn as soft as moss, with little
    flower-beds dotted about it here and there. “Oh, how glad I am to get
    here! And what _is_ this on my head?” she exclaimed in a tone of
    dismay, as she put her hands up to something very heavy, and fitted
    tight all round her head.

    “But how _can_ it have got there without my knowing it?” she said to
    herself, as she lifted it off, and set it on her lap to make out what
    it could possibly be.

    It was a golden crown.

    CHAPTER IX.
    Queen Alice

    “Well, this _is_ grand!” said Alice. “I never expected I should be a
    Queen so soon—and I’ll tell you what it is, your majesty,” she went on
    in a severe tone (she was always rather fond of scolding herself),
    “it’ll never do for you to be lolling about on the grass like that!
    Queens have to be dignified, you know!”

    So she got up and walked about—rather stiffly just at first, as she was
    afraid that the crown might come off: but she comforted herself with
    the thought that there was nobody to see her, “and if I really am a
    Queen,” she said as she sat down again, “I shall be able to manage it
    quite well in time.”

    Everything was happening so oddly that she didn’t feel a bit surprised
    at finding the Red Queen and the White Queen sitting close to her, one
    on each side: she would have liked very much to ask them how they came
    there, but she feared it would not be quite civil. However, there would
    be no harm, she thought, in asking if the game was over. “Please, would
    you tell me—” she began, looking timidly at the Red Queen.

    “Speak when you’re spoken to!” The Queen sharply interrupted her.

    “But if everybody obeyed that rule,” said Alice, who was always ready
    for a little argument, “and if you only spoke when you were spoken to,
    and the other person always waited for _you_ to begin, you see nobody
    would ever say anything, so that—”

    “Ridiculous!” cried the Queen. “Why, don’t you see, child—” here she
    broke off with a frown, and, after thinking for a minute, suddenly
    changed the subject of the conversation. “What do you mean by ‘If you
    really are a Queen’? What right have you to call yourself so? You can’t
    be a Queen, you know, till you’ve passed the proper examination. And
    the sooner we begin it, the better.”

    “I only said ‘if’!” poor Alice pleaded in a piteous tone.

    The two Queens looked at each other, and the Red Queen remarked, with a
    little shudder, “She _says_ she only said ‘if’—”

    “But she said a great deal more than that!” the White Queen moaned,
    wringing her hands. “Oh, ever so much more than that!”

    “So you did, you know,” the Red Queen said to Alice. “Always speak the
    truth—think before you speak—and write it down afterwards.”

    “I’m sure I didn’t mean—” Alice was beginning, but the Red Queen
    interrupted her impatiently.

    “That’s just what I complain of! You _should_ have meant! What do you
    suppose is the use of child without any meaning? Even a joke should
    have some meaning—and a child’s more important than a joke, I hope. You
    couldn’t deny that, even if you tried with both hands.”

    “I don’t deny things with my _hands_,” Alice objected.

    “Nobody said you did,” said the Red Queen. “I said you couldn’t if you
    tried.”

    “She’s in that state of mind,” said the White Queen, “that she wants to
    deny _something_—only she doesn’t know what to deny!”

    “A nasty, vicious temper,” the Red Queen remarked; and then there was
    an uncomfortable silence for a minute or two.

    The Red Queen broke the silence by saying to the White Queen, “I invite
    you to Alice’s dinner-party this afternoon.”

    The White Queen smiled feebly, and said “And I invite _you_.”

    “I didn’t know I was to have a party at all,” said Alice; “but if there
    is to be one, I think _I_ ought to invite the guests.”

    “We gave you the opportunity of doing it,” the Red Queen remarked: “but
    I daresay you’ve not had many lessons in manners yet?”

    “Manners are not taught in lessons,” said Alice. “Lessons teach you to
    do sums, and things of that sort.”

    “And you do Addition?” the White Queen asked. “What’s one and one and
    one and one and one and one and one and one and one and one?”

    “I don’t know,” said Alice. “I lost count.”

    “She can’t do Addition,” the Red Queen interrupted. “Can you do
    Subtraction? Take nine from eight.”

    “Nine from eight I can’t, you know,” Alice replied very readily: “but—”

    “She can’t do Subtraction,” said the White Queen. “Can you do Division?
    Divide a loaf by a knife—what’s the answer to that?”

    “I suppose—” Alice was beginning, but the Red Queen answered for her.
    “Bread-and-butter, of course. Try another Subtraction sum. Take a bone
    from a dog: what remains?”

    Alice considered. “The bone wouldn’t remain, of course, if I took
    it—and the dog wouldn’t remain; it would come to bite me—and I’m sure
    _I_ shouldn’t remain!”

    “Then you think nothing would remain?” said the Red Queen.

    “I think that’s the answer.”

    “Wrong, as usual,” said the Red Queen: “the dog’s temper would remain.”

    “But I don’t see how—”

    “Why, look here!” the Red Queen cried. “The dog would lose its temper,
    wouldn’t it?”

    “Perhaps it would,” Alice replied cautiously.

    “Then if the dog went away, its temper would remain!” the Queen
    exclaimed triumphantly.

    Alice said, as gravely as she could, “They might go different ways.”
    But she couldn’t help thinking to herself, “What dreadful nonsense we
    _are_ talking!”

    “She can’t do sums a _bit_!” the Queens said together, with great
    emphasis.

    “Can _you_ do sums?” Alice said, turning suddenly on the White Queen,
    for she didn’t like being found fault with so much.

    The Queen gasped and shut her eyes. “I can do Addition, if you give me
    time—but I can’t do Subtraction, under _any_ circumstances!”

    “Of course you know your A B C?” said the Red Queen.

    “To be sure I do.” said Alice.

    “So do I,” the White Queen whispered: “we’ll often say it over
    together, dear. And I’ll tell you a secret—I can read words of one
    letter! Isn’t _that_ grand! However, don’t be discouraged. You’ll come
    to it in time.”

    Here the Red Queen began again. “Can you answer useful questions?” she
    said. “How is bread made?”

    “I know _that_!” Alice cried eagerly. “You take some flour—”

    “Where do you pick the flower?” the White Queen asked. “In a garden, or
    in the hedges?”

    “Well, it isn’t _picked_ at all,” Alice explained: “it’s _ground_—”

    “How many acres of ground?” said the White Queen. “You mustn’t leave
    out so many things.”

    “Fan her head!” the Red Queen anxiously interrupted. “She’ll be
    feverish after so much thinking.” So they set to work and fanned her
    with bunches of leaves, till she had to beg them to leave off, it blew
    her hair about so.

    “She’s all right again now,” said the Red Queen. “Do you know
    Languages? What’s the French for fiddle-de-dee?”

    “Fiddle-de-dee’s not English,” Alice replied gravely.

    “Who ever said it was?” said the Red Queen.

    Alice thought she saw a way out of the difficulty this time. “If you’ll
    tell me what language ‘fiddle-de-dee’ is, I’ll tell you the French for
    it!” she exclaimed triumphantly.

    But the Red Queen drew herself up rather stiffly, and said “Queens
    never make bargains.”

    “I wish Queens never asked questions,” Alice thought to herself.

    “Don’t let us quarrel,” the White Queen said in an anxious tone. “What
    is the cause of lightning?”

    “The cause of lightning,” Alice said very decidedly, for she felt quite
    certain about this, “is the thunder—no, no!” she hastily corrected
    herself. “I meant the other way.”

    “It’s too late to correct it,” said the Red Queen: “when you’ve once
    said a thing, that fixes it, and you must take the consequences.”

    “Which reminds me—” the White Queen said, looking down and nervously
    clasping and unclasping her hands, “we had _such_ a thunderstorm last
    Tuesday—I mean one of the last set of Tuesdays, you know.”

    Alice was puzzled. “In _our_ country,” she remarked, “there’s only one
    day at a time.”

    The Red Queen said, “That’s a poor thin way of doing things. Now
    _here_, we mostly have days and nights two or three at a time, and
    sometimes in the winter we take as many as five nights together—for
    warmth, you know.”

    “Are five nights warmer than one night, then?” Alice ventured to ask.

    “Five times as warm, of course.”

    “But they should be five times as _cold_, by the same rule—”

    “Just so!” cried the Red Queen. “Five times as warm, _and_ five times
    as cold—just as I’m five times as rich as you are, _and_ five times as
    clever!”

    Alice sighed and gave it up. “It’s exactly like a riddle with no
    answer!” she thought.

    “Humpty Dumpty saw it too,” the White Queen went on in a low voice,
    more as if she were talking to herself. “He came to the door with a
    corkscrew in his hand—”

    “What did he want?” said the Red Queen.

    “He said he _would_ come in,” the White Queen went on, “because he was
    looking for a hippopotamus. Now, as it happened, there wasn’t such a
    thing in the house, that morning.”

    “Is there generally?” Alice asked in an astonished tone.

    “Well, only on Thursdays,” said the Queen.

    “I know what he came for,” said Alice: “he wanted to punish the fish,
    because—”

    Here the White Queen began again. “It was _such_ a thunderstorm, you
    can’t think!” (“She _never_ could, you know,” said the Red Queen.) “And
    part of the roof came off, and ever so much thunder got in—and it went
    rolling round the room in great lumps—and knocking over the tables and
    things—till I was so frightened, I couldn’t remember my own name!”

    Alice thought to herself, “I never should _try_ to remember my name in
    the middle of an accident! Where would be the use of it?” but she did
    not say this aloud, for fear of hurting the poor Queen’s feeling.

    “Your Majesty must excuse her,” the Red Queen said to Alice, taking one
    of the White Queen’s hands in her own, and gently stroking it: “she
    means well, but she can’t help saying foolish things, as a general
    rule.”

    The White Queen looked timidly at Alice, who felt she _ought_ to say
    something kind, but really couldn’t think of anything at the moment.

    “She never was really well brought up,” the Red Queen went on: “but
    it’s amazing how good-tempered she is! Pat her on the head, and see how
    pleased she’ll be!” But this was more than Alice had courage to do.

    “A little kindness—and putting her hair in papers—would do wonders with
    her—”

    The White Queen gave a deep sigh, and laid her head on Alice’s
    shoulder. “I _am_ so sleepy!” she moaned.

    “She’s tired, poor thing!” said the Red Queen. “Smooth her hair—lend
    her your nightcap—and sing her a soothing lullaby.”

    “I haven’t got a nightcap with me,” said Alice, as she tried to obey
    the first direction: “and I don’t know any soothing lullabies.”

    “I must do it myself, then,” said the Red Queen, and she began:

    “Hush-a-by lady, in Alice’s lap!
    Till the feast’s ready, we’ve time for a nap:
    When the feast’s over, we’ll go to the ball—
    Red Queen, and White Queen, and Alice, and all!

    “And now you know the words,” she added, as she put her head down on
    Alice’s other shoulder, “just sing it through to _me_. I’m getting
    sleepy, too.” In another moment both Queens were fast asleep, and
    snoring loud.

    “What _am_ I to do?” exclaimed Alice, looking about in great
    perplexity, as first one round head, and then the other, rolled down
    from her shoulder, and lay like a heavy lump in her lap. “I don’t think
    it _ever_ happened before, that any one had to take care of two Queens
    asleep at once! No, not in all the History of England—it couldn’t, you
    know, because there never was more than one Queen at a time. Do wake
    up, you heavy things!” she went on in an impatient tone; but there was
    no answer but a gentle snoring.

    The snoring got more distinct every minute, and sounded more like a
    tune: at last she could even make out the words, and she listened so
    eagerly that, when the two great heads vanished from her lap, she
    hardly missed them.

    She was standing before an arched doorway over which were the words
    QUEEN ALICE in large letters, and on each side of the arch there was a
    bell-handle; one was marked “Visitors’ Bell,” and the other “Servants’
    Bell.”

    “I’ll wait till the song’s over,” thought Alice, “and then I’ll
    ring—the—_which_ bell must I ring?” she went on, very much puzzled by
    the names. “I’m not a visitor, and I’m not a servant. There _ought_ to
    be one marked ‘Queen,’ you know—”

    Just then the door opened a little way, and a creature with a long beak
    put its head out for a moment and said “No admittance till the week
    after next!” and shut the door again with a bang.

    Alice knocked and rang in vain for a long time, but at last, a very old
    Frog, who was sitting under a tree, got up and hobbled slowly towards
    her: he was dressed in bright yellow, and had enormous boots on.

    “What is it, now?” the Frog said in a deep hoarse whisper.

    Alice turned round, ready to find fault with anybody. “Where’s the
    servant whose business it is to answer the door?” she began angrily.

    “Which door?” said the Frog.

    Alice almost stamped with irritation at the slow drawl in which he
    spoke. “_This_ door, of course!”

    The Frog looked at the door with his large dull eyes for a minute: then
    he went nearer and rubbed it with his thumb, as if he were trying
    whether the paint would come off; then he looked at Alice.

    “To answer the door?” he said. “What’s it been asking of?” He was so
    hoarse that Alice could scarcely hear him.

    “I don’t know what you mean,” she said.

    “I talks English, doesn’t I?” the Frog went on. “Or are you deaf? What
    did it ask you?”

    “Nothing!” Alice said impatiently. “I’ve been knocking at it!”

    “Shouldn’t do that—shouldn’t do that—” the Frog muttered. “Vexes it,
    you know.” Then he went up and gave the door a kick with one of his
    great feet. “You let _it_ alone,” he panted out, as he hobbled back to
    his tree, “and it’ll let _you_ alone, you know.”

    At this moment the door was flung open, and a shrill voice was heard
    singing:

    “To the Looking-Glass world it was Alice that said,
    ‘I’ve a sceptre in hand, I’ve a crown on my head;
    Let the Looking-Glass creatures, whatever they be,
    Come and dine with the Red Queen, the White Queen, and me.’”

    And hundreds of voices joined in the chorus:

    “Then fill up the glasses as quick as you can,
    And sprinkle the table with buttons and bran:
    Put cats in the coffee, and mice in the tea—
    And welcome Queen Alice with thirty-times-three!”

    Then followed a confused noise of cheering, and Alice thought to
    herself, “Thirty times three makes ninety. I wonder if any one’s
    counting?” In a minute there was silence again, and the same shrill
    voice sang another verse;

    “‘O Looking-Glass creatures,’ quoth Alice, ‘draw near!
    ’Tis an honour to see me, a favour to hear:
    ’Tis a privilege high to have dinner and tea
    Along with the Red Queen, the White Queen, and me!’”

    Then came the chorus again:—

    “Then fill up the glasses with treacle and ink,
    Or anything else that is pleasant to drink:
    Mix sand with the cider, and wool with the wine—
    And welcome Queen Alice with ninety-times-nine!”

    “Ninety times nine!” Alice repeated in despair, “Oh, that’ll never be
    done! I’d better go in at once—” and there was a dead silence the
    moment she appeared.

    Alice glanced nervously along the table, as she walked up the large
    hall, and noticed that there were about fifty guests, of all kinds:
    some were animals, some birds, and there were even a few flowers among
    them. “I’m glad they’ve come without waiting to be asked,” she thought:
    “I should never have known who were the right people to invite!”

    There were three chairs at the head of the table; the Red and White
    Queens had already taken two of them, but the middle one was empty.
    Alice sat down in it, rather uncomfortable in the silence, and longing
    for some one to speak.

    At last the Red Queen began. “You’ve missed the soup and fish,” she
    said. “Put on the joint!” And the waiters set a leg of mutton before
    Alice, who looked at it rather anxiously, as she had never had to carve
    a joint before.

    “You look a little shy; let me introduce you to that leg of mutton,”
    said the Red Queen. “Alice—Mutton; Mutton—Alice.” The leg of mutton got
    up in the dish and made a little bow to Alice; and Alice returned the
    bow, not knowing whether to be frightened or amused.

    “May I give you a slice?” she said, taking up the knife and fork, and
    looking from one Queen to the other.

    “Certainly not,” the Red Queen said, very decidedly: “it isn’t
    etiquette to cut any one you’ve been introduced to. Remove the joint!”
    And the waiters carried it off, and brought a large plum-pudding in its
    place.

    “I won’t be introduced to the pudding, please,” Alice said rather
    hastily, “or we shall get no dinner at all. May I give you some?”

    But the Red Queen looked sulky, and growled “Pudding—Alice;
    Alice—Pudding. Remove the pudding!” and the waiters took it away so
    quickly that Alice couldn’t return its bow.

    However, she didn’t see why the Red Queen should be the only one to
    give orders, so, as an experiment, she called out “Waiter! Bring back
    the pudding!” and there it was again in a moment like a
    conjuring-trick. It was so large that she couldn’t help feeling a
    _little_ shy with it, as she had been with the mutton; however, she
    conquered her shyness by a great effort and cut a slice and handed it
    to the Red Queen.

    “What impertinence!” said the Pudding. “I wonder how you’d like it, if
    I were to cut a slice out of _you_, you creature!”

    It spoke in a thick, suety sort of voice, and Alice hadn’t a word to
    say in reply: she could only sit and look at it and gasp.

    “Make a remark,” said the Red Queen: “it’s ridiculous to leave all the
    conversation to the pudding!”

    “Do you know, I’ve had such a quantity of poetry repeated to me
    to-day,” Alice began, a little frightened at finding that, the moment
    she opened her lips, there was dead silence, and all eyes were fixed
    upon her; “and it’s a very curious thing, I think—every poem was about
    fishes in some way. Do you know why they’re so fond of fishes, all
    about here?”

    She spoke to the Red Queen, whose answer was a little wide of the mark.
    “As to fishes,” she said, very slowly and solemnly, putting her mouth
    close to Alice’s ear, “her White Majesty knows a lovely riddle—all in
    poetry—all about fishes. Shall she repeat it?”

    “Her Red Majesty’s very kind to mention it,” the White Queen murmured
    into Alice’s other ear, in a voice like the cooing of a pigeon. “It
    would be _such_ a treat! May I?”

    “Please do,” Alice said very politely.

    The White Queen laughed with delight, and stroked Alice’s cheek. Then
    she began:

    “‘First, the fish must be caught.’
    That is easy: a baby, I think, could have caught it.
    ‘Next, the fish must be bought.’
    That is easy: a penny, I think, would have bought it.

    ‘Now cook me the fish!’
    That is easy, and will not take more than a minute.
    ‘Let it lie in a dish!’
    That is easy, because it already is in it.

    ‘Bring it here! Let me sup!’
    It is easy to set such a dish on the table.
    ‘Take the dish-cover up!’
    Ah, that is so hard that I fear I’m unable!

    For it holds it like glue—
    Holds the lid to the dish, while it lies in the middle:
    Which is easiest to do,
    Un-dish-cover the fish, or dishcover the riddle?”

    “Take a minute to think about it, and then guess,” said the Red Queen.
    “Meanwhile, we’ll drink your health—Queen Alice’s health!” she screamed
    at the top of her voice, and all the guests began drinking it directly,
    and very queerly they managed it: some of them put their glasses upon
    their heads like extinguishers, and drank all that trickled down their
    faces—others upset the decanters, and drank the wine as it ran off the
    edges of the table—and three of them (who looked like kangaroos)
    scrambled into the dish of roast mutton, and began eagerly lapping up
    the gravy, “just like pigs in a trough!” thought Alice.

    “You ought to return thanks in a neat speech,” the Red Queen said,
    frowning at Alice as she spoke.

    “We must support you, you know,” the White Queen whispered, as Alice
    got up to do it, very obediently, but a little frightened.

    “Thank you very much,” she whispered in reply, “but I can do quite well
    without.”

    “That wouldn’t be at all the thing,” the Red Queen said very decidedly:
    so Alice tried to submit to it with a good grace.

    (“And they _did_ push so!” she said afterwards, when she was telling
    her sister the history of the feast. “You would have thought they
    wanted to squeeze me flat!”)

    In fact it was rather difficult for her to keep in her place while she
    made her speech: the two Queens pushed her so, one on each side, that
    they nearly lifted her up into the air: “I rise to return thanks—”
    Alice began: and she really _did_ rise as she spoke, several inches;
    but she got hold of the edge of the table, and managed to pull herself
    down again.

    “Take care of yourself!” screamed the White Queen, seizing Alice’s hair
    with both her hands. “Something’s going to happen!”

    And then (as Alice afterwards described it) all sorts of things
    happened in a moment. The candles all grew up to the ceiling, looking
    something like a bed of rushes with fireworks at the top. As to the
    bottles, they each took a pair of plates, which they hastily fitted on
    as wings, and so, with forks for legs, went fluttering about in all
    directions: “and very like birds they look,” Alice thought to herself,
    as well as she could in the dreadful confusion that was beginning.

    At this moment she heard a hoarse laugh at her side, and turned to see
    what was the matter with the White Queen; but, instead of the Queen,
    there was the leg of mutton sitting in the chair. “Here I am!” cried a
    voice from the soup tureen, and Alice turned again, just in time to see
    the Queen’s broad good-natured face grinning at her for a moment over
    the edge of the tureen, before she disappeared into the soup.

    There was not a moment to be lost. Already several of the guests were
    lying down in the dishes, and the soup ladle was walking up the table
    towards Alice’s chair, and beckoning to her impatiently to get out of
    its way.

    “I can’t stand this any longer!” she cried as she jumped up and seized
    the table-cloth with both hands: one good pull, and plates, dishes,
    guests, and candles came crashing down together in a heap on the floor.

    “And as for _you_,” she went on, turning fiercely upon the Red Queen,
    whom she considered as the cause of all the mischief—but the Queen was
    no longer at her side—she had suddenly dwindled down to the size of a
    little doll, and was now on the table, merrily running round and round
    after her own shawl, which was trailing behind her.

    At any other time, Alice would have felt surprised at this, but she was
    far too much excited to be surprised at anything _now_. “As for _you_,”
    she repeated, catching hold of the little creature in the very act of
    jumping over a bottle which had just lighted upon the table, “I’ll
    shake you into a kitten, that I will!”

    CHAPTER X.
    Shaking

    She took her off the table as she spoke, and shook her backwards and
    forwards with all her might.

    The Red Queen made no resistance whatever; only her face grew very
    small, and her eyes got large and green: and still, as Alice went on
    shaking her, she kept on growing shorter—and fatter—and softer—and
    rounder—and—

    CHAPTER XI.
    Waking

    —and it really _was_ a kitten, after all.

    CHAPTER XII.
    Which Dreamed it?

    “Your majesty shouldn’t purr so loud,” Alice said, rubbing her eyes,
    and addressing the kitten, respectfully, yet with some severity. “You
    woke me out of oh! such a nice dream! And you’ve been along with me,
    Kitty—all through the Looking-Glass world. Did you know it, dear?”

    It is a very inconvenient habit of kittens (Alice had once made the
    remark) that, whatever you say to them, they _always_ purr. “If they
    would only purr for ‘yes’ and mew for ‘no,’ or any rule of that sort,”
    she had said, “so that one could keep up a conversation! But how _can_
    you talk with a person if they always say the same thing?”

    On this occasion the kitten only purred: and it was impossible to guess
    whether it meant “yes” or “no.”

    So Alice hunted among the chessmen on the table till she had found the
    Red Queen: then she went down on her knees on the hearth-rug, and put
    the kitten and the Queen to look at each other. “Now, Kitty!” she
    cried, clapping her hands triumphantly. “Confess that was what you
    turned into!”

    (“But it wouldn’t look at it,” she said, when she was explaining the
    thing afterwards to her sister: “it turned away its head, and pretended
    not to see it: but it looked a _little_ ashamed of itself, so I think
    it _must_ have been the Red Queen.”)

    “Sit up a little more stiffly, dear!” Alice cried with a merry laugh.
    “And curtsey while you’re thinking what to—what to purr. It saves time,
    remember!” And she caught it up and gave it one little kiss, “just in
    honour of having been a Red Queen.”

    “Snowdrop, my pet!” she went on, looking over her shoulder at the White
    Kitten, which was still patiently undergoing its toilet, “when _will_
    Dinah have finished with your White Majesty, I wonder? That must be the
    reason you were so untidy in my dream—Dinah! do you know that you’re
    scrubbing a White Queen? Really, it’s most disrespectful of you!

    “And what did _Dinah_ turn to, I wonder?” she prattled on, as she
    settled comfortably down, with one elbow in the rug, and her chin in
    her hand, to watch the kittens. “Tell me, Dinah, did you turn to Humpty
    Dumpty? I _think_ you did—however, you’d better not mention it to your
    friends just yet, for I’m not sure.

    “By the way, Kitty, if only you’d been really with me in my dream,
    there was one thing you _would_ have enjoyed—I had such a quantity of
    poetry said to me, all about fishes! To-morrow morning you shall have a
    real treat. All the time you’re eating your breakfast, I’ll repeat ‘The
    Walrus and the Carpenter’ to you; and then you can make believe it’s
    oysters, dear!

    “Now, Kitty, let’s consider who it was that dreamed it all. This is a
    serious question, my dear, and you should _not_ go on licking your paw
    like that—as if Dinah hadn’t washed you this morning! You see, Kitty,
    it _must_ have been either me or the Red King. He was part of my dream,
    of course—but then I was part of his dream, too! _Was_ it the Red King,
    Kitty? You were his wife, my dear, so you ought to know—Oh, Kitty, _do_
    help to settle it! I’m sure your paw can wait!” But the provoking
    kitten only began on the other paw, and pretended it hadn’t heard the
    question.

    Which do _you_ think it was?

    A boat beneath a sunny sky,
    Lingering onward dreamily
    In an evening of July—

    Children three that nestle near,
    Eager eye and willing ear,
    Pleased a simple tale to hear—

    Long has paled that sunny sky:
    Echoes fade and memories die.
    Autumn frosts have slain July.

    Still she haunts me, phantomwise,
    Alice moving under skies
    Never seen by waking eyes.

    Children yet, the tale to hear,
    Eager eye and willing ear,
    Lovingly shall nestle near.

    In a Wonderland they lie,
    Dreaming as the days go by,
    Dreaming as the summers die:

    Ever drifting down the stream—
    Lingering in the golden gleam—
    Life, what is it but a dream?

    THE END

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/through-the-looking-glass/feed/ 0 1286
    Three hundred Aesop’s fables https://blog.mabo.cc/three-hundred-aesops-fables/ https://blog.mabo.cc/three-hundred-aesops-fables/#respond Tue, 13 Oct 2026 21:22:59 +0000 https://blog.mabo.cc/three-hundred-aesops-fables/

    Three hundred Aesop’s fables

    Aproximadamente 45.066 palavras.

    THREE HUNDRED
    ÆSOP’S FABLES

    LITERALLY TRANSLATED FROM THE GREEK

    By the
    Rev. George Fyler Townsend, M.A.

    LONDON
    GEORGE ROUTLEDGE AND SONS

    THE BROADWAY, LUDGATE
    NEW YORK: 416 BROOME STREET

    CONTENTS

    PREFACE
    LIFE OF AESOP
    AESOP’S FABLES
    The Lion And The Mouse
    The Wolf And The Lamb
    The Ass And The Grasshopper
    The Wolf and the Crane
    The Father And His Sons
    The Bat And The Weasels
    The Cock and the Jewel
    The Swallow and the Crow
    The Kingdom of the Lion
    The Traveler and His Dog
    The Ants and the Grasshopper
    The Hare and the Tortoise
    The Charcoal-Burner And The Fuller
    The Boy Hunting Locusts
    The Fisherman Piping
    The Dog and the Shadow
    Hercules and the Wagoner
    The Mole and His Mother
    The Herdsman and the Lost Bull
    The Fawn and His Mother
    The Ass, the Fox, and the Lion
    The Flies and the Honey-Pot
    The Lioness
    The Farmer and the Snake
    The Man and the Lion
    The Pomegranate, Apple-Tree, and Bramble
    The Farmer and the Stork
    The Mountain in Labor
    The Bear and the Fox
    The Tortoise and the Eagle
    The Fox and the Goat
    The Raven and the Swan
    The Thirsty Pigeon
    The Dog in the Manger
    The Oxen and the Axle-Trees
    The Farmer and the Cranes
    The Sick Lion
    The Bear and the Two Travelers
    The Fox Who Had Lost His Tail
    The Cat and the Cock
    The Wolf in Sheep’s Clothing
    The Goat and the Goatherd
    The Boasting Traveler
    The Lion in Love
    The Miser
    The Porker, the Sheep, and the Goat
    The Boy and the Filberts
    The Frogs Asking for a King
    The Laborer and the Snake
    The Lion, the Mouse, and the Fox
    The Horse and Groom
    The Ass and the Mule
    The Ass and the Lapdog
    The Oxen and the Butchers
    The Shepherd’s Boy and the Wolf
    The Boys and the Frogs
    The Salt Merchant and His Ass
    The Mischievous Dog
    The Goatherd and the Wild Goats
    The Man and His Two Sweethearts
    The Sick Stag
    The Boy and the Nettles
    The Astronomer
    The Wolves and the Sheep
    The Cat and the Birds
    The Vain Jackdaw
    The Kid and the Wolf
    The Old Woman and the Physician
    The Ox and the Frog
    The Farmer and His Sons
    The Heifer and the Ox
    The Fighting Cocks and the Eagle
    The Charger and the Miller
    The Fox and the Monkey
    The Horse and His Rider
    The Belly and the Members
    The Widow and Her Little Maidens
    The Vine and the Goat
    Jupiter and the Monkey
    The Hawk, the Kite, and the Pigeons
    The Dolphins, the Whales, and the Sprat
    The Swallow, the Serpent, and the Court of Justice
    The Two Pots
    The Shepherd and the Wolf
    The Crab and Its Mother
    The Father and His Two Daughters
    The Thief and His Mother
    The Old Man and Death
    The Fir-Tree and the Bramble
    The Æthiop
    The Mouse, the Frog, and the Hawk
    The Fisherman and His Nets
    The Wolf and the Sheep
    The Old Woman and the Wine-Jar
    The Man Bitten by a Dog
    The Huntsman and the Fisherman
    The Fox and the Crow
    The Widow and the Sheep
    The Playful Ass
    The Stag in the Ox-Stall
    The Two Dogs
    The Wild Ass and the Lion
    The Lion and the Dolphin
    The Eagle and the Arrow
    The Sick Kite
    The Lion and the Boar
    The Mice in Council
    The One-Eyed Doe
    The Mice and the Weasels
    The Shepherd and the Sea
    The Ass, the Cock, and the Lion
    The Rivers and the Sea
    The Wild Boar and the Fox
    The Milk-Woman and Her Pail
    The Bee and Jupiter
    The Wolf and the Housedog
    The Three Tradesmen
    The Ass Carrying the Image
    The Master and His Dogs
    The Old Hound
    The Two Travelers and the Axe
    The Old Lion
    The Wolf and the Shepherds
    The Seaside Travelers
    The Ass and His Shadow
    The Ass and His Masters
    Mercury and the Sculptor
    The Fox and the Woodcutter
    The Oak and the Reeds
    The Lion in a Farmyard
    The Wolf and the Lion
    The Birdcatcher, the Partridge, and the Cock
    The Ant and the Dove
    The Hares and the Frogs
    The Monkey and the Fishermen
    The Swan and the Goose
    The Doe and the Lion
    The Fisherman and the Little Fish
    The Hunter and the Woodman
    The Swollen Fox
    The Two Frogs
    The Lamp
    The Camel and the Arab
    The Miller, His Son, and Their Ass
    The Cat and the Mice
    The Mouse and the Bull
    The Dog and the Cook
    The Thieves and the Cock
    The Dancing Monkeys
    The Farmer and the Fox
    The Traveler and Fortune
    The Seagull and the Kite
    The Lion, the Bear, and the Fox
    The Philosopher, the Ants, and Mercury
    The Peasant and the Eagle
    The Fox and the Leopard
    The Lion and the Hare
    The Image of Mercury and the Carpenter
    The Lion, the Fox, and the Ass
    The Bull and the Goat
    The Bald Knight
    The Oaks and Jupiter
    The Monkeys and Their Mother
    The Hare and the Hound
    The Shepherd and the Dog
    The Oak and the Woodcutters
    The Wasp and the Snake
    The Peacock and the Crane
    The Hen and the Golden Eggs
    The Ass and the Frogs
    The Crow and the Raven
    The Trees and the Axe
    The Wolves and the Sheepdogs
    The Bull, the Lioness, and the Wild-Boar Hunter
    The Bowman and Lion
    The Camel
    The Crab and the Fox
    The Ass and the Old Shepherd
    The Fox and the Hedgehog
    The Woman and Her Hen
    The Kites and the Swans
    The Dog and the Hare
    The Hares and the Foxes
    The Bull and the Calf
    The Stag, the Wolf, and the Sheep
    The Eagle, the Cat, and the Wild Sow
    The Wolf and the Fox
    The Mule
    The Prophet
    The Two Frogs
    The Serpent and the Eagle
    The Crow and the Pitcher
    The Thief and the Innkeeper
    The Hart and the Vine
    The Gnat and the Lion
    The Fox and the Grapes
    The Walnut-Tree
    The Kid and the Wolf
    The Monkey and the Dolphin
    The Horse and the Stag
    The Jackdaw and the Doves
    The Fox and the Monkey
    The Man and His Wife
    The Man, the Horse, the Ox, and the Dog
    The Thief and the Housedog
    The Apes and the Two Travelers
    The Fox and the Lion
    The Weasel and the Mice
    The Boy Bathing
    The Peacock and Juno
    The Wolf and the Shepherd
    The Hares and the Lions
    The Seller of Images
    The Hawk and the Nightingale
    The Lark and Her Young Ones
    The Dog, the Cock, and the Fox
    The Geese and the Cranes
    The Ass and the Wolf
    The Goat and the Ass
    The Lion and the Bull
    The Fox and the Mask
    The Grasshopper and the Owl
    The Fowler and the Viper
    The Horse and the Ass
    The Lion and the Three Bulls
    The Wolf and the Goat
    The Fly and the Draught-Mule
    The Fishermen
    The Town Mouse and the Country Mouse
    The Wolf, the Fox, and the Ape
    The Wasps, the Partridges, and the Farmer
    The Brother and the Sister
    The Dogs and the Fox
    The Blind Man and the Whelp
    The Cobbler Turned Doctor
    The Wolf and the Horse
    The Two Men Who Were Enemies
    The Gamecocks and the Partridge
    The Fox and the Lion
    The Quack Frog
    The Lion, the Wolf, and the Fox
    The Dog’s House
    The North Wind and the Sun
    The Crow and Mercury
    The Fox and the Crane
    The Wolf and the Lion
    The Birds, the Beasts, and the Bat
    The Spendthrift and the Swallow
    The Trumpeter Taken Prisoner
    The Owl and the Birds
    The Goods and the Ills
    The Ass in the Lion’s Skin
    The Sparrow and the Hare
    The Flea and the Ox
    The Ass and His Purchaser
    The Dove and the Crow
    The Man and the Satyr
    Jupiter, Neptune, Minerva, and Momus
    The Eagle and the Jackdaw
    The Eagle and the Fox
    The Two Bags
    The Bitch and Her Whelps
    The Stag at the Pool
    The Lark Burying Her Father
    The Gnat and the Bull
    The Monkey and the Camel
    The Dogs and the Hides
    The Jackdaw and the Fox
    Mercury and the Workmen
    The Peasant and the Apple-Tree
    The Two Soldiers and the Robber
    The Shepherd and the Sheep
    The Trees Under the Protection of the Gods
    The Flea and the Wrestler
    The Lion and the Fox
    Truth and the Traveler
    The Manslayer
    The Lion and the Eagle
    The Ass and His Driver
    The Thrush and the Fowler
    The Mother and the Wolf
    The Hen and the Swallow
    The Rose and the Amaranth
    The Travelers and the Plane-Tree
    The Ass and the Horse
    The Crow and the Sheep
    The Fox and the Bramble
    The Ass and the Charger
    The Lion, Jupiter, and the Elephant
    The Dog and the Oyster
    The Mules and the Robbers
    The Lamb and the Wolf
    The Partridge and the Fowler
    The Flea and the Man
    The Rich Man and the Tanner
    The Viper and the File
    The Lion and the Shepherd
    The Camel and Jupiter
    The Panther and the Shepherds
    The Eagle and the Kite
    The Eagle and His Captor
    The King’s Son and the Painted Lion
    The Cat and Venus
    The Eagle and the Beetle
    The She-Goats and Their Beards
    The Bald Man and the Fly
    The Shipwrecked Man and the Sea
    The Buffoon and the Countryman
    The Crow and the Serpent
    The Hunter and the Horseman
    The Olive-Tree and the Fig-Tree
    The Frogs’ Complaint Against the Sun
    The Brazier and His Dog
    FOOTNOTES
    INDEX

    PREFACE

    The Tale, the Parable, and the Fable are all common and popular modes
    of conveying instruction. Each is distinguished by its own special
    characteristics. The Tale consists simply in the narration of a story
    either founded on facts, or created solely by the imagination, and not
    necessarily associated with the teaching of any moral lesson. The
    Parable is the designed use of language purposely intended to convey a
    hidden and secret meaning other than that contained in the words
    themselves; and which may or may not bear a special reference to the
    hearer, or reader. The Fable partly agrees with, and partly differs
    from both of these. It will contain, like the Tale, a short but real
    narrative; it will seek, like the Parable, to convey a hidden meaning,
    and that not so much by the use of language, as by the skilful
    introduction of fictitious characters; and yet, unlike to either Tale
    or Parable, it will ever keep in view, as its high prerogative, and
    inseparable attribute, the great purpose of instruction, and will
    necessarily seek to inculcate some moral maxim, social duty, or
    political truth. The true Fable, if it rise to its high requirements,
    ever aims at one great end and purpose—the representation of human
    motive, and the improvement of human conduct, and yet it so conceals
    its design under the disguise of fictitious characters, by clothing
    with speech the animals of the field, the birds of the air, the trees
    of the wood, or the beasts of the forest, that the reader shall receive
    advice without perceiving the presence of the adviser. Thus the
    superiority of the counsellor, which often renders counsel unpalatable,
    is kept out of view, and the lesson comes with the greater acceptance
    when the reader is led, unconsciously to himself, to have his
    sympathies enlisted in behalf of what is pure, honourable, and
    praiseworthy, and to have his indignation excited against what is low,
    ignoble, and unworthy. The true fabulist, therefore, discharges a most
    important function. He is neither a narrator, nor an allegorist. He is
    a great teacher, a corrector of morals, a censor of vice, and a
    commender of virtue. In this consists the superiority of the Fable over
    the Tale or the Parable. The fabulist is to create a laugh, but yet,
    under a merry guise, to convey instruction. Phædrus, the great imitator
    of Æsop, plainly indicates this double purpose to be the true office of
    the writer of fables.

    Duplex libelli dos est: quod risum movet,
    Et quod prudenti vitam consilio monet.

    The continual observance of this twofold aim creates the charm, and
    accounts for the universal favour, of the fables of Æsop. “The fable,”
    says Professor K. O. Mueller, “originated in Greece in an intentional
    travestie of human affairs. The ‘ainos,’ as its name denotes, is an
    admonition, or rather a reproof, veiled, either from fear of an excess
    of frankness, or from a love of fun and jest, beneath the fiction of an
    occurrence happening among beasts; and wherever we have any ancient and
    authentic account of the Æsopian fables, we find it to be the same.”[1]

    The construction of a fable involves a minute attention to (1), the
    narration itself; (2), the deduction of the moral; and (3), a careful
    maintenance of the individual characteristics of the fictitious
    personages introduced into it. The narration should relate to one
    simple action, consistent with itself, and neither be overladen with a
    multiplicity of details, nor distracted by a variety of circumstances.
    The moral or lesson should be so plain, and so intimately interwoven
    with, and so necessarily dependent on, the narration, that every reader
    should be compelled to give to it the same undeniable interpretation.
    The introduction of the animals or fictitious characters should be
    marked with an unexceptionable care and attention to their natural
    attributes, and to the qualities attributed to them by universal
    popular consent. The Fox should be always cunning, the Hare timid, the
    Lion bold, the Wolf cruel, the Bull strong, the Horse proud, and the
    Ass patient. Many of these fables are characterized by the strictest
    observance of these rules. They are occupied with one short narrative,
    from which the moral naturally flows, and with which it is intimately
    associated. “’Tis the simple manner,” says Dodsley,[2] “in which the
    morals of Æsop are interwoven with his fables that distinguishes him,
    and gives him the preference over all other mythologists. His ‘Mountain
    delivered of a Mouse,’ produces the moral of his fable in ridicule of
    pompous pretenders; and his Crow, when she drops her cheese, lets fall,
    as it were by accident, the strongest admonition against the power of
    flattery. There is no need of a separate sentence to explain it; no
    possibility of impressing it deeper, by that load we too often see of
    accumulated reflections.”[3] An equal amount of praise is due for the
    consistency with which the characters of the animals, fictitiously
    introduced, are marked. While they are made to depict the motives and
    passions of men, they retain, in an eminent degree, their own special
    features of craft or counsel, of cowardice or courage, of generosity or
    rapacity.

    These terms of praise, it must be confessed, cannot be bestowed on all
    the fables in this collection. Many of them lack that unity of design,
    that close connection of the moral with the narrative, that wise choice
    in the introduction of the animals, which constitute the charm and
    excellency of true Æsopian fable. This inferiority of some to others is
    sufficiently accounted for in the history of the origin and descent of
    these fables. The great bulk of them are not the immediate work of
    Æsop. Many are obtained from ancient authors prior to the time in which
    he lived. Thus, the fable of the “Hawk and the Nightingale” is related
    by Hesiod;[4] the “Eagle wounded by an Arrow, winged with its own
    feathers,” by Æschylus;[5] the “Fox avenging his wrongs on the Eagle,”
    by Archilochus.[6] Many of them again are of later origin, and are to
    be traced to the monks of the middle ages: and yet this collection,
    though thus made up of fables both earlier and later than the era of
    Æsop, rightfully bears his name, because he composed so large a number
    (all framed in the same mould, and conformed to the same fashion, and
    stamped with the same lineaments, image, and superscription) as to
    secure to himself the right to be considered the father of Greek
    fables, and the founder of this class of writing, which has ever since
    borne his name, and has secured for him, through all succeeding ages,
    the position of the first of moralists.[7]

    The fables were in the first instance only narrated by Æsop, and for a
    long time were handed down by the uncertain channel of oral tradition.
    Socrates is mentioned by Plato[8] as having employed his time while in
    prison, awaiting the return of the sacred ship from Delphos which was
    to be the signal of his death, in turning some of these fables into
    verse, but he thus versified only such as he remembered. Demetrius
    Phalereus, a philosopher at Athens about 300 B.C., is said to have made
    the first collection of these fables. Phædrus, a slave by birth or by
    subsequent misfortunes, and admitted by Augustus to the honours of a
    freedman, imitated many of these fables in Latin iambics about the
    commencement of the Christian era. Aphthonius, a rhetorician of
    Antioch, A.D. 315, wrote a treatise on, and converted into Latin prose,
    some of these fables. This translation is the more worthy of notice, as
    it illustrates a custom of common use, both in these and in later
    times. The rhetoricians and philosophers were accustomed to give the
    Fables of Æsop as an exercise to their scholars, not only inviting them
    to discuss the moral of the tale, but also to practice and to perfect
    themselves thereby in style and rules of grammar, by making for
    themselves new and various versions of the fables. Ausonius,[9] the
    friend of the Emperor Valentinian, and the latest poet of eminence in
    the Western Empire, has handed down some of these fables in verse,
    which Julianus Titianus, a contemporary writer of no great name,
    translated into prose. Avienus, also a contemporary of Ausonius, put
    some of these fables into Latin elegiacs, which are given by Nevelet
    (in a book we shall refer to hereafter), and are occasionally
    incorporated with the editions of Phædrus.

    Seven centuries elapsed before the next notice is found of the Fables
    of Æsop. During this long period these fables seem to have suffered an
    eclipse, to have disappeared and to have been forgotten; and it is at
    the commencement of the fourteenth century, when the Byzantine emperors
    were the great patrons of learning, and amidst the splendors of an
    Asiatic court, that we next find honours paid to the name and memory of
    Æsop. Maximus Planudes, a learned monk of Constantinople, made a
    collection of about a hundred and fifty of these fables. Little is
    known of his history. Planudes, however, was no mere recluse, shut up
    in his monastery. He took an active part in public affairs. In 1327
    A.D. he was sent on a diplomatic mission to Venice by the Emperor
    Andronicus the Elder. This brought him into immediate contact with the
    Western Patriarch, whose interests he henceforth advocated with so much
    zeal as to bring on him suspicion and persecution from the rulers of
    the Eastern Church. Planudes has been exposed to a two-fold accusation.
    He is charged on the one hand with having had before him a copy of
    Babrias (to whom we shall have occasion to refer at greater length in
    the end of this Preface), and to have had the bad taste “to transpose,”
    or to turn his poetical version into prose: and he is asserted, on the
    other hand, never to have seen the Fables of Æsop at all, but to have
    himself invented and made the fables which he palmed off under the name
    of the famous Greek fabulist. The truth lies between these two
    extremes. Planudes may have invented some few fables, or have inserted
    some that were current in his day; but there is an abundance of
    unanswerable internal evidence to prove that he had an acquaintance
    with the veritable fables of Æsop, although the versions he had access
    to were probably corrupt, as contained in the various translations and
    disquisitional exercises of the rhetoricians and philosophers. His
    collection is interesting and important, not only as the parent source
    or foundation of the earlier printed versions of Æsop, but as the
    direct channel of attracting to these fables the attention of the
    learned.

    The eventual re-introduction, however, of these Fables of Æsop to their
    high place in the general literature of Christendom, is to be looked
    for in the West rather than in the East. The calamities gradually
    thickening round the Eastern Empire, and the fall of Constantinople,
    1453 A.D. combined with other events to promote the rapid restoration
    of learning in Italy; and with that recovery of learning the revival of
    an interest in the Fables of Æsop is closely identified. These fables,
    indeed, were among the first writings of an earlier antiquity that
    attracted attention. They took their place beside the Holy Scriptures
    and the ancient classic authors, in the minds of the great students of
    that day. Lorenzo Valla, one of the most famous promoters of Italian
    learning, not only translated into Latin the Iliad of Homer and the
    Histories of Herodotus and Thucydides, but also the Fables of Æsop.

    These fables, again, were among the books brought into an extended
    circulation by the agency of the printing press. Bonus Accursius, as
    early as 1475–1480, printed the collection of these fables, made by
    Planudes, which, within five years afterwards, Caxton translated into
    English, and printed at his press in Westminster Abbey, 1485.[10] It
    must be mentioned also that the learning of this age has left permanent
    traces of its influence on these fables,[11] by causing the
    interpolation with them (as a κτῆμα εἰς ἰει) of some of those amusing
    stories which were so frequently introduced into the public discourses
    of the great preachers of those days, and of which specimens are yet to
    be found in the extant sermons of Jean Raulin, Meffreth, and Gabriel
    Barlette.[12] The publication of this era which most probably has
    influenced these fables, is the “Liber Facetiarum,”[13] a book
    consisting of a hundred jests and stories, by the celebrated Poggio
    Bracciolini, published A.D. 1471, from which the two fables of the
    “Miller, his Son, and the Ass,” and the “Fox and the Woodcutter,” are
    undoubtedly selected.

    The knowledge of these fables rapidly spread from Italy into Germany,
    and their popularity was increased by the favour and sanction given to
    them by the great fathers of the Reformation, who frequently used them
    as vehicles for satire and protest against the tricks and abuses of the
    Romish ecclesiastics. The zealous and renowned Camerarius, who took an
    active part in the preparation of the Confession of Augsburgh, found
    time, amidst his numerous avocations, to prepare a version for the
    students in the University of Tübingen, in which he was a professor.
    Martin Luther translated twenty of these fables, and was urged by
    Melancthon to complete the whole; while Gottfried Arnold, the
    celebrated Lutheran theologian, and librarian to Frederick I., king of
    Prussia, mentions that the great Reformer valued the Fables of Æsop
    next after the Holy Scriptures. In 1546 A.D. the second printed edition
    of the collection of the Fables made by Planudes, was issued from the
    printing-press of Robert Stephens, in which were inserted some
    additional fables from a MS. in the Bibliothêque du Roy at Paris.

    The greatest advance, however, towards a re-introduction of the Fables
    of Æsop to a place in the literature of the world, was made in the
    early part of the seventeenth century. In the year 1610, a learned
    Swiss, Isaac Nicholas Nevelet, sent forth the third printed edition of
    these fables, in a work entitled “Mythologia Æsopica.” This was a noble
    effort to do honour to the great fabulist, and was the most perfect
    collection of Æsopian fables ever yet published. It consisted, in
    addition to the collection of fables given by Planudes and reprinted in
    the various earlier editions, of one hundred and thirty-six new fables
    (never before published) from MSS. in the Library of the Vatican, of
    forty fables attributed to Aphthonius, and of forty-three from Babrias.
    It also contained the Latin versions of the same fables by Phædrus,
    Avienus, and other authors. This volume of Nevelet forms a complete
    “Corpus Fabularum Æsopicarum;” and to his labours Æsop owes his
    restoration to universal favour as one of the wise moralists and great
    teachers of mankind. During the interval of three centuries which has
    elapsed since the publication of this volume of Nevelet’s, no book,
    with the exception of the Holy Scriptures, has had a wider circulation
    than Æsop’s Fables. They have been translated into the greater number
    of the languages both of Europe and of the East, and have been read,
    and will be read, for generations, alike by Jew, Heathen, Mohammedan,
    and Christian. They are, at the present time, not only engrafted into
    the literature of the civilized world, but are familiar as household
    words in the common intercourse and daily conversation of the
    inhabitants of all countries.

    This collection of Nevelet’s is the great culminating point in the
    history of the revival of the fame and reputation of Æsopian Fables. It
    is remarkable, also, as containing in its preface the germ of an idea,
    which has been since proved to have been correct by a strange chain of
    circumstances. Nevelet intimates an opinion, that a writer named
    Babrias would be found to be the veritable author of the existing form
    of Æsopian Fables. This intimation has since given rise to a series of
    inquiries, the knowledge of which is necessary, in the present day, to
    a full understanding of the true position of Æsop in connection with
    the writings that bear his name.

    The history of Babrias is so strange and interesting, that it might not
    unfitly be enumerated among the curiosities of literature. He is
    generally supposed to have been a Greek of Asia Minor, of one of the
    Ionic Colonies, but the exact period in which he lived and wrote is yet
    unsettled. He is placed, by one critic,[14] as far back as the
    institution of the Achaian League, B.C. 250; by another as late as the
    Emperor Severus, who died A.D. 235; while others make him a
    contemporary with Phædrus in the time of Augustus. At whatever time he
    wrote his version of Æsop, by some strange accident it seems to have
    entirely disappeared, and to have been lost sight of. His name is
    mentioned by Avienus; by Suidas, a celebrated critic, at the close of
    the eleventh century, who gives in his lexicon several isolated verses
    of his version of the fables; and by John Tzetzes, a grammarian and
    poet of Constantinople, who lived during the latter half of the twelfth
    century. Nevelet, in the preface to the volume which we have described,
    points out that the Fables of Planudes could not be the work of Æsop,
    as they contain a reference in two places to “Holy monks,” and give a
    verse from the Epistle of St. James as an “Epimith” to one of the
    fables, and suggests Babrias as their author. Francis Vavassor,[15] a
    learned French jesuit, entered at greater length on this subject, and
    produced further proofs from internal evidence, from the use of the
    word Piræus in describing the harbour of Athens, a name which was not
    given till two hundred years after Æsop, and from the introduction of
    other modern words, that many of these fables must have been at least
    committed to writing posterior to the time of Æsop, and more boldly
    suggests Babrias as their author or collector.[16] These various
    references to Babrias induced Dr. Richard Bentley, at the close of the
    seventeenth century, to examine more minutely the existing versions of
    Æsop’s Fables, and he maintained that many of them could, with a slight
    change of words, be resolved into the Scazonic[17] iambics, in which
    Babrias is known to have written: and, with a greater freedom than the
    evidence then justified, he put forth, in behalf of Babrias, a claim to
    the exclusive authorship of these fables. Such a seemingly extravagant
    theory, thus roundly asserted, excited much opposition. Dr. Bentley[18]
    met with an able antagonist in a member of the University of Oxford,
    the Hon. Mr. Charles Boyle,[19] afterwards Earl of Orrery. Their
    letters and disputations on this subject, enlivened on both sides with
    much wit and learning, will ever bear a conspicuous place in the
    literary history of the seventeenth century. The arguments of Dr.
    Bentley were yet further defended a few years later by Mr. Thomas
    Tyrwhitt, a well-read scholar, who gave up high civil distinctions that
    he might devote himself the more unreservedly to literary pursuits. Mr.
    Tyrwhitt published, A.D. 1776, a Dissertation on Babrias, and a
    collection of his fables in choliambic metre found in a MS. in the
    Bodleian Library at Oxford. Francesco de Furia, a learned Italian,
    contributed further testimony to the correctness of the supposition
    that Babrias had made a veritable collection of fables by printing from
    a MS. contained in the Vatican library several fables never before
    published. In the year 1844, however, new and unexpected light was
    thrown upon this subject. A veritable copy of Babrias was found in a
    manner as singular as were the MSS. of Quinctilian’s Institutes, and of
    Cicero’s Orations by Poggio in the monastery of St. Gall A.D. 1416. M.
    Menoides, at the suggestion of M. Villemain, Minister of Public
    Instruction to King Louis Philippe, had been entrusted with a
    commission to search for ancient MSS., and in carrying out his
    instructions he found a MS. at the convent of St. Laura, on Mount
    Athos, which proved to be a copy of the long suspected and wished-for
    choliambic version of Babrias. This MS. was found to be divided into
    two books, the one containing a hundred and twenty-five, and the other
    ninety-five fables. This discovery attracted very general attention,
    not only as confirming, in a singular manner, the conjectures so boldly
    made by a long chain of critics, but as bringing to light valuable
    literary treasures tending to establish the reputation, and to confirm
    the antiquity and authenticity of the great mass of Æsopian Fable. The
    Fables thus recovered were soon published. They found a most worthy
    editor in the late distinguished Sir George Cornewall Lewis, and a
    translator equally qualified for his task, in the Reverend James
    Davies, M.A., sometime a scholar of Lincoln College, Oxford, and
    himself a relation of their English editor. Thus, after an eclipse of
    many centuries, Babrias shines out as the earliest, and most reliable
    collector of veritable Æsopian Fables.

    Having thus given a complete synopsis of the origin, descent, and
    history of these fables, it only remains to explain the reasons which
    have induced the Publishers to prepare a new edition of Æsop, and to
    state the grounds on which they hope to establish a claim for support
    and public approval in their undertaking. They boldly assert that the
    new light thrown upon these fables by the discovery of the metrical
    version by Babrias, renders a new translation an inevitable necessity.
    The two chief existing English versions of Æsop are those by Archdeacon
    Croxall, and by the late Rev. Thomas James, canon of Peterborough. The
    first of these deviates so very far from the text, that it degenerates
    into a parody. The fables are so padded, diluted, and altered, as to
    give very little idea to the reader either of the terseness or the
    meaning of the original. The second of these is an improvement on its
    predecessor, but Mr. James, either out of compliance with the wishes of
    the publishers, or in condescension to the taste prevalent some twenty
    years ago, has so freely introduced as the point of the fable
    conventional English sayings which are not sanctioned by the Greek, and
    which in many instances are scarcely equivalent to it, that his version
    frequently approaches a paraphrase rather than a translation.

    The Publishers therefore ground their first claim for public approval
    on the necessity of a new translation. They trust further that their
    present work will have met that necessity in a satisfactory manner.
    They have sought to give as nearly a literal translation as possible of
    the Greek text; and they hope that if the reader should miss the
    smoothness and thoroughly English tone which characterized the previous
    version of these fables, he will be more than repaid by gaining a
    nearer approach to the spirit, thoughts, and (in some cases) to the
    epigrammatic terseness of the original. The Publishers trust to
    vindicate, on another ground, their claims to a share of public
    patronage. They have inserted a hundred new fables, and they have the
    satisfaction of knowing that this edition, on which they have spared no
    pains nor cost, will afford a larger choice, and greater variety, to
    the numerous and increasing circle of the admirers of Æsopian Fables.
    Whatever be the result of their labours, they will be content to have
    contributed towards promoting a wider acquaintance with fables, the
    wisdom, excellency, and wonderful suitableness of which to every
    condition of humanity has been attested and confirmed by the experience
    of so many generations; and which in all ages, amidst the ever changing
    fluctuations of human opinion, are adapted alike to amuse the young,
    and to instruct the thoughtful, and are well fitted to teach all who
    study them lessons useful for their guidance in every position of
    political, social, civil, or domestic life.

    The Editor must claim the privilege of adding a few words on a matter
    personal to himself. He has already within the last few months been
    connected with one edition of Æsop, and it may seem strange that he
    should be willing to undertake the superintendence of another. His
    answer is, that the two works on which he has been engaged were totally
    distinct, and entirely independent of each other. The first was a
    request to furnish new morals and applications to a definite number of
    fables; Ihe other was a commission to add a large number of additional
    fables and to make a wholly new translation. The necessity of a new and
    improved translation the Editor then recognized, and would have
    willingly undertaken. It was a wish he had much at heart, and when the
    proposal was voluntarily made to him by the present Publishers, to
    undertake the task of a new translation of an enlarged number of Æsop’s
    Fables, he saw no reason for refusing the offer because of his prior
    discharge of a totally different design; and he resolved to comply with
    the request submitted to him, and to do his best towards the attainment
    of so desirable an object as a purer translation and more literal
    rendering of fables so justly celebrated.

    The following are the sources from which the present translation has
    been prepared:—

    Babrii Fabulæ Æsopeæ. George Cornewall Lewis. Oxford, 1846.

    Babrii Fabulæ Æsopeæ. E codice manuscripto partem secundam edidit.
    George Cornewall Lewis. London: Parker, 1857.

    Mythologica Æsopica. Opera et studia Isaaci Nicholai Neveleti.
    Frankfort, 1610.

    Fabulæ Æsopiacæ, quales ante Planudem ferebantur cura et studio
    Francisci de Furia. Lipsiæ, 1810.

    Αἰσωπεὶων Μυθῶν Συναγωγή. Ex recognitione Caroli Halmii. Lipsiæ, 1851

    Phædri Fabulæ Esopiæ. Delphin Classics. 1822.

    GEORGE FYLER TOWNSEND

    LIFE OF AESOP

    The Life and History of Æsop is involved, like that of Homer, the most
    famous of Greek poets, in much obscurity. Sardis, the capital of Lydia;
    Samos, a Greek island; Mesembria, an ancient colony in Thrace; and
    Cotiæum, the chief city of a province of Phrygia, contend for the
    distinction of being the birthplace of Æsop. Although the honour thus
    claimed cannot be definitely assigned to any one of these places, yet
    there are a few incidents now generally accepted by scholars as
    established facts, relating to the birth, life, and death of Æsop. He
    is, by an almost universal consent, allowed to have been born about the
    year 620 B.C., and to have been by birth a slave. He was owned by two
    masters in succession, both inhabitants of Samos, Xanthus and Jadmon,
    the latter of whom gave him his liberty as a reward for his learning
    and wit. One of the privileges of a freedman in the ancient republics
    of Greece, was the permission to take an active interest in public
    affairs; and Æsop, like the philosophers Phædo, Menippus, and
    Epictetus, in later times, raised himself from the indignity of a
    servile condition to a position of high renown. In his desire alike to
    instruct and to be instructed, he travelled through many countries, and
    among others came to Sardis, the capital of the famous king of Lydia,
    the great patron, in that day, of learning and of learned men. He met
    at the court of Crœsus with Solon, Thales, and other sages, and is
    related so to have pleased his royal master by the part he took in the
    conversations held with these philosophers, that he applied to him an
    expression which has since passed into a proverb, “μᾶλλον ὁ Φρύξ.” “The
    Phrygian has spoken better than all.”

    On the invitation of Crœsus he fixed his residence at Sardis, and was
    employed by that monarch in various difficult and delicate affairs of
    State. In his discharge of these commissions he visited the different
    petty republics of Greece. At one time he is found in Corinth, and at
    another in Athens, endeavouring, by the narration of some of his wise
    fables, to reconcile the inhabitants of those cities to the
    administration of their respective rulers Periander and Pisistratus.
    One of these ambassadorial missions, undertaken at the command of
    Crœsus, was the occasion of his death. Having been sent to Delphi with
    a large sum of gold for distribution among the citizens, he was so
    provoked at their covetousness that he refused to divide the money, and
    sent it back to his master. The Delphians, enraged at this treatment,
    accused him of impiety, and, in spite of his sacred character as
    ambassador, executed him as a public criminal. This cruel death of Æsop
    was not unavenged. The citizens of Delphi were visited with a series of
    calamities, until they made a public reparation of their crime; and,
    “The blood of Æsop” became a well-known adage, bearing witness to the
    truth that deeds of wrong would not pass unpunished. Neither did the
    great fabulist lack posthumous honours; for a statue was erected to his
    memory at Athens, the work of Lysippus, one of the most famous of Greek
    sculptors. Phædrus thus immortalizes the event:—

    Æsopo ingentem statuam posuere Attici,
    Servumque collocarunt æternâ in basi:
    Patere honoris scirent ut cuncti viam;
    Nec generi tribui sed virtuti gloriam.

    These few facts are all that can be relied on with any degree of
    certainty, in reference to the birth, life, and death of Æsop. They
    were first brought to light, after a patient search and diligent
    perusal of ancient authors, by a Frenchman, M. Claude Gaspard Bachet de
    Mezeriac, who declined the honour of being tutor to Louis XIII. of
    France, from his desire to devote himself exclusively to literature. He
    published his Life of Æsop, Anno Domini 1632. The later investigations
    of a host of English and German scholars have added very little to the
    facts given by M. Mezeriac. The substantial truth of his statements has
    been confirmed by later criticism and inquiry. It remains to state,
    that prior to this publication of M. Mezeriac, the life of Æsop was
    from the pen of Maximus Planudes, a monk of Constantinople, who was
    sent on an embassy to Venice by the Byzantine Emperor Andronicus the
    elder, and who wrote in the early part of the fourteenth century. His
    life was prefixed to all the early editions of these fables, and was
    republished as late as 1727 by Archdeacon Croxall as the introduction
    to his edition of Æsop. This life by Planudes contains, however, so
    small an amount of truth, and is so full of absurd pictures of the
    grotesque deformity of Æsop, of wondrous apocryphal stories, of lying
    legends, and gross anachronisms, that it is now universally condemned
    as false, puerile, and unauthentic.[20] It is given up in the present
    day, by general consent, as unworthy of the slightest credit.

    AESOP’S FABLES

    The Lion And The Mouse

    A LION was awakened from sleep by a Mouse running over his face. Rising
    up angrily, he caught him and was about to kill him, when the Mouse
    piteously entreated, saying: “If you would only spare my life, I would
    be sure to repay your kindness.” The Lion laughed and let him go. It
    happened shortly after this that the Lion was caught by some hunters,
    who bound him by strong ropes to the ground. The Mouse, recognizing his
    roar, came and gnawed the rope with his teeth, and set him free,
    exclaiming:

    “You ridiculed the idea of my ever being able to help you, not
    expecting to receive from me any repayment of your favour; now you know
    that it is possible for even a Mouse to confer benefits on a Lion.”

    The Wolf And The Lamb

    WOLF, meeting with a Lamb astray from the fold, resolved not to lay
    violent hands on him, but to find some plea to justify to the Lamb the
    Wolf’s right to eat him. He thus addressed him: “Sirrah, last year you
    grossly insulted me.” “Indeed,” bleated the Lamb in a mournful tone of
    voice, “I was not then born.” Then said the Wolf, “You feed in my
    pasture.” “No, good sir,” replied the Lamb, “I have not yet tasted
    grass.” Again said the Wolf, “You drink of my well.” “No,” exclaimed
    the Lamb, “I never yet drank water, for as yet my mother’s milk is both
    food and drink to me.” Upon which the Wolf seized him and ate him up,
    saying, “Well! I won’t remain supperless, even though you refute every
    one of my imputations.” The tyrant will always find a pretext for his
    tyranny.

    The Ass And The Grasshopper

    AN ASS having heard some Grasshoppers chirping, was highly enchanted;
    and, desiring to possess the same charms of melody, demanded what sort
    of food they lived on to give them such beautiful voices. They replied,
    “The dew.” The Ass resolved that he would live only upon dew, and in a
    short time died of hunger.

    The Wolf and the Crane

    A WOLF who had a bone stuck in his throat hired a Crane, for a large
    sum, to put her head into his mouth and draw out the bone. When the
    Crane had extracted the bone and demanded the promised payment, the
    Wolf, grinning and grinding his teeth, exclaimed: “Why, you have surely
    already had a sufficient recompense, in having been permitted to draw
    out your head in safety from the mouth and jaws of a wolf.”

    In serving the wicked, expect no reward, and be thankful if you escape
    injury for your pains.

    The Father And His Sons

    A FATHER had a family of sons who were perpetually quarreling among
    themselves. When he failed to heal their disputes by his exhortations,
    he determined to give them a practical illustration of the evils of
    disunion; and for this purpose he one day told them to bring him a
    bundle of sticks. When they had done so, he placed the faggot into the
    hands of each of them in succession, and ordered them to break it in
    pieces. They tried with all their strength, and were not able to do it.
    He next opened the faggot, took the sticks separately, one by one, and
    again put them into his sons’ hands, upon which they broke them easily.
    He then addressed them in these words: “My sons, if you are of one
    mind, and unite to assist each other, you will be as this faggot,
    uninjured by all the attempts of your enemies; but if you are divided
    among yourselves, you will be broken as easily as these sticks.”

    The Bat And The Weasels

    A BAT who fell upon the ground and was caught by a Weasel pleaded to be
    spared his life. The Weasel refused, saying that he was by nature the
    enemy of all birds. The Bat assured him that he was not a bird, but a
    mouse, and thus was set free. Shortly afterwards the Bat again fell to
    the ground and was caught by another Weasel, whom he likewise entreated
    not to eat him. The Weasel said that he had a special hostility to
    mice. The Bat assured him that he was not a mouse, but a bat, and thus
    a second time escaped.

    It is wise to turn circumstances to good account.

    The Cock and the Jewel

    A COCK, scratching for food for himself and his hens, found a precious
    stone and exclaimed: “If your owner had found thee, and not I, he would
    have taken thee up, and have set thee in thy first estate; but I have
    found thee for no purpose. I would rather have one barleycorn than all
    the jewels in the world.”

    The Swallow and the Crow

    THE SWALLOW and the Crow had a contention about their plumage. The Crow
    put an end to the dispute by saying, “Your feathers are all very well
    in the spring, but mine protect me against the winter.”

    Fair weather friends are not worth much.

    The Kingdom of the Lion

    THE BEASTS of the field and forest had a Lion as their king. He was
    neither wrathful, cruel, nor tyrannical, but just and gentle as a king
    could be. During his reign he made a royal proclamation for a general
    assembly of all the birds and beasts, and drew up conditions for a
    universal league, in which the Wolf and the Lamb, the Panther and the
    Kid, the Tiger and the Stag, the Dog and the Hare, should live together
    in perfect peace and amity. The Hare said, “Oh, how I have longed to
    see this day, in which the weak shall take their place with impunity by
    the side of the strong.” And after the Hare said this, he ran for his
    life.

    The Traveler and His Dog

    A TRAVELER about to set out on a journey saw his Dog stand at the door
    stretching himself. He asked him sharply: “Why do you stand there
    gaping? Everything is ready but you, so come with me instantly.” The
    Dog, wagging his tail, replied: “O, master! I am quite ready; it is you
    for whom I am waiting.”

    The loiterer often blames delay on his more active friend.

    The Ants and the Grasshopper

    THE ANTS were spending a fine winter’s day drying grain collected in
    the summertime. A Grasshopper, perishing with famine, passed by and
    earnestly begged for a little food. The Ants inquired of him, “Why did
    you not treasure up food during the summer?” He replied, “I had not
    leisure enough. I passed the days in singing.” They then said in
    derision: “If you were foolish enough to sing all the summer, you must
    dance supperless to bed in the winter.”

    The Hare and the Tortoise

    A HARE one day ridiculed the short feet and slow pace of the Tortoise,
    who replied, laughing: “Though you be swift as the wind, I will beat
    you in a race.” The Hare, believing her assertion to be simply
    impossible, assented to the proposal; and they agreed that the Fox
    should choose the course and fix the goal. On the day appointed for the
    race the two started together. The Tortoise never for a moment stopped,
    but went on with a slow but steady pace straight to the end of the
    course. The Hare, lying down by the wayside, fell fast asleep. At last
    waking up, and moving as fast as he could, he saw the Tortoise had
    reached the goal, and was comfortably dozing after her fatigue.

    Slow but steady wins the race.

    The Charcoal-Burner And The Fuller

    A CHARCOAL-BURNER carried on his trade in his own house. One day he met
    a friend, a Fuller, and entreated him to come and live with him, saying
    that they should be far better neighbors and that their housekeeping
    expenses would be lessened. The Fuller replied, “The arrangement is
    impossible as far as I am concerned, for whatever I should whiten, you
    would immediately blacken again with your charcoal.”

    Like will draw like.

    The Boy Hunting Locusts

    A BOY was hunting for locusts. He had caught a goodly number, when he
    saw a Scorpion, and mistaking him for a locust, reached out his hand to
    take him. The Scorpion, showing his sting, said: “If you had but
    touched me, my friend, you would have lost me, and all your locusts
    too!”

    The Fisherman Piping

    A FISHERMAN skilled in music took his flute and his nets to the
    seashore. Standing on a projecting rock, he played several tunes in the
    hope that the fish, attracted by his melody, would of their own accord
    dance into his net, which he had placed below. At last, having long
    waited in vain, he laid aside his flute, and casting his net into the
    sea, made an excellent haul of fish. When he saw them leaping about in
    the net upon the rock he said: “O you most perverse creatures, when I
    piped you would not dance, but now that I have ceased you do so
    merrily.”

    The Dog and the Shadow

    A DOG, crossing a bridge over a stream with a piece of flesh in his
    mouth, saw his own shadow in the water and took it for that of another
    Dog, with a piece of meat double his own in size. He immediately let go
    of his own, and fiercely attacked the other Dog to get his larger piece
    from him. He thus lost both: that which he grasped at in the water,
    because it was a shadow; and his own, because the stream swept it away.

    Hercules and the Wagoner

    A CARTER was driving a wagon along a country lane, when the wheels sank
    down deep into a rut. The rustic driver, stupefied and aghast, stood
    looking at the wagon, and did nothing but utter loud cries to Hercules
    to come and help him. Hercules, it is said, appeared and thus addressed
    him: “Put your shoulders to the wheels, my man. Goad on your bullocks,
    and never more pray to me for help, until you have done your best to
    help yourself, or depend upon it you will henceforth pray in vain.”

    Self-help is the best help.

    The Mole and His Mother

    A MOLE, a creature blind from birth, once said to his Mother: “I am
    sure than I can see, Mother!” In the desire to prove to him his
    mistake, his Mother placed before him a few grains of frankincense, and
    asked, “What is it?” The young Mole said, “It is a pebble.” His Mother
    exclaimed: “My son, I am afraid that you are not only blind, but that
    you have lost your sense of smell.”

    The Herdsman and the Lost Bull

    A HERDSMAN tending his flock in a forest lost a Bull-calf from the
    fold. After a long and fruitless search, he made a vow that, if he
    could only discover the thief who had stolen the Calf, he would offer a
    lamb in sacrifice to Hermes, Pan, and the Guardian Deities of the
    forest. Not long afterwards, as he ascended a small hillock, he saw at
    its foot a Lion feeding on the Calf. Terrified at the sight, he lifted
    his eyes and his hands to heaven, and said: “Just now I vowed to offer
    a lamb to the Guardian Deities of the forest if I could only find out
    who had robbed me; but now that I have discovered the thief, I would
    willingly add a full-grown Bull to the Calf I have lost, if I may only
    secure my own escape from him in safety.”

    The Fawn and His Mother

    A YOUNG FAWN once said to his Mother, “You are larger than a dog, and
    swifter, and more used to running, and you have your horns as a
    defense; why, then, O Mother! do the hounds frighten you so?” She
    smiled, and said: “I know full well, my son, that all you say is true.
    I have the advantages you mention, but when I hear even the bark of a
    single dog I feel ready to faint, and fly away as fast as I can.”

    No arguments will give courage to the coward.

    The Ass, the Fox, and the Lion

    THE ASS and the Fox, having entered into partnership together for their
    mutual protection, went out into the forest to hunt. They had not
    proceeded far when they met a Lion. The Fox, seeing imminent danger,
    approached the Lion and promised to contrive for him the capture of the
    Ass if the Lion would pledge his word not to harm the Fox. Then, upon
    assuring the Ass that he would not be injured, the Fox led him to a
    deep pit and arranged that he should fall into it. The Lion, seeing
    that the Ass was secured, immediately clutched the Fox, and attacked
    the Ass at his leisure.

    The Flies and the Honey-Pot

    A NUMBER of Flies were attracted to a jar of honey which had been
    overturned in a housekeeper’s room, and placing their feet in it, ate
    greedily. Their feet, however, became so smeared with the honey that
    they could not use their wings, nor release themselves, and were
    suffocated. Just as they were expiring, they exclaimed, “O foolish
    creatures that we are, for the sake of a little pleasure we have
    destroyed ourselves.”

    Pleasure bought with pains, hurts.

    The Lioness

    A CONTROVERSY prevailed among the beasts of the field as to which of
    the animals deserved the most credit for producing the greatest number
    of whelps at a birth. They rushed clamorously into the presence of the
    Lioness and demanded of her the settlement of the dispute. “And you,”
    they said, “how many sons have you at a birth?” The Lioness laughed at
    them, and said: “Why! I have only one; but that one is altogether a
    thoroughbred Lion.”

    The value is in the worth, not in the number.

    The Farmer and the Snake

    ONE WINTER a Farmer found a Snake stiff and frozen with cold. He had
    compassion on it, and taking it up, placed it in his bosom. The Snake
    was quickly revived by the warmth, and resuming its natural instincts,
    bit its benefactor, inflicting on him a mortal wound. “Oh,” cried the
    Farmer with his last breath, “I am rightly served for pitying a
    scoundrel.”

    The greatest kindness will not bind the ungrateful.

    The Man and the Lion

    A MAN and a Lion traveled together through the forest. They soon began
    to boast of their respective superiority to each other in strength and
    prowess. As they were disputing, they passed a statue carved in stone,
    which represented “a Lion strangled by a Man.” The traveler pointed to
    it and said: “See there! How strong we are, and how we prevail over
    even the king of beasts.” The Lion replied: “This statue was made by
    one of you men. If we Lions knew how to erect statues, you would see
    the Man placed under the paw of the Lion.”

    One story is good, till another is told.

    The Pomegranate, Apple-Tree, and Bramble

    THE POMEGRANATE and Apple-Tree disputed as to which was the most
    beautiful. When their strife was at its height, a Bramble from the
    neighboring hedge lifted up its voice, and said in a boastful tone:
    “Pray, my dear friends, in my presence at least cease from such vain
    disputings.”

    The Farmer and the Stork

    A FARMER placed nets on his newly-sown plowlands and caught a number of
    Cranes, which came to pick up his seed. With them he trapped a Stork
    that had fractured his leg in the net and was earnestly beseeching the
    Farmer to spare his life. “Pray save me, Master,” he said, “and let me
    go free this once. My broken limb should excite your pity. Besides, I
    am no Crane, I am a Stork, a bird of excellent character; and see how I
    love and slave for my father and mother. Look too, at my feathers—they
    are not the least like those of a Crane.” The Farmer laughed aloud and
    said, “It may be all as you say, I only know this: I have taken you
    with these robbers, the Cranes, and you must die in their company.”

    Birds of a feather flock together.

    The Mountain in Labor

    A MOUNTAIN was once greatly agitated. Loud groans and noises were
    heard, and crowds of people came from all parts to see what was the
    matter. While they were assembled in anxious expectation of some
    terrible calamity, out came a Mouse.

    Don’t make much ado about nothing.

    The Bear and the Fox

    A BEAR boasted very much of his philanthropy, saying that of all
    animals he was the most tender in his regard for man, for he had such
    respect for him that he would not even touch his dead body. A Fox
    hearing these words said with a smile to the Bear, “Oh! that you would
    eat the dead and not the living.”

    The Tortoise and the Eagle

    A TORTOISE, lazily basking in the sun, complained to the sea-birds of
    her hard fate, that no one would teach her to fly. An Eagle, hovering
    near, heard her lamentation and demanded what reward she would give him
    if he would take her aloft and float her in the air. “I will give you,”
    she said, “all the riches of the Red Sea.” “I will teach you to fly
    then,” said the Eagle; and taking her up in his talons he carried her
    almost to the clouds suddenly he let her go, and she fell on a lofty
    mountain, dashing her shell to pieces. The Tortoise exclaimed in the
    moment of death: “I have deserved my present fate; for what had I to do
    with wings and clouds, who can with difficulty move about on the
    earth?”

    If men had all they wished, they would be often ruined.

    The Fox and the Goat

    A FOX one day fell into a deep well and could find no means of escape.
    A Goat, overcome with thirst, came to the same well, and seeing the
    Fox, inquired if the water was good. Concealing his sad plight under a
    merry guise, the Fox indulged in a lavish praise of the water, saying
    it was excellent beyond measure, and encouraging him to descend. The
    Goat, mindful only of his thirst, thoughtlessly jumped down, but just
    as he drank, the Fox informed him of the difficulty they were both in
    and suggested a scheme for their common escape. “If,” said he, “you
    will place your forefeet upon the wall and bend your head, I will run
    up your back and escape, and will help you out afterwards.” The Goat
    readily assented and the Fox leaped upon his back. Steadying himself
    with the Goat’s horns, he safely reached the mouth of the well and made
    off as fast as he could. When the Goat upbraided him for breaking his
    promise, he turned around and cried out, “You foolish old fellow! If
    you had as many brains in your head as you have hairs in your beard,
    you would never have gone down before you had inspected the way up, nor
    have exposed yourself to dangers from which you had no means of
    escape.”

    Look before you leap.

    The Raven and the Swan

    A RAVEN saw a Swan and desired to secure for himself the same beautiful
    plumage. Supposing that the Swan’s splendid white color arose from his
    washing in the water in which he swam, the Raven left the altars in the
    neighborhood where he picked up his living, and took up residence in
    the lakes and pools. But cleansing his feathers as often as he would,
    he could not change their color, while through want of food he
    perished.

    Change of habit cannot alter Nature.

    The Thirsty Pigeon

    A PIGEON, oppressed by excessive thirst, saw a goblet of water painted
    on a signboard. Not supposing it to be only a picture, she flew towards
    it with a loud whir and unwittingly dashed against the signboard,
    jarring herself terribly. Having broken her wings by the blow, she fell
    to the ground, and was caught by one of the bystanders.

    Zeal should not outrun discretion.

    The Dog in the Manger

    A DOG lay in a manger, and by his growling and snapping prevented the
    oxen from eating the hay which had been placed for them. “What a
    selfish Dog!” said one of them to his companions; “he cannot eat the
    hay himself, and yet refuses to allow those to eat who can.”

    The Oxen and the Axle-Trees

    A HEAVY WAGON was being dragged along a country lane by a team of Oxen.
    The Axle-trees groaned and creaked terribly; whereupon the Oxen,
    turning round, thus addressed the wheels: “Hullo there! why do you make
    so much noise? We bear all the labor, and we, not you, ought to cry
    out.”

    Those who suffer most cry out the least.

    The Farmer and the Cranes

    SOME CRANES made their feeding grounds on some plowlands newly sown
    with wheat. For a long time the Farmer, brandishing an empty sling,
    chased them away by the terror he inspired; but when the birds found
    that the sling was only swung in the air, they ceased to take any
    notice of it and would not move. The Farmer, on seeing this, charged
    his sling with stones, and killed a great number. The remaining birds
    at once forsook his fields, crying to each other, “It is time for us to
    be off to Liliput: for this man is no longer content to scare us, but
    begins to show us in earnest what he can do.”

    If words suffice not, blows must follow.

    The Sick Lion

    A LION, unable from old age and infirmities to provide himself with
    food by force, resolved to do so by artifice. He returned to his den,
    and lying down there, pretended to be sick, taking care that his
    sickness should be publicly known. The beasts expressed their sorrow,
    and came one by one to his den, where the Lion devoured them. After
    many of the beasts had thus disappeared, the Fox discovered the trick
    and presenting himself to the Lion, stood on the outside of the cave,
    at a respectful distance, and asked him how he was. “I am very
    middling,” replied the Lion, “but why do you stand without? Pray enter
    within to talk with me.” “No, thank you,” said the Fox. “I notice that
    there are many prints of feet entering your cave, but I see no trace of
    any returning.”

    He is wise who is warned by the misfortunes of others.

    The Bear and the Two Travelers

    TWO MEN were traveling together, when a Bear suddenly met them on their
    path. One of them climbed up quickly into a tree and concealed himself
    in the branches. The other, seeing that he must be attacked, fell flat
    on the ground, and when the Bear came up and felt him with his snout,
    and smelt him all over, he held his breath, and feigned the appearance
    of death as much as he could. The Bear soon left him, for it is said he
    will not touch a dead body. When he was quite gone, the other Traveler
    descended from the tree, and jocularly inquired of his friend what it
    was the Bear had whispered in his ear. “He gave me this advice,” his
    companion replied. “Never travel with a friend who deserts you at the
    approach of danger.”

    Misfortune tests the sincerity of friends.

    The Fox Who Had Lost His Tail

    A FOX caught in a trap escaped, but in so doing lost his tail.
    Thereafter, feeling his life a burden from the shame and ridicule to
    which he was exposed, he schemed to convince all the other Foxes that
    being tailless was much more attractive, thus making up for his own
    deprivation. He assembled a good many Foxes and publicly advised them
    to cut off their tails, saying that they would not only look much
    better without them, but that they would get rid of the weight of the
    brush, which was a very great inconvenience. One of them interrupting
    him said, “If you had not yourself lost your tail, my friend, you would
    not thus counsel us.”

    The Cat and the Cock

    A CAT caught a Cock, and pondered how he might find a reasonable excuse
    for eating him. He accused him of being a nuisance to men by crowing in
    the nighttime and not permitting them to sleep. The Cock defended
    himself by saying that he did this for the benefit of men, that they
    might rise in time for their labours. The Cat replied, “Although you
    abound in specious apologies, I shall not remain supperless;” and he
    made a meal of him.

    The Wolf in Sheep’s Clothing

    ONCE UPON A TIME a Wolf resolved to disguise his appearance in order to
    secure food more easily. Encased in the skin of a sheep, he pastured
    with the flock deceiving the shepherd by his costume. In the evening he
    was shut up by the shepherd in the fold; the gate was closed, and the
    entrance made thoroughly secure. But the shepherd, returning to the
    fold during the night to obtain meat for the next day, mistakenly
    caught up the Wolf instead of a sheep, and killed him instantly.

    Harm seek, harm find.

    The Goat and the Goatherd

    A GOATHERD had sought to bring back a stray goat to his flock. He
    whistled and sounded his horn in vain; the straggler paid no attention
    to the summons. At last the Goatherd threw a stone, and breaking its
    horn, begged the Goat not to tell his master. The Goat replied, “Why,
    you silly fellow, the horn will speak though I be silent.”

    Do not attempt to hide things which cannot be hid.

    The Boasting Traveler

    A MAN who had traveled in foreign lands boasted very much, on returning
    to his own country, of the many wonderful and heroic feats he had
    performed in the different places he had visited. Among other things,
    he said that when he was at Rhodes he had leaped to such a distance
    that no man of his day could leap anywhere near him as to that, there
    were in Rhodes many persons who saw him do it and whom he could call as
    witnesses. One of the bystanders interrupted him, saying: “Now, my good
    man, if this be all true there is no need of witnesses. Suppose this to
    be Rhodes, and leap for us.”

    The Lion in Love

    A LION demanded the daughter of a woodcutter in marriage. The Father,
    unwilling to grant, and yet afraid to refuse his request, hit upon this
    expedient to rid himself of his importunities. He expressed his
    willingness to accept the Lion as the suitor of his daughter on one
    condition: that he should allow him to extract his teeth, and cut off
    his claws, as his daughter was fearfully afraid of both. The Lion
    cheerfully assented to the proposal. But when the toothless, clawless
    Lion returned to repeat his request, the Woodman, no longer afraid, set
    upon him with his club, and drove him away into the forest.

    The Miser

    A MISER sold all that he had and bought a lump of gold, which he buried
    in a hole in the ground by the side of an old wall and went to look at
    daily. One of his workmen observed his frequent visits to the spot and
    decided to watch his movements. He soon discovered the secret of the
    hidden treasure, and digging down, came to the lump of gold, and stole
    it. The Miser, on his next visit, found the hole empty and began to
    tear his hair and to make loud lamentations. A neighbor, seeing him
    overcome with grief and learning the cause, said, “Pray do not grieve
    so; but go and take a stone, and place it in the hole, and fancy that
    the gold is still lying there. It will do you quite the same service;
    for when the gold was there, you had it not, as you did not make the
    slightest use of it.”

    The Porker, the Sheep, and the Goat

    A young Pig was shut up in a fold-yard with a Goat and a Sheep. On one
    occasion the shepherd laid hold of him, when he grunted, and squeaked,
    and resisted violently. The Sheep and the Goat complained of his
    distressing cries, and said, “He often handles us, and we do not cry
    out.” To this he replied, “Your handling and mine are very different
    things. He catches you only for your wool, or your milk, but he lays
    hold on me for my very life.”

    The Boy and the Filberts

    A BOY put his hand into a pitcher full of filberts. He grasped as many
    as he could possibly hold, but when he tried to pull out his hand, he
    was prevented from doing so by the neck of the pitcher. Unwilling to
    lose his filberts, and yet unable to withdraw his hand, he burst into
    tears and bitterly lamented his disappointment. A bystander said to
    him, “Be satisfied with half the quantity, and you will readily draw
    out your hand.”

    Do not attempt too much at once.

    The Frogs Asking for a King

    THE FROGS, grieved at having no established Ruler, sent ambassadors to
    Jupiter entreating for a King. Perceiving their simplicity, he cast
    down a huge log into the lake. The Frogs were terrified at the splash
    occasioned by its fall and hid themselves in the depths of the pool.
    But as soon as they realized that the huge log was motionless, they
    swam again to the top of the water, dismissed their fears, climbed up,
    and began squatting on it in contempt. After some time they began to
    think themselves ill-treated in the appointment of so inert a Ruler,
    and sent a second deputation to Jupiter to pray that he would set over
    them another sovereign. He then gave them an Eel to govern them. When
    the Frogs discovered his easy good nature, they sent yet a third time
    to Jupiter to beg him to choose for them still another King. Jupiter,
    displeased with all their complaints, sent a Heron, who preyed upon the
    Frogs day by day till there were none left to croak upon the lake.

    The Laborer and the Snake

    A SNAKE, having made his hole close to the porch of a cottage,
    inflicted a mortal bite on the Cottager’s infant son. Grieving over his
    loss, the Father resolved to kill the Snake. The next day, when it came
    out of its hole for food, he took up his axe, but by swinging too
    hastily, missed its head and cut off only the end of its tail. After
    some time the Cottager, afraid that the Snake would bite him also,
    endeavored to make peace, and placed some bread and salt in the hole.
    The Snake, slightly hissing, said: “There can henceforth be no peace
    between us; for whenever I see you I shall remember the loss of my
    tail, and whenever you see me you will be thinking of the death of your
    son.”

    No one truly forgets injuries in the presence of him who caused the
    injury.

    The Lion, the Mouse, and the Fox

    A LION, fatigued by the heat of a summer’s day, fell fast asleep in his
    den. A Mouse ran over his mane and ears and woke him from his slumbers.
    He rose up and shook himself in great wrath, and searched every corner
    of his den to find the Mouse. A Fox seeing him said: “A fine Lion you
    are, to be frightened of a Mouse.” “’Tis not the Mouse I fear,” said
    the Lion; “I resent his familiarity and ill-breeding.”

    Little liberties are great offenses.

    The Horse and Groom

    A GROOM used to spend whole days in currycombing and rubbing down his
    Horse, but at the same time stole his oats and sold them for his own
    profit. “Alas!” said the Horse, “if you really wish me to be in good
    condition, you should groom me less, and feed me more.”

    The Ass and the Mule

    A MULETEER set forth on a journey, driving before him an Ass and a
    Mule, both well laden. The Ass, as long as he traveled along the plain,
    carried his load with ease, but when he began to ascend the steep path
    of the mountain, felt his load to be more than he could bear. He
    entreated his companion to relieve him of a small portion, that he
    might carry home the rest; but the Mule paid no attention to the
    request. The Ass shortly afterwards fell down dead under his burden.
    Not knowing what else to do in so wild a region, the Muleteer placed
    upon the Mule the load carried by the Ass in addition to his own, and
    at the top of all placed the hide of the Ass, after he had skinned him.
    The Mule, groaning beneath his heavy burden, said to himself: “I am
    treated according to my deserts. If I had only been willing to assist
    the Ass a little in his need, I should not now be bearing, together
    with his burden, himself as well.”

    The Ass and the Lapdog

    A MAN had an Ass, and a Maltese Lapdog, a very great beauty. The Ass
    was left in a stable and had plenty of oats and hay to eat, just as any
    other Ass would. The Lapdog knew many tricks and was a great favourite
    with his master, who often fondled him and seldom went out to dine
    without bringing him home some tidbit to eat. The Ass, on the contrary,
    had much work to do in grinding the corn-mill and in carrying wood from
    the forest or burdens from the farm. He often lamented his own hard
    fate and contrasted it with the luxury and idleness of the Lapdog, till
    at last one day he broke his cords and halter, and galloped into his
    master’s house, kicking up his heels without measure, and frisking and
    fawning as well as he could. He next tried to jump about his master as
    he had seen the Lapdog do, but he broke the table and smashed all the
    dishes upon it to atoms. He then attempted to lick his master, and
    jumped upon his back. The servants, hearing the strange hubbub and
    perceiving the danger of their master, quickly relieved him, and drove
    out the Ass to his stable with kicks and clubs and cuffs. The Ass, as
    he returned to his stall beaten nearly to death, thus lamented: “I have
    brought it all on myself! Why could I not have been contented to labor
    with my companions, and not wish to be idle all the day like that
    useless little Lapdog!”

    The Oxen and the Butchers

    THE OXEN once upon a time sought to destroy the Butchers, who practiced
    a trade destructive to their race. They assembled on a certain day to
    carry out their purpose, and sharpened their horns for the contest. But
    one of them who was exceedingly old (for many a field had he plowed)
    thus spoke: “These Butchers, it is true, slaughter us, but they do so
    with skillful hands, and with no unnecessary pain. If we get rid of
    them, we shall fall into the hands of unskillful operators, and thus
    suffer a double death: for you may be assured, that though all the
    Butchers should perish, yet will men never want beef.”

    Do not be in a hurry to change one evil for another.

    The Shepherd’s Boy and the Wolf

    A SHEPHERD-BOY, who watched a flock of sheep near a village, brought
    out the villagers three or four times by crying out, “Wolf! Wolf!” and
    when his neighbors came to help him, laughed at them for their pains.
    The Wolf, however, did truly come at last. The Shepherd-boy, now really
    alarmed, shouted in an agony of terror: “Pray, do come and help me; the
    Wolf is killing the sheep;” but no one paid any heed to his cries, nor
    rendered any assistance. The Wolf, having no cause of fear, at his
    leisure lacerated or destroyed the whole flock.

    There is no believing a liar, even when he speaks the truth.

    The Boys and the Frogs

    SOME BOYS, playing near a pond, saw a number of Frogs in the water and
    began to pelt them with stones. They killed several of them, when one
    of the Frogs, lifting his head out of the water, cried out: “Pray stop,
    my boys: what is sport to you, is death to us.”

    The Salt Merchant and His Ass

    A PEDDLER drove his Ass to the seashore to buy salt. His road home lay
    across a stream into which his Ass, making a false step, fell by
    accident and rose up again with his load considerably lighter, as the
    water melted the sack. The Peddler retraced his steps and refilled his
    panniers with a larger quantity of salt than before. When he came again
    to the stream, the Ass fell down on purpose in the same spot, and,
    regaining his feet with the weight of his load much diminished, brayed
    triumphantly as if he had obtained what he desired. The Peddler saw
    through his trick and drove him for the third time to the coast, where
    he bought a cargo of sponges instead of salt. The Ass, again playing
    the fool, fell down on purpose when he reached the stream, but the
    sponges became swollen with water, greatly increasing his load. And
    thus his trick recoiled on him, for he now carried on his back a double
    burden.

    The Mischievous Dog

    A DOG used to run up quietly to the heels of everyone he met, and to
    bite them without notice. His master suspended a bell about his neck so
    that the Dog might give notice of his presence wherever he went.
    Thinking it a mark of distinction, the Dog grew proud of his bell and
    went tinkling it all over the marketplace. One day an old hound said to
    him: “Why do you make such an exhibition of yourself? That bell that
    you carry is not, believe me, any order of merit, but on the contrary a
    mark of disgrace, a public notice to all men to avoid you as an ill
    mannered dog.”

    Notoriety is often mistaken for fame.

    The Goatherd and the Wild Goats

    A GOATHERD, driving his flock from their pasture at eventide, found
    some Wild Goats mingled among them, and shut them up together with his
    own for the night. The next day it snowed very hard, so that he could
    not take the herd to their usual feeding places, but was obliged to
    keep them in the fold. He gave his own goats just sufficient food to
    keep them alive, but fed the strangers more abundantly in the hope of
    enticing them to stay with him and of making them his own. When the
    thaw set in, he led them all out to feed, and the Wild Goats scampered
    away as fast as they could to the mountains. The Goatherd scolded them
    for their ingratitude in leaving him, when during the storm he had
    taken more care of them than of his own herd. One of them, turning
    about, said to him: “That is the very reason why we are so cautious;
    for if you yesterday treated us better than the Goats you have had so
    long, it is plain also that if others came after us, you would in the
    same manner prefer them to ourselves.”

    Old friends cannot with impunity be sacrificed for new ones.

    The Man and His Two Sweethearts

    A MIDDLE-AGED MAN, whose hair had begun to turn gray, courted two women
    at the same time. One of them was young, and the other well advanced in
    years. The elder woman, ashamed to be courted by a man younger than
    herself, made a point, whenever her admirer visited her, to pull out
    some portion of his black hairs. The younger, on the contrary, not
    wishing to become the wife of an old man, was equally zealous in
    removing every gray hair she could find. Thus it came to pass that
    between them both he very soon found that he had not a hair left on his
    head.

    Those who seek to please everybody please nobody.

    The Sick Stag

    A SICK STAG lay down in a quiet corner of its pasture-ground. His
    companions came in great numbers to inquire after his health, and each
    one helped himself to a share of the food which had been placed for his
    use; so that he died, not from his sickness, but from the failure of
    the means of living.

    Evil companions bring more hurt than profit.

    The Boy and the Nettles

    A BOY was stung by a Nettle. He ran home and told his Mother, saying,
    “Although it hurts me very much, I only touched it gently.” “That was
    just why it stung you,” said his Mother. “The next time you touch a
    Nettle, grasp it boldly, and it will be soft as silk to your hand, and
    not in the least hurt you.”

    Whatever you do, do with all your might.

    The Astronomer

    AN ASTRONOMER used to go out at night to observe the stars. One
    evening, as he wandered through the suburbs with his whole attention
    fixed on the sky, he fell accidentally into a deep well. While he
    lamented and bewailed his sores and bruises, and cried loudly for help,
    a neighbor ran to the well, and learning what had happened said: “Hark
    ye, old fellow, why, in striving to pry into what is in heaven, do you
    not manage to see what is on earth?”

    The Wolves and the Sheep

    “WHY SHOULD there always be this fear and slaughter between us?” said
    the Wolves to the Sheep. “Those evil-disposed Dogs have much to answer
    for. They always bark whenever we approach you and attack us before we
    have done any harm. If you would only dismiss them from your heels,
    there might soon be treaties of peace and reconciliation between us.”
    The Sheep, poor silly creatures, were easily beguiled and dismissed the
    Dogs, whereupon the Wolves destroyed the unguarded flock at their own
    pleasure.

    The Cat and the Birds

    A CAT, hearing that the Birds in a certain aviary were ailing dressed
    himself up as a physician, and, taking his cane and a bag of
    instruments becoming his profession, went to call on them. He knocked
    at the door and inquired of the inmates how they all did, saying that
    if they were ill, he would be happy to prescribe for them and cure
    them. They replied, “We are all very well, and shall continue so, if
    you will only be good enough to go away, and leave us as we are.”

    The Vain Jackdaw

    JUPITER DETERMINED, it is said, to create a sovereign over the birds,
    and made proclamation that on a certain day they should all present
    themselves before him, when he would himself choose the most beautiful
    among them to be king. The Jackdaw, knowing his own ugliness, searched
    through the woods and fields, and collected the feathers which had
    fallen from the wings of his companions, and stuck them in all parts of
    his body, hoping thereby to make himself the most beautiful of all.
    When the appointed day arrived, and the birds had assembled before
    Jupiter, the Jackdaw also made his appearance in his many feathered
    finery. But when Jupiter proposed to make him king because of the
    beauty of his plumage, the birds indignantly protested, and each
    plucked from him his own feathers, leaving the Jackdaw nothing but a
    Jackdaw.

    The Kid and the Wolf

    A KID standing on the roof of a house, out of harm’s way, saw a Wolf
    passing by and immediately began to taunt and revile him. The Wolf,
    looking up, said, “Sirrah! I hear thee: yet it is not thou who mockest
    me, but the roof on which thou art standing.”

    Time and place often give the advantage to the weak over the strong.

    The Old Woman and the Physician

    AN OLD WOMAN having lost the use of her eyes, called in a Physician to
    heal them, and made this bargain with him in the presence of witnesses:
    that if he should cure her blindness, he should receive from her a sum
    of money; but if her infirmity remained, she should give him nothing.
    This agreement being made, the Physician, time after time, applied his
    salve to her eyes, and on every visit took something away, stealing all
    her property little by little. And when he had got all she had, he
    healed her and demanded the promised payment. The Old Woman, when she
    recovered her sight and saw none of her goods in her house, would give
    him nothing. The Physician insisted on his claim, and, as she still
    refused, summoned her before the Judge. The Old Woman, standing up in
    the Court, argued: “This man here speaks the truth in what he says; for
    I did promise to give him a sum of money if I should recover my sight:
    but if I continued blind, I was to give him nothing. Now he declares
    that I am healed. I on the contrary affirm that I am still blind; for
    when I lost the use of my eyes, I saw in my house various chattels and
    valuable goods: but now, though he swears I am cured of my blindness, I
    am not able to see a single thing in it.”

    The Ox and the Frog

    AN OX drinking at a pool trod on a brood of young frogs and crushed one
    of them to death. The Mother coming up, and missing one of her sons,
    inquired of his brothers what had become of him. “He is dead, dear
    Mother; for just now a very huge beast with four great feet came to the
    pool and crushed him to death with his cloven heel.” The Frog, puffing
    herself out, inquired, “if the beast was as big as that in size.”
    “Cease, Mother, to puff yourself out,” said her son, “and do not be
    angry; for you would, I assure you, sooner burst than successfully
    imitate the hugeness of that monster.”

    The Farmer and His Sons

    A FATHER, being on the point of death, wished to be sure that his sons
    would give the same attention to his farm as he himself had given it.
    He called them to his bedside and said, “My sons, there is a great
    treasure hid in one of my vineyards.” The sons, after his death, took
    their spades and mattocks and carefully dug over every portion of their
    land. They found no treasure, but the vines repaid their labor by an
    extraordinary and superabundant crop.

    The Heifer and the Ox

    A HEIFER saw an Ox hard at work harnessed to a plow, and tormented him
    with reflections on his unhappy fate in being compelled to labor.
    Shortly afterwards, at the harvest festival, the owner released the Ox
    from his yoke, but bound the Heifer with cords and led him away to the
    altar to be slain in honour of the occasion. The Ox saw what was being
    done, and said with a smile to the Heifer: “For this you were allowed
    to live in idleness, because you were presently to be sacrificed.”

    The Fighting Cocks and the Eagle

    TWO GAME COCKS were fiercely fighting for the mastery of the farmyard.
    One at last put the other to flight. The vanquished Cock skulked away
    and hid himself in a quiet corner, while the conqueror, flying up to a
    high wall, flapped his wings and crowed exultingly with all his might.
    An Eagle sailing through the air pounced upon him and carried him off
    in his talons. The vanquished Cock immediately came out of his corner,
    and ruled henceforth with undisputed mastery.

    Pride goes before destruction.

    The Charger and the Miller

    A CHARGER, feeling the infirmities of age, was sent to work in a mill
    instead of going out to battle. But when he was compelled to grind
    instead of serving in the wars, he bewailed his change of fortune and
    called to mind his former state, saying, “Ah! Miller, I had indeed to
    go campaigning before, but I was barbed from counter to tail, and a man
    went along to groom me; and now I cannot understand what ailed me to
    prefer the mill before the battle.” “Forbear,” said the Miller to him,
    “harping on what was of yore, for it is the common lot of mortals to
    sustain the ups and downs of fortune.”

    The Fox and the Monkey

    A MONKEY once danced in an assembly of the Beasts, and so pleased them
    all by his performance that they elected him their King. A Fox, envying
    him the honour, discovered a piece of meat lying in a trap, and leading
    the Monkey to the place where it was, said that she had found a store,
    but had not used it, she had kept it for him as treasure trove of his
    kingdom, and counseled him to lay hold of it. The Monkey approached
    carelessly and was caught in the trap; and on his accusing the Fox of
    purposely leading him into the snare, she replied, “O Monkey, and are
    you, with such a mind as yours, going to be King over the Beasts?”

    The Horse and His Rider

    A HORSE SOLDIER took the utmost pains with his charger. As long as the
    war lasted, he looked upon him as his fellow-helper in all emergencies
    and fed him carefully with hay and corn. But when the war was over, he
    only allowed him chaff to eat and made him carry heavy loads of wood,
    subjecting him to much slavish drudgery and ill-treatment. War was
    again proclaimed, however, and when the trumpet summoned him to his
    standard, the Soldier put on his charger its military trappings, and
    mounted, being clad in his heavy coat of mail. The Horse fell down
    straightway under the weight, no longer equal to the burden, and said
    to his master, “You must now go to the war on foot, for you have
    transformed me from a Horse into an Ass; and how can you expect that I
    can again turn in a moment from an Ass to a Horse?”

    The Belly and the Members

    THE MEMBERS of the Body rebelled against the Belly, and said, “Why
    should we be perpetually engaged in administering to your wants, while
    you do nothing but take your rest, and enjoy yourself in luxury and
    self-indulgence?” The Members carried out their resolve and refused
    their assistance to the Belly. The whole Body quickly became
    debilitated, and the hands, feet, mouth, and eyes, when too late,
    repented of their folly.

    The Widow and Her Little Maidens

    A WIDOW who was fond of cleaning had two little maidens to wait on her.
    She was in the habit of waking them early in the morning, at cockcrow.
    The maidens, aggravated by such excessive labor, resolved to kill the
    cock who roused their mistress so early. When they had done this, they
    found that they had only prepared for themselves greater troubles, for
    their mistress, no longer hearing the hour from the cock, woke them up
    to their work in the middle of the night.

    The Vine and the Goat

    A VINE was luxuriant in the time of vintage with leaves and grapes. A
    Goat, passing by, nibbled its young tendrils and its leaves. The Vine
    addressed him and said: “Why do you thus injure me without a cause, and
    crop my leaves? Is there no young grass left? But I shall not have to
    wait long for my just revenge; for if you now should crop my leaves,
    and cut me down to my root, I shall provide the wine to pour over you
    when you are led as a victim to the sacrifice.”

    Jupiter and the Monkey

    JUPITER ISSUED a proclamation to all the beasts of the forest and
    promised a royal reward to the one whose offspring should be deemed the
    handsomest. The Monkey came with the rest and presented, with all a
    mother’s tenderness, a flat-nosed, hairless, ill-featured young Monkey
    as a candidate for the promised reward. A general laugh saluted her on
    the presentation of her son. She resolutely said, “I know not whether
    Jupiter will allot the prize to my son, but this I do know, that he is
    at least in the eyes of me his mother, the dearest, handsomest, and
    most beautiful of all.”

    The Hawk, the Kite, and the Pigeons

    THE PIGEONS, terrified by the appearance of a Kite, called upon the
    Hawk to defend them. He at once consented. When they had admitted him
    into the cote, they found that he made more havoc and slew a larger
    number of them in one day than the Kite could pounce upon in a whole
    year.

    Avoid a remedy that is worse than the disease.

    The Dolphins, the Whales, and the Sprat

    THE DOLPHINS and Whales waged a fierce war with each other. When the
    battle was at its height, a Sprat lifted its head out of the waves and
    said that he would reconcile their differences if they would accept him
    as an umpire. One of the Dolphins replied, “We would far rather be
    destroyed in our battle with each other than admit any interference
    from you in our affairs.”

    The Swallow, the Serpent, and the Court of Justice

    A SWALLOW, returning from abroad and especially fond of dwelling with
    men, built herself a nest in the wall of a Court of Justice and there
    hatched seven young birds. A Serpent gliding past the nest from its
    hole in the wall ate up the young unfledged nestlings. The Swallow,
    finding her nest empty, lamented greatly and exclaimed: “Woe to me a
    stranger! that in this place where all others’ rights are protected, I
    alone should suffer wrong.”

    The Two Pots

    A RIVER carried down in its stream two Pots, one made of earthenware
    and the other of brass. The Earthen Pot said to the Brass Pot, “Pray
    keep at a distance and do not come near me, for if you touch me ever so
    slightly, I shall be broken in pieces, and besides, I by no means wish
    to come near you.”

    Equals make the best friends.

    The Shepherd and the Wolf

    A SHEPHERD once found the whelp of a Wolf and brought it up, and after
    a while taught it to steal lambs from the neighboring flocks. The Wolf,
    having shown himself an apt pupil, said to the Shepherd, “Since you
    have taught me to steal, you must keep a sharp lookout, or you will
    lose some of your own flock.”

    The Crab and Its Mother

    A CRAB said to her son, “Why do you walk so one-sided, my child? It is
    far more becoming to go straight forward.” The young Crab replied:
    “Quite true, dear Mother; and if you will show me the straight way, I
    will promise to walk in it.” The Mother tried in vain, and submitted
    without remonstrance to the reproof of her child.

    Example is more powerful than precept.

    The Father and His Two Daughters

    A MAN had two daughters, the one married to a gardener, and the other
    to a tile-maker. After a time he went to the daughter who had married
    the gardener, and inquired how she was and how all things went with
    her. She said, “All things are prospering with me, and I have only one
    wish, that there may be a heavy fall of rain, in order that the plants
    may be well watered.” Not long after, he went to the daughter who had
    married the tilemaker, and likewise inquired of her how she fared; she
    replied, “I want for nothing, and have only one wish, that the dry
    weather may continue, and the sun shine hot and bright, so that the
    bricks might be dried.” He said to her, “If your sister wishes for
    rain, and you for dry weather, with which of the two am I to join my
    wishes?”

    The Thief and His Mother

    A BOY stole a lesson-book from one of his schoolfellows and took it
    home to his Mother. She not only abstained from beating him, but
    encouraged him. He next time stole a cloak and brought it to her, and
    she again commended him. The Youth, advanced to adulthood, proceeded to
    steal things of still greater value. At last he was caught in the very
    act, and having his hands bound behind him, was led away to the place
    of public execution. His Mother followed in the crowd and violently
    beat her breast in sorrow, whereupon the young man said, “I wish to say
    something to my Mother in her ear.” She came close to him, and he
    quickly seized her ear with his teeth and bit it off. The Mother
    upbraided him as an unnatural child, whereon he replied, “Ah! if you
    had beaten me when I first stole and brought to you that lesson-book, I
    should not have come to this, nor have been thus led to a disgraceful
    death.”

    The Old Man and Death

    AN OLD MAN was employed in cutting wood in the forest, and, in carrying
    the faggots to the city for sale one day, became very wearied with his
    long journey. He sat down by the wayside, and throwing down his load,
    besought “Death” to come. “Death” immediately appeared in answer to his
    summons and asked for what reason he had called him. The Old Man
    hurriedly replied, “That, lifting up the load, you may place it again
    upon my shoulders.”

    The Fir-Tree and the Bramble

    A FIR-TREE said boastingly to the Bramble, “You are useful for nothing
    at all; while I am everywhere used for roofs and houses.” The Bramble
    answered: “You poor creature, if you would only call to mind the axes
    and saws which are about to hew you down, you would have reason to wish
    that you had grown up a Bramble, not a Fir-Tree.”

    Better poverty without care, than riches with.

    The Æthiop

    THE PURCHASER of a black servant was persuaded that the color of his
    skin arose from dirt contracted through the neglect of his former
    masters. On bringing him home he resorted to every means of cleaning,
    and subjected the man to incessant scrubbings. The servant caught a
    severe cold, but he never changed his color or complexion.

    What’s bred in the bone will stick to the flesh.

    The Mouse, the Frog, and the Hawk

    A MOUSE who always lived on the land, by an unlucky chance formed an
    intimate acquaintance with a Frog, who lived for the most part in the
    water. The Frog, one day intent on mischief, bound the foot of the
    Mouse tightly to his own. Thus joined together, the Frog first of all
    led his friend the Mouse to the meadow where they were accustomed to
    find their food. After this, he gradually led him towards the pool in
    which he lived, until reaching the very brink, he suddenly jumped in,
    dragging the Mouse with him. The Frog enjoyed the water amazingly, and
    swam croaking about, as if he had done a good deed. The unhappy Mouse
    was soon suffocated by the water, and his dead body floated about on
    the surface, tied to the foot of the Frog. A Hawk observed it, and,
    pouncing upon it with his talons, carried it aloft. The Frog, being
    still fastened to the leg of the Mouse, was also carried off a
    prisoner, and was eaten by the Hawk.

    Harm hatch, harm catch.

    The Fisherman and His Nets

    A FISHERMAN, engaged in his calling, made a very successful cast and
    captured a great haul of fish. He managed by a skillful handling of his
    net to retain all the large fish and to draw them to the shore; but he
    could not prevent the smaller fish from falling back through the meshes
    of the net into the sea.

    The Wolf and the Sheep

    A WOLF, sorely wounded and bitten by dogs, lay sick and maimed in his
    lair. Being in want of food, he called to a Sheep who was passing, and
    asked him to fetch some water from a stream flowing close beside him.
    “For,” he said, “if you will bring me drink, I will find means to
    provide myself with meat.” “Yes,” said the Sheep, “if I should bring
    you the draught, you would doubtless make me provide the meat also.”

    Hypocritical speeches are easily seen through.

    The Old Woman and the Wine-Jar

    AN OLD WOMAN found an empty jar which had lately been full of prime old
    wine and which still retained the fragrant smell of its former
    contents. She greedily placed it several times to her nose, and drawing
    it backwards and forwards said, “O most delicious! How nice must the
    Wine itself have been, when it leaves behind in the very vessel which
    contained it so sweet a perfume!”

    The memory of a good deed lives.

    The Man Bitten by a Dog

    A MAN who had been bitten by a Dog went about in quest of someone who
    might heal him. A friend, meeting him and learning what he wanted,
    said, “If you would be cured, take a piece of bread, and dip it in the
    blood from your wound, and go and give it to the Dog that bit you.” The
    Man who had been bitten laughed at this advice and said, “Why? If I
    should do so, it would be as if I should beg every Dog in the town to
    bite me.”

    Benefits bestowed upon the evil-disposed increase their means of
    injuring you.

    The Huntsman and the Fisherman

    A HUNTSMAN, returning with his dogs from the field, fell in by chance
    with a Fisherman who was bringing home a basket well laden with fish.
    The Huntsman wished to have the fish, and their owner experienced an
    equal longing for the contents of the game-bag. They quickly agreed to
    exchange the produce of their day’s sport. Each was so well pleased
    with his bargain that they made for some time the same exchange day
    after day. Finally a neighbor said to them, “If you go on in this way,
    you will soon destroy by frequent use the pleasure of your exchange,
    and each will again wish to retain the fruits of his own sport.”

    Abstain and enjoy.

    The Fox and the Crow

    A CROW having stolen a bit of meat, perched in a tree and held it in
    her beak. A Fox, seeing this, longed to possess the meat himself, and
    by a wily stratagem succeeded. “How handsome is the Crow,” he
    exclaimed, “in the beauty of her shape and in the fairness of her
    complexion! Oh, if her voice were only equal to her beauty, she would
    deservedly be considered the Queen of Birds!” This he said deceitfully;
    but the Crow, anxious to refute the reflection cast upon her voice, set
    up a loud caw and dropped the flesh. The Fox quickly picked it up, and
    thus addressed the Crow: “My good Crow, your voice is right enough, but
    your wit is wanting.”

    The Widow and the Sheep

    A CERTAIN poor widow had one solitary Sheep. At shearing time, wishing
    to take his fleece and to avoid expense, she sheared him herself, but
    used the shears so unskillfully that with the fleece she sheared the
    flesh. The Sheep, writhing with pain, said, “Why do you hurt me so,
    Mistress? What weight can my blood add to the wool? If you want my
    flesh, there is the butcher, who will kill me in an instant; but if you
    want my fleece and wool, there is the shearer, who will shear and not
    hurt me.”

    The least outlay is not always the greatest gain.

    The Playful Ass

    AN ASS climbed up to the roof of a building, and frisking about there,
    broke in the tiling. The owner went up after him and quickly drove him
    down, beating him severely with a thick wooden cudgel. The Ass said,
    “Why, I saw the Monkey do this very thing yesterday, and you all
    laughed heartily, as if it afforded you very great amusement.”

    The Stag in the Ox-Stall

    A STAG, roundly chased by the hounds and blinded by fear to the danger
    he was running into, took shelter in a farmyard and hid himself in a
    shed among the oxen. An Ox gave him this kindly warning: “O unhappy
    creature! why should you thus, of your own accord, incur destruction
    and trust yourself in the house of your enemy?” The Stag replied: “Only
    allow me, friend, to stay where I am, and I will undertake to find some
    favourable opportunity of effecting my escape.” At the approach of the
    evening the herdsman came to feed his cattle, but did not see the Stag;
    and even the farm-bailiff with several laborers passed through the shed
    and failed to notice him. The Stag, congratulating himself on his
    safety, began to express his sincere thanks to the Oxen who had kindly
    helped him in the hour of need. One of them again answered him: “We
    indeed wish you well, but the danger is not over. There is one other
    yet to pass through the shed, who has as it were a hundred eyes, and
    until he has come and gone, your life is still in peril.” At that
    moment the master himself entered, and having had to complain that his
    oxen had not been properly fed, he went up to their racks and cried
    out: “Why is there such a scarcity of fodder? There is not half enough
    straw for them to lie on. Those lazy fellows have not even swept the
    cobwebs away.” While he thus examined everything in turn, he spied the
    tips of the antlers of the Stag peeping out of the straw. Then
    summoning his laborers, he ordered that the Stag should be seized and
    killed.

    The Two Dogs

    A MAN had two dogs: a Hound, trained to assist him in his sports, and a
    Housedog, taught to watch the house. When he returned home after a good
    day’s sport, he always gave the Housedog a large share of his spoil.
    The Hound, feeling much aggrieved at this, reproached his companion,
    saying, “It is very hard to have all this labor, while you, who do not
    assist in the chase, luxuriate on the fruits of my exertions.” The
    Housedog replied, “Do not blame me, my friend, but find fault with the
    master, who has not taught me to labor, but to depend for subsistence
    on the labor of others.”

    Children are not to be blamed for the faults of their parents.

    The Wild Ass and the Lion

    A WILD ASS and a Lion entered into an alliance so that they might
    capture the beasts of the forest with greater ease. The Lion agreed to
    assist the Wild Ass with his strength, while the Wild Ass gave the Lion
    the benefit of his greater speed. When they had taken as many beasts as
    their necessities required, the Lion undertook to distribute the prey,
    and for this purpose divided it into three shares. “I will take the
    first share,” he said, “because I am King: and the second share, as a
    partner with you in the chase: and the third share (believe me) will be
    a source of great evil to you, unless you willingly resign it to me,
    and set off as fast as you can.”

    Might makes right.

    The Lion and the Dolphin

    A LION roaming by the seashore saw a Dolphin lift up its head out of
    the waves, and suggested that they contract an alliance, saying that of
    all the animals they ought to be the best friends, since the one was
    the king of beasts on the earth, and the other was the sovereign ruler
    of all the inhabitants of the ocean. The Dolphin gladly consented to
    this request. Not long afterwards the Lion had a combat with a wild
    bull, and called on the Dolphin to help him. The Dolphin, though quite
    willing to give him assistance, was unable to do so, as he could not by
    any means reach the land. The Lion abused him as a traitor. The Dolphin
    replied, “Nay, my friend, blame not me, but Nature, which, while giving
    me the sovereignty of the sea, has quite denied me the power of living
    upon the land.”

    The Eagle and the Arrow

    AN EAGLE sat on a lofty rock, watching the movements of a Hare whom he
    sought to make his prey. An archer, who saw the Eagle from a place of
    concealment, took an accurate aim and wounded him mortally. The Eagle
    gave one look at the arrow that had entered his heart and saw in that
    single glance that its feathers had been furnished by himself. “It is a
    double grief to me,” he exclaimed, “that I should perish by an arrow
    feathered from my own wings.”

    The Sick Kite

    A KITE, sick unto death, said to his mother: “O Mother! do not mourn,
    but at once invoke the gods that my life may be prolonged.” She
    replied, “Alas! my son, which of the gods do you think will pity you?
    Is there one whom you have not outraged by filching from their very
    altars a part of the sacrifice offered up to them?”

    We must make friends in prosperity if we would have their help in
    adversity.

    The Lion and the Boar

    ON A SUMMER DAY, when the great heat induced a general thirst among the
    beasts, a Lion and a Boar came at the same moment to a small well to
    drink. They fiercely disputed which of them should drink first, and
    were soon engaged in the agonies of a mortal combat. When they stopped
    suddenly to catch their breath for a fiercer renewal of the fight, they
    saw some Vultures waiting in the distance to feast on the one that
    should fall first. They at once made up their quarrel, saying, “It is
    better for us to make friends, than to become the food of Crows or
    Vultures.”

    The Mice in Council

    THE MICE summoned a council to decide how they might best devise means
    of warning themselves of the approach of their great enemy the Cat.
    Among the many plans suggested, the one that found most favour was the
    proposal to tie a bell to the neck of the Cat, so that the Mice, being
    warned by the sound of the tinkling, might run away and hide themselves
    in their holes at his approach. But when the Mice further debated who
    among them should thus “bell the Cat,” there was no one found to do it.

    The One-Eyed Doe

    A DOE blind in one eye was accustomed to graze as near to the edge of
    the cliff as she possibly could, in the hope of securing her greater
    safety. She turned her sound eye towards the land that she might get
    the earliest tidings of the approach of hunter or hound, and her
    injured eye towards the sea, from whence she entertained no
    anticipation of danger. Some boatmen sailing by saw her, and taking a
    successful aim, mortally wounded her. Yielding up her last breath, she
    gasped forth this lament: “O wretched creature that I am! to take such
    precaution against the land, and after all to find this seashore, to
    which I had come for safety, so much more perilous.”

    The Mice and the Weasels

    THE WEASELS and the Mice waged a perpetual war with each other, in
    which much blood was shed. The Weasels were always the victors. The
    Mice thought that the cause of their frequent defeats was that they had
    no leaders set apart from the general army to command them, and that
    they were exposed to dangers from lack of discipline. They therefore
    chose as leaders Mice that were most renowned for their family descent,
    strength, and counsel, as well as those most noted for their courage in
    the fight, so that they might be better marshaled in battle array and
    formed into troops, regiments, and battalions. When all this was done,
    and the army disciplined, and the herald Mouse had duly proclaimed war
    by challenging the Weasels, the newly chosen generals bound their heads
    with straws, that they might be more conspicuous to all their troops.
    Scarcely had the battle begun, when a great rout overwhelmed the Mice,
    who scampered off as fast as they could to their holes. The generals,
    not being able to get in on account of the ornaments on their heads,
    were all captured and eaten by the Weasels.

    The more honour the more danger.

    The Shepherd and the Sea

    A SHEPHERD, keeping watch over his sheep near the shore, saw the Sea
    very calm and smooth, and longed to make a voyage with a view to
    commerce. He sold all his flock, invested it in a cargo of dates, and
    set sail. But a very great tempest came on, and the ship being in
    danger of sinking, he threw all his merchandise overboard, and barely
    escaped with his life in the empty ship. Not long afterwards when
    someone passed by and observed the unruffled calm of the Sea, he
    interrupted him and said, “It is again in want of dates, and therefore
    looks quiet.”

    The Ass, the Cock, and the Lion

    AN ASS and a Cock were in a straw-yard together when a Lion, desperate
    from hunger, approached the spot. He was about to spring upon the Ass,
    when the Cock (to the sound of whose voice the Lion, it is said, has a
    singular aversion) crowed loudly, and the Lion fled away as fast as he
    could. The Ass, observing his trepidation at the mere crowing of a Cock
    summoned courage to attack him, and galloped after him for that
    purpose. He had run no long distance, when the Lion, turning about,
    seized him and tore him to pieces.

    False confidence often leads into danger.

    The Rivers and the Sea

    THE RIVERS joined together to complain to the Sea, saying, “Why is it
    that when we flow into your tides so potable and sweet, you work in us
    such a change, and make us salty and unfit to drink?” The Sea,
    perceiving that they intended to throw the blame on him, said, “Pray
    cease to flow into me, and then you will not be made briny.”

    The Wild Boar and the Fox

    A WILD BOAR stood under a tree and rubbed his tusks against the trunk.
    A Fox passing by asked him why he thus sharpened his teeth when there
    was no danger threatening from either huntsman or hound. He replied, “I
    do it advisedly; for it would never do to have to sharpen my weapons
    just at the time I ought to be using them.”

    To be well prepared for war is the best guarantee of peace.

    The Milk-Woman and Her Pail

    A FARMER’S daughter was carrying her Pail of milk from the field to the
    farmhouse, when she fell a-musing. “The money for which this milk will
    be sold, will buy at least three hundred eggs. The eggs, allowing for
    all mishaps, will produce two hundred and fifty chickens. The chickens
    will become ready for the market when poultry will fetch the highest
    price, so that by the end of the year I shall have money enough from my
    share to buy a new gown. In this dress I will go to the Christmas
    parties, where all the young fellows will propose to me, but I will
    toss my head and refuse them every one.” At this moment she tossed her
    head in unison with her thoughts, when down fell the milk pail to the
    ground, and all her imaginary schemes perished in a moment.

    The Bee and Jupiter

    A BEE from Mount Hymettus, the queen of the hive, ascended to Olympus
    to present Jupiter some honey fresh from her combs. Jupiter, delighted
    with the offering of honey, promised to give whatever she should ask.
    She therefore besought him, saying, “Give me, I pray thee, a sting,
    that if any mortal shall approach to take my honey, I may kill him.”
    Jupiter was much displeased, for he loved the race of man, but could
    not refuse the request because of his promise. He thus answered the
    Bee: “You shall have your request, but it will be at the peril of your
    own life. For if you use your sting, it shall remain in the wound you
    make, and then you will die from the loss of it.”

    Evil wishes, like chickens, come home to roost.

    The Wolf and the Housedog

    A WOLF, meeting a big well-fed Mastiff with a wooden collar about his
    neck asked him who it was that fed him so well and yet compelled him to
    drag that heavy log about wherever he went. “The master,” he replied.
    Then said the Wolf: “May no friend of mine ever be in such a plight;
    for the weight of this chain is enough to spoil the appetite.”

    The Three Tradesmen

    A GREAT CITY was besieged, and its inhabitants were called together to
    consider the best means of protecting it from the enemy. A Bricklayer
    earnestly recommended bricks as affording the best material for an
    effective resistance. A Carpenter, with equal enthusiasm, proposed
    timber as a preferable method of defense. Upon which a Currier stood up
    and said, “Sirs, I differ from you altogether: there is no material for
    resistance equal to a covering of hides; and nothing so good as
    leather.”

    Every man for himself.

    The Ass Carrying the Image

    AN ASS once carried through the streets of a city a famous wooden
    Image, to be placed in one of its Temples. As he passed along, the
    crowd made lowly prostration before the Image. The Ass, thinking that
    they bowed their heads in token of respect for himself, bristled up
    with pride, gave himself airs, and refused to move another step. The
    driver, seeing him thus stop, laid his whip lustily about his shoulders
    and said, “O you perverse dull-head! it is not yet come to this, that
    men pay worship to an Ass.”

    They are not wise who give to themselves the credit due to others.

    The Master and His Dogs

    A CERTAIN MAN, detained by a storm in his country house, first of all
    killed his sheep, and then his goats, for the maintenance of his
    household. The storm still continuing, he was obliged to slaughter his
    yoke oxen for food. On seeing this, his Dogs took counsel together, and
    said, “It is time for us to be off, for if the master spare not his
    oxen, who work for his gain, how can we expect him to spare us?”

    He is not to be trusted as a friend who mistreats his own family.

    The Old Hound

    A HOUND, who in the days of his youth and strength had never yielded to
    any beast of the forest, encountered in his old age a boar in the
    chase. He seized him boldly by the ear, but could not retain his hold
    because of the decay of his teeth, so that the boar escaped. His
    master, quickly coming up, was very much disappointed, and fiercely
    abused the dog. The Hound looked up and said, “It was not my fault
    master: my spirit was as good as ever, but I could not help my
    infirmities. I rather deserve to be praised for what I have been, than
    to be blamed for what I am.”

    The Two Travelers and the Axe

    TWO MEN were journeying together. One of them picked up an axe that lay
    upon the path, and said, “I have found an axe.” “Nay, my friend,”
    replied the other, “do not say ‘I,’ but ‘We’ have found an axe.” They
    had not gone far before they saw the owner of the axe pursuing them,
    and he who had picked up the axe said, “We are undone.” “Nay,” replied
    the other, “keep to your first mode of speech, my friend; what you
    thought right then, think right now. Say ‘I,’ not ‘We’ are undone.”

    He who shares the danger ought to share the prize.

    The Old Lion

    A LION, worn out with years and powerless from disease, lay on the
    ground at the point of death. A Boar rushed upon him, and avenged with
    a stroke of his tusks a long-remembered injury. Shortly afterwards the
    Bull with his horns gored him as if he were an enemy. When the Ass saw
    that the huge beast could be assailed with impunity, he let drive at
    his forehead with his heels. The expiring Lion said, “I have
    reluctantly brooked the insults of the brave, but to be compelled to
    endure such treatment from thee, a disgrace to Nature, is indeed to die
    a double death.”

    The Wolf and the Shepherds

    A WOLF, passing by, saw some Shepherds in a hut eating a haunch of
    mutton for their dinner. Approaching them, he said, “What a clamor you
    would raise if I were to do as you are doing!”

    The Seaside Travelers

    SOME TRAVELERS, journeying along the seashore, climbed to the summit of
    a tall cliff, and looking over the sea, saw in the distance what they
    thought was a large ship. They waited in the hope of seeing it enter
    the harbor, but as the object on which they looked was driven nearer to
    shore by the wind, they found that it could at the most be a small
    boat, and not a ship. When however it reached the beach, they
    discovered that it was only a large faggot of sticks, and one of them
    said to his companions, “We have waited for no purpose, for after all
    there is nothing to see but a load of wood.”

    Our mere anticipations of life outrun its realities.

    The Ass and His Shadow

    A TRAVELER hired an Ass to convey him to a distant place. The day being
    intensely hot, and the sun shining in its strength, the Traveler
    stopped to rest, and sought shelter from the heat under the Shadow of
    the Ass. As this afforded only protection for one, and as the Traveler
    and the owner of the Ass both claimed it, a violent dispute arose
    between them as to which of them had the right to the Shadow. The owner
    maintained that he had let the Ass only, and not his Shadow. The
    Traveler asserted that he had, with the hire of the Ass, hired his
    Shadow also. The quarrel proceeded from words to blows, and while the
    men fought, the Ass galloped off.

    In quarreling about the shadow we often lose the substance.

    The Ass and His Masters

    AN ASS, belonging to an herb-seller who gave him too little food and
    too much work made a petition to Jupiter to be released from his
    present service and provided with another master. Jupiter, after
    warning him that he would repent his request, caused him to be sold to
    a tile-maker. Shortly afterwards, finding that he had heavier loads to
    carry and harder work in the brick-field, he petitioned for another
    change of master. Jupiter, telling him that it would be the last time
    that he could grant his request, ordained that he be sold to a tanner.
    The Ass found that he had fallen into worse hands, and noting his
    master’s occupation, said, groaning: “It would have been better for me
    to have been either starved by the one, or to have been overworked by
    the other of my former masters, than to have been bought by my present
    owner, who will even after I am dead tan my hide, and make me useful to
    him.”

    Mercury and the Sculptor

    MERCURY once determined to learn in what esteem he was held among
    mortals. For this purpose he assumed the character of a man and visited
    in this disguise a Sculptor’s studio having looked at various statues,
    he demanded the price of two figures of Jupiter and Juno. When the sum
    at which they were valued was named, he pointed to a figure of himself,
    saying to the Sculptor, “You will certainly want much more for this, as
    it is the statue of the Messenger of the Gods, and author of all your
    gain.” The Sculptor replied, “Well, if you will buy these, I’ll fling
    you that into the bargain.”

    The Fox and the Woodcutter

    A FOX, running before the hounds, came across a Woodcutter felling an
    oak and begged him to show him a safe hiding-place. The Woodcutter
    advised him to take shelter in his own hut, so the Fox crept in and hid
    himself in a corner. The huntsman soon came up with his hounds and
    inquired of the Woodcutter if he had seen the Fox. He declared that he
    had not seen him, and yet pointed, all the time he was speaking, to the
    hut where the Fox lay hidden. The huntsman took no notice of the signs,
    but believing his word, hastened forward in the chase. As soon as they
    were well away, the Fox departed without taking any notice of the
    Woodcutter: whereon he called to him and reproached him, saying, “You
    ungrateful fellow, you owe your life to me, and yet you leave me
    without a word of thanks.” The Fox replied, “Indeed, I should have
    thanked you fervently if your deeds had been as good as your words, and
    if your hands had not been traitors to your speech.”

    The Oak and the Reeds

    A VERY LARGE OAK was uprooted by the wind and thrown across a stream.
    It fell among some Reeds, which it thus addressed: “I wonder how you,
    who are so light and weak, are not entirely crushed by these strong
    winds.” They replied, “You fight and contend with the wind, and
    consequently you are destroyed; while we on the contrary bend before
    the least breath of air, and therefore remain unbroken, and escape.”

    Stoop to conquer.

    The Lion in a Farmyard

    A LION entered a farmyard. The Farmer, wishing to catch him, shut the
    gate. When the Lion found that he could not escape, he flew upon the
    sheep and killed them, and then attacked the oxen. The Farmer,
    beginning to be alarmed for his own safety, opened the gate and
    released the Lion. On his departure the Farmer grievously lamented the
    destruction of his sheep and oxen, but his wife, who had been a
    spectator to all that took place, said, “On my word, you are rightly
    served, for how could you for a moment think of shutting up a Lion
    along with you in your farmyard when you know that you shake in your
    shoes if you only hear his roar at a distance?”

    The Wolf and the Lion

    A WOLF, having stolen a lamb from a fold, was carrying him off to his
    lair. A Lion met him in the path, and seizing the lamb, took it from
    him. Standing at a safe distance, the Wolf exclaimed, “You have
    unrighteously taken that which was mine from me!” To which the Lion
    jeeringly replied, “It was righteously yours, eh? The gift of a
    friend?”

    The Birdcatcher, the Partridge, and the Cock

    A BIRDCATCHER was about to sit down to a dinner of herbs when a friend
    unexpectedly came in. The bird-trap was quite empty, as he had caught
    nothing, and he had to kill a pied Partridge, which he had tamed for a
    decoy. The bird entreated earnestly for his life: “What would you do
    without me when next you spread your nets? Who would chirp you to
    sleep, or call for you the covey of answering birds?” The Birdcatcher
    spared his life, and determined to pick out a fine young Cock just
    attaining to his comb. But the Cock expostulated in piteous tones from
    his perch: “If you kill me, who will announce to you the appearance of
    the dawn? Who will wake you to your daily tasks or tell you when it is
    time to visit the bird-trap in the morning?” He replied, “What you say
    is true. You are a capital bird at telling the time of day. But my
    friend and I must have our dinners.”

    Necessity knows no law.

    The Ant and the Dove

    AN ANT went to the bank of a river to quench its thirst, and being
    carried away by the rush of the stream, was on the point of drowning. A
    Dove sitting on a tree overhanging the water plucked a leaf and let it
    fall into the stream close to her. The Ant climbed onto it and floated
    in safety to the bank. Shortly afterwards a birdcatcher came and stood
    under the tree, and laid his lime-twigs for the Dove, which sat in the
    branches. The Ant, perceiving his design, stung him in the foot. In
    pain the birdcatcher threw down the twigs, and the noise made the Dove
    take wing.

    The Hares and the Frogs

    THE HARES, oppressed by their own exceeding timidity and weary of the
    perpetual alarm to which they were exposed, with one accord determined
    to put an end to themselves and their troubles by jumping from a lofty
    precipice into a deep lake below. As they scampered off in large
    numbers to carry out their resolve, the Frogs lying on the banks of the
    lake heard the noise of their feet and rushed helter-skelter to the
    deep water for safety. On seeing the rapid disappearance of the Frogs,
    one of the Hares cried out to his companions: “Stay, my friends, do not
    do as you intended; for you now see that there are creatures who are
    still more timid than ourselves.”

    The Monkey and the Fishermen

    A MONKEY perched upon a lofty tree saw some Fishermen casting their
    nets into a river, and narrowly watched their proceedings. The
    Fishermen after a while gave up fishing, and on going home to dinner
    left their nets upon the bank. The Monkey, who is the most imitative of
    animals, descended from the treetop and endeavored to do as they had
    done. Having handled the net, he threw it into the river, but became
    tangled in the meshes and drowned. With his last breath he said to
    himself, “I am rightly served; for what business had I who had never
    handled a net to try and catch fish?”

    The Swan and the Goose

    A CERTAIN rich man bought in the market a Goose and a Swan. He fed the
    one for his table and kept the other for the sake of its song. When the
    time came for killing the Goose, the cook went to get him at night,
    when it was dark, and he was not able to distinguish one bird from the
    other. By mistake he caught the Swan instead of the Goose. The Swan,
    threatened with death, burst forth into song and thus made himself
    known by his voice, and preserved his life by his melody.

    The Doe and the Lion

    A DOE hard pressed by hunters sought refuge in a cave belonging to a
    Lion. The Lion concealed himself on seeing her approach, but when she
    was safe within the cave, sprang upon her and tore her to pieces. “Woe
    is me,” exclaimed the Doe, “who have escaped from man, only to throw
    myself into the mouth of a wild beast?”

    In avoiding one evil, care must be taken not to fall into another.

    The Fisherman and the Little Fish

    A FISHERMAN who lived on the produce of his nets, one day caught a
    single small Fish as the result of his day’s labor. The Fish, panting
    convulsively, thus entreated for his life: “O Sir, what good can I be
    to you, and how little am I worth? I am not yet come to my full size.
    Pray spare my life, and put me back into the sea. I shall soon become a
    large fish fit for the tables of the rich, and then you can catch me
    again, and make a handsome profit of me.” The Fisherman replied, “I
    should indeed be a very simple fellow if, for the chance of a greater
    uncertain profit, I were to forego my present certain gain.”

    The Hunter and the Woodman

    A HUNTER, not very bold, was searching for the tracks of a Lion. He
    asked a man felling oaks in the forest if he had seen any marks of his
    footsteps or knew where his lair was. “I will,” said the man, “at once
    show you the Lion himself.” The Hunter, turning very pale and
    chattering with his teeth from fear, replied, “No, thank you. I did not
    ask that; it is his track only I am in search of, not the Lion
    himself.”

    The hero is brave in deeds as well as words.

    The Swollen Fox

    A VERY HUNGRY FOX, seeing some bread and meat left by shepherds in the
    hollow of an oak, crept into the hole and made a hearty meal. When he
    finished, he was so full that he was not able to get out, and began to
    groan and lament his fate. Another Fox passing by heard his cries, and
    coming up, inquired the cause of his complaining. On learning what had
    happened, he said to him, “Ah, you will have to remain there, my
    friend, until you become such as you were when you crept in, and then
    you will easily get out.”

    The Two Frogs

    TWO FROGS dwelt in the same pool. When the pool dried up under the
    summer’s heat, they left it and set out together for another home. As
    they went along they chanced to pass a deep well, amply supplied with
    water, and when they saw it, one of the Frogs said to the other, “Let
    us descend and make our abode in this well: it will furnish us with
    shelter and food.” The other replied with greater caution, “But suppose
    the water should fail us. How can we get out again from so great a
    depth?”

    Do nothing without a regard to the consequences.

    The Lamp

    A LAMP, soaked with too much oil and flaring brightly, boasted that it
    gave more light than the sun. Then a sudden puff of wind arose, and the
    Lamp was immediately extinguished. Its owner lit it again, and said:
    “Boast no more, but henceforth be content to give thy light in silence.
    Know that not even the stars need to be relit.”

    The Camel and the Arab

    AN ARAB Camel-driver, after completing the loading of his Camel, asked
    him which he would like best, to go up hill or down. The poor beast
    replied, not without a touch of reason: “Why do you ask me? Is it that
    the level way through the desert is closed?”

    The Miller, His Son, and Their Ass

    A MILLER and his son were driving their Ass to a neighboring fair to
    sell him. They had not gone far when they met with a troop of women
    collected round a well, talking and laughing. “Look there,” cried one
    of them, “did you ever see such fellows, to be trudging along the road
    on foot when they might ride?” The old man hearing this, quickly made
    his son mount the Ass, and continued to walk along merrily by his side.
    Presently they came up to a group of old men in earnest debate.
    “There,” said one of them, “it proves what I was a-saying. What respect
    is shown to old age in these days? Do you see that idle lad riding
    while his old father has to walk? Get down, you young scapegrace, and
    let the old man rest his weary limbs.” Upon this the old man made his
    son dismount, and got up himself. In this manner they had not proceeded
    far when they met a company of women and children: “Why, you lazy old
    fellow,” cried several tongues at once, “how can you ride upon the
    beast, while that poor little lad there can hardly keep pace by the
    side of you?” The good-natured Miller immediately took up his son
    behind him. They had now almost reached the town. “Pray, honest
    friend,” said a citizen, “is that Ass your own?” “Yes,” replied the old
    man. “O, one would not have thought so,” said the other, “by the way
    you load him. Why, you two fellows are better able to carry the poor
    beast than he you.” “Anything to please you,” said the old man; “we can
    but try.” So, alighting with his son, they tied the legs of the Ass
    together and with the help of a pole endeavored to carry him on their
    shoulders over a bridge near the entrance to the town. This
    entertaining sight brought the people in crowds to laugh at it, till
    the Ass, not liking the noise nor the strange handling that he was
    subject to, broke the cords that bound him and, tumbling off the pole,
    fell into the river. Upon this, the old man, vexed and ashamed, made
    the best of his way home again, convinced that by endeavoring to please
    everybody he had pleased nobody, and lost his Ass in the bargain.

    The Cat and the Mice

    A CERTAIN HOUSE was overrun with Mice. A Cat, discovering this, made
    her way into it and began to catch and eat them one by one. Fearing for
    their lives, the Mice kept themselves close in their holes. The Cat was
    no longer able to get at them and perceived that she must tempt them
    forth by some device. For this purpose she jumped upon a peg, and
    suspending herself from it, pretended to be dead. One of the Mice,
    peeping stealthily out, saw her and said, “Ah, my good madam, even
    though you should turn into a meal-bag, we will not come near you.”

    The Mouse and the Bull

    A BULL was bitten by a Mouse and, angered by the wound, tried to
    capture him. But the Mouse reached his hole in safety. Though the Bull
    dug into the walls with his horns, he tired before he could rout out
    the Mouse, and crouching down, went to sleep outside the hole. The
    Mouse peeped out, crept furtively up his flank, and again biting him,
    retreated to his hole. The Bull rising up, and not knowing what to do,
    was sadly perplexed. At which the Mouse said, “The great do not always
    prevail. There are times when the small and lowly are the strongest to
    do mischief.”

    The Dog and the Cook

    A RICH MAN gave a great feast, to which he invited many friends and
    acquaintances. His Dog availed himself of the occasion to invite a
    stranger Dog, a friend of his, saying, “My master gives a feast, and
    there is always much food remaining; come and sup with me tonight.” The
    Dog thus invited went at the hour appointed, and seeing the
    preparations for so grand an entertainment, said in the joy of his
    heart, “How glad I am that I came! I do not often get such a chance as
    this. I will take care and eat enough to last me both today and
    tomorrow.” While he was congratulating himself and wagging his tail to
    convey his pleasure to his friend, the Cook saw him moving about among
    his dishes and, seizing him by his fore and hind paws, bundled him
    without ceremony out of the window. He fell with force upon the ground
    and limped away, howling dreadfully. His yelling soon attracted other
    street dogs, who came up to him and inquired how he had enjoyed his
    supper. He replied, “Why, to tell you the truth, I drank so much wine
    that I remember nothing. I do not know how I got out of the house.”

    The Thieves and the Cock

    SOME THIEVES broke into a house and found nothing but a Cock, whom they
    stole, and got off as fast as they could. Upon arriving at home they
    prepared to kill the Cock, who thus pleaded for his life: “Pray spare
    me; I am very serviceable to men. I wake them up in the night to their
    work.” “That is the very reason why we must the more kill you,” they
    replied; “for when you wake your neighbors, you entirely put an end to
    our business.”

    The safeguards of virtue are hateful to those with evil intentions.

    The Dancing Monkeys

    A PRINCE had some Monkeys trained to dance. Being naturally great
    mimics of men’s actions, they showed themselves most apt pupils, and
    when arrayed in their rich clothes and masks, they danced as well as
    any of the courtiers. The spectacle was often repeated with great
    applause, till on one occasion a courtier, bent on mischief, took from
    his pocket a handful of nuts and threw them upon the stage. The Monkeys
    at the sight of the nuts forgot their dancing and became (as indeed
    they were) Monkeys instead of actors. Pulling off their masks and
    tearing their robes, they fought with one another for the nuts. The
    dancing spectacle thus came to an end amidst the laughter and ridicule
    of the audience.

    The Farmer and the Fox

    A FARMER, who bore a grudge against a Fox for robbing his poultry yard,
    caught him at last, and being determined to take an ample revenge, tied
    some rope well soaked in oil to his tail, and set it on fire. The Fox
    by a strange fatality rushed to the fields of the Farmer who had
    captured him. It was the time of the wheat harvest; but the Farmer
    reaped nothing that year and returned home grieving sorely.

    The Traveler and Fortune

    A TRAVELER wearied from a long journey lay down, overcome with fatigue,
    on the very brink of a deep well. Just as he was about to fall into the
    water, Dame Fortune, it is said, appeared to him and waking him from
    his slumber thus addressed him: “Good Sir, pray wake up: for if you
    fall into the well, the blame will be thrown on me, and I shall get an
    ill name among mortals; for I find that men are sure to impute their
    calamities to me, however much by their own folly they have really
    brought them on themselves.”

    Everyone is more or less master of his own fate.

    The Seagull and the Kite

    A SEAGULL having bolted down too large a fish, burst its deep
    gullet-bag and lay down on the shore to die. A Kite saw him and
    exclaimed: “You richly deserve your fate; for a bird of the air has no
    business to seek its food from the sea.”

    Every man should be content to mind his own business.

    The Lion, the Bear, and the Fox

    A LION and a Bear seized a Kid at the same moment, and fought fiercely
    for its possession. When they had fearfully lacerated each other and
    were faint from the long combat, they lay down exhausted with fatigue.
    A Fox, who had gone round them at a distance several times, saw them
    both stretched on the ground with the Kid lying untouched in the
    middle. He ran in between them, and seizing the Kid scampered off as
    fast as he could. The Lion and the Bear saw him, but not being able to
    get up, said, “Woe be to us, that we should have fought and belabored
    ourselves only to serve the turn of a Fox.”

    It sometimes happens that one man has all the toil, and another all the
    profit.

    The Philosopher, the Ants, and Mercury

    A PHILOSOPHER witnessed from the shore the shipwreck of a vessel, of
    which the crew and passengers were all drowned. He inveighed against
    the injustice of Providence, which would for the sake of one criminal
    perchance sailing in the ship allow so many innocent persons to perish.
    As he was indulging in these reflections, he found himself surrounded
    by a whole army of Ants, near whose nest he was standing. One of them
    climbed up and stung him, and he immediately trampled them all to death
    with his foot. Mercury presented himself, and striking the Philosopher
    with his wand, said, “And are you indeed to make yourself a judge of
    the dealings of Providence, who hast thyself in a similar manner
    treated these poor Ants?”

    The Peasant and the Eagle

    A PEASANT found an Eagle captured in a trap, and much admiring the
    bird, set him free. The Eagle did not prove ungrateful to his
    deliverer, for seeing the Peasant sitting under a wall which was not
    safe, he flew toward him and with his talons snatched a bundle from his
    head. When the Peasant rose in pursuit, the Eagle let the bundle fall
    again. Taking it up, the man returned to the same place, to find that
    the wall under which he had been sitting had fallen to pieces; and he
    marveled at the service rendered him by the Eagle.

    The Fox and the Leopard

    THE FOX and the Leopard disputed which was the more beautiful of the
    two. The Leopard exhibited one by one the various spots which decorated
    his skin. But the Fox, interrupting him, said, “And how much more
    beautiful than you am I, who am decorated, not in body, but in mind.”

    The Lion and the Hare

    A LION came across a Hare, who was fast asleep. He was just in the act
    of seizing her, when a fine young Hart trotted by, and he left the Hare
    to follow him. The Hare, scared by the noise, awoke and scudded away.
    The Lion was unable after a long chase to catch the Hart, and returned
    to feed upon the Hare. On finding that the Hare also had run off, he
    said, “I am rightly served, for having let go of the food that I had in
    my hand for the chance of obtaining more.”

    The Image of Mercury and the Carpenter

    A VERY POOR MAN, a Carpenter by trade, had a wooden image of Mercury,
    before which he made offerings day by day, and begged the idol to make
    him rich, but in spite of his entreaties he became poorer and poorer.
    At last, being very angry, he took his image down from its pedestal and
    dashed it against the wall. When its head was knocked off, out came a
    stream of gold, which the Carpenter quickly picked up and said, “Well,
    I think thou art altogether contradictory and unreasonable; for when I
    paid you honour, I reaped no benefits: but now that I maltreat you I am
    loaded with an abundance of riches.”

    The Lion, the Fox, and the Ass

    THE LION, the Fox and the Ass entered into an agreement to assist each
    other in the chase. Having secured a large booty, the Lion on their
    return from the forest asked the Ass to allot his due portion to each
    of the three partners in the treaty. The Ass carefully divided the
    spoil into three equal shares and modestly requested the two others to
    make the first choice. The Lion, bursting out into a great rage,
    devoured the Ass. Then he requested the Fox to do him the favour to
    make a division. The Fox accumulated all that they had killed into one
    large heap and left to himself the smallest possible morsel. The Lion
    said, “Who has taught you, my very excellent fellow, the art of
    division? You are perfect to a fraction.” He replied, “I learned it
    from the Ass, by witnessing his fate.”

    Happy is the man who learns from the misfortunes of others.

    The Bull and the Goat

    A BULL, escaping from a Lion, hid in a cave which some shepherds had
    recently occupied. As soon as he entered, a He-Goat left in the cave
    sharply attacked him with his horns. The Bull quietly addressed him:
    “Butt away as much as you will. I have no fear of you, but of the Lion.
    Let that monster go away and I will soon let you know what is the
    respective strength of a Goat and a Bull.”

    It shows an evil disposition to take advantage of a friend in distress.

    The Bald Knight

    A BALD KNIGHT, who wore a wig, went out to hunt. A sudden puff of wind
    blew off his hat and wig, at which a loud laugh rang forth from his
    companions. He pulled up his horse, and with great glee joined in the
    joke by saying, “What a marvel it is that hairs which are not mine
    should fly from me, when they have forsaken even the man on whose head
    they grew.”

    The Oaks and Jupiter

    THE OAKS presented a complaint to Jupiter, saying, “We bear for no
    purpose the burden of life, as of all the trees that grow we are the
    most continually in peril of the axe.” Jupiter made answer: “You have
    only to thank yourselves for the misfortunes to which you are exposed:
    for if you did not make such excellent pillars and posts, and prove
    yourselves so serviceable to the carpenters and the farmers, the axe
    would not so frequently be laid to your roots.”

    The Monkeys and Their Mother

    THE MONKEY, it is said, has two young ones at each birth. The Mother
    fondles one and nurtures it with the greatest affection and care, but
    hates and neglects the other. It happened once that the young one which
    was caressed and loved was smothered by the too great affection of the
    Mother, while the despised one was nurtured and reared in spite of the
    neglect to which it was exposed.

    The best intentions will not always ensure success.

    The Hare and the Hound

    A HOUND started a Hare from his lair, but after a long run, gave up the
    chase. A goat-herd seeing him stop, mocked him, saying “The little one
    is the best runner of the two.” The Hound replied, “You do not see the
    difference between us: I was only running for a dinner, but he for his
    life.”

    The Shepherd and the Dog

    A SHEPHERD penning his sheep in the fold for the night was about to
    shut up a wolf with them, when his Dog perceiving the wolf said,
    “Master, how can you expect the sheep to be safe if you admit a wolf
    into the fold?”

    The Oak and the Woodcutters

    THE WOODCUTTER cut down a Mountain Oak and split it in pieces, making
    wedges of its own branches for dividing the trunk. The Oak said with a
    sigh, “I do not care about the blows of the axe aimed at my roots, but
    I do grieve at being torn in pieces by these wedges made from my own
    branches.”

    Misfortunes springing from ourselves are the hardest to bear.

    The Wasp and the Snake

    A WASP seated himself upon the head of a Snake and, striking him
    unceasingly with his stings, wounded him to death. The Snake, being in
    great torment and not knowing how to rid himself of his enemy, saw a
    wagon heavily laden with wood, and went and purposely placed his head
    under the wheels, saying, “At least my enemy and I shall perish
    together.”

    The Peacock and the Crane

    A PEACOCK spreading its gorgeous tail mocked a Crane that passed by,
    ridiculing the ashen hue of its plumage and saying, “I am robed, like a
    king, in gold and purple and all the colors of the rainbow; while you
    have not a bit of color on your wings.” “True,” replied the Crane; “but
    I soar to the heights of heaven and lift up my voice to the stars,
    while you walk below, like a cock, among the birds of the dunghill.”

    Fine feathers don’t make fine birds.

    The Hen and the Golden Eggs

    A COTTAGER and his wife had a Hen that laid a golden egg every day.
    They supposed that the Hen must contain a great lump of gold in its
    inside, and in order to get the gold they killed it. Having done so,
    they found to their surprise that the Hen differed in no respect from
    their other hens. The foolish pair, thus hoping to become rich all at
    once, deprived themselves of the gain of which they were assured day by
    day.

    The Ass and the Frogs

    AN ASS, carrying a load of wood, passed through a pond. As he was
    crossing through the water he lost his footing, stumbled and fell, and
    not being able to rise on account of his load, groaned heavily. Some
    Frogs frequenting the pool heard his lamentation, and said, “What would
    you do if you had to live here always as we do, when you make such a
    fuss about a mere fall into the water?”

    Men often bear little grievances with less courage than they do large
    misfortunes.

    The Crow and the Raven

    A CROW was jealous of the Raven, because he was considered a bird of
    good omen and always attracted the attention of men, who noted by his
    flight the good or evil course of future events. Seeing some travelers
    approaching, the Crow flew up into a tree, and perching herself on one
    of the branches, cawed as loudly as she could. The travelers turned
    towards the sound and wondered what it foreboded, when one of them said
    to his companion, “Let us proceed on our journey, my friend, for it is
    only the caw of a crow, and her cry, you know, is no omen.”

    Those who assume a character which does not belong to them, only make
    themselves ridiculous.

    The Trees and the Axe

    A MAN came into a forest and asked the Trees to provide him a handle
    for his axe. The Trees consented to his request and gave him a young
    ash-tree. No sooner had the man fitted a new handle to his axe from it,
    than he began to use it and quickly felled with his strokes the noblest
    giants of the forest. An old oak, lamenting when too late the
    destruction of his companions, said to a neighboring cedar, “The first
    step has lost us all. If we had not given up the rights of the ash, we
    might yet have retained our own privileges and have stood for ages.”

    The Wolves and the Sheepdogs

    THE WOLVES thus addressed the Sheepdogs: “Why should you, who are like
    us in so many things, not be entirely of one mind with us, and live
    with us as brothers should? We differ from you in one point only. We
    live in freedom, but you bow down to and slave for men, who in return
    for your services flog you with whips and put collars on your necks.
    They make you also guard their sheep, and while they eat the mutton
    throw only the bones to you. If you will be persuaded by us, you will
    give us the sheep, and we will enjoy them in common, till we all are
    surfeited.” The Dogs listened favourably to these proposals, and,
    entering the den of the Wolves, they were set upon and torn to pieces.

    The Bull, the Lioness, and the Wild-Boar Hunter

    A BULL finding a lion’s cub asleep gored him to death with his horns.
    The Lioness came up, and bitterly lamented the death of her whelp. A
    wild-boar Hunter, seeing her distress, stood at a distance and said to
    her, “Think how many men there are who have reason to lament the loss
    of their children, whose deaths have been caused by you.”

    The Bowman and Lion

    A VERY SKILLFUL BOWMAN went to the mountains in search of game, but all
    the beasts of the forest fled at his approach. The Lion alone
    challenged him to combat. The Bowman immediately shot out an arrow and
    said to the Lion: “I send thee my messenger, that from him thou mayest
    learn what I myself shall be when I assail thee.” The wounded Lion
    rushed away in great fear, and when a Fox who had seen it all happen
    told him to be of good courage and not to back off at the first attack
    he replied: “You counsel me in vain; for if he sends so fearful a
    messenger, how shall I abide the attack of the man himself?”

    Be on guard against men who can strike from a distance.

    The Camel

    WHEN MAN first saw the Camel, he was so frightened at his vast size
    that he ran away. After a time, perceiving the meekness and gentleness
    of the beast’s temper, he summoned courage enough to approach him. Soon
    afterwards, observing that he was an animal altogether deficient in
    spirit, he assumed such boldness as to put a bridle in his mouth, and
    to let a child drive him.

    Use serves to overcome dread.

    The Crab and the Fox

    A CRAB, forsaking the seashore, chose a neighboring green meadow as its
    feeding ground. A Fox came across him, and being very hungry ate him
    up. Just as he was on the point of being eaten, the Crab said, “I well
    deserve my fate, for what business had I on the land, when by my nature
    and habits I am only adapted for the sea?”

    Contentment with our lot is an element of happiness.

    The Ass and the Old Shepherd

    A SHEPHERD, watching his Ass feeding in a meadow, was alarmed all of a
    sudden by the cries of the enemy. He appealed to the Ass to fly with
    him, lest they should both be captured, but the animal lazily replied,
    “Why should I, pray? Do you think it likely the conqueror will place on
    me two sets of panniers?” “No,” rejoined the Shepherd. “Then,” said the
    Ass, “as long as I carry the panniers, what matters it to me whom I
    serve?”

    In a change of government the poor change nothing beyond the name of
    their master.

    The Fox and the Hedgehog

    A FOX swimming across a rapid river was carried by the force of the
    current into a very deep ravine, where he lay for a long time very much
    bruised, sick, and unable to move. A swarm of hungry blood-sucking
    flies settled upon him. A Hedgehog, passing by, saw his anguish and
    inquired if he should drive away the flies that were tormenting him.
    “By no means,” replied the Fox; “pray do not molest them.” “How is
    this?” said the Hedgehog; “do you not want to be rid of them?” “No,”
    returned the Fox, “for these flies which you see are full of blood, and
    sting me but little, and if you rid me of these which are already
    satiated, others more hungry will come in their place, and will drink
    up all the blood I have left.”

    The Woman and Her Hen

    A WOMAN possessed a Hen that gave her an egg every day. She often
    pondered how she might obtain two eggs daily instead of one, and at
    last, to gain her purpose, determined to give the Hen a double
    allowance of barley. From that day the Hen became fat and sleek, and
    never once laid another egg.

    The Kites and the Swans

    TEE KITES of olden times, as well as the Swans, had the privilege of
    song. But having heard the neigh of the horse, they were so enchanted
    with the sound, that they tried to imitate it; and, in trying to neigh,
    they forgot how to sing.

    The desire for imaginary benefits often involves the loss of present
    blessings.

    The Dog and the Hare

    A HOUND having started a Hare on the hillside pursued her for some
    distance, at one time biting her with his teeth as if he would take her
    life, and at another fawning upon her, as if in play with another dog.
    The Hare said to him, “I wish you would act sincerely by me, and show
    yourself in your true colors. If you are a friend, why do you bite me
    so hard? If an enemy, why do you fawn on me?”

    No one can be a friend if you know not whether to trust or distrust
    him.

    The Hares and the Foxes

    THE HARES waged war with the Eagles, and called upon the Foxes to help
    them. They replied, “We would willingly have helped you, if we had not
    known who you were, and with whom you were fighting.”

    Count the cost before you commit yourselves.

    The Bull and the Calf

    A BULL was striving with all his might to squeeze himself through a
    narrow passage which led to his stall. A young Calf came up, and
    offered to go before and show him the way by which he could manage to
    pass. “Save yourself the trouble,” said the Bull; “I knew that way long
    before you were born.”

    The Stag, the Wolf, and the Sheep

    A STAG asked a Sheep to lend him a measure of wheat, and said that the
    Wolf would be his surety. The Sheep, fearing some fraud was intended,
    excused herself, saying, “The Wolf is accustomed to seize what he wants
    and to run off; and you, too, can quickly outstrip me in your rapid
    flight. How then shall I be able to find you, when the day of payment
    comes?”

    Two blacks do not make one white.

    The Eagle, the Cat, and the Wild Sow

    AN EAGLE made her nest at the top of a lofty oak; a Cat, having found a
    convenient hole, moved into the middle of the trunk; and a Wild Sow,
    with her young, took shelter in a hollow at its foot. The Cat cunningly
    resolved to destroy this chance-made colony. To carry out her design,
    she climbed to the nest of the Eagle, and said, “Destruction is
    preparing for you, and for me too, unfortunately. The Wild Sow, whom
    you see daily digging up the earth, wishes to uproot the oak, so she
    may on its fall seize our families as food for her young.” Having thus
    frightened the Eagle out of her senses, she crept down to the cave of
    the Sow, and said, “Your children are in great danger; for as soon as
    you go out with your litter to find food, the Eagle is prepared to
    pounce upon one of your little pigs.” Having instilled these fears into
    the Sow, she went and pretended to hide herself in the hollow of the
    tree. When night came she went forth with silent foot and obtained food
    for herself and her kittens, but feigning to be afraid, she kept a
    lookout all through the day. Meanwhile, the Eagle, full of fear of the
    Sow, sat still on the branches, and the Sow, terrified by the Eagle,
    did not dare to go out from her cave. And thus they both, along with
    their families, perished from hunger, and afforded ample provision for
    the Cat and her kittens.

    The Wolf and the Fox

    AT ONE TIME a very large and strong Wolf was born among the wolves, who
    exceeded all his fellow-wolves in strength, size, and swiftness, so
    that they unanimously decided to call him “Lion.” The Wolf, with a lack
    of sense proportioned to his enormous size, thought that they gave him
    this name in earnest, and, leaving his own race, consorted exclusively
    with the lions. An old sly Fox, seeing this, said, “May I never make
    myself so ridiculous as you do in your pride and self-conceit; for even
    though you have the size of a lion among wolves, in a herd of lions you
    are definitely a wolf.”

    The Mule

    A MULE, frolicsome from lack of work and from too much corn, galloped
    about in a very extravagant manner, and said to himself: “My father
    surely was a high-mettled racer, and I am his own child in speed and
    spirit.” On the next day, being driven a long journey, and feeling very
    wearied, he exclaimed in a disconsolate tone: “I must have made a
    mistake; my father, after all, could have been only an ass.”

    The Prophet

    A WIZARD, sitting in the marketplace, was telling the fortunes of the
    passers-by when a person ran up in great haste, and announced to him
    that the doors of his house had been broken open and that all his goods
    were being stolen. He sighed heavily and hastened away as fast as he
    could run. A neighbor saw him running and said, “Oh! you fellow there!
    you say you can foretell the fortunes of others; how is it you did not
    foresee your own?”

    The Two Frogs

    TWO FROGS were neighbors. One inhabited a deep pond, far removed from
    public view; the other lived in a gully containing little water, and
    traversed by a country road. The Frog that lived in the pond warned his
    friend to change his residence and entreated him to come and live with
    him, saying that he would enjoy greater safety from danger and more
    abundant food. The other refused, saying that he felt it so very hard
    to leave a place to which he had become accustomed. A few days
    afterwards a heavy wagon passed through the gully and crushed him to
    death under its wheels.

    A willful man will have his way to his own hurt.

    The Serpent and the Eagle

    A SERPENT and an Eagle were struggling with each other in deadly
    conflict. The Serpent had the advantage, and was about to strangle the
    bird. A countryman saw them, and running up, loosed the coil of the
    Serpent and let the Eagle go free. The Serpent, irritated at the escape
    of his prey, injected his poison into the drinking horn of the
    countryman. The rustic, ignorant of his danger, was about to drink,
    when the Eagle struck his hand with his wing, and, seizing the drinking
    horn in his talons, carried it aloft.

    The Crow and the Pitcher

    A CROW perishing with thirst saw a pitcher, and hoping to find water,
    flew to it with delight. When he reached it, he discovered to his grief
    that it contained so little water that he could not possibly get at it.
    He tried everything he could think of to reach the water, but all his
    efforts were in vain. At last he collected as many stones as he could
    carry and dropped them one by one with his beak into the pitcher, until
    he brought the water within his reach and thus saved his life.

    Necessity is the mother of invention.

    The Thief and the Innkeeper

    A THIEF hired a room in a tavern and stayed a while in the hope of
    stealing something which should enable him to pay his reckoning. When
    he had waited some days in vain, he saw the Innkeeper dressed in a new
    and handsome coat and sitting before his door. The Thief sat down
    beside him and talked with him. As the conversation began to flag, the
    Thief yawned terribly and at the same time howled like a wolf. The
    Innkeeper said, “Why do you howl so fearfully?” “I will tell you,” said
    the Thief, “but first let me ask you to hold my clothes, or I shall
    tear them to pieces. I know not, sir, when I got this habit of yawning,
    nor whether these attacks of howling were inflicted on me as a judgment
    for my crimes, or for any other cause; but this I do know, that when I
    yawn for the third time, I actually turn into a wolf and attack men.”
    With this speech he commenced a second fit of yawning and again howled
    like a wolf, as he had at first. The Innkeeper, hearing his tale and
    believing what he said, became greatly alarmed and, rising from his
    seat, attempted to run away. The Thief laid hold of his coat and
    entreated him to stop, saying, “Pray wait, sir, and hold my clothes, or
    I shall tear them to pieces in my fury, when I turn into a wolf.” At
    the same moment he yawned the third time and set up a terrible howl.
    The Innkeeper, frightened lest he should be attacked, left his new coat
    in the Thief’s hand and ran as fast as he could into the inn for
    safety. The Thief made off with the coat and did not return again to
    the inn.

    Every tale is not to be believed.

    The Hart and the Vine

    A HART, hard pressed in the chase, hid himself beneath the large leaves
    of a Vine. The huntsmen, in their haste, overshot the place of his
    concealment. Supposing all danger to have passed, the Hart began to
    nibble the tendrils of the Vine. One of the huntsmen, attracted by the
    rustling of the leaves, looked back, and seeing the Hart, shot an arrow
    from his bow and struck it. The Hart, at the point of death, groaned:
    “I am rightly served, for I should not have maltreated the Vine that
    saved me.”

    The Gnat and the Lion

    A GNAT came and said to a Lion, “I do not in the least fear you, nor
    are you stronger than I am. For in what does your strength consist? You
    can scratch with your claws and bite with your teeth an a woman in her
    quarrels. I repeat that I am altogether more powerful than you; and if
    you doubt it, let us fight and see who will conquer.” The Gnat, having
    sounded his horn, fastened himself upon the Lion and stung him on the
    nostrils and the parts of the face devoid of hair. While trying to
    crush him, the Lion tore himself with his claws, until he punished
    himself severely. The Gnat thus prevailed over the Lion, and, buzzing
    about in a song of triumph, flew away. But shortly afterwards he became
    entangled in the meshes of a cobweb and was eaten by a spider. He
    greatly lamented his fate, saying, “Woe is me! that I, who can wage war
    successfully with the hugest beasts, should perish myself from this
    spider, the most inconsiderable of insects!”

    The Fox and the Grapes

    A FAMISHED FOX saw some clusters of ripe black grapes hanging from a
    trellised vine. She resorted to all her tricks to get at them, but
    wearied herself in vain, for she could not reach them. At last she
    turned away, hiding her disappointment and saying: “The Grapes are
    sour, and not ripe as I thought.”

    The Walnut-Tree

    A WALNUT TREE standing by the roadside bore an abundant crop of fruit.
    For the sake of the nuts, the passers-by broke its branches with stones
    and sticks. The Walnut-Tree piteously exclaimed, “O wretched me! that
    those whom I cheer with my fruit should repay me with these painful
    requitals!”

    The Kid and the Wolf

    A KID, returning without protection from the pasture, was pursued by a
    Wolf. Seeing he could not escape, he turned round, and said: “I know,
    friend Wolf, that I must be your prey, but before I die I would ask of
    you one favour you will play me a tune to which I may dance.” The Wolf
    complied, and while he was piping and the Kid was dancing, some hounds
    hearing the sound ran up and began chasing the Wolf. Turning to the
    Kid, he said, “It is just what I deserve; for I, who am only a butcher,
    should not have turned piper to please you.”

    The Monkey and the Dolphin

    A SAILOR, bound on a long voyage, took with him a Monkey to amuse him
    while on shipboard. As he sailed off the coast of Greece, a violent
    tempest arose in which the ship was wrecked and he, his Monkey, and all
    the crew were obliged to swim for their lives. A Dolphin saw the Monkey
    contending with the waves, and supposing him to be a man (whom he is
    always said to befriend), came and placed himself under him, to convey
    him on his back in safety to the shore. When the Dolphin arrived with
    his burden in sight of land not far from Athens, he asked the Monkey if
    he were an Athenian. The latter replied that he was, and that he was
    descended from one of the most noble families in that city. The Dolphin
    then inquired if he knew the Piræus (the famous harbor of Athens).
    Supposing that a man was meant, the Monkey answered that he knew him
    very well and that he was an intimate friend. The Dolphin, indignant at
    these falsehoods, dipped the Monkey under the water and drowned him.

    The Horse and the Stag

    AT ONE TIME the Horse had the plain entirely to himself. Then a Stag
    intruded into his domain and shared his pasture. The Horse, desiring to
    revenge himself on the stranger, asked a man if he were willing to help
    him in punishing the Stag. The man replied that if the Horse would
    receive a bit in his mouth and agree to carry him, he would contrive
    effective weapons against the Stag. The Horse consented and allowed the
    man to mount him. From that hour he found that instead of obtaining
    revenge on the Stag, he had enslaved himself to the service of man.

    The Jackdaw and the Doves

    A JACKDAW, seeing some Doves in a cote abundantly provided with food,
    painted himself white and joined them in order to share their plentiful
    maintenance. The Doves, as long as he was silent, supposed him to be
    one of themselves and admitted him to their cote. But when one day he
    forgot himself and began to chatter, they discovered his true character
    and drove him forth, pecking him with their beaks. Failing to obtain
    food among the Doves, he returned to the Jackdaws. They too, not
    recognizing him on account of his color, expelled him from living with
    them. So desiring two ends, he obtained neither.

    The Fox and the Monkey

    A FOX and a Monkey were traveling together on the same road. As they
    journeyed, they passed through a cemetery full of monuments. “All these
    monuments which you see,” said the Monkey, “are erected in honour of my
    ancestors, who were in their day freedmen and citizens of great
    renown.” The Fox replied, “You have chosen a most appropriate subject
    for your falsehoods, as I am sure none of your ancestors will be able
    to contradict you.”

    A false tale often betrays itself.

    The Man and His Wife

    A MAN had a Wife who made herself hated by all the members of his
    household. Wishing to find out if she had the same effect on the
    persons in her father’s house, he made some excuse to send her home on
    a visit to her father. After a short time she returned, and when he
    inquired how she had got on and how the servants had treated her, she
    replied, “The herdsmen and shepherds cast on me looks of aversion.” He
    said, “O Wife, if you were disliked by those who go out early in the
    morning with their flocks and return late in the evening, what must
    have been felt towards you by those with whom you passed the whole
    day!”

    Straws show how the wind blows.

    The Man, the Horse, the Ox, and the Dog

    A HORSE, Ox, and Dog, driven to great straits by the cold, sought
    shelter and protection from Man. He received them kindly, lighted a
    fire, and warmed them. He let the Horse make free with his oats, gave
    the Ox an abundance of hay, and fed the Dog with meat from his own
    table. Grateful for these favours, the animals determined to repay him
    to the best of their ability. For this purpose, they divided the term
    of his life between them, and each endowed one portion of it with the
    qualities which chiefly characterized himself. The Horse chose his
    earliest years and gave them his own attributes: hence every man is in
    his youth impetuous, headstrong, and obstinate in maintaining his own
    opinion. The Ox took under his patronage the next term of life, and
    therefore man in his middle age is fond of work, devoted to labor, and
    resolute to amass wealth and to husband his resources. The end of life
    was reserved for the Dog, wherefore the old man is often snappish,
    irritable, hard to please, and selfish, tolerant only of his own
    household, but averse to strangers and to all who do not administer to
    his comfort or to his necessities.

    The Thief and the Housedog

    A THIEF came in the night to break into a house. He brought with him
    several slices of meat in order to pacify the Housedog, so that he
    would not alarm his master by barking. As the Thief threw him the
    pieces of meat, the Dog said, “If you think to stop my mouth, you will
    be greatly mistaken. This sudden kindness at your hands will only make
    me more watchful, lest under these unexpected favours to myself, you
    have some private ends to accomplish for your own benefit, and for my
    master’s injury.”

    The Apes and the Two Travelers

    TWO MEN, one who always spoke the truth and the other who told nothing
    but lies, were traveling together and by chance came to the land of
    Apes. One of the Apes, who had raised himself to be king, commanded
    them to be seized and brought before him, that he might know what was
    said of him among men. He ordered at the same time that all the Apes be
    arranged in a long row on his right hand and on his left, and that a
    throne be placed for him, as was the custom among men. After these
    preparations he signified that the two men should be brought before
    him, and greeted them with this salutation: “What sort of a king do I
    seem to you to be, O strangers?” The Lying Traveler replied, “You seem
    to me a most mighty king.” “And what is your estimate of those you see
    around me?” “These,” he made answer, “are worthy companions of
    yourself, fit at least to be ambassadors and leaders of armies.” The
    Ape and all his court, gratified with the lie, commanded that a
    handsome present be given to the flatterer. On this the truthful
    Traveler thought to himself, “If so great a reward be given for a lie,
    with what gift may not I be rewarded, if, according to my custom, I
    tell the truth?” The Ape quickly turned to him. “And pray how do I and
    these my friends around me seem to you?” “Thou art,” he said, “a most
    excellent Ape, and all these thy companions after thy example are
    excellent Apes too.” The King of the Apes, enraged at hearing these
    truths, gave him over to the teeth and claws of his companions.

    The Fox and the Lion

    WHEN A FOX who had never yet seen a Lion, fell in with him by chance
    for the first time in the forest, he was so frightened that he nearly
    died with fear. On meeting him for the second time, he was still much
    alarmed, but not to the same extent as at first. On seeing him the
    third time, he so increased in boldness that he went up to him and
    commenced a familiar conversation with him.

    Acquaintance softens prejudices.

    The Weasel and the Mice

    A WEASEL, inactive from age and infirmities, was not able to catch mice
    as he once did. He therefore rolled himself in flour and lay down in a
    dark corner. A Mouse, supposing him to be food, leaped upon him, and
    was instantly caught and squeezed to death. Another perished in a
    similar manner, and then a third, and still others after them. A very
    old Mouse, who had escaped many a trap and snare, observed from a safe
    distance the trick of his crafty foe and said, “Ah! you that lie there,
    may you prosper just in the same proportion as you are what you pretend
    to be!”

    The Boy Bathing

    A BOY bathing in a river was in danger of being drowned. He called out
    to a passing traveler for help, but instead of holding out a helping
    hand, the man stood by unconcernedly, and scolded the boy for his
    imprudence. “Oh, sir!” cried the youth, “pray help me now and scold me
    afterwards.”

    Counsel without help is useless.

    The Peacock and Juno

    THE PEACOCK made complaint to Juno that, while the nightingale pleased
    every ear with his song, he himself no sooner opened his mouth than he
    became a laughingstock to all who heard him. The Goddess, to console
    him, said, “But you far excel in beauty and in size. The splendor of
    the emerald shines in your neck and you unfold a tail gorgeous with
    painted plumage.” “But for what purpose have I,” said the bird, “this
    dumb beauty so long as I am surpassed in song?” “The lot of each,”
    replied Juno, “has been assigned by the will of the Fates—to thee,
    beauty; to the eagle, strength; to the nightingale, song; to the raven,
    favourable, and to the crow, unfavourable auguries. These are all
    contented with the endowments allotted to them.”

    The Wolf and the Shepherd

    A WOLF followed a flock of sheep for a long time and did not attempt to
    injure one of them. The Shepherd at first stood on his guard against
    him, as against an enemy, and kept a strict watch over his movements.
    But when the Wolf, day after day, kept in the company of the sheep and
    did not make the slightest effort to seize them, the Shepherd began to
    look upon him as a guardian of his flock rather than as a plotter of
    evil against it; and when occasion called him one day into the city, he
    left the sheep entirely in his charge. The Wolf, now that he had the
    opportunity, fell upon the sheep, and destroyed the greater part of the
    flock. When the Shepherd returned to find his flock destroyed, he
    exclaimed: “I have been rightly served; why did I trust my sheep to a
    Wolf?”

    The Hares and the Lions

    THE HARES harangued the assembly, and argued that all should be equal.
    The Lions made this reply: “Your words, O Hares! are good; but they
    lack both claws and teeth such as we have.”

    The Seller of Images

    A CERTAIN MAN made a wooden image of Mercury and offered it for sale.
    When no one appeared willing to buy it, in order to attract purchasers,
    he cried out that he had the statue to sell of a benefactor who
    bestowed wealth and helped to heap up riches. One of the bystanders
    said to him, “My good fellow, why do you sell him, being such a one as
    you describe, when you may yourself enjoy the good things he has to
    give?” “Why,” he replied, “I am in need of immediate help, and he is
    wont to give his good gifts very slowly.”

    The Hawk and the Nightingale

    A NIGHTINGALE, sitting aloft upon an oak and singing according to his
    wont, was seen by a Hawk who, being in need of food, swooped down and
    seized him. The Nightingale, about to lose his life, earnestly begged
    the Hawk to let him go, saying that he was not big enough to satisfy
    the hunger of a Hawk who, if he wanted food, ought to pursue the larger
    birds. The Hawk, interrupting him, said: “I should indeed have lost my
    senses if I should let go food ready in my hand, for the sake of
    pursuing birds which are not yet even within sight.”

    The Lark and Her Young Ones

    A LARK had made her nest in the early spring on the young green wheat.
    The brood had almost grown to their full strength and attained the use
    of their wings and the full plumage of their feathers, when the owner
    of the field, looking over his ripe crop, said, “The time has come when
    I must ask all my neighbors to help me with my harvest.” One of the
    young Larks heard his speech and related it to his mother, inquiring of
    her to what place they should move for safety. “There is no occasion to
    move yet, my son,” she replied; “the man who only sends to his friends
    to help him with his harvest is not really in earnest.” The owner of
    the field came again a few days later and saw the wheat shedding the
    grain from excess of ripeness. He said, “I will come myself tomorrow
    with my laborers, and with as many reapers as I can hire, and will get
    in the harvest.” The Lark on hearing these words said to her brood, “It
    is time now to be off, my little ones, for the man is in earnest this
    time; he no longer trusts his friends, but will reap the field
    himself.”

    Self-help is the best help.

    The Dog, the Cock, and the Fox

    A DOG and a Cock being great friends, agreed to travel together. At
    nightfall they took shelter in a thick wood. The Cock flying up,
    perched himself on the branches of a tree, while the Dog found a bed
    beneath in the hollow trunk. When the morning dawned, the Cock, as
    usual, crowed very loudly several times. A Fox heard the sound, and
    wishing to make a breakfast on him, came and stood under the branches,
    saying how earnestly he desired to make the acquaintance of the owner
    of so magnificent a voice. The Cock, suspecting his civilities, said:
    “Sir, I wish you would do me the favour of going around to the hollow
    trunk below me, and waking my porter, so that he may open the door and
    let you in.” When the Fox approached the tree, the Dog sprang out and
    caught him, and tore him to pieces.

    The Geese and the Cranes

    THE GEESE and the Cranes were feeding in the same meadow, when a
    birdcatcher came to ensnare them in his nets. The Cranes, being light
    of wing, fled away at his approach; while the Geese, being slower of
    flight and heavier in their bodies, were captured.

    The Ass and the Wolf

    AN ASS feeding in a meadow saw a Wolf approaching to seize him, and
    immediately pretended to be lame. The Wolf, coming up, inquired the
    cause of his lameness. The Ass replied that passing through a hedge he
    had trod with his foot upon a sharp thorn. He requested that the Wolf
    pull it out, lest when he ate him it should injure his throat. The Wolf
    consented and lifted up the foot, and was giving his whole mind to the
    discovery of the thorn, when the Ass, with his heels, kicked his teeth
    into his mouth and galloped away. The Wolf, being thus fearfully
    mauled, said, “I am rightly served, for why did I attempt the art of
    healing, when my father only taught me the trade of a butcher?”

    The Goat and the Ass

    A MAN once kept a Goat and an Ass. The Goat, envying the Ass on account
    of his greater abundance of food, said, “How shamefully you are
    treated: at one time grinding in the mill, and at another carrying
    heavy burdens;” and he further advised him to pretend to be epileptic
    and fall into a ditch and so obtain rest. The Ass listened to his
    words, and falling into a ditch, was very much bruised. His master,
    sending for a leech, asked his advice. He bade him pour upon the wounds
    the lungs of a Goat. They at once killed the Goat, and so healed the
    Ass.

    The Lion and the Bull

    A LION, greatly desiring to capture a Bull, and yet afraid to attack
    him on account of his great size, resorted to a trick to ensure his
    destruction. He approached the Bull and said, “I have slain a fine
    sheep, my friend; and if you will come home and partake of him with me,
    I shall be delighted to have your company.” The Lion said this in the
    hope that, as the Bull was in the act of reclining to eat, he might
    attack him to advantage, and make his meal on him. The Bull, on
    approaching the Lion’s den, saw the huge spits and giant caldrons, and
    no sign whatever of the sheep, and, without saying a word, quietly took
    his departure. The Lion inquired why he went off so abruptly without a
    word of salutation to his host, who had not given him any cause for
    offense. “I have reasons enough,” said the Bull. “I see no indication
    whatever of your having slaughtered a sheep, while I do see very
    plainly every preparation for your dining on a bull.”

    The Fox and the Mask

    A FOX entered the house of an actor and, rummaging through all his
    properties, came upon a Mask, an admirable imitation of a human head.
    He placed his paws on it and said, “What a beautiful head! Yet it is of
    no value, as it entirely lacks brains.”

    The Grasshopper and the Owl

    AN OWL, accustomed to feed at night and to sleep during the day, was
    greatly disturbed by the noise of a Grasshopper and earnestly besought
    her to stop chirping. The Grasshopper refused to desist, and chirped
    louder and louder the more the Owl entreated. When she saw that she
    could get no redress and that her words were despised, the Owl attacked
    the chatterer by a stratagem. “Since I cannot sleep,” she said, “on
    account of your song which, believe me, is sweet as the lyre of Apollo,
    I shall indulge myself in drinking some nectar which Pallas lately gave
    me. If you do not dislike it, come to me and we will drink it
    together.” The Grasshopper, who was thirsty, and pleased with the
    praise of her voice, eagerly flew up. The Owl came forth from her
    hollow, seized her, and put her to death.

    The Fowler and the Viper

    A FOWLER, taking his bird-lime and his twigs, went out to catch birds.
    Seeing a thrush sitting upon a tree, he wished to take it, and fitting
    his twigs to a proper length, watched intently, having his whole
    thoughts directed towards the sky. While thus looking upwards, he
    unknowingly trod upon a Viper asleep just before his feet. The Viper,
    turning about, stung him, and falling into a swoon, the man said to
    himself, “Woe is me! that while I purposed to hunt another, I am myself
    fallen unawares into the snares of death.”

    The Horse and the Ass

    A HORSE, proud of his fine trappings, met an Ass on the highway. The
    Ass, being heavily laden, moved slowly out of the way. “Hardly,” said
    the Horse, “can I resist kicking you with my heels.” The Ass held his
    peace, and made only a silent appeal to the justice of the gods. Not
    long afterwards the Horse, having become broken-winded, was sent by his
    owner to the farm. The Ass, seeing him drawing a dungcart, thus derided
    him: “Where, O boaster, are now all thy gay trappings, thou who are
    thyself reduced to the condition you so lately treated with contempt?”

    The Lion and the Three Bulls

    THREE BULLS for a long time pastured together. A Lion lay in ambush in
    the hope of making them his prey, but was afraid to attack them while
    they kept together. Having at last by guileful speeches succeeded in
    separating them, he attacked them without fear as they fed alone, and
    feasted on them one by one at his own leisure.

    Union is strength.

    The Wolf and the Goat

    A WOLF saw a Goat feeding at the summit of a steep precipice, where he
    had no chance of reaching her. He called to her and earnestly begged
    her to come lower down, lest she fall by some mishap; and he added that
    the meadows lay where he was standing, and that the herbage was most
    tender. She replied, “No, my friend, it is not for the pasture that you
    invite me, but for yourself, who are in want of food.”

    The Fly and the Draught-Mule

    A FLY sat on the axle-tree of a chariot, and addressing the
    Draught-Mule said, “How slow you are! Why do you not go faster? See if
    I do not prick your neck with my sting.” The Draught-Mule replied, “I
    do not heed your threats; I only care for him who sits above you, and
    who quickens my pace with his whip, or holds me back with the reins.
    Away, therefore, with your insolence, for I know well when to go fast,
    and when to go slow.”

    The Fishermen

    SOME FISHERMEN were out trawling their nets. Perceiving them to be very
    heavy, they danced about for joy and supposed that they had taken a
    large catch. When they had dragged the nets to the shore they found but
    few fish: the nets were full of sand and stones, and the men were
    beyond measure cast down so much at the disappointment which had
    befallen them, but because they had formed such very different
    expectations. One of their company, an old man, said, “Let us cease
    lamenting, my mates, for, as it seems to me, sorrow is always the twin
    sister of joy; and it was only to be looked for that we, who just now
    were over-rejoiced, should next have something to make us sad.”

    The Town Mouse and the Country Mouse

    A COUNTRY MOUSE invited a Town Mouse, an intimate friend, to pay him a
    visit and partake of his country fare. As they were on the bare
    plowlands, eating there wheat-stocks and roots pulled up from the
    hedgerow, the Town Mouse said to his friend, “You live here the life of
    the ants, while in my house is the horn of plenty. I am surrounded by
    every luxury, and if you will come with me, as I wish you would, you
    shall have an ample share of my dainties.” The Country Mouse was easily
    persuaded, and returned to town with his friend. On his arrival, the
    Town Mouse placed before him bread, barley, beans, dried figs, honey,
    raisins, and, last of all, brought a dainty piece of cheese from a
    basket. The Country Mouse, being much delighted at the sight of such
    good cheer, expressed his satisfaction in warm terms and lamented his
    own hard fate. Just as they were beginning to eat, someone opened the
    door, and they both ran off squeaking, as fast as they could, to a hole
    so narrow that two could only find room in it by squeezing. They had
    scarcely begun their repast again when someone else entered to take
    something out of a cupboard, whereupon the two Mice, more frightened
    than before, ran away and hid themselves. At last the Country Mouse,
    almost famished, said to his friend: “Although you have prepared for me
    so dainty a feast, I must leave you to enjoy it by yourself. It is
    surrounded by too many dangers to please me. I prefer my bare plowlands
    and roots from the hedgerow, where I can live in safety, and without
    fear.”

    The Wolf, the Fox, and the Ape

    A WOLF accused a Fox of theft, but the Fox entirely denied the charge.
    An Ape undertook to adjudge the matter between them. When each had
    fully stated his case the Ape announced this sentence: “I do not think
    you, Wolf, ever lost what you claim; and I do believe you, Fox, to have
    stolen what you so stoutly deny.”

    The dishonest, if they act honestly, get no credit.

    The Wasps, the Partridges, and the Farmer

    THE WASPS and the Partridges, overcome with thirst, came to a Farmer
    and besought him to give them some water to drink. They promised amply
    to repay him the favour which they asked. The Partridges declared that
    they would dig around his vines and make them produce finer grapes. The
    Wasps said that they would keep guard and drive off thieves with their
    stings. But the Farmer interrupted them, saying: “I have already two
    oxen, who, without making any promises, do all these things. It is
    surely better for me to give the water to them than to you.”

    The Brother and the Sister

    A FATHER had one son and one daughter, the former remarkable for his
    good looks, the latter for her extraordinary ugliness. While they were
    playing one day as children, they happened by chance to look together
    into a mirror that was placed on their mother’s chair. The boy
    congratulated himself on his good looks; the girl grew angry, and could
    not bear the self-praises of her Brother, interpreting all he said (and
    how could she do otherwise?) into reflection on herself. She ran off to
    her father, to be avenged on her Brother, and spitefully accused him of
    having, as a boy, made use of that which belonged only to girls. The
    father embraced them both, and bestowing his kisses and affection
    impartially on each, said, “I wish you both would look into the mirror
    every day: you, my son, that you may not spoil your beauty by evil
    conduct; and you, my daughter, that you may make up for your lack of
    beauty by your virtues.”

    The Dogs and the Fox

    SOME DOGS, finding the skin of a lion, began to tear it in pieces with
    their teeth. A Fox, seeing them, said, “If this lion were alive, you
    would soon find out that his claws were stronger than your teeth.”

    It is easy to kick a man that is down.

    The Blind Man and the Whelp

    A BLIND MAN was accustomed to distinguishing different animals by
    touching them with his hands. The whelp of a Wolf was brought him, with
    a request that he would feel it, and say what it was. He felt it, and
    being in doubt, said: “I do not quite know whether it is the cub of a
    Fox, or the whelp of a Wolf, but this I know full well. It would not be
    safe to admit him to the sheepfold.”

    Evil tendencies are shown in early life.

    The Cobbler Turned Doctor

    A COBBLER unable to make a living by his trade and made desperate by
    poverty, began to practice medicine in a town in which he was not
    known. He sold a drug, pretending that it was an antidote to all
    poisons, and obtained a great name for himself by long-winded puffs and
    advertisements. When the Cobbler happened to fall sick himself of a
    serious illness, the Governor of the town determined to test his skill.
    For this purpose he called for a cup, and while filling it with water,
    pretended to mix poison with the Cobbler’s antidote, commanding him to
    drink it on the promise of a reward. The Cobbler, under the fear of
    death, confessed that he had no knowledge of medicine, and was only
    made famous by the stupid clamors of the crowd. The Governor then
    called a public assembly and addressed the citizens: “Of what folly
    have you been guilty? You have not hesitated to entrust your heads to a
    man, whom no one could employ to make even the shoes for their feet.”

    The Wolf and the Horse

    A WOLF coming out of a field of oats met a Horse and thus addressed
    him: “I would advise you to go into that field. It is full of fine
    oats, which I have left untouched for you, as you are a friend whom I
    would love to hear enjoying good eating.” The Horse replied, “If oats
    had been the food of wolves, you would never have indulged your ears at
    the cost of your belly.”

    Men of evil reputation, when they perform a good deed, fail to get
    credit for it.

    The Two Men Who Were Enemies

    TWO MEN, deadly enemies to each other, were sailing in the same vessel.
    Determined to keep as far apart as possible, the one seated himself in
    the stem, and the other in the prow of the ship. A violent storm arose,
    and with the vessel in great danger of sinking, the one in the stern
    inquired of the pilot which of the two ends of the ship would go down
    first. On his replying that he supposed it would be the prow, the Man
    said, “Death would not be grievous to me, if I could only see my Enemy
    die before me.”

    The Gamecocks and the Partridge

    A MAN had two Gamecocks in his poultry-yard. One day by chance he found
    a tame Partridge for sale. He purchased it and brought it home to be
    reared with his Gamecocks. When the Partridge was put into the
    poultry-yard, they struck at it and followed it about, so that the
    Partridge became grievously troubled and supposed that he was thus
    evilly treated because he was a stranger. Not long afterwards he saw
    the Cocks fighting together and not separating before one had well
    beaten the other. He then said to himself, “I shall no longer distress
    myself at being struck at by these Gamecocks, when I see that they
    cannot even refrain from quarreling with each other.”

    The Fox and the Lion

    A FOX saw a Lion confined in a cage, and standing near him, bitterly
    reviled him. The Lion said to the Fox, “It is not thou who revilest me;
    but this mischance which has befallen me.”

    The Quack Frog

    A FROG once upon a time came forth from his home in the marsh and
    proclaimed to all the beasts that he was a learned physician, skilled
    in the use of drugs and able to heal all diseases. A Fox asked him,
    “How can you pretend to prescribe for others, when you are unable to
    heal your own lame gait and wrinkled skin?”

    The Lion, the Wolf, and the Fox

    A LION, growing old, lay sick in his cave. All the beasts came to visit
    their king, except the Fox. The Wolf therefore, thinking that he had a
    capital opportunity, accused the Fox to the Lion of not paying any
    respect to him who had the rule over them all and of not coming to
    visit him. At that very moment the Fox came in and heard these last
    words of the Wolf. The Lion roaring out in a rage against him, the Fox
    sought an opportunity to defend himself and said, “And who of all those
    who have come to you have benefited you so much as I, who have traveled
    from place to place in every direction, and have sought and learnt from
    the physicians the means of healing you?” The Lion commanded him
    immediately to tell him the cure, when he replied, “You must flay a
    wolf alive and wrap his skin yet warm around you.” The Wolf was at once
    taken and flayed; whereon the Fox, turning to him, said with a smile,
    “You should have moved your master not to ill, but to good, will.”

    The Dog’s House

    IN THE WINTERTIME, a Dog curled up in as small a space as possible on
    account of the cold, determined to make himself a house. However when
    the summer returned again, he lay asleep stretched at his full length
    and appeared to himself to be of a great size. Now he considered that
    it would be neither an easy nor a necessary work to make himself such a
    house as would accommodate him.

    The North Wind and the Sun

    THE NORTH WIND and the Sun disputed as to which was the most powerful,
    and agreed that he should be declared the victor who could first strip
    a wayfaring man of his clothes. The North Wind first tried his power
    and blew with all his might, but the keener his blasts, the closer the
    Traveler wrapped his cloak around him, until at last, resigning all
    hope of victory, the Wind called upon the Sun to see what he could do.
    The Sun suddenly shone out with all his warmth. The Traveler no sooner
    felt his genial rays than he took off one garment after another, and at
    last, fairly overcome with heat, undressed and bathed in a stream that
    lay in his path.

    Persuasion is better than Force.

    The Crow and Mercury

    A CROW caught in a snare prayed to Apollo to release him, making a vow
    to offer some frankincense at his shrine. But when rescued from his
    danger, he forgot his promise. Shortly afterwards, again caught in a
    snare, he passed by Apollo and made the same promise to offer
    frankincense to Mercury. Mercury soon appeared and said to him, “O thou
    most base fellow? how can I believe thee, who hast disowned and wronged
    thy former patron?”

    The Fox and the Crane

    A FOX invited a Crane to supper and provided nothing for his
    entertainment but some soup made of pulse, which was poured out into a
    broad flat stone dish. The soup fell out of the long bill of the Crane
    at every mouthful, and his vexation at not being able to eat afforded
    the Fox much amusement. The Crane, in his turn, asked the Fox to sup
    with him, and set before her a flagon with a long narrow mouth, so that
    he could easily insert his neck and enjoy its contents at his leisure.
    The Fox, unable even to taste it, met with a fitting requital, after
    the fashion of her own hospitality.

    The Wolf and the Lion

    ROAMING BY the mountainside at sundown, a Wolf saw his own shadow
    become greatly extended and magnified, and he said to himself, “Why
    should I, being of such an immense size and extending nearly an acre in
    length, be afraid of the Lion? Ought I not to be acknowledged as King
    of all the collected beasts?” While he was indulging in these proud
    thoughts, a Lion fell upon him and killed him. He exclaimed with a too
    late repentance, “Wretched me! this overestimation of myself is the
    cause of my destruction.”

    The Birds, the Beasts, and the Bat

    THE BIRDS waged war with the Beasts, and each were by turns the
    conquerors. A Bat, fearing the uncertain issues of the fight, always
    fought on the side which he felt was the strongest. When peace was
    proclaimed, his deceitful conduct was apparent to both combatants.
    Therefore being condemned by each for his treachery, he was driven
    forth from the light of day, and henceforth concealed himself in dark
    hiding-places, flying always alone and at night.

    The Spendthrift and the Swallow

    A YOUNG MAN, a great spendthrift, had run through all his patrimony and
    had but one good cloak left. One day he happened to see a Swallow,
    which had appeared before its season, skimming along a pool and
    twittering gaily. He supposed that summer had come, and went and sold
    his cloak. Not many days later, winter set in again with renewed frost
    and cold. When he found the unfortunate Swallow lifeless on the ground,
    he said, “Unhappy bird! what have you done? By thus appearing before
    the springtime you have not only killed yourself, but you have wrought
    my destruction also.”

    The Trumpeter Taken Prisoner

    A TRUMPETER, bravely leading on the soldiers, was captured by the
    enemy. He cried out to his captors, “Pray spare me, and do not take my
    life without cause or without inquiry. I have not slain a single man of
    your troop. I have no arms, and carry nothing but this one brass
    trumpet.” “That is the very reason for which you should be put to
    death,” they said; “for, while you do not fight yourself, your trumpet
    stirs all the others to battle.”

    The Owl and the Birds

    AN OWL, in her wisdom, counseled the Birds that when the acorn first
    began to sprout, to pull it all up out of the ground and not allow it
    to grow. She said acorns would produce mistletoe, from which an
    irremediable poison, the bird-lime, would be extracted and by which
    they would be captured. The Owl next advised them to pluck up the seed
    of the flax, which men had sown, as it was a plant which boded no good
    to them. And, lastly, the Owl, seeing an archer approach, predicted
    that this man, being on foot, would contrive darts armed with feathers
    which would fly faster than the wings of the Birds themselves. The
    Birds gave no credence to these warning words, but considered the Owl
    to be beside herself and said that she was mad. But afterwards, finding
    her words were true, they wondered at her knowledge and deemed her to
    be the wisest of birds. Hence it is that when she appears they look to
    her as knowing all things, while she no longer gives them advice, but
    in solitude laments their past folly.

    The Goods and the Ills

    ALL the Goods were once driven out by the Ills from that common share
    which they each had in the affairs of mankind; for the Ills by reason
    of their numbers had prevailed to possess the earth. The Goods wafted
    themselves to heaven and asked for a righteous vengeance on their
    persecutors. They entreated Jupiter that they might no longer be
    associated with the Ills, as they had nothing in common and could not
    live together, but were engaged in unceasing warfare; and that an
    indissoluble law might be laid down for their future protection.
    Jupiter granted their request and decreed that henceforth the Ills
    should visit the earth in company with each other, but that the Goods
    should one by one enter the habitations of men. Hence it arises that
    Ills abound, for they come not one by one, but in troops, and by no
    means singly: while the Goods proceed from Jupiter, and are given, not
    alike to all, but singly, and separately; and one by one to those who
    are able to discern them.

    The Ass in the Lion’s Skin

    AN ASS, having put on the Lion’s skin, roamed about in the forest and
    amused himself by frightening all the foolish animals he met in his
    wanderings. At last coming upon a Fox, he tried to frighten him also,
    but the Fox no sooner heard the sound of his voice than he exclaimed,
    “I might possibly have been frightened myself, if I had not heard your
    bray.”

    The Sparrow and the Hare

    A HARE pounced upon by an eagle sobbed very much and uttered cries like
    a child. A Sparrow upbraided her and said, “Where now is thy remarkable
    swiftness of foot? Why were your feet so slow?” While the Sparrow was
    thus speaking, a hawk suddenly seized him and killed him. The Hare was
    comforted in her death, and expiring said, “Ah! you who so lately, when
    you supposed yourself safe, exulted over my calamity, have now reason
    to deplore a similar misfortune.”

    The Flea and the Ox

    A FLEA thus questioned an Ox: “What ails you, that being so huge and
    strong, you submit to the wrongs you receive from men and slave for
    them day by day, while I, being so small a creature, mercilessly feed
    on their flesh and drink their blood without stint?” The Ox replied: “I
    do not wish to be ungrateful, for I am loved and well cared for by men,
    and they often pat my head and shoulders.” “Woe’s me!” said the flea;
    “this very patting which you like, whenever it happens to me, brings
    with it my inevitable destruction.”

    The Ass and His Purchaser

    A MAN wished to purchase an Ass, and agreed with its owner that he
    should try out the animal before he bought him. He took the Ass home
    and put him in the straw-yard with his other Asses, upon which the new
    animal left all the others and at once joined the one that was most
    idle and the greatest eater of them all. Seeing this, the man put a
    halter on him and led him back to his owner. On being asked how, in so
    short a time, he could have made a trial of him, he answered, “I do not
    need a trial; I know that he will be just the same as the one he chose
    for his companion.”

    A man is known by the company he keeps.

    The Dove and the Crow

    A DOVE shut up in a cage was boasting of the large number of young ones
    which she had hatched. A Crow hearing her, said: “My good friend, cease
    from this unseasonable boasting. The larger the number of your family,
    the greater your cause of sorrow, in seeing them shut up in this
    prison-house.”

    The Man and the Satyr

    A MAN and a Satyr once drank together in token of a bond of alliance
    being formed between them. One very cold wintry day, as they talked,
    the Man put his fingers to his mouth and blew on them. When the Satyr
    asked the reason for this, he told him that he did it to warm his hands
    because they were so cold. Later on in the day they sat down to eat,
    and the food prepared was quite scalding. The Man raised one of the
    dishes a little towards his mouth and blew in it. When the Satyr again
    inquired the reason, he said that he did it to cool the meat, which was
    too hot. “I can no longer consider you as a friend,” said the Satyr, “a
    fellow who with the same breath blows hot and cold.”

    Jupiter, Neptune, Minerva, and Momus

    ACCORDING to an ancient legend, the first man was made by Jupiter, the
    first bull by Neptune, and the first house by Minerva. On the
    completion of their labours, a dispute arose as to which had made the
    most perfect work. They agreed to appoint Momus as judge, and to abide
    by his decision. Momus, however, being very envious of the handicraft
    of each, found fault with all. He first blamed the work of Neptune
    because he had not made the horns of the bull below his eyes, so he
    might better see where to strike. He then condemned the work of
    Jupiter, because he had not placed the heart of man on the outside,
    that everyone might read the thoughts of the evil disposed and take
    precautions against the intended mischief. And, lastly, he inveighed
    against Minerva because she had not contrived iron wheels in the
    foundation of her house, so its inhabitants might more easily remove if
    a neighbor proved unpleasant. Jupiter, indignant at such inveterate
    faultfinding, drove him from his office of judge, and expelled him from
    the mansions of Olympus.

    The Eagle and the Jackdaw

    AN EAGLE, flying down from his perch on a lofty rock, seized upon a
    lamb and carried him aloft in his talons. A Jackdaw, who witnessed the
    capture of the lamb, was stirred with envy and determined to emulate
    the strength and flight of the Eagle. He flew around with a great whir
    of his wings and settled upon a large ram, with the intention of
    carrying him off, but his claws became entangled in the ram’s fleece
    and he was not able to release himself, although he fluttered with his
    feathers as much as he could. The shepherd, seeing what had happened,
    ran up and caught him. He at once clipped the Jackdaw’s wings, and
    taking him home at night, gave him to his children. On their saying,
    “Father, what kind of bird is it?” he replied, “To my certain knowledge
    he is a Daw; but he would like you to think an Eagle.”

    The Eagle and the Fox

    AN EAGLE and a Fox formed an intimate friendship and decided to live
    near each other. The Eagle built her nest in the branches of a tall
    tree, while the Fox crept into the underwood and there produced her
    young. Not long after they had agreed upon this plan, the Eagle, being
    in want of provision for her young ones, swooped down while the Fox was
    out, seized upon one of the little cubs, and feasted herself and her
    brood. The Fox on her return, discovered what had happened, but was
    less grieved for the death of her young than for her inability to
    avenge them. A just retribution, however, quickly fell upon the Eagle.
    While hovering near an altar, on which some villagers were sacrificing
    a goat, she suddenly seized a piece of the flesh, and carried it, along
    with a burning cinder, to her nest. A strong breeze soon fanned the
    spark into a flame, and the eaglets, as yet unfledged and helpless,
    were roasted in their nest and dropped down dead at the bottom of the
    tree. There, in the sight of the Eagle, the Fox gobbled them up.

    The Two Bags

    EVERY MAN, according to an ancient legend, is born into the world with
    two bags suspended from his neck all bag in front full of his
    neighbors’ faults, and a large bag behind filled with his own faults.
    Hence it is that men are quick to see the faults of others, and yet are
    often blind to their own failings.

    The Bitch and Her Whelps

    A BITCH, ready to whelp, earnestly begged a shepherd for a place where
    she might litter. When her request was granted, she besought permission
    to rear her puppies in the same spot. The shepherd again consented. But
    at last the Bitch, protected by the bodyguard of her Whelps, who had
    now grown up and were able to defend themselves, asserted her exclusive
    right to the place and would not permit the shepherd to approach.

    The Stag at the Pool

    A STAG overpowered by heat came to a spring to drink. Seeing his own
    shadow reflected in the water, he greatly admired the size and variety
    of his horns, but felt angry with himself for having such slender and
    weak feet. While he was thus contemplating himself, a Lion appeared at
    the pool and crouched to spring upon him. The Stag immediately took to
    flight, and exerting his utmost speed, as long as the plain was smooth
    and open kept himself easily at a safe distance from the Lion. But
    entering a wood he became entangled by his horns, and the Lion quickly
    came up to him and caught him. When too late, he thus reproached
    himself: “Woe is me! How I have deceived myself! These feet which would
    have saved me I despised, and I gloried in these antlers which have
    proved my destruction.”

    What is most truly valuable is often underrated.

    The Lark Burying Her Father

    THE LARK (according to an ancient legend) was created before the earth
    itself, and when her father died, as there was no earth, she could find
    no place of burial for him. She let him lie uninterred for five days,
    and on the sixth day, not knowing what else to do, she buried him in
    her own head. Hence she obtained her crest, which is popularly said to
    be her father’s grave-hillock.

    Youth’s first duty is reverence to parents.

    The Gnat and the Bull

    A GNAT settled on the horn of a Bull, and sat there a long time. Just
    as he was about to fly off, he made a buzzing noise, and inquired of
    the Bull if he would like him to go. The Bull replied, “I did not know
    you had come, and I shall not miss you when you go away.”

    Some men are of more consequence in their own eyes than in the eyes of
    their neighbors.

    The Monkey and the Camel

    THE BEASTS of the forest gave a splendid entertainment at which the
    Monkey stood up and danced. Having vastly delighted the assembly, he
    sat down amidst universal applause. The Camel, envious of the praises
    bestowed on the Monkey and desiring to divert to himself the favour of
    the guests, proposed to stand up in his turn and dance for their
    amusement. He moved about in so utterly ridiculous a manner that the
    Beasts, in a fit of indignation, set upon him with clubs and drove him
    out of the assembly.

    It is absurd to ape our betters.

    The Dogs and the Hides

    SOME DOGS famished with hunger saw a number of cowhides steeping in a
    river. Not being able to reach them, they agreed to drink up the river,
    but it happened that they burst themselves with drinking long before
    they reached the hides.

    Attempt not impossibilities.

    The Jackdaw and the Fox

    A HALF-FAMISHED JACKDAW seated himself on a fig-tree, which had
    produced some fruit entirely out of season, and waited in the hope that
    the figs would ripen. A Fox seeing him sitting so long and learning the
    reason of his doing so, said to him, “You are indeed, sir, sadly
    deceiving yourself; you are indulging a hope strong enough to cheat
    you, but which will never reward you with enjoyment.”

    Mercury and the Workmen

    A WORKMAN, felling wood by the side of a river, let his axe drop by
    accident into a deep pool. Being thus deprived of the means of his
    livelihood, he sat down on the bank and lamented his hard fate. Mercury
    appeared and demanded the cause of his tears. After he told him his
    misfortune, Mercury plunged into the stream, and, bringing up a golden
    axe, inquired if that were the one he had lost. On his saying that it
    was not his, Mercury disappeared beneath the water a second time,
    returned with a silver axe in his hand, and again asked the Workman if
    it were his. When the Workman said it was not, he dived into the pool
    for the third time and brought up the axe that had been lost. The
    Workman claimed it and expressed his joy at its recovery. Mercury,
    pleased with his honesty, gave him the golden and silver axes in
    addition to his own. The Workman, on his return to his house, related
    to his companions all that had happened. One of them at once resolved
    to try and secure the same good fortune for himself. He ran to the
    river and threw his axe on purpose into the pool at the same place, and
    sat down on the bank to weep. Mercury appeared to him just as he hoped
    he would; and having learned the cause of his grief, plunged into the
    stream and brought up a golden axe, inquiring if he had lost it. The
    Workman seized it greedily, and declared that truly it was the very
    same axe that he had lost. Mercury, displeased at his knavery, not only
    took away the golden axe, but refused to recover for him the axe he had
    thrown into the pool.

    The Peasant and the Apple-Tree

    A PEASANT had in his garden an Apple-Tree which bore no fruit but only
    served as a harbor for the sparrows and grasshoppers. He resolved to
    cut it down, and taking his axe in his hand, made a bold stroke at its
    roots. The grasshoppers and sparrows entreated him not to cut down the
    tree that sheltered them, but to spare it, and they would sing to him
    and lighten his labours. He paid no attention to their request, but
    gave the tree a second and a third blow with his axe. When he reached
    the hollow of the tree, he found a hive full of honey. Having tasted
    the honeycomb, he threw down his axe, and looking on the tree as
    sacred, took great care of it.

    Self-interest alone moves some men.

    The Two Soldiers and the Robber

    TWO SOLDIERS traveling together were set upon by a Robber. The one fled
    away; the other stood his ground and defended himself with his stout
    right hand. The Robber being slain, the timid companion ran up and drew
    his sword, and then, throwing back his traveling cloak said, “I’ll at
    him, and I’ll take care he shall learn whom he has attacked.” On this,
    he who had fought with the Robber made answer, “I only wish that you
    had helped me just now, even if it had been only with those words, for
    I should have been the more encouraged, believing them to be true; but
    now put up your sword in its sheath and hold your equally useless
    tongue, till you can deceive others who do not know you. I, indeed, who
    have experienced with what speed you run away, know right well that no
    dependence can be placed on your valor.”

    The Shepherd and the Sheep

    A SHEPHERD driving his Sheep to a wood, saw an oak of unusual size full
    of acorns, and spreading his cloak under the branches, he climbed up
    into the tree and shook them down. The Sheep eating the acorns
    inadvertently frayed and tore the cloak. When the Shepherd came down
    and saw what was done, he said, “O you most ungrateful creatures! You
    provide wool to make garments for all other men, but you destroy the
    clothes of him who feeds you.”

    The Trees Under the Protection of the Gods

    THE GODS, according to an ancient legend, made choice of certain trees
    to be under their special protection. Jupiter chose the oak, Venus the
    myrtle, Apollo the laurel, Cybele the pine, and Hercules the poplar.
    Minerva, wondering why they had preferred trees not yielding fruit,
    inquired the reason for their choice. Jupiter replied, “It is lest we
    should seem to covet the honour for the fruit.” But said Minerva, “Let
    anyone say what he will the olive is more dear to me on account of its
    fruit.” Then said Jupiter, “My daughter, you are rightly called wise;
    for unless what we do is useful, the glory of it is vain.”

    The Flea and the Wrestler

    A FLEA settled upon the bare foot of a Wrestler and bit him, causing
    the man to call loudly upon Hercules for help. When the Flea a second
    time hopped upon his foot, he groaned and said, “O Hercules! if you
    will not help me against a Flea, how can I hope for your assistance
    against greater antagonists?”

    The Lion and the Fox

    A FOX entered into partnership with a Lion on the pretense of becoming
    his servant. Each undertook his proper duty in accordance with his own
    nature and powers. The Fox discovered and pointed out the prey; the
    Lion sprang on it and seized it. The Fox soon became jealous of the
    Lion carrying off the Lion’s share, and said that he would no longer
    find out the prey, but would capture it on his own account. The next
    day he attempted to snatch a lamb from the fold, but he himself fell
    prey to the huntsmen and hounds.

    Truth and the Traveler

    A WAYFARING MAN, traveling in the desert, met a woman standing alone
    and terribly dejected. He inquired of her, “Who art thou?” “My name is
    Truth,” she replied. “And for what cause,” he asked, “have you left the
    city to dwell alone here in the wilderness?” She made answer, “Because
    in former times, falsehood was with few, but is now with all men.”

    The Manslayer

    A MAN committed a murder, and was pursued by the relations of the man
    whom he murdered. On his reaching the river Nile he saw a Lion on its
    bank and being fearfully afraid, climbed up a tree. He found a serpent
    in the upper branches of the tree, and again being greatly alarmed, he
    threw himself into the river, where a crocodile caught him and ate him.
    Thus the earth, the air, and the water alike refused shelter to a
    murderer.

    The Lion and the Eagle

    AN EAGLE stayed his flight and entreated a Lion to make an alliance
    with him to their mutual advantage. The Lion replied, “I have no
    objection, but you must excuse me for requiring you to find surety for
    your good faith, for how can I trust anyone as a friend who is able to
    fly away from his bargain whenever he pleases?”

    Try before you trust.

    The Ass and His Driver

    AN ASS, being driven along a high road, suddenly started off and bolted
    to the brink of a deep precipice. While he was in the act of throwing
    himself over, his owner seized him by the tail, endeavoring to pull him
    back. When the Ass persisted in his effort, the man let him go and
    said, “Conquer, but conquer to your cost.”

    The Thrush and the Fowler

    A THRUSH was feeding on a myrtle-tree and did not move from it because
    its berries were so delicious. A Fowler observed her staying so long in
    one spot, and having well bird-limed his reeds, caught her. The Thrush,
    being at the point of death, exclaimed, “O foolish creature that I am!
    For the sake of a little pleasant food I have deprived myself of my
    life.”

    The Mother and the Wolf

    A FAMISHED WOLF was prowling about in the morning in search of food. As
    he passed the door of a cottage built in the forest, he heard a Mother
    say to her child, “Be quiet, or I will throw you out of the window, and
    the Wolf shall eat you.” The Wolf sat all day waiting at the door. In
    the evening he heard the same woman fondling her child and saying: “You
    are quiet now, and if the Wolf should come, we will kill him.” The
    Wolf, hearing these words, went home, gasping with cold and hunger.
    When he reached his den, Mistress Wolf inquired of him why he returned
    wearied and supperless, so contrary to his wont. He replied: “Why,
    forsooth! use I gave credence to the words of a woman!”

    The Hen and the Swallow

    A HEN finding the eggs of a viper and carefully keeping them warm,
    nourished them into life. A Swallow, observing what she had done, said,
    “You silly creature! why have you hatched these vipers which, when they
    shall have grown, will inflict injury on all, beginning with yourself?”

    The Rose and the Amaranth

    AN AMARANTH planted in a garden near a Rose-Tree, thus addressed it:
    “What a lovely flower is the Rose, a favourite alike with Gods and with
    men. I envy you your beauty and your perfume.” The Rose replied, “I
    indeed, dear Amaranth, flourish but for a brief season! If no cruel
    hand pluck me from my stem, yet I must perish by an early doom. But
    thou art immortal and dost never fade, but bloomest for ever in renewed
    youth.”

    The Travelers and the Plane-Tree

    TWO TRAVELERS, worn out by the heat of the summer’s sun, laid
    themselves down at noon under the widespreading branches of a
    Plane-Tree. As they rested under its shade, one of the Travelers said
    to the other, “What a singularly useless tree is the Plane! It bears no
    fruit, and is not of the least service to man.” The Plane-Tree,
    interrupting him, said, “You ungrateful fellows! Do you, while
    receiving benefits from me and resting under my shade, dare to describe
    me as useless, and unprofitable?”

    Some men underrate their best blessings.

    The Ass and the Horse

    AN ASS besought a Horse to spare him a small portion of his feed.
    “Yes,” said the Horse; “if any remains out of what I am now eating I
    will give it you for the sake of my own superior dignity, and if you
    will come when I reach my own stall in the evening, I will give you a
    little sack full of barley.” The Ass replied, “Thank you. But I can’t
    think that you, who refuse me a little matter now, will by and by
    confer on me a greater benefit.”

    The Crow and the Sheep

    A TROUBLESOME CROW seated herself on the back of a Sheep. The Sheep,
    much against his will, carried her backward and forward for a long
    time, and at last said, “If you had treated a dog in this way, you
    would have had your deserts from his sharp teeth.” To this the Crow
    replied, “I despise the weak and yield to the strong. I know whom I may
    bully and whom I must flatter; and I thus prolong my life to a good old
    age.”

    The Fox and the Bramble

    A FOX was mounting a hedge when he lost his footing and caught hold of
    a Bramble to save himself. Having pricked and grievously torn the soles
    of his feet, he accused the Bramble because, when he had fled to her
    for assistance, she had used him worse than the hedge itself. The
    Bramble, interrupting him, said, “But you really must have been out of
    your senses to fasten yourself on me, who am myself always accustomed
    to fasten upon others.”

    The Ass and the Charger

    AN ASS congratulated a Horse on being so ungrudgingly and carefully
    provided for, while he himself had scarcely enough to eat and not even
    that without hard work. But when war broke out, a heavily armed soldier
    mounted the Horse, and riding him to the charge, rushed into the very
    midst of the enemy. The Horse was wounded and fell dead on the
    battlefield. Then the Ass, seeing all these things, changed his mind,
    and commiserated the Horse.

    The Lion, Jupiter, and the Elephant

    THE LION wearied Jupiter with his frequent complaints. “It is true, O
    Jupiter!” he said, “that I am gigantic in strength, handsome in shape,
    and powerful in attack. I have jaws well provided with teeth, and feet
    furnished with claws, and I lord it over all the beasts of the forest,
    and what a disgrace it is, that being such as I am, I should be
    frightened by the crowing of a cock.” Jupiter replied, “Why do you
    blame me without a cause? I have given you all the attributes which I
    possess myself, and your courage never fails you except in this one
    instance.” On hearing this the Lion groaned and lamented very much and,
    reproaching himself with his cowardice, wished that he might die. As
    these thoughts passed through his mind, he met an Elephant and came
    close to hold a conversation with him. After a time he observed that
    the Elephant shook his ears very often, and he inquired what was the
    matter and why his ears moved with such a tremor every now and then.
    Just at that moment a Gnat settled on the head of the Elephant, and he
    replied, “Do you see that little buzzing insect? If it enters my ear,
    my fate is sealed. I should die presently.” The Lion said, “Well, since
    so huge a beast is afraid of a tiny gnat, I will no more complain, nor
    wish myself dead. I find myself, even as I am, better off than the
    Elephant.”

    The Dog and the Oyster

    A DOG, used to eating eggs, saw an Oyster and, opening his mouth to its
    widest extent, swallowed it down with the utmost relish, supposing it
    to be an egg. Soon afterwards suffering great pain in his stomach, he
    said, “I deserve all this torment, for my folly in thinking that
    everything round must be an egg.”

    They who act without sufficient thought, will often fall into
    unsuspected danger.

    The Mules and the Robbers

    TWO MULES well-laden with packs were trudging along. One carried
    panniers filled with money, the other sacks weighted with grain. The
    Mule carrying the treasure walked with head erect, as if conscious of
    the value of his burden, and tossed up and down the clear-toned bells
    fastened to his neck. His companion followed with quiet and easy step.
    All of a sudden Robbers rushed upon them from their hiding-places, and
    in the scuffle with their owners, wounded with a sword the Mule
    carrying the treasure, which they greedily seized while taking no
    notice of the grain. The Mule which had been robbed and wounded
    bewailed his misfortunes. The other replied, “I am indeed glad that I
    was thought so little of, for I have lost nothing, nor am I hurt with
    any wound.”

    The Lamb and the Wolf

    A WOLF pursued a Lamb, which fled for refuge to a certain Temple. The
    Wolf called out to him and said, “The Priest will slay you in
    sacrifice, if he should catch you.” On which the Lamb replied, “It
    would be better for me to be sacrificed in the Temple than to be eaten
    by you.”

    The Partridge and the Fowler

    A FOWLER caught a Partridge and was about to kill it. The Partridge
    earnestly begged him to spare his life, saying, “Pray, master, permit
    me to live and I will entice many Partridges to you in recompense for
    your mercy to me.” The Fowler replied, “I shall now with less scruple
    take your life, because you are willing to save it at the cost of
    betraying your friends and relations.”

    The Flea and the Man

    A MAN, very much annoyed with a Flea, caught him at last, and said,
    “Who are you who dare to feed on my limbs, and to cost me so much
    trouble in catching you?” The Flea replied, “O my dear sir, pray spare
    my life, and destroy me not, for I cannot possibly do you much harm.”
    The Man, laughing, replied, “Now you shall certainly die by mine own
    hands, for no evil, whether it be small or large, ought to be
    tolerated.”

    The Rich Man and the Tanner

    A RICH MAN lived near a Tanner, and not being able to bear the
    unpleasant smell of the tan-yard, he pressed his neighbor to go away.
    The Tanner put off his departure from time to time, saying that he
    would leave soon. But as he still continued to stay, as time went on,
    the rich man became accustomed to the smell, and feeling no manner of
    inconvenience, made no further complaints.

    The Viper and the File

    A VIPER, entering the workshop of a smith, sought from the tools the
    means of satisfying his hunger. He more particularly addressed himself
    to a File, and asked of him the favour of a meal. The File replied,
    “You must indeed be a simple-minded fellow if you expect to get
    anything from me, who am accustomed to take from everyone, and never to
    give anything in return.”

    The covetous are poor givers.

    The Lion and the Shepherd

    A LION, roaming through a forest, trod upon a thorn. Soon afterward he
    came up to a Shepherd and fawned upon him, wagging his tail as if to
    say, “I am a suppliant, and seek your aid.” The Shepherd boldly
    examined the beast, discovered the thorn, and placing his paw upon his
    lap, pulled it out; thus relieved of his pain, the Lion returned into
    the forest. Some time after, the Shepherd, being imprisoned on a false
    accusation, was condemned “to be cast to the Lions” as the punishment
    for his imputed crime. But when the Lion was released from his cage, he
    recognized the Shepherd as the man who healed him, and instead of
    attacking him, approached and placed his foot upon his lap. The King,
    as soon as he heard the tale, ordered the Lion to be set free again in
    the forest, and the Shepherd to be pardoned and restored to his
    friends.

    The Camel and Jupiter

    THE CAMEL, when he saw the Bull adorned with horns, envied him and
    wished that he himself could obtain the same honours. He went to
    Jupiter, and besought him to give him horns. Jupiter, vexed at his
    request because he was not satisfied with his size and strength of
    body, and desired yet more, not only refused to give him horns, but
    even deprived him of a portion of his ears.

    The Panther and the Shepherds

    A PANTHER, by some mischance, fell into a pit. The Shepherds discovered
    him, and some threw sticks at him and pelted him with stones, while
    others, moved with compassion towards one about to die even though no
    one should hurt him, threw in some food to prolong his life. At night
    they returned home, not dreaming of any danger, but supposing that on
    the morrow they would find him dead. The Panther, however, when he had
    recruited his feeble strength, freed himself with a sudden bound from
    the pit, and hastened to his den with rapid steps. After a few days he
    came forth and slaughtered the cattle, and, killing the Shepherds who
    had attacked him, raged with angry fury. Then they who had spared his
    life, fearing for their safety, surrendered to him their flocks and
    begged only for their lives. To them the Panther made this reply: “I
    remember alike those who sought my life with stones, and those who gave
    me food aside, therefore, your fears. I return as an enemy only to
    those who injured me.”

    The Eagle and the Kite

    AN EAGLE, overwhelmed with sorrow, sat upon the branches of a tree in
    company with a Kite. “Why,” said the Kite, “do I see you with such a
    rueful look?” “I seek,” she replied, “a mate suitable for me, and am
    not able to find one.” “Take me,” returned the Kite, “I am much
    stronger than you are.” “Why, are you able to secure the means of
    living by your plunder?” “Well, I have often caught and carried away an
    ostrich in my talons.” The Eagle, persuaded by these words, accepted
    him as her mate. Shortly after the nuptials, the Eagle said, “Fly off
    and bring me back the ostrich you promised me.” The Kite, soaring aloft
    into the air, brought back the shabbiest possible mouse, stinking from
    the length of time it had lain about the fields. “Is this,” said the
    Eagle, “the faithful fulfillment of your promise to me?” The Kite
    replied, “That I might attain your royal hand, there is nothing that I
    would not have promised, however much I knew that I must fail in the
    performance.”

    The Eagle and His Captor

    AN EAGLE was once captured by a man, who immediately clipped his wings
    and put him into his poultry-yard with the other birds, at which
    treatment the Eagle was weighed down with grief. Later, another
    neighbor purchased him and allowed his feathers to grow again. The
    Eagle took flight, and pouncing upon a hare, brought it at once as an
    offering to his benefactor. A Fox, seeing this, exclaimed, “Do not
    cultivate the favour of this man, but of your former owner, lest he
    should again hunt for you and deprive you a second time of your wings.”

    The King’s Son and the Painted Lion

    A KING, whose only son was fond of martial exercises, had a dream in
    which he was warned that his son would be killed by a lion. Afraid the
    dream should prove true, he built for his son a pleasant palace and
    adorned its walls for his amusement with all kinds of life-sized
    animals, among which was the picture of a lion. When the young Prince
    saw this, his grief at being thus confined burst out afresh, and,
    standing near the lion, he said: “O you most detestable of animals!
    through a lying dream of my father’s, which he saw in his sleep, I am
    shut up on your account in this palace as if I had been a girl: what
    shall I now do to you?” With these words he stretched out his hands
    toward a thorn-tree, meaning to cut a stick from its branches so that
    he might beat the lion. But one of the tree’s prickles pierced his
    finger and caused great pain and inflammation, so that the young Prince
    fell down in a fainting fit. A violent fever suddenly set in, from
    which he died not many days later.

    We had better bear our troubles bravely than try to escape them.

    The Cat and Venus

    A CAT fell in love with a handsome young man, and entreated Venus to
    change her into the form of a woman. Venus consented to her request and
    transformed her into a beautiful damsel, so that the youth saw her and
    loved her, and took her home as his bride. While the two were reclining
    in their chamber, Venus wishing to discover if the Cat in her change of
    shape had also altered her habits of life, let down a mouse in the
    middle of the room. The Cat, quite forgetting her present condition,
    started up from the couch and pursued the mouse, wishing to eat it.
    Venus was much disappointed and again caused her to return to her
    former shape.

    Nature exceeds nurture.

    The Eagle and the Beetle

    THE EAGLE and the Beetle were at enmity together, and they destroyed
    one another’s nests. The Eagle gave the first provocation in seizing
    upon and in eating the young ones of the Beetle. The Beetle got by
    stealth at the Eagle’s eggs, and rolled them out of the nest, and
    followed the Eagle even into the presence of Jupiter. On the Eagle
    making his complaint, Jupiter ordered him to make his nest in his lap;
    and while Jupiter had the eggs in his lap, the Beetle came flying about
    him, and Jupiter rising up unawares, to drive him away from his head,
    threw down the eggs, and broke them.

    The weak often revenge themselves on those who use them ill, even
    though they be more powerful.

    The She-Goats and Their Beards

    THE SHE-GOATS having obtained a beard by request to Jupiter, the
    He-Goats were sorely displeased and made complaint that the females
    equaled them in dignity. “Allow them,” said Jupiter, “to enjoy an empty
    honour and to assume the badge of your nobler sex, so long as they are
    not your equals in strength or courage.”

    It matters little if those who are inferior to us in merit should be
    like us in outside appearances.

    The Bald Man and the Fly

    A FLY bit the bare head of a Bald Man who, endeavoring to destroy it,
    gave himself a heavy slap. Escaping, the Fly said mockingly, “You who
    have wished to revenge, even with death, the Prick of a tiny insect,
    see what you have done to yourself to add insult to injury?” The Bald
    Man replied, “I can easily make peace with myself, because I know there
    was no intention to hurt. But you, an ill-favoured and contemptible
    insect who delights in sucking human blood, I wish that I could have
    killed you even if I had incurred a heavier penalty.”

    The Shipwrecked Man and the Sea

    A SHIPWRECKED MAN, having been cast upon a certain shore, slept after
    his buffetings with the deep. After a while he awoke, and looking upon
    the Sea, loaded it with reproaches. He argued that it enticed men with
    the calmness of its looks, but when it had induced them to plow its
    waters, it grew rough and destroyed them. The Sea, assuming the form of
    a woman, replied to him: “Blame not me, my good sir, but the winds, for
    I am by my own nature as calm and firm even as this earth; but the
    winds suddenly falling on me create these waves, and lash me into
    fury.”

    The Buffoon and the Countryman

    A RICH NOBLEMAN once opened the theaters without charge to the people,
    and gave a public notice that he would handsomely reward any person who
    invented a new amusement for the occasion. Various public performers
    contended for the prize. Among them came a Buffoon well known among the
    populace for his jokes, and said that he had a kind of entertainment
    which had never been brought out on any stage before. This report being
    spread about made a great stir, and the theater was crowded in every
    part. The Buffoon appeared alone upon the platform, without any
    apparatus or confederates, and the very sense of expectation caused an
    intense silence. He suddenly bent his head towards his bosom and
    imitated the squeaking of a little pig so admirably with his voice that
    the audience declared he had a porker under his cloak, and demanded
    that it should be shaken out. When that was done and nothing was found,
    they cheered the actor, and loaded him with the loudest applause. A
    Countryman in the crowd, observing all that has passed, said, “So help
    me, Hercules, he shall not beat me at that trick!” and at once
    proclaimed that he would do the same thing on the next day, though in a
    much more natural way. On the morrow a still larger crowd assembled in
    the theater, but now partiality for their favourite actor very
    generally prevailed, and the audience came rather to ridicule the
    Countryman than to see the spectacle. Both of the performers appeared
    on the stage. The Buffoon grunted and squeaked away first, and
    obtained, as on the preceding day, the applause and cheers of the
    spectators. Next the Countryman commenced, and pretending that he
    concealed a little pig beneath his clothes (which in truth he did, but
    not suspected by the audience ) contrived to take hold of and to pull
    his ear causing the pig to squeak. The Crowd, however, cried out with
    one consent that the Buffoon had given a far more exact imitation, and
    clamored for the Countryman to be kicked out of the theater. On this
    the rustic produced the little pig from his cloak and showed by the
    most positive proof the greatness of their mistake. “Look here,” he
    said, “this shows what sort of judges you are.”

    The Crow and the Serpent

    A CROW in great want of food saw a Serpent asleep in a sunny nook, and
    flying down, greedily seized him. The Serpent, turning about, bit the
    Crow with a mortal wound. In the agony of death, the bird exclaimed: “O
    unhappy me! who have found in that which I deemed a happy windfall the
    source of my destruction.”

    The Hunter and the Horseman

    A CERTAIN HUNTER, having snared a hare, placed it upon his shoulders
    and set out homewards. On his way he met a man on horseback who begged
    the hare of him, under the pretense of purchasing it. However, when the
    Horseman got the hare, he rode off as fast as he could. The Hunter ran
    after him, as if he was sure of overtaking him, but the Horseman
    increased more and more the distance between them. The Hunter, sorely
    against his will, called out to him and said, “Get along with you! for
    I will now make you a present of the hare.”

    The Olive-Tree and the Fig-Tree

    THE OLIVE-TREE ridiculed the Fig-Tree because, while she was green all
    the year round, the Fig-Tree changed its leaves with the seasons. A
    shower of snow fell upon them, and, finding the Olive full of foliage,
    it settled upon its branches and broke them down with its weight, at
    once despoiling it of its beauty and killing the tree. But finding the
    Fig-Tree denuded of leaves, the snow fell through to the ground, and
    did not injure it at all.

    The Frogs’ Complaint Against the Sun

    ONCE UPON A TIME, when the Sun announced his intention to take a wife,
    the Frogs lifted up their voices in clamor to the sky. Jupiter,
    disturbed by the noise of their croaking, inquired the cause of their
    complaint. One of them said, “The Sun, now while he is single, parches
    up the marsh, and compels us to die miserably in our arid homes. What
    will be our future condition if he should beget other suns?”

    The Brazier and His Dog

    A BRAZIER had a little Dog, which was a great favourite with his
    master, and his constant companion. While he hammered away at his
    metals the Dog slept; but when, on the other hand, he went to dinner
    and began to eat, the Dog woke up and wagged his tail, as if he would
    ask for a share of his meal. His master one day, pretending to be angry
    and shaking his stick at him, said, “You wretched little sluggard! what
    shall I do to you? While I am hammering on the anvil, you sleep on the
    mat; and when I begin to eat after my toil, you wake up and wag your
    tail for food. Do you not know that labor is the source of every
    blessing, and that none but those who work are entitled to eat?”

    FOOTNOTES

    1 (return)
    [ A History of the Literature of Ancient Greece, by K. O. Mueller. Vol.
    i, p. 191. _London_, Parker, 1858.]

    2 (return)
    [ Select Fables of Æsop, and other Fabulists. In three books,
    translated by Robert Dodsley, accompanied with a selection of notes,
    and an Essay on Fable. _Birmingham_, 1864. P. 60.]

    3 (return)
    [ Some of these fables had, no doubt, in the first instance, a primary
    and private interpretation. On the first occasion of their being
    composed they were intended to refer to some passing event, or to some
    individual acts of wrong-doing. Thus, the fables of the “Eagle and the
    Fox” and of the “Fox and Monkey” are supposed to have been written by
    Archilochus, to avenge the injuries done him by Lycambes. So also the
    fables of the “Swollen Fox” and of the “Frogs asking a King” were
    spoken by Æsop for the immediate purpose of reconciling the inhabitants
    of Samos and Athens to their respective rulers, Periander and
    Pisistratus; while the fable of the “Horse and Stag” was composed to
    caution the inhabitants of Himera against granting a bodyguard to
    Phalaris. In a similar manner, the fable from Phædrus, the “Marriage of
    the Sun,” is supposed to have reference to the contemplated union of
    Livia, the daughter of Drusus, with Sejanus the favourite, and minister
    of Trajan. These fables, however, though thus originating in special
    events, and designed at first to meet special circumstances, are so
    admirably constructed as to be fraught with lessons of general utility,
    and of universal application.]

    4 (return)
    [ Hesiod. Opera et Dies, verse 202.]

    5 (return)
    [ Æschylus. Fragment of the Myrmidons. Æschylus speaks of this fable as
    existing before his day. ὡς δ’ ἐστὶ μύθων τῶν Διβυστικῶν λογος. See
    Scholiast on the Aves of Aristophanes, line 808.]

    6 (return)
    [ Fragment. 38, ed. Gaisford. See also Mueller’s History of the
    Literature of Ancient Greece, vol. i. pp. 190–193.]

    7 (return)
    [ M. Bayle has well put this in his account of Æsop. “Il n’y a point
    d’apparence que les fables qui portent aujourd’hui son nom soient les
    mêmes qu’il avait faites; elles viennent bien de lui pour la plupart,
    quant à la matière et la pensée; mais les paroles sont d’un autre.” And
    again, “C’est donc à Hésiode, que j’aimerais mieux attribuer la gloire
    de l’invention; mais sans doute il laissa la chose très imparfaite.
    Esope la perfectionne si heureusement, qu’on l’a regarde comme le vrai
    père de cette sorte de production.”—_Bayle. Dictionnaire Historique_.]

    8 (return)
    [ Plato in Phædone.]

    9 (return)
    [ Apologos en! misit tibi
    Ab usque Rheni limite
    Ausonius nomen Italum
    Præceptor Augusti tui
    Æsopiam trimetriam;
    Quam vertit exili stylo
    Pedestre concinnans opus
    Fandi Titianus artifex.

    _Ausonii Epistola_, xvi. 75–80.]

    10 (return)
    [ Both these publications are in the British Museum, and are placed in
    the library in cases under glass, for the inspection of the curious.]

    11 (return)
    [ Fables may possibly have been not entirely unknown to the mediæval
    scholars. There are two celebrated works which might by some be classed
    amongst works of this description. The one is the “Speculum Sapientiæ,”
    attributed to St. Cyril, Archbishop of Jerusalem, but of a considerably
    later origin, and existing only in Latin. It is divided into four
    books, and consists of long conversations conducted by fictitious
    characters under the figures the beasts of the field and forest, and
    aimed at the rebuke of particular classes of men, the boastful, the
    proud, the luxurious, the wrathful, &c. None of the stories are
    precisely those of Æsop, and none have the concinnity, terseness, and
    unmistakable deduction of the lesson intended to be taught by the
    fable, so conspicuous in the great Greek fabulist. The exact title of
    the book is this: “Speculum Sapientiæ, B. Cyrilli Episcopi: alias
    quadripartitus apologeticus vocatus, in cujus quidem proverbiis omnis
    et totius sapientiæ speculum claret et feliciter incipit.” The other is
    a larger work in two volumes, published in the fourteenth century by
    Cæsar Heisterbach, a Cistercian monk, under the title of “Dialogus
    Miraculorum,” reprinted in 1851. This work consists of conversations in
    which many stories are interwoven on all kinds of subjects. It has no
    correspondence with the pure Æsopian fable.]

    12 (return)
    [ Post-mediæval Preachers, by S. Baring-Gould. Rivingtons, 1865.]

    13 (return)
    [ For an account of this work see the Life of Poggio Bracciolini, by
    the Rev. William Shepherd. Liverpool, 1801.]

    14 (return)
    [ Professor Theodore Bergh. See Classical Museum, No. viii. July,
    1849.]

    15 (return)
    [ Vavassor’s treatise, entitled “De Ludicrâ Dictione” was written A.D.
    1658, at the request of the celebrated M. Balzac (though published
    after his death), for the purpose of showing that the burlesque style
    of writing adopted by Scarron and D’Assouci, and at that time so
    popular in France, had no sanction from the ancient classic writers.
    _Francisci Vavassoris opera omnia_. Amsterdam. 1709.]

    16 (return)
    [ The claims of Babrias also found a warm advocate in the learned
    Frenchman, M. Bayle, who, in his admirable Dictionary, (_Dictionnaire
    Historique et Critique de Pierre Bayle_. Paris, 1820,) gives additional
    arguments in confirmation of the opinions of his learned predecessors,
    Nevelet and Vavassor.]

    17 (return)
    [ Scazonic, or halting, iambics; a choliambic (a lame, halting iambic)
    differs from the iambic Senarius in always having a spondee or trochee
    for its last foot; the fifth foot, to avoid shortness of metre, being
    generally an iambic. See Fables of Babrias, translated by Rev. James
    Davies. Lockwood, 1860. Preface, p. 27.]

    18 (return)
    [ See Dr. Bentley’s Dissertations upon the Epistles of Phalaris.]

    19 (return)
    [ Dr. Bentley’s Dissertations on the Epistles of Phalaris, and Fables
    of Æsop examined. By the Honourable Charles Boyle.]

    20 (return)
    [ M. Bayle thus characterises this Life of Æsop by Planudes, “Tous les
    habiles gens conviennent que c’est un roman, et que les absurdités
    grossières qui l’on y trouve le rendent indigne de toute créance.”
    _Dictionnaire Historique_. Art. _Esope_.]

    INDEX

    Æthiop
    The Ant and the Dove
    The Ants and the Grasshopper
    The Apes and the Two Travelers
    The Ass and the Charger
    The Ass and His Driver
    The Ass and the Frogs
    The Ass and the Grasshopper
    The Ass and his Masters
    The Ass and his Purchaser
    The Ass and his Shadow
    The Ass and the Horse
    The Ass and the Lapdog
    The Ass and the Mule
    The Ass and the Old Shepherd
    The Ass and the Wolf
    The Ass Carrying the Image
    The Ass, the Cock, and the Lion
    The Ass in the Lion’s Skin
    The Ass, the Fox, and the Lion
    The Astronomer

    The Bald Man and the Fly
    The Bald Knight
    The Bat And The Weasels
    The Bear and the Fox
    The Bear and the Two Travelers
    The Bee and Jupiter
    The Belly and the Members
    The Birdcatcher, the Partridge, and the Cock
    The Birds, the Beasts, and the Bat
    The Bitch and her Whelps
    The Blind Man and the Whelp
    The Boasting Traveler
    The Bowman and Lion
    The Boy and the Filberts
    The Boy and the Nettles
    The Boy Bathing
    The Boy hunting Locusts
    The Boys and the Frogs
    The Brazier and His Dog
    The Brother and the Sister
    The Buffoon and the Countryman
    The Bull and the Calf
    The Bull and the Goat
    The Bull, the Lioness, and the Wild-Boar Hunter

    The Camel
    The Camel and the Arab
    The Camel and Jupiter
    The Cat and the Birds
    The Cat and the Cock
    The Cat and the Mice
    The Cat and Venus
    The Cobbler Turned Doctor
    The Cock and the Jewel
    The Charcoal-Burner and the Fuller
    The Charger and the Miller
    The Crab and the Fox
    The Crab and its Mother
    The Crow and Mercury
    The Crow and the Pitcher
    The Crow and the Raven
    The Crow and the Serpent
    The Crow and the Sheep

    The Dancing Monkeys
    The Doe and the Lion
    The Dog and the Cook
    The Dog and the Hare
    The Dog and the Oyster
    The Dog and the Shadow
    The Dog, the Cock, and the Fox
    The Dog in the Manger
    The Dogs and the Fox
    The Dogs and the Hides
    The Dog’s House
    The Dolphins, the Whales, and the Sprat
    The Dove and the Crow

    The Eagle and the Arrow
    The Eagle and the Beetle
    The Eagle and His Captor
    The Eagle and the Fox
    The Eagle and the Jackdaw
    The Eagle and the Kite
    The Eagle, the Cat, and the Wild Sow

    The Farmer and the Cranes
    The Farmer and the Fox
    The Farmer and the Snake
    The Farmer and His Sons
    The Farmer and the Stork
    The Father And His Sons
    The Father and His Two Daughters
    The Fawn and His Mother
    The Fighting Cocks and the Eagle
    The Fir-Tree and the Bramble
    The Fisherman and His Nets
    The Fisherman and the Little Fish
    The Fisherman Piping
    The Fishermen
    The Flea and the Man
    The Flea and the Ox
    The Flea and the Wrestler
    The Flies and the Honey-Pot
    The Fly and the Draught-Mule
    The Fowler and the Viper
    The Fox and the Bramble
    The Fox and the Crane
    The Fox and the Crow
    The Fox and the Goat
    The Fox and the Grapes
    The Fox and the Hedgehog
    The Fox and the Leopard
    The Fox and the Lion
    The Fox and the Lion
    The Fox and the Mask
    The Fox and the Monkey
    The Fox and the Monkey
    The Fox and the Woodcutter
    The Fox Who Had Lost His Tail
    The Frogs Asking for a King
    The Frogs’ Complaint Against the Sun

    The Gamecocks and the Partridge
    The Geese and the Cranes
    The Gnat and the Bull
    The Gnat and the Lion
    The Goat and the Ass
    The Goat and the Goatherd
    The Goatherd and the Wild Goats
    The Goods and the Ills
    The Grasshopper and the Owl

    The Hare and the Hound
    The Hare and the Tortoise
    The Hares and the Foxes
    The Hares and the Frogs
    The Hares and the Lions
    The Hart and the Vine
    The Hawk and the Nightingale
    The Hawk, the Kite, and the Pigeons
    The Heifer and the Ox
    The Hen and the Golden Eggs
    The Hen and the Swallow
    Hercules and the Wagoner
    The Herdsman and the Lost Bull
    The Horse and the Ass
    The Horse and Groom
    The Horse and his Rider
    The Horse and the Stag
    The Hunter and the Horseman
    The Hunter and the Woodman
    The Huntsman and the Fisherman

    The Image of Mercury and the Carpenter

    The Jackdaw and the Doves
    The Jackdaw and the Fox
    Jupiter and the Monkey
    Jupiter, Neptune, Minerva, and Momus

    The Kid and the Wolf
    The Kid and the Wolf
    The Kingdom of the Lion
    The King’s Son and the Painted Lion
    The Kites and the Swans

    The Laborer and the Snake
    The Lamb and the Wolf
    The Lamp
    The Lark and Her Young Ones
    The Lark Burying Her Father
    The Lion and the Boar
    The Lion and the Bull
    The Lion and the Dolphin
    The Lion and the Eagle
    The Lion and the Fox
    The Lion and the Hare
    The Lion and the Mouse
    The Lion and the Shepherd
    The Lion and the Three Bulls
    The Lion, the Bear, and the Fox
    The Lion, the Fox, and the Ass
    The Lion in a Farmyard
    The Lion in Love
    The Lion, Jupiter, and the Elephant
    The Lion, the Mouse, and the Fox
    The Lion, the Wolf, and the Fox
    The Lioness

    The Man and His Two Sweethearts
    The Man and His Wife
    The Man and the Lion
    The Man and the Satyr
    The Man bitten by a Dog
    The Man, the Horse, the Ox, and the Dog
    The Manslayer
    The Master and His Dogs
    Mercury and the Sculptor
    Mercury and the Workmen
    The Mice and the Weasels
    The Mice in Council
    The Milk-Woman and her Pail
    The Miller, His Son, and their Ass
    The Mischievous Dog
    The Miser
    The Mole and His Mother
    The Monkey and the Camel
    The Monkey and the Dolphin
    The Monkey and the Fishermen
    The Monkeys and their Mother
    The Mother and the Wolf
    The Mountain in Labor
    The Mouse and the Bull
    The Mouse, the Frog, and the Hawk
    The Mule
    The Mules and the Robbers

    The North Wind and the Sun

    The Oak and the Reeds
    The Oak and the Woodcutters
    The Oaks and Jupiter
    The Old Hound
    The Old Lion
    The Old Man and Death
    The Old Woman and the Physician
    The Old Woman and the Wine-Jar
    The Olive-Tree and the Fig-Tree
    The One-Eyed Doe
    The Owl and the Birds
    The Ox and the Frog
    The Oxen and the Axle-Trees
    The Oxen and the Butchers

    The Panther and the Shepherds
    The Partridge and the Fowler
    The Peacock and the Crane
    The Peacock and Juno
    The Peasant and the Apple-Tree
    The Peasant and the Eagle
    The Philosopher, the Ants, and Mercury
    The Playful Ass
    The Pomegranate, Apple-Tree, and Bramble
    The Porker, the Sheep, and the Goat
    The Prophet

    The Quack Frog

    The Raven and the Swan
    The Rich Man and the Tanner
    The Rivers and the Sea
    The Rose and the Amaranth

    The Salt Merchant and his Ass
    The Seagull and the Kite
    The Seaside Travelers
    The Seller of Images
    The Serpent and the Eagle
    The She-Goats and their Beards
    The Shepherd and the Dog
    The Shepherd and the Sea
    The Shepherd and the Sheep
    The Shepherd and the Wolf
    The Shepherd’s Boy and the Wolf
    The Shipwrecked Man and the Sea
    The Sick Kite
    The Sick Lion
    The Sick Stag
    The Sparrow and the Hare
    The Spendthrift and the Swallow
    The Stag at the Pool
    The Stag in the Ox-Stall
    The Stag, the Wolf, and the Sheep
    The Swallow and the Crow
    The Swallow, the Serpent, and the Court of Justice
    The Swan and the Goose
    The Swollen Fox

    The Thief and his Mother
    The Thief and the Housedog
    The Thief and the Innkeeper
    The Thieves and the Cock
    The Thirsty Pigeon
    The Three Tradesmen
    The Thrush and the Fowler
    The Tortoise and the Eagle
    The Town Mouse and the Country Mouse
    The Traveler and Fortune
    The Traveler and his Dog
    The Travelers and the Plane-Tree
    The Trees and the Axe
    The Trees Under the Protection of the Gods
    The Trumpeter Taken Prisoner
    Truth and the Traveler
    The Two Bags
    The Two Dogs
    The Two Frogs
    The Two Frogs
    The Two Men Who Were Enemies
    The Two Pots
    The Two Soldiers and the Robber
    The Two Travelers and the Axe

    The Vain Jackdaw
    The Vine and the Goat
    The Viper and the File

    The Walnut-Tree
    The Wasp and the Snake
    The Wasps, the Partridges, and the Farmer
    The Weasel and the Mice
    The Widow and Her Little Maidens
    The Widow and the Sheep
    The Wild Ass and the Lion
    The Wild Boar and the Fox
    The Wolf and the Crane
    The Wolf and the Fox
    The Wolf and the Goat
    The Wolf and the Horse
    The Wolf and the Housedog
    The Wolf and the Lamb
    The Wolf and the Lion
    The Wolf and the Lion
    The Wolf and the Sheep
    The Wolf and the Shepherd
    The Wolf and the Shepherds
    The Wolf, the Fox, and the Ape
    The Wolf in Sheep’s Clothing
    The Wolves and the Sheep
    The Wolves and the Sheepdogs
    The Woman and her Hen

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/three-hundred-aesops-fables/feed/ 0 1284
    The war of the worlds https://blog.mabo.cc/the-war-of-the-worlds/ https://blog.mabo.cc/the-war-of-the-worlds/#respond Tue, 13 Oct 2026 21:22:58 +0000 https://blog.mabo.cc/the-war-of-the-worlds/

    The war of the worlds

    Aproximadamente 61.003 palavras.

    /

    The War of the Worlds

    by H. G. Wells

    ‘But who shall dwell in these worlds if they be inhabited?
    . . . Are we or they Lords of the World? . . . And
    how are all things made for man?’
    KEPLER (quoted in _The Anatomy of Melancholy_)

    Contents

    BOOK ONE.—THE COMING OF THE MARTIANS

    I. THE EVE OF THE WAR.
    II. THE FALLING STAR.
    III. ON HORSELL COMMON.
    IV. THE CYLINDER OPENS.
    V. THE HEAT-RAY.
    VI. THE HEAT-RAY IN THE CHOBHAM ROAD.
    VII. HOW I REACHED HOME.
    VIII. FRIDAY NIGHT.
    IX. THE FIGHTING BEGINS.
    X. IN THE STORM.
    XI. AT THE WINDOW.
    XII. WHAT I SAW OF THE DESTRUCTION OF WEYBRIDGE AND SHEPPERTON.
    XIII. HOW I FELL IN WITH THE CURATE.
    XIV. IN LONDON.
    XV. WHAT HAD HAPPENED IN SURREY.
    XVI. THE EXODUS FROM LONDON.
    XVII. THE “THUNDER CHILD”.

    BOOK TWO.—THE EARTH UNDER THE MARTIANS

    I. UNDER FOOT.
    II. WHAT WE SAW FROM THE RUINED HOUSE.
    III. THE DAYS OF IMPRISONMENT.
    IV. THE DEATH OF THE CURATE.
    V. THE STILLNESS.
    VI. THE WORK OF FIFTEEN DAYS.
    VII. THE MAN ON PUTNEY HILL.
    VIII. DEAD LONDON.
    IX. WRECKAGE.
    X. THE EPILOGUE.

    BOOK ONE
    THE COMING OF THE MARTIANS

    I.
    THE EVE OF THE WAR.

    No one would have believed in the last years of the nineteenth century
    that this world was being watched keenly and closely by intelligences
    greater than man’s and yet as mortal as his own; that as men busied
    themselves about their various concerns they were scrutinised and
    studied, perhaps almost as narrowly as a man with a microscope might
    scrutinise the transient creatures that swarm and multiply in a drop of
    water. With infinite complacency men went to and fro over this globe
    about their little affairs, serene in their assurance of their empire
    over matter. It is possible that the infusoria under the microscope do
    the same. No one gave a thought to the older worlds of space as sources
    of human danger, or thought of them only to dismiss the idea of life
    upon them as impossible or improbable. It is curious to recall some of
    the mental habits of those departed days. At most terrestrial men
    fancied there might be other men upon Mars, perhaps inferior to
    themselves and ready to welcome a missionary enterprise. Yet across the
    gulf of space, minds that are to our minds as ours are to those of the
    beasts that perish, intellects vast and cool and unsympathetic,
    regarded this earth with envious eyes, and slowly and surely drew their
    plans against us. And early in the twentieth century came the great
    disillusionment.

    The planet Mars, I scarcely need remind the reader, revolves about the
    sun at a mean distance of 140,000,000 miles, and the light and heat it
    receives from the sun is barely half of that received by this world. It
    must be, if the nebular hypothesis has any truth, older than our world;
    and long before this earth ceased to be molten, life upon its surface
    must have begun its course. The fact that it is scarcely one seventh of
    the volume of the earth must have accelerated its cooling to the
    temperature at which life could begin. It has air and water and all
    that is necessary for the support of animated existence.

    Yet so vain is man, and so blinded by his vanity, that no writer, up to
    the very end of the nineteenth century, expressed any idea that
    intelligent life might have developed there far, or indeed at all,
    beyond its earthly level. Nor was it generally understood that since
    Mars is older than our earth, with scarcely a quarter of the
    superficial area and remoter from the sun, it necessarily follows that
    it is not only more distant from time’s beginning but nearer its end.

    The secular cooling that must someday overtake our planet has already
    gone far indeed with our neighbour. Its physical condition is still
    largely a mystery, but we know now that even in its equatorial region
    the midday temperature barely approaches that of our coldest winter.
    Its air is much more attenuated than ours, its oceans have shrunk until
    they cover but a third of its surface, and as its slow seasons change
    huge snowcaps gather and melt about either pole and periodically
    inundate its temperate zones. That last stage of exhaustion, which to
    us is still incredibly remote, has become a present-day problem for the
    inhabitants of Mars. The immediate pressure of necessity has brightened
    their intellects, enlarged their powers, and hardened their hearts. And
    looking across space with instruments, and intelligences such as we
    have scarcely dreamed of, they see, at its nearest distance only
    35,000,000 of miles sunward of them, a morning star of hope, our own
    warmer planet, green with vegetation and grey with water, with a cloudy
    atmosphere eloquent of fertility, with glimpses through its drifting
    cloud wisps of broad stretches of populous country and narrow,
    navy-crowded seas.

    And we men, the creatures who inhabit this earth, must be to them at
    least as alien and lowly as are the monkeys and lemurs to us. The
    intellectual side of man already admits that life is an incessant
    struggle for existence, and it would seem that this too is the belief
    of the minds upon Mars. Their world is far gone in its cooling and this
    world is still crowded with life, but crowded only with what they
    regard as inferior animals. To carry warfare sunward is, indeed, their
    only escape from the destruction that, generation after generation,
    creeps upon them.

    And before we judge of them too harshly we must remember what ruthless
    and utter destruction our own species has wrought, not only upon
    animals, such as the vanished bison and the dodo, but upon its inferior
    races. The Tasmanians, in spite of their human likeness, were entirely
    swept out of existence in a war of extermination waged by European
    immigrants, in the space of fifty years. Are we such apostles of mercy
    as to complain if the Martians warred in the same spirit?

    The Martians seem to have calculated their descent with amazing
    subtlety—their mathematical learning is evidently far in excess of
    ours—and to have carried out their preparations with a well-nigh
    perfect unanimity. Had our instruments permitted it, we might have seen
    the gathering trouble far back in the nineteenth century. Men like
    Schiaparelli watched the red planet—it is odd, by-the-bye, that for
    countless centuries Mars has been the star of war—but failed to
    interpret the fluctuating appearances of the markings they mapped so
    well. All that time the Martians must have been getting ready.

    During the opposition of 1894 a great light was seen on the illuminated
    part of the disk, first at the Lick Observatory, then by Perrotin of
    Nice, and then by other observers. English readers heard of it first in
    the issue of _Nature_ dated August 2. I am inclined to think that this
    blaze may have been the casting of the huge gun, in the vast pit sunk
    into their planet, from which their shots were fired at us. Peculiar
    markings, as yet unexplained, were seen near the site of that outbreak
    during the next two oppositions.

    The storm burst upon us six years ago now. As Mars approached
    opposition, Lavelle of Java set the wires of the astronomical exchange
    palpitating with the amazing intelligence of a huge outbreak of
    incandescent gas upon the planet. It had occurred towards midnight of
    the twelfth; and the spectroscope, to which he had at once resorted,
    indicated a mass of flaming gas, chiefly hydrogen, moving with an
    enormous velocity towards this earth. This jet of fire had become
    invisible about a quarter past twelve. He compared it to a colossal
    puff of flame suddenly and violently squirted out of the planet, “as
    flaming gases rushed out of a gun.”

    A singularly appropriate phrase it proved. Yet the next day there was
    nothing of this in the papers except a little note in the _Daily
    Telegraph_, and the world went in ignorance of one of the gravest
    dangers that ever threatened the human race. I might not have heard of
    the eruption at all had I not met Ogilvy, the well-known astronomer, at
    Ottershaw. He was immensely excited at the news, and in the excess of
    his feelings invited me up to take a turn with him that night in a
    scrutiny of the red planet.

    In spite of all that has happened since, I still remember that vigil
    very distinctly: the black and silent observatory, the shadowed lantern
    throwing a feeble glow upon the floor in the corner, the steady ticking
    of the clockwork of the telescope, the little slit in the roof—an
    oblong profundity with the stardust streaked across it. Ogilvy moved
    about, invisible but audible. Looking through the telescope, one saw a
    circle of deep blue and the little round planet swimming in the field.
    It seemed such a little thing, so bright and small and still, faintly
    marked with transverse stripes, and slightly flattened from the perfect
    round. But so little it was, so silvery warm—a pin’s head of light! It
    was as if it quivered, but really this was the telescope vibrating with
    the activity of the clockwork that kept the planet in view.

    As I watched, the planet seemed to grow larger and smaller and to
    advance and recede, but that was simply that my eye was tired. Forty
    millions of miles it was from us—more than forty millions of miles of
    void. Few people realise the immensity of vacancy in which the dust of
    the material universe swims.

    Near it in the field, I remember, were three faint points of light,
    three telescopic stars infinitely remote, and all around it was the
    unfathomable darkness of empty space. You know how that blackness looks
    on a frosty starlight night. In a telescope it seems far profounder.
    And invisible to me because it was so remote and small, flying swiftly
    and steadily towards me across that incredible distance, drawing nearer
    every minute by so many thousands of miles, came the Thing they were
    sending us, the Thing that was to bring so much struggle and calamity
    and death to the earth. I never dreamed of it then as I watched; no one
    on earth dreamed of that unerring missile.

    That night, too, there was another jetting out of gas from the distant
    planet. I saw it. A reddish flash at the edge, the slightest projection
    of the outline just as the chronometer struck midnight; and at that I
    told Ogilvy and he took my place. The night was warm and I was thirsty,
    and I went stretching my legs clumsily and feeling my way in the
    darkness, to the little table where the siphon stood, while Ogilvy
    exclaimed at the streamer of gas that came out towards us.

    That night another invisible missile started on its way to the earth
    from Mars, just a second or so under twenty-four hours after the first
    one. I remember how I sat on the table there in the blackness, with
    patches of green and crimson swimming before my eyes. I wished I had a
    light to smoke by, little suspecting the meaning of the minute gleam I
    had seen and all that it would presently bring me. Ogilvy watched till
    one, and then gave it up; and we lit the lantern and walked over to his
    house. Down below in the darkness were Ottershaw and Chertsey and all
    their hundreds of people, sleeping in peace.

    He was full of speculation that night about the condition of Mars, and
    scoffed at the vulgar idea of its having inhabitants who were
    signalling us. His idea was that meteorites might be falling in a heavy
    shower upon the planet, or that a huge volcanic explosion was in
    progress. He pointed out to me how unlikely it was that organic
    evolution had taken the same direction in the two adjacent planets.

    “The chances against anything manlike on Mars are a million to one,” he
    said.

    Hundreds of observers saw the flame that night and the night after
    about midnight, and again the night after; and so for ten nights, a
    flame each night. Why the shots ceased after the tenth no one on earth
    has attempted to explain. It may be the gases of the firing caused the
    Martians inconvenience. Dense clouds of smoke or dust, visible through
    a powerful telescope on earth as little grey, fluctuating patches,
    spread through the clearness of the planet’s atmosphere and obscured
    its more familiar features.

    Even the daily papers woke up to the disturbances at last, and popular
    notes appeared here, there, and everywhere concerning the volcanoes
    upon Mars. The seriocomic periodical _Punch_, I remember, made a happy
    use of it in the political cartoon. And, all unsuspected, those
    missiles the Martians had fired at us drew earthward, rushing now at a
    pace of many miles a second through the empty gulf of space, hour by
    hour and day by day, nearer and nearer. It seems to me now almost
    incredibly wonderful that, with that swift fate hanging over us, men
    could go about their petty concerns as they did. I remember how
    jubilant Markham was at securing a new photograph of the planet for the
    illustrated paper he edited in those days. People in these latter times
    scarcely realise the abundance and enterprise of our nineteenth-century
    papers. For my own part, I was much occupied in learning to ride the
    bicycle, and busy upon a series of papers discussing the probable
    developments of moral ideas as civilisation progressed.

    One night (the first missile then could scarcely have been 10,000,000
    miles away) I went for a walk with my wife. It was starlight and I
    explained the Signs of the Zodiac to her, and pointed out Mars, a
    bright dot of light creeping zenithward, towards which so many
    telescopes were pointed. It was a warm night. Coming home, a party of
    excursionists from Chertsey or Isleworth passed us singing and playing
    music. There were lights in the upper windows of the houses as the
    people went to bed. From the railway station in the distance came the
    sound of shunting trains, ringing and rumbling, softened almost into
    melody by the distance. My wife pointed out to me the brightness of the
    red, green, and yellow signal lights hanging in a framework against the
    sky. It seemed so safe and tranquil.

    II.
    THE FALLING STAR.

    Then came the night of the first falling star. It was seen early in the
    morning, rushing over Winchester eastward, a line of flame high in the
    atmosphere. Hundreds must have seen it, and taken it for an ordinary
    falling star. Albin described it as leaving a greenish streak behind it
    that glowed for some seconds. Denning, our greatest authority on
    meteorites, stated that the height of its first appearance was about
    ninety or one hundred miles. It seemed to him that it fell to earth
    about one hundred miles east of him.

    I was at home at that hour and writing in my study; and although my
    French windows face towards Ottershaw and the blind was up (for I loved
    in those days to look up at the night sky), I saw nothing of it. Yet
    this strangest of all things that ever came to earth from outer space
    must have fallen while I was sitting there, visible to me had I only
    looked up as it passed. Some of those who saw its flight say it
    travelled with a hissing sound. I myself heard nothing of that. Many
    people in Berkshire, Surrey, and Middlesex must have seen the fall of
    it, and, at most, have thought that another meteorite had descended. No
    one seems to have troubled to look for the fallen mass that night.

    But very early in the morning poor Ogilvy, who had seen the shooting
    star and who was persuaded that a meteorite lay somewhere on the common
    between Horsell, Ottershaw, and Woking, rose early with the idea of
    finding it. Find it he did, soon after dawn, and not far from the
    sand-pits. An enormous hole had been made by the impact of the
    projectile, and the sand and gravel had been flung violently in every
    direction over the heath, forming heaps visible a mile and a half away.
    The heather was on fire eastward, and a thin blue smoke rose against
    the dawn.

    The Thing itself lay almost entirely buried in sand, amidst the
    scattered splinters of a fir tree it had shivered to fragments in its
    descent. The uncovered part had the appearance of a huge cylinder,
    caked over and its outline softened by a thick scaly dun-coloured
    incrustation. It had a diameter of about thirty yards. He approached
    the mass, surprised at the size and more so at the shape, since most
    meteorites are rounded more or less completely. It was, however, still
    so hot from its flight through the air as to forbid his near approach.
    A stirring noise within its cylinder he ascribed to the unequal cooling
    of its surface; for at that time it had not occurred to him that it
    might be hollow.

    He remained standing at the edge of the pit that the Thing had made for
    itself, staring at its strange appearance, astonished chiefly at its
    unusual shape and colour, and dimly perceiving even then some evidence
    of design in its arrival. The early morning was wonderfully still, and
    the sun, just clearing the pine trees towards Weybridge, was already
    warm. He did not remember hearing any birds that morning, there was
    certainly no breeze stirring, and the only sounds were the faint
    movements from within the cindery cylinder. He was all alone on the
    common.

    Then suddenly he noticed with a start that some of the grey clinker,
    the ashy incrustation that covered the meteorite, was falling off the
    circular edge of the end. It was dropping off in flakes and raining
    down upon the sand. A large piece suddenly came off and fell with a
    sharp noise that brought his heart into his mouth.

    For a minute he scarcely realised what this meant, and, although the
    heat was excessive, he clambered down into the pit close to the bulk to
    see the Thing more clearly. He fancied even then that the cooling of
    the body might account for this, but what disturbed that idea was the
    fact that the ash was falling only from the end of the cylinder.

    And then he perceived that, very slowly, the circular top of the
    cylinder was rotating on its body. It was such a gradual movement that
    he discovered it only through noticing that a black mark that had been
    near him five minutes ago was now at the other side of the
    circumference. Even then he scarcely understood what this indicated,
    until he heard a muffled grating sound and saw the black mark jerk
    forward an inch or so. Then the thing came upon him in a flash. The
    cylinder was artificial—hollow—with an end that screwed out! Something
    within the cylinder was unscrewing the top!

    “Good heavens!” said Ogilvy. “There’s a man in it—men in it! Half
    roasted to death! Trying to escape!”

    At once, with a quick mental leap, he linked the Thing with the flash
    upon Mars.

    The thought of the confined creature was so dreadful to him that he
    forgot the heat and went forward to the cylinder to help turn. But
    luckily the dull radiation arrested him before he could burn his hands
    on the still-glowing metal. At that he stood irresolute for a moment,
    then turned, scrambled out of the pit, and set off running wildly into
    Woking. The time then must have been somewhere about six o’clock. He
    met a waggoner and tried to make him understand, but the tale he told
    and his appearance were so wild—his hat had fallen off in the pit—that
    the man simply drove on. He was equally unsuccessful with the potman
    who was just unlocking the doors of the public-house by Horsell Bridge.
    The fellow thought he was a lunatic at large and made an unsuccessful
    attempt to shut him into the taproom. That sobered him a little; and
    when he saw Henderson, the London journalist, in his garden, he called
    over the palings and made himself understood.

    “Henderson,” he called, “you saw that shooting star last night?”

    “Well?” said Henderson.

    “It’s out on Horsell Common now.”

    “Good Lord!” said Henderson. “Fallen meteorite! That’s good.”

    “But it’s something more than a meteorite. It’s a cylinder—an
    artificial cylinder, man! And there’s something inside.”

    Henderson stood up with his spade in his hand.

    “What’s that?” he said. He was deaf in one ear.

    Ogilvy told him all that he had seen. Henderson was a minute or so
    taking it in. Then he dropped his spade, snatched up his jacket, and
    came out into the road. The two men hurried back at once to the common,
    and found the cylinder still lying in the same position. But now the
    sounds inside had ceased, and a thin circle of bright metal showed
    between the top and the body of the cylinder. Air was either entering
    or escaping at the rim with a thin, sizzling sound.

    They listened, rapped on the scaly burnt metal with a stick, and,
    meeting with no response, they both concluded the man or men inside
    must be insensible or dead.

    Of course the two were quite unable to do anything. They shouted
    consolation and promises, and went off back to the town again to get
    help. One can imagine them, covered with sand, excited and disordered,
    running up the little street in the bright sunlight just as the shop
    folks were taking down their shutters and people were opening their
    bedroom windows. Henderson went into the railway station at once, in
    order to telegraph the news to London. The newspaper articles had
    prepared men’s minds for the reception of the idea.

    By eight o’clock a number of boys and unemployed men had already
    started for the common to see the “dead men from Mars.” That was the
    form the story took. I heard of it first from my newspaper boy about a
    quarter to nine when I went out to get my _Daily Chronicle_. I was
    naturally startled, and lost no time in going out and across the
    Ottershaw bridge to the sand-pits.

    III.
    ON HORSELL COMMON.

    I found a little crowd of perhaps twenty people surrounding the huge
    hole in which the cylinder lay. I have already described the appearance
    of that colossal bulk, embedded in the ground. The turf and gravel
    about it seemed charred as if by a sudden explosion. No doubt its
    impact had caused a flash of fire. Henderson and Ogilvy were not there.
    I think they perceived that nothing was to be done for the present, and
    had gone away to breakfast at Henderson’s house.

    There were four or five boys sitting on the edge of the Pit, with their
    feet dangling, and amusing themselves—until I stopped them—by throwing
    stones at the giant mass. After I had spoken to them about it, they
    began playing at “touch” in and out of the group of bystanders.

    Among these were a couple of cyclists, a jobbing gardener I employed
    sometimes, a girl carrying a baby, Gregg the butcher and his little
    boy, and two or three loafers and golf caddies who were accustomed to
    hang about the railway station. There was very little talking. Few of
    the common people in England had anything but the vaguest astronomical
    ideas in those days. Most of them were staring quietly at the big table
    like end of the cylinder, which was still as Ogilvy and Henderson had
    left it. I fancy the popular expectation of a heap of charred corpses
    was disappointed at this inanimate bulk. Some went away while I was
    there, and other people came. I clambered into the pit and fancied I
    heard a faint movement under my feet. The top had certainly ceased to
    rotate.

    It was only when I got thus close to it that the strangeness of this
    object was at all evident to me. At the first glance it was really no
    more exciting than an overturned carriage or a tree blown across the
    road. Not so much so, indeed. It looked like a rusty gas float. It
    required a certain amount of scientific education to perceive that the
    grey scale of the Thing was no common oxide, that the yellowish-white
    metal that gleamed in the crack between the lid and the cylinder had an
    unfamiliar hue. “Extra-terrestrial” had no meaning for most of the
    onlookers.

    At that time it was quite clear in my own mind that the Thing had come
    from the planet Mars, but I judged it improbable that it contained any
    living creature. I thought the unscrewing might be automatic. In spite
    of Ogilvy, I still believed that there were men in Mars. My mind ran
    fancifully on the possibilities of its containing manuscript, on the
    difficulties in translation that might arise, whether we should find
    coins and models in it, and so forth. Yet it was a little too large for
    assurance on this idea. I felt an impatience to see it opened. About
    eleven, as nothing seemed happening, I walked back, full of such
    thought, to my home in Maybury. But I found it difficult to get to work
    upon my abstract investigations.

    In the afternoon the appearance of the common had altered very much.
    The early editions of the evening papers had startled London with
    enormous headlines:

    “A MESSAGE RECEIVED FROM MARS.”

    “REMARKABLE STORY FROM WOKING,”

    and so forth. In addition, Ogilvy’s wire to the Astronomical Exchange
    had roused every observatory in the three kingdoms.

    There were half a dozen flys or more from the Woking station standing
    in the road by the sand-pits, a basket-chaise from Chobham, and a
    rather lordly carriage. Besides that, there was quite a heap of
    bicycles. In addition, a large number of people must have walked, in
    spite of the heat of the day, from Woking and Chertsey, so that there
    was altogether quite a considerable crowd—one or two gaily dressed
    ladies among the others.

    It was glaringly hot, not a cloud in the sky nor a breath of wind, and
    the only shadow was that of the few scattered pine trees. The burning
    heather had been extinguished, but the level ground towards Ottershaw
    was blackened as far as one could see, and still giving off vertical
    streamers of smoke. An enterprising sweet-stuff dealer in the Chobham
    Road had sent up his son with a barrow-load of green apples and ginger
    beer.

    Going to the edge of the pit, I found it occupied by a group of about
    half a dozen men—Henderson, Ogilvy, and a tall, fair-haired man that I
    afterwards learned was Stent, the Astronomer Royal, with several
    workmen wielding spades and pickaxes. Stent was giving directions in a
    clear, high-pitched voice. He was standing on the cylinder, which was
    now evidently much cooler; his face was crimson and streaming with
    perspiration, and something seemed to have irritated him.

    A large portion of the cylinder had been uncovered, though its lower
    end was still embedded. As soon as Ogilvy saw me among the staring
    crowd on the edge of the pit he called to me to come down, and asked me
    if I would mind going over to see Lord Hilton, the lord of the manor.

    The growing crowd, he said, was becoming a serious impediment to their
    excavations, especially the boys. They wanted a light railing put up,
    and help to keep the people back. He told me that a faint stirring was
    occasionally still audible within the case, but that the workmen had
    failed to unscrew the top, as it afforded no grip to them. The case
    appeared to be enormously thick, and it was possible that the faint
    sounds we heard represented a noisy tumult in the interior.

    I was very glad to do as he asked, and so become one of the privileged
    spectators within the contemplated enclosure. I failed to find Lord
    Hilton at his house, but I was told he was expected from London by the
    six o’clock train from Waterloo; and as it was then about a quarter
    past five, I went home, had some tea, and walked up to the station to
    waylay him.

    IV.
    THE CYLINDER OPENS.

    When I returned to the common the sun was setting. Scattered groups
    were hurrying from the direction of Woking, and one or two persons were
    returning. The crowd about the pit had increased, and stood out black
    against the lemon yellow of the sky—a couple of hundred people,
    perhaps. There were raised voices, and some sort of struggle appeared
    to be going on about the pit. Strange imaginings passed through my
    mind. As I drew nearer I heard Stent’s voice:

    “Keep back! Keep back!”

    A boy came running towards me.

    “It’s a-movin’,” he said to me as he passed; “a-screwin’ and a-screwin’
    out. I don’t like it. I’m a-goin’ ’ome, I am.”

    I went on to the crowd. There were really, I should think, two or three
    hundred people elbowing and jostling one another, the one or two ladies
    there being by no means the least active.

    “He’s fallen in the pit!” cried some one.

    “Keep back!” said several.

    The crowd swayed a little, and I elbowed my way through. Every one
    seemed greatly excited. I heard a peculiar humming sound from the pit.

    “I say!” said Ogilvy; “help keep these idiots back. We don’t know
    what’s in the confounded thing, you know!”

    I saw a young man, a shop assistant in Woking I believe he was,
    standing on the cylinder and trying to scramble out of the hole again.
    The crowd had pushed him in.

    The end of the cylinder was being screwed out from within. Nearly two
    feet of shining screw projected. Somebody blundered against me, and I
    narrowly missed being pitched onto the top of the screw. I turned, and
    as I did so the screw must have come out, for the lid of the cylinder
    fell upon the gravel with a ringing concussion. I stuck my elbow into
    the person behind me, and turned my head towards the Thing again. For a
    moment that circular cavity seemed perfectly black. I had the sunset in
    my eyes.

    I think everyone expected to see a man emerge—possibly something a
    little unlike us terrestrial men, but in all essentials a man. I know I
    did. But, looking, I presently saw something stirring within the
    shadow: greyish billowy movements, one above another, and then two
    luminous disks—like eyes. Then something resembling a little grey
    snake, about the thickness of a walking stick, coiled up out of the
    writhing middle, and wriggled in the air towards me—and then another.

    A sudden chill came over me. There was a loud shriek from a woman
    behind. I half turned, keeping my eyes fixed upon the cylinder still,
    from which other tentacles were now projecting, and began pushing my
    way back from the edge of the pit. I saw astonishment giving place to
    horror on the faces of the people about me. I heard inarticulate
    exclamations on all sides. There was a general movement backwards. I
    saw the shopman struggling still on the edge of the pit. I found myself
    alone, and saw the people on the other side of the pit running off,
    Stent among them. I looked again at the cylinder, and ungovernable
    terror gripped me. I stood petrified and staring.

    A big greyish rounded bulk, the size, perhaps, of a bear, was rising
    slowly and painfully out of the cylinder. As it bulged up and caught
    the light, it glistened like wet leather.

    Two large dark-coloured eyes were regarding me steadfastly. The mass
    that framed them, the head of the thing, was rounded, and had, one
    might say, a face. There was a mouth under the eyes, the lipless brim
    of which quivered and panted, and dropped saliva. The whole creature
    heaved and pulsated convulsively. A lank tentacular appendage gripped
    the edge of the cylinder, another swayed in the air.

    Those who have never seen a living Martian can scarcely imagine the
    strange horror of its appearance. The peculiar V-shaped mouth with its
    pointed upper lip, the absence of brow ridges, the absence of a chin
    beneath the wedgelike lower lip, the incessant quivering of this mouth,
    the Gorgon groups of tentacles, the tumultuous breathing of the lungs
    in a strange atmosphere, the evident heaviness and painfulness of
    movement due to the greater gravitational energy of the earth—above
    all, the extraordinary intensity of the immense eyes—were at once
    vital, intense, inhuman, crippled and monstrous. There was something
    fungoid in the oily brown skin, something in the clumsy deliberation of
    the tedious movements unspeakably nasty. Even at this first encounter,
    this first glimpse, I was overcome with disgust and dread.

    Suddenly the monster vanished. It had toppled over the brim of the
    cylinder and fallen into the pit, with a thud like the fall of a great
    mass of leather. I heard it give a peculiar thick cry, and forthwith
    another of these creatures appeared darkly in the deep shadow of the
    aperture.

    I turned and, running madly, made for the first group of trees, perhaps
    a hundred yards away; but I ran slantingly and stumbling, for I could
    not avert my face from these things.

    There, among some young pine trees and furze bushes, I stopped,
    panting, and waited further developments. The common round the
    sand-pits was dotted with people, standing like myself in a
    half-fascinated terror, staring at these creatures, or rather at the
    heaped gravel at the edge of the pit in which they lay. And then, with
    a renewed horror, I saw a round, black object bobbing up and down on
    the edge of the pit. It was the head of the shopman who had fallen in,
    but showing as a little black object against the hot western sun. Now
    he got his shoulder and knee up, and again he seemed to slip back until
    only his head was visible. Suddenly he vanished, and I could have
    fancied a faint shriek had reached me. I had a momentary impulse to go
    back and help him that my fears overruled.

    Everything was then quite invisible, hidden by the deep pit and the
    heap of sand that the fall of the cylinder had made. Anyone coming
    along the road from Chobham or Woking would have been amazed at the
    sight—a dwindling multitude of perhaps a hundred people or more
    standing in a great irregular circle, in ditches, behind bushes, behind
    gates and hedges, saying little to one another and that in short,
    excited shouts, and staring, staring hard at a few heaps of sand. The
    barrow of ginger beer stood, a queer derelict, black against the
    burning sky, and in the sand-pits was a row of deserted vehicles with
    their horses feeding out of nosebags or pawing the ground.

    V.
    THE HEAT-RAY.

    After the glimpse I had had of the Martians emerging from the cylinder
    in which they had come to the earth from their planet, a kind of
    fascination paralysed my actions. I remained standing knee-deep in the
    heather, staring at the mound that hid them. I was a battleground of
    fear and curiosity.

    I did not dare to go back towards the pit, but I felt a passionate
    longing to peer into it. I began walking, therefore, in a big curve,
    seeking some point of vantage and continually looking at the sand-heaps
    that hid these new-comers to our earth. Once a leash of thin black
    whips, like the arms of an octopus, flashed across the sunset and was
    immediately withdrawn, and afterwards a thin rod rose up, joint by
    joint, bearing at its apex a circular disk that spun with a wobbling
    motion. What could be going on there?

    Most of the spectators had gathered in one or two groups—one a little
    crowd towards Woking, the other a knot of people in the direction of
    Chobham. Evidently they shared my mental conflict. There were few near
    me. One man I approached—he was, I perceived, a neighbour of mine,
    though I did not know his name—and accosted. But it was scarcely a time
    for articulate conversation.

    “What ugly _brutes_!” he said. “Good God! What ugly brutes!” He
    repeated this over and over again.

    “Did you see a man in the pit?” I said; but he made no answer to that.
    We became silent, and stood watching for a time side by side, deriving,
    I fancy, a certain comfort in one another’s company. Then I shifted my
    position to a little knoll that gave me the advantage of a yard or more
    of elevation and when I looked for him presently he was walking towards
    Woking.

    The sunset faded to twilight before anything further happened. The
    crowd far away on the left, towards Woking, seemed to grow, and I heard
    now a faint murmur from it. The little knot of people towards Chobham
    dispersed. There was scarcely an intimation of movement from the pit.

    It was this, as much as anything, that gave people courage, and I
    suppose the new arrivals from Woking also helped to restore confidence.
    At any rate, as the dusk came on a slow, intermittent movement upon the
    sand-pits began, a movement that seemed to gather force as the
    stillness of the evening about the cylinder remained unbroken. Vertical
    black figures in twos and threes would advance, stop, watch, and
    advance again, spreading out as they did so in a thin irregular
    crescent that promised to enclose the pit in its attenuated horns. I,
    too, on my side began to move towards the pit.

    Then I saw some cabmen and others had walked boldly into the sand-pits,
    and heard the clatter of hoofs and the gride of wheels. I saw a lad
    trundling off the barrow of apples. And then, within thirty yards of
    the pit, advancing from the direction of Horsell, I noted a little
    black knot of men, the foremost of whom was waving a white flag.

    This was the Deputation. There had been a hasty consultation, and since
    the Martians were evidently, in spite of their repulsive forms,
    intelligent creatures, it had been resolved to show them, by
    approaching them with signals, that we too were intelligent.

    Flutter, flutter, went the flag, first to the right, then to the left.
    It was too far for me to recognise anyone there, but afterwards I
    learned that Ogilvy, Stent, and Henderson were with others in this
    attempt at communication. This little group had in its advance dragged
    inward, so to speak, the circumference of the now almost complete
    circle of people, and a number of dim black figures followed it at
    discreet distances.

    Suddenly there was a flash of light, and a quantity of luminous
    greenish smoke came out of the pit in three distinct puffs, which drove
    up, one after the other, straight into the still air.

    This smoke (or flame, perhaps, would be the better word for it) was so
    bright that the deep blue sky overhead and the hazy stretches of brown
    common towards Chertsey, set with black pine trees, seemed to darken
    abruptly as these puffs arose, and to remain the darker after their
    dispersal. At the same time a faint hissing sound became audible.

    Beyond the pit stood the little wedge of people with the white flag at
    its apex, arrested by these phenomena, a little knot of small vertical
    black shapes upon the black ground. As the green smoke arose, their
    faces flashed out pallid green, and faded again as it vanished. Then
    slowly the hissing passed into a humming, into a long, loud, droning
    noise. Slowly a humped shape rose out of the pit, and the ghost of a
    beam of light seemed to flicker out from it.

    Forthwith flashes of actual flame, a bright glare leaping from one to
    another, sprang from the scattered group of men. It was as if some
    invisible jet impinged upon them and flashed into white flame. It was
    as if each man were suddenly and momentarily turned to fire.

    Then, by the light of their own destruction, I saw them staggering and
    falling, and their supporters turning to run.

    I stood staring, not as yet realising that this was death leaping from
    man to man in that little distant crowd. All I felt was that it was
    something very strange. An almost noiseless and blinding flash of
    light, and a man fell headlong and lay still; and as the unseen shaft
    of heat passed over them, pine trees burst into fire, and every dry
    furze bush became with one dull thud a mass of flames. And far away
    towards Knaphill I saw the flashes of trees and hedges and wooden
    buildings suddenly set alight.

    It was sweeping round swiftly and steadily, this flaming death, this
    invisible, inevitable sword of heat. I perceived it coming towards me
    by the flashing bushes it touched, and was too astounded and stupefied
    to stir. I heard the crackle of fire in the sand-pits and the sudden
    squeal of a horse that was as suddenly stilled. Then it was as if an
    invisible yet intensely heated finger were drawn through the heather
    between me and the Martians, and all along a curving line beyond the
    sand-pits the dark ground smoked and crackled. Something fell with a
    crash far away to the left where the road from Woking station opens out
    on the common. Forth-with the hissing and humming ceased, and the
    black, dome-like object sank slowly out of sight into the pit.

    All this had happened with such swiftness that I had stood motionless,
    dumbfounded and dazzled by the flashes of light. Had that death swept
    through a full circle, it must inevitably have slain me in my surprise.
    But it passed and spared me, and left the night about me suddenly dark
    and unfamiliar.

    The undulating common seemed now dark almost to blackness, except where
    its roadways lay grey and pale under the deep blue sky of the early
    night. It was dark, and suddenly void of men. Overhead the stars were
    mustering, and in the west the sky was still a pale, bright, almost
    greenish blue. The tops of the pine trees and the roofs of Horsell came
    out sharp and black against the western afterglow. The Martians and
    their appliances were altogether invisible, save for that thin mast
    upon which their restless mirror wobbled. Patches of bush and isolated
    trees here and there smoked and glowed still, and the houses towards
    Woking station were sending up spires of flame into the stillness of
    the evening air.

    Nothing was changed save for that and a terrible astonishment. The
    little group of black specks with the flag of white had been swept out
    of existence, and the stillness of the evening, so it seemed to me, had
    scarcely been broken.

    It came to me that I was upon this dark common, helpless, unprotected,
    and alone. Suddenly, like a thing falling upon me from without,
    came—fear.

    With an effort I turned and began a stumbling run through the heather.

    The fear I felt was no rational fear, but a panic terror not only of
    the Martians, but of the dusk and stillness all about me. Such an
    extraordinary effect in unmanning me it had that I ran weeping silently
    as a child might do. Once I had turned, I did not dare to look back.

    I remember I felt an extraordinary persuasion that I was being played
    with, that presently, when I was upon the very verge of safety, this
    mysterious death—as swift as the passage of light—would leap after me
    from the pit about the cylinder, and strike me down.

    VI.
    THE HEAT-RAY IN THE CHOBHAM ROAD.

    It is still a matter of wonder how the Martians are able to slay men so
    swiftly and so silently. Many think that in some way they are able to
    generate an intense heat in a chamber of practically absolute
    non-conductivity. This intense heat they project in a parallel beam
    against any object they choose, by means of a polished parabolic mirror
    of unknown composition, much as the parabolic mirror of a lighthouse
    projects a beam of light. But no one has absolutely proved these
    details. However it is done, it is certain that a beam of heat is the
    essence of the matter. Heat, and invisible, instead of visible, light.
    Whatever is combustible flashes into flame at its touch, lead runs like
    water, it softens iron, cracks and melts glass, and when it falls upon
    water, incontinently that explodes into steam.

    That night nearly forty people lay under the starlight about the pit,
    charred and distorted beyond recognition, and all night long the common
    from Horsell to Maybury was deserted and brightly ablaze.

    The news of the massacre probably reached Chobham, Woking, and
    Ottershaw about the same time. In Woking the shops had closed when the
    tragedy happened, and a number of people, shop people and so forth,
    attracted by the stories they had heard, were walking over the Horsell
    Bridge and along the road between the hedges that runs out at last upon
    the common. You may imagine the young people brushed up after the
    labours of the day, and making this novelty, as they would make any
    novelty, the excuse for walking together and enjoying a trivial
    flirtation. You may figure to yourself the hum of voices along the road
    in the gloaming. . . .

    As yet, of course, few people in Woking even knew that the cylinder had
    opened, though poor Henderson had sent a messenger on a bicycle to the
    post office with a special wire to an evening paper.

    As these folks came out by twos and threes upon the open, they found
    little knots of people talking excitedly and peering at the spinning
    mirror over the sand-pits, and the newcomers were, no doubt, soon
    infected by the excitement of the occasion.

    By half past eight, when the Deputation was destroyed, there may have
    been a crowd of three hundred people or more at this place, besides
    those who had left the road to approach the Martians nearer. There were
    three policemen too, one of whom was mounted, doing their best, under
    instructions from Stent, to keep the people back and deter them from
    approaching the cylinder. There was some booing from those more
    thoughtless and excitable souls to whom a crowd is always an occasion
    for noise and horse-play.

    Stent and Ogilvy, anticipating some possibilities of a collision, had
    telegraphed from Horsell to the barracks as soon as the Martians
    emerged, for the help of a company of soldiers to protect these strange
    creatures from violence. After that they returned to lead that
    ill-fated advance. The description of their death, as it was seen by
    the crowd, tallies very closely with my own impressions: the three
    puffs of green smoke, the deep humming note, and the flashes of flame.

    But that crowd of people had a far narrower escape than mine. Only the
    fact that a hummock of heathery sand intercepted the lower part of the
    Heat-Ray saved them. Had the elevation of the parabolic mirror been a
    few yards higher, none could have lived to tell the tale. They saw the
    flashes and the men falling and an invisible hand, as it were, lit the
    bushes as it hurried towards them through the twilight. Then, with a
    whistling note that rose above the droning of the pit, the beam swung
    close over their heads, lighting the tops of the beech trees that line
    the road, and splitting the bricks, smashing the windows, firing the
    window frames, and bringing down in crumbling ruin a portion of the
    gable of the house nearest the corner.

    In the sudden thud, hiss, and glare of the igniting trees, the
    panic-stricken crowd seems to have swayed hesitatingly for some
    moments. Sparks and burning twigs began to fall into the road, and
    single leaves like puffs of flame. Hats and dresses caught fire. Then
    came a crying from the common. There were shrieks and shouts, and
    suddenly a mounted policeman came galloping through the confusion with
    his hands clasped over his head, screaming.

    “They’re coming!” a woman shrieked, and incontinently everyone was
    turning and pushing at those behind, in order to clear their way to
    Woking again. They must have bolted as blindly as a flock of sheep.
    Where the road grows narrow and black between the high banks the crowd
    jammed, and a desperate struggle occurred. All that crowd did not
    escape; three persons at least, two women and a little boy, were
    crushed and trampled there, and left to die amid the terror and the
    darkness.

    VII.
    HOW I REACHED HOME.

    For my own part, I remember nothing of my flight except the stress of
    blundering against trees and stumbling through the heather. All about
    me gathered the invisible terrors of the Martians; that pitiless sword
    of heat seemed whirling to and fro, flourishing overhead before it
    descended and smote me out of life. I came into the road between the
    crossroads and Horsell, and ran along this to the crossroads.

    At last I could go no further; I was exhausted with the violence of my
    emotion and of my flight, and I staggered and fell by the wayside. That
    was near the bridge that crosses the canal by the gasworks. I fell and
    lay still.

    I must have remained there some time.

    I sat up, strangely perplexed. For a moment, perhaps, I could not
    clearly understand how I came there. My terror had fallen from me like
    a garment. My hat had gone, and my collar had burst away from its
    fastener. A few minutes before, there had only been three real things
    before me—the immensity of the night and space and nature, my own
    feebleness and anguish, and the near approach of death. Now it was as
    if something turned over, and the point of view altered abruptly. There
    was no sensible transition from one state of mind to the other. I was
    immediately the self of every day again—a decent, ordinary citizen. The
    silent common, the impulse of my flight, the starting flames, were as
    if they had been in a dream. I asked myself had these latter things
    indeed happened? I could not credit it.

    I rose and walked unsteadily up the steep incline of the bridge. My
    mind was blank wonder. My muscles and nerves seemed drained of their
    strength. I dare say I staggered drunkenly. A head rose over the arch,
    and the figure of a workman carrying a basket appeared. Beside him ran
    a little boy. He passed me, wishing me good night. I was minded to
    speak to him, but did not. I answered his greeting with a meaningless
    mumble and went on over the bridge.

    Over the Maybury arch a train, a billowing tumult of white, firelit
    smoke, and a long caterpillar of lighted windows, went flying
    south—clatter, clatter, clap, rap, and it had gone. A dim group of
    people talked in the gate of one of the houses in the pretty little row
    of gables that was called Oriental Terrace. It was all so real and so
    familiar. And that behind me! It was frantic, fantastic! Such things, I
    told myself, could not be.

    Perhaps I am a man of exceptional moods. I do not know how far my
    experience is common. At times I suffer from the strangest sense of
    detachment from myself and the world about me; I seem to watch it all
    from the outside, from somewhere inconceivably remote, out of time, out
    of space, out of the stress and tragedy of it all. This feeling was
    very strong upon me that night. Here was another side to my dream.

    But the trouble was the blank incongruity of this serenity and the
    swift death flying yonder, not two miles away. There was a noise of
    business from the gasworks, and the electric lamps were all alight. I
    stopped at the group of people.

    “What news from the common?” said I.

    There were two men and a woman at the gate.

    “Eh?” said one of the men, turning.

    “What news from the common?” I said.

    “Ain’t yer just _been_ there?” asked the men.

    “People seem fair silly about the common,” said the woman over the
    gate. “What’s it all abart?”

    “Haven’t you heard of the men from Mars?” said I; “the creatures from
    Mars?”

    “Quite enough,” said the woman over the gate. “Thenks;” and all three
    of them laughed.

    I felt foolish and angry. I tried and found I could not tell them what
    I had seen. They laughed again at my broken sentences.

    “You’ll hear more yet,” I said, and went on to my home.

    I startled my wife at the doorway, so haggard was I. I went into the
    dining room, sat down, drank some wine, and so soon as I could collect
    myself sufficiently I told her the things I had seen. The dinner, which
    was a cold one, had already been served, and remained neglected on the
    table while I told my story.

    “There is one thing,” I said, to allay the fears I had aroused; “they
    are the most sluggish things I ever saw crawl. They may keep the pit
    and kill people who come near them, but they cannot get out of it. . .
    . But the horror of them!”

    “Don’t, dear!” said my wife, knitting her brows and putting her hand on
    mine.

    “Poor Ogilvy!” I said. “To think he may be lying dead there!”

    My wife at least did not find my experience incredible. When I saw how
    deadly white her face was, I ceased abruptly.

    “They may come here,” she said again and again.

    I pressed her to take wine, and tried to reassure her.

    “They can scarcely move,” I said.

    I began to comfort her and myself by repeating all that Ogilvy had told
    me of the impossibility of the Martians establishing themselves on the
    earth. In particular I laid stress on the gravitational difficulty. On
    the surface of the earth the force of gravity is three times what it is
    on the surface of Mars. A Martian, therefore, would weigh three times
    more than on Mars, albeit his muscular strength would be the same. His
    own body would be a cope of lead to him, therefore. That, indeed, was
    the general opinion. Both _The Times_ and the _Daily Telegraph_, for
    instance, insisted on it the next morning, and both overlooked, just as
    I did, two obvious modifying influences.

    The atmosphere of the earth, we now know, contains far more oxygen or
    far less argon (whichever way one likes to put it) than does Mars’. The
    invigorating influences of this excess of oxygen upon the Martians
    indisputably did much to counterbalance the increased weight of their
    bodies. And, in the second place, we all overlooked the fact that such
    mechanical intelligence as the Martian possessed was quite able to
    dispense with muscular exertion at a pinch.

    But I did not consider these points at the time, and so my reasoning
    was dead against the chances of the invaders. With wine and food, the
    confidence of my own table, and the necessity of reassuring my wife, I
    grew by insensible degrees courageous and secure.

    “They have done a foolish thing,” said I, fingering my wineglass. “They
    are dangerous because, no doubt, they are mad with terror. Perhaps they
    expected to find no living things—certainly no intelligent living
    things.”

    “A shell in the pit,” said I, “if the worst comes to the worst, will
    kill them all.”

    The intense excitement of the events had no doubt left my perceptive
    powers in a state of erethism. I remember that dinner table with
    extraordinary vividness even now. My dear wife’s sweet anxious face
    peering at me from under the pink lamp shade, the white cloth with its
    silver and glass table furniture—for in those days even philosophical
    writers had many little luxuries—the crimson-purple wine in my glass,
    are photographically distinct. At the end of it I sat, tempering nuts
    with a cigarette, regretting Ogilvy’s rashness, and denouncing the
    short-sighted timidity of the Martians.

    So some respectable dodo in the Mauritius might have lorded it in his
    nest, and discussed the arrival of that shipful of pitiless sailors in
    want of animal food. “We will peck them to death tomorrow, my dear.”

    I did not know it, but that was the last civilised dinner I was to eat
    for very many strange and terrible days.

    VIII.
    FRIDAY NIGHT.

    The most extraordinary thing to my mind, of all the strange and
    wonderful things that happened upon that Friday, was the dovetailing of
    the commonplace habits of our social order with the first beginnings of
    the series of events that was to topple that social order headlong. If
    on Friday night you had taken a pair of compasses and drawn a circle
    with a radius of five miles round the Woking sand-pits, I doubt if you
    would have had one human being outside it, unless it were some relation
    of Stent or of the three or four cyclists or London people lying dead
    on the common, whose emotions or habits were at all affected by the
    new-comers. Many people had heard of the cylinder, of course, and
    talked about it in their leisure, but it certainly did not make the
    sensation that an ultimatum to Germany would have done.

    In London that night poor Henderson’s telegram describing the gradual
    unscrewing of the shot was judged to be a canard, and his evening
    paper, after wiring for authentication from him and receiving no
    reply—the man was killed—decided not to print a special edition.

    Even within the five-mile circle the great majority of people were
    inert. I have already described the behaviour of the men and women to
    whom I spoke. All over the district people were dining and supping;
    working men were gardening after the labours of the day, children were
    being put to bed, young people were wandering through the lanes
    love-making, students sat over their books.

    Maybe there was a murmur in the village streets, a novel and dominant
    topic in the public-houses, and here and there a messenger, or even an
    eye-witness of the later occurrences, caused a whirl of excitement, a
    shouting, and a running to and fro; but for the most part the daily
    routine of working, eating, drinking, sleeping, went on as it had done
    for countless years—as though no planet Mars existed in the sky. Even
    at Woking station and Horsell and Chobham that was the case.

    In Woking junction, until a late hour, trains were stopping and going
    on, others were shunting on the sidings, passengers were alighting and
    waiting, and everything was proceeding in the most ordinary way. A boy
    from the town, trenching on Smith’s monopoly, was selling papers with
    the afternoon’s news. The ringing impact of trucks, the sharp whistle
    of the engines from the junction, mingled with their shouts of “Men
    from Mars!” Excited men came into the station about nine o’clock with
    incredible tidings, and caused no more disturbance than drunkards might
    have done. People rattling Londonwards peered into the darkness outside
    the carriage windows, and saw only a rare, flickering, vanishing spark
    dance up from the direction of Horsell, a red glow and a thin veil of
    smoke driving across the stars, and thought that nothing more serious
    than a heath fire was happening. It was only round the edge of the
    common that any disturbance was perceptible. There were half a dozen
    villas burning on the Woking border. There were lights in all the
    houses on the common side of the three villages, and the people there
    kept awake till dawn.

    A curious crowd lingered restlessly, people coming and going but the
    crowd remaining, both on the Chobham and Horsell bridges. One or two
    adventurous souls, it was afterwards found, went into the darkness and
    crawled quite near the Martians; but they never returned, for now and
    again a light-ray, like the beam of a warship’s searchlight swept the
    common, and the Heat-Ray was ready to follow. Save for such, that big
    area of common was silent and desolate, and the charred bodies lay
    about on it all night under the stars, and all the next day. A noise of
    hammering from the pit was heard by many people.

    So you have the state of things on Friday night. In the centre,
    sticking into the skin of our old planet Earth like a poisoned dart,
    was this cylinder. But the poison was scarcely working yet. Around it
    was a patch of silent common, smouldering in places, and with a few
    dark, dimly seen objects lying in contorted attitudes here and there.
    Here and there was a burning bush or tree. Beyond was a fringe of
    excitement, and farther than that fringe the inflammation had not crept
    as yet. In the rest of the world the stream of life still flowed as it
    had flowed for immemorial years. The fever of war that would presently
    clog vein and artery, deaden nerve and destroy brain, had still to
    develop.

    All night long the Martians were hammering and stirring, sleepless,
    indefatigable, at work upon the machines they were making ready, and
    ever and again a puff of greenish-white smoke whirled up to the starlit
    sky.

    About eleven a company of soldiers came through Horsell, and deployed
    along the edge of the common to form a cordon. Later a second company
    marched through Chobham to deploy on the north side of the common.
    Several officers from the Inkerman barracks had been on the common
    earlier in the day, and one, Major Eden, was reported to be missing.
    The colonel of the regiment came to the Chobham bridge and was busy
    questioning the crowd at midnight. The military authorities were
    certainly alive to the seriousness of the business. About eleven, the
    next morning’s papers were able to say, a squadron of hussars, two
    Maxims, and about four hundred men of the Cardigan regiment started
    from Aldershot.

    A few seconds after midnight the crowd in the Chertsey road, Woking,
    saw a star fall from heaven into the pine woods to the northwest. It
    had a greenish colour, and caused a silent brightness like summer
    lightning. This was the second cylinder.

    IX.
    THE FIGHTING BEGINS.

    Saturday lives in my memory as a day of suspense. It was a day of
    lassitude too, hot and close, with, I am told, a rapidly fluctuating
    barometer. I had slept but little, though my wife had succeeded in
    sleeping, and I rose early. I went into my garden before breakfast and
    stood listening, but towards the common there was nothing stirring but
    a lark.

    The milkman came as usual. I heard the rattle of his chariot and I went
    round to the side gate to ask the latest news. He told me that during
    the night the Martians had been surrounded by troops, and that guns
    were expected. Then—a familiar, reassuring note—I heard a train running
    towards Woking.

    “They aren’t to be killed,” said the milkman, “if that can possibly be
    avoided.”

    I saw my neighbour gardening, chatted with him for a time, and then
    strolled in to breakfast. It was a most unexceptional morning. My
    neighbour was of opinion that the troops would be able to capture or to
    destroy the Martians during the day.

    “It’s a pity they make themselves so unapproachable,” he said. “It
    would be curious to know how they live on another planet; we might
    learn a thing or two.”

    He came up to the fence and extended a handful of strawberries, for his
    gardening was as generous as it was enthusiastic. At the same time he
    told me of the burning of the pine woods about the Byfleet Golf Links.

    “They say,” said he, “that there’s another of those blessed things
    fallen there—number two. But one’s enough, surely. This lot’ll cost the
    insurance people a pretty penny before everything’s settled.” He
    laughed with an air of the greatest good humour as he said this. The
    woods, he said, were still burning, and pointed out a haze of smoke to
    me. “They will be hot under foot for days, on account of the thick soil
    of pine needles and turf,” he said, and then grew serious over “poor
    Ogilvy.”

    After breakfast, instead of working, I decided to walk down towards the
    common. Under the railway bridge I found a group of soldiers—sappers, I
    think, men in small round caps, dirty red jackets unbuttoned, and
    showing their blue shirts, dark trousers, and boots coming to the calf.
    They told me no one was allowed over the canal, and, looking along the
    road towards the bridge, I saw one of the Cardigan men standing
    sentinel there. I talked with these soldiers for a time; I told them of
    my sight of the Martians on the previous evening. None of them had seen
    the Martians, and they had but the vaguest ideas of them, so that they
    plied me with questions. They said that they did not know who had
    authorised the movements of the troops; their idea was that a dispute
    had arisen at the Horse Guards. The ordinary sapper is a great deal
    better educated than the common soldier, and they discussed the
    peculiar conditions of the possible fight with some acuteness. I
    described the Heat-Ray to them, and they began to argue among
    themselves.

    “Crawl up under cover and rush ’em, say I,” said one.

    “Get aht!” said another. “What’s cover against this ’ere ’eat? Sticks
    to cook yer! What we got to do is to go as near as the ground’ll let
    us, and then drive a trench.”

    “Blow yer trenches! You always want trenches; you ought to ha’ been
    born a rabbit, Snippy.”

    “Ain’t they got any necks, then?” said a third, abruptly—a little,
    contemplative, dark man, smoking a pipe.

    I repeated my description.

    “Octopuses,” said he, “that’s what I calls ’em. Talk about fishers of
    men—fighters of fish it is this time!”

    “It ain’t no murder killing beasts like that,” said the first speaker.

    “Why not shell the darned things strite off and finish ’em?” said the
    little dark man. “You carn tell what they might do.”

    “Where’s your shells?” said the first speaker. “There ain’t no time. Do
    it in a rush, that’s my tip, and do it at once.”

    So they discussed it. After a while I left them, and went on to the
    railway station to get as many morning papers as I could.

    But I will not weary the reader with a description of that long morning
    and of the longer afternoon. I did not succeed in getting a glimpse of
    the common, for even Horsell and Chobham church towers were in the
    hands of the military authorities. The soldiers I addressed didn’t know
    anything; the officers were mysterious as well as busy. I found people
    in the town quite secure again in the presence of the military, and I
    heard for the first time from Marshall, the tobacconist, that his son
    was among the dead on the common. The soldiers had made the people on
    the outskirts of Horsell lock up and leave their houses.

    I got back to lunch about two, very tired for, as I have said, the day
    was extremely hot and dull; and in order to refresh myself I took a
    cold bath in the afternoon. About half past four I went up to the
    railway station to get an evening paper, for the morning papers had
    contained only a very inaccurate description of the killing of Stent,
    Henderson, Ogilvy, and the others. But there was little I didn’t know.
    The Martians did not show an inch of themselves. They seemed busy in
    their pit, and there was a sound of hammering and an almost continuous
    streamer of smoke. Apparently they were busy getting ready for a
    struggle. “Fresh attempts have been made to signal, but without
    success,” was the stereotyped formula of the papers. A sapper told me
    it was done by a man in a ditch with a flag on a long pole. The
    Martians took as much notice of such advances as we should of the
    lowing of a cow.

    I must confess the sight of all this armament, all this preparation,
    greatly excited me. My imagination became belligerent, and defeated the
    invaders in a dozen striking ways; something of my schoolboy dreams of
    battle and heroism came back. It hardly seemed a fair fight to me at
    that time. They seemed very helpless in that pit of theirs.

    About three o’clock there began the thud of a gun at measured intervals
    from Chertsey or Addlestone. I learned that the smouldering pine wood
    into which the second cylinder had fallen was being shelled, in the
    hope of destroying that object before it opened. It was only about
    five, however, that a field gun reached Chobham for use against the
    first body of Martians.

    About six in the evening, as I sat at tea with my wife in the
    summerhouse talking vigorously about the battle that was lowering upon
    us, I heard a muffled detonation from the common, and immediately after
    a gust of firing. Close on the heels of that came a violent rattling
    crash, quite close to us, that shook the ground; and, starting out upon
    the lawn, I saw the tops of the trees about the Oriental College burst
    into smoky red flame, and the tower of the little church beside it
    slide down into ruin. The pinnacle of the mosque had vanished, and the
    roof line of the college itself looked as if a hundred-ton gun had been
    at work upon it. One of our chimneys cracked as if a shot had hit it,
    flew, and a piece of it came clattering down the tiles and made a heap
    of broken red fragments upon the flower bed by my study window.

    I and my wife stood amazed. Then I realised that the crest of Maybury
    Hill must be within range of the Martians’ Heat-Ray now that the
    college was cleared out of the way.

    At that I gripped my wife’s arm, and without ceremony ran her out into
    the road. Then I fetched out the servant, telling her I would go
    upstairs myself for the box she was clamouring for.

    “We can’t possibly stay here,” I said; and as I spoke the firing
    reopened for a moment upon the common.

    “But where are we to go?” said my wife in terror.

    I thought perplexed. Then I remembered her cousins at Leatherhead.

    “Leatherhead!” I shouted above the sudden noise.

    She looked away from me downhill. The people were coming out of their
    houses, astonished.

    “How are we to get to Leatherhead?” she said.

    Down the hill I saw a bevy of hussars ride under the railway bridge;
    three galloped through the open gates of the Oriental College; two
    others dismounted, and began running from house to house. The sun,
    shining through the smoke that drove up from the tops of the trees,
    seemed blood red, and threw an unfamiliar lurid light upon everything.

    “Stop here,” said I; “you are safe here;” and I started off at once for
    the Spotted Dog, for I knew the landlord had a horse and dog cart. I
    ran, for I perceived that in a moment everyone upon this side of the
    hill would be moving. I found him in his bar, quite unaware of what was
    going on behind his house. A man stood with his back to me, talking to
    him.

    “I must have a pound,” said the landlord, “and I’ve no one to drive
    it.”

    “I’ll give you two,” said I, over the stranger’s shoulder.

    “What for?”

    “And I’ll bring it back by midnight,” I said.

    “Lord!” said the landlord; “what’s the hurry? I’m selling my bit of a
    pig. Two pounds, and you bring it back? What’s going on now?”

    I explained hastily that I had to leave my home, and so secured the dog
    cart. At the time it did not seem to me nearly so urgent that the
    landlord should leave his. I took care to have the cart there and then,
    drove it off down the road, and, leaving it in charge of my wife and
    servant, rushed into my house and packed a few valuables, such plate as
    we had, and so forth. The beech trees below the house were burning
    while I did this, and the palings up the road glowed red. While I was
    occupied in this way, one of the dismounted hussars came running up. He
    was going from house to house, warning people to leave. He was going on
    as I came out of my front door, lugging my treasures, done up in a
    tablecloth. I shouted after him:

    “What news?”

    He turned, stared, bawled something about “crawling out in a thing like
    a dish cover,” and ran on to the gate of the house at the crest. A
    sudden whirl of black smoke driving across the road hid him for a
    moment. I ran to my neighbour’s door and rapped to satisfy myself of
    what I already knew, that his wife had gone to London with him and had
    locked up their house. I went in again, according to my promise, to get
    my servant’s box, lugged it out, clapped it beside her on the tail of
    the dog cart, and then caught the reins and jumped up into the driver’s
    seat beside my wife. In another moment we were clear of the smoke and
    noise, and spanking down the opposite slope of Maybury Hill towards Old
    Woking.

    In front was a quiet sunny landscape, a wheat field ahead on either
    side of the road, and the Maybury Inn with its swinging sign. I saw the
    doctor’s cart ahead of me. At the bottom of the hill I turned my head
    to look at the hillside I was leaving. Thick streamers of black smoke
    shot with threads of red fire were driving up into the still air, and
    throwing dark shadows upon the green treetops eastward. The smoke
    already extended far away to the east and west—to the Byfleet pine
    woods eastward, and to Woking on the west. The road was dotted with
    people running towards us. And very faint now, but very distinct
    through the hot, quiet air, one heard the whirr of a machine-gun that
    was presently stilled, and an intermittent cracking of rifles.
    Apparently the Martians were setting fire to everything within range of
    their Heat-Ray.

    I am not an expert driver, and I had immediately to turn my attention
    to the horse. When I looked back again the second hill had hidden the
    black smoke. I slashed the horse with the whip, and gave him a loose
    rein until Woking and Send lay between us and that quivering tumult. I
    overtook and passed the doctor between Woking and Send.

    X.
    IN THE STORM.

    Leatherhead is about twelve miles from Maybury Hill. The scent of hay
    was in the air through the lush meadows beyond Pyrford, and the hedges
    on either side were sweet and gay with multitudes of dog-roses. The
    heavy firing that had broken out while we were driving down Maybury
    Hill ceased as abruptly as it began, leaving the evening very peaceful
    and still. We got to Leatherhead without misadventure about nine
    o’clock, and the horse had an hour’s rest while I took supper with my
    cousins and commended my wife to their care.

    My wife was curiously silent throughout the drive, and seemed oppressed
    with forebodings of evil. I talked to her reassuringly, pointing out
    that the Martians were tied to the pit by sheer heaviness, and at the
    utmost could but crawl a little out of it; but she answered only in
    monosyllables. Had it not been for my promise to the innkeeper, she
    would, I think, have urged me to stay in Leatherhead that night. Would
    that I had! Her face, I remember, was very white as we parted.

    For my own part, I had been feverishly excited all day. Something very
    like the war fever that occasionally runs through a civilised community
    had got into my blood, and in my heart I was not so very sorry that I
    had to return to Maybury that night. I was even afraid that that last
    fusillade I had heard might mean the extermination of our invaders from
    Mars. I can best express my state of mind by saying that I wanted to be
    in at the death.

    It was nearly eleven when I started to return. The night was
    unexpectedly dark; to me, walking out of the lighted passage of my
    cousins’ house, it seemed indeed black, and it was as hot and close as
    the day. Overhead the clouds were driving fast, albeit not a breath
    stirred the shrubs about us. My cousins’ man lit both lamps. Happily, I
    knew the road intimately. My wife stood in the light of the doorway,
    and watched me until I jumped up into the dog cart. Then abruptly she
    turned and went in, leaving my cousins side by side wishing me good
    hap.

    I was a little depressed at first with the contagion of my wife’s
    fears, but very soon my thoughts reverted to the Martians. At that time
    I was absolutely in the dark as to the course of the evening’s
    fighting. I did not know even the circumstances that had precipitated
    the conflict. As I came through Ockham (for that was the way I
    returned, and not through Send and Old Woking) I saw along the western
    horizon a blood-red glow, which as I drew nearer, crept slowly up the
    sky. The driving clouds of the gathering thunderstorm mingled there
    with masses of black and red smoke.

    Ripley Street was deserted, and except for a lighted window or so the
    village showed not a sign of life; but I narrowly escaped an accident
    at the corner of the road to Pyrford, where a knot of people stood with
    their backs to me. They said nothing to me as I passed. I do not know
    what they knew of the things happening beyond the hill, nor do I know
    if the silent houses I passed on my way were sleeping securely, or
    deserted and empty, or harassed and watching against the terror of the
    night.

    From Ripley until I came through Pyrford I was in the valley of the
    Wey, and the red glare was hidden from me. As I ascended the little
    hill beyond Pyrford Church the glare came into view again, and the
    trees about me shivered with the first intimation of the storm that was
    upon me. Then I heard midnight pealing out from Pyrford Church behind
    me, and then came the silhouette of Maybury Hill, with its tree-tops
    and roofs black and sharp against the red.

    Even as I beheld this a lurid green glare lit the road about me and
    showed the distant woods towards Addlestone. I felt a tug at the reins.
    I saw that the driving clouds had been pierced as it were by a thread
    of green fire, suddenly lighting their confusion and falling into the
    field to my left. It was the third falling star!

    Close on its apparition, and blindingly violet by contrast, danced out
    the first lightning of the gathering storm, and the thunder burst like
    a rocket overhead. The horse took the bit between his teeth and bolted.

    A moderate incline runs towards the foot of Maybury Hill, and down this
    we clattered. Once the lightning had begun, it went on in as rapid a
    succession of flashes as I have ever seen. The thunderclaps, treading
    one on the heels of another and with a strange crackling accompaniment,
    sounded more like the working of a gigantic electric machine than the
    usual detonating reverberations. The flickering light was blinding and
    confusing, and a thin hail smote gustily at my face as I drove down the
    slope.

    At first I regarded little but the road before me, and then abruptly my
    attention was arrested by something that was moving rapidly down the
    opposite slope of Maybury Hill. At first I took it for the wet roof of
    a house, but one flash following another showed it to be in swift
    rolling movement. It was an elusive vision—a moment of bewildering
    darkness, and then, in a flash like daylight, the red masses of the
    Orphanage near the crest of the hill, the green tops of the pine trees,
    and this problematical object came out clear and sharp and bright.

    And this Thing I saw! How can I describe it? A monstrous tripod, higher
    than many houses, striding over the young pine trees, and smashing them
    aside in its career; a walking engine of glittering metal, striding now
    across the heather; articulate ropes of steel dangling from it, and the
    clattering tumult of its passage mingling with the riot of the thunder.
    A flash, and it came out vividly, heeling over one way with two feet in
    the air, to vanish and reappear almost instantly as it seemed, with the
    next flash, a hundred yards nearer. Can you imagine a milking stool
    tilted and bowled violently along the ground? That was the impression
    those instant flashes gave. But instead of a milking stool imagine it a
    great body of machinery on a tripod stand.

    Then suddenly the trees in the pine wood ahead of me were parted, as
    brittle reeds are parted by a man thrusting through them; they were
    snapped off and driven headlong, and a second huge tripod appeared,
    rushing, as it seemed, headlong towards me. And I was galloping hard to
    meet it! At the sight of the second monster my nerve went altogether.
    Not stopping to look again, I wrenched the horse’s head hard round to
    the right and in another moment the dog cart had heeled over upon the
    horse; the shafts smashed noisily, and I was flung sideways and fell
    heavily into a shallow pool of water.

    I crawled out almost immediately, and crouched, my feet still in the
    water, under a clump of furze. The horse lay motionless (his neck was
    broken, poor brute!) and by the lightning flashes I saw the black bulk
    of the overturned dog cart and the silhouette of the wheel still
    spinning slowly. In another moment the colossal mechanism went striding
    by me, and passed uphill towards Pyrford.

    Seen nearer, the Thing was incredibly strange, for it was no mere
    insensate machine driving on its way. Machine it was, with a ringing
    metallic pace, and long, flexible, glittering tentacles (one of which
    gripped a young pine tree) swinging and rattling about its strange
    body. It picked its road as it went striding along, and the brazen hood
    that surmounted it moved to and fro with the inevitable suggestion of a
    head looking about. Behind the main body was a huge mass of white metal
    like a gigantic fisherman’s basket, and puffs of green smoke squirted
    out from the joints of the limbs as the monster swept by me. And in an
    instant it was gone.

    So much I saw then, all vaguely for the flickering of the lightning, in
    blinding highlights and dense black shadows.

    As it passed it set up an exultant deafening howl that drowned the
    thunder—“Aloo! Aloo!”—and in another minute it was with its companion,
    half a mile away, stooping over something in the field. I have no doubt
    this Thing in the field was the third of the ten cylinders they had
    fired at us from Mars.

    For some minutes I lay there in the rain and darkness watching, by the
    intermittent light, these monstrous beings of metal moving about in the
    distance over the hedge tops. A thin hail was now beginning, and as it
    came and went their figures grew misty and then flashed into clearness
    again. Now and then came a gap in the lightning, and the night
    swallowed them up.

    I was soaked with hail above and puddle water below. It was some time
    before my blank astonishment would let me struggle up the bank to a
    drier position, or think at all of my imminent peril.

    Not far from me was a little one-roomed squatter’s hut of wood,
    surrounded by a patch of potato garden. I struggled to my feet at last,
    and, crouching and making use of every chance of cover, I made a run
    for this. I hammered at the door, but I could not make the people hear
    (if there were any people inside), and after a time I desisted, and,
    availing myself of a ditch for the greater part of the way, succeeded
    in crawling, unobserved by these monstrous machines, into the pine
    woods towards Maybury.

    Under cover of this I pushed on, wet and shivering now, towards my own
    house. I walked among the trees trying to find the footpath. It was
    very dark indeed in the wood, for the lightning was now becoming
    infrequent, and the hail, which was pouring down in a torrent, fell in
    columns through the gaps in the heavy foliage.

    If I had fully realised the meaning of all the things I had seen I
    should have immediately worked my way round through Byfleet to Street
    Cobham, and so gone back to rejoin my wife at Leatherhead. But that
    night the strangeness of things about me, and my physical wretchedness,
    prevented me, for I was bruised, weary, wet to the skin, deafened and
    blinded by the storm.

    I had a vague idea of going on to my own house, and that was as much
    motive as I had. I staggered through the trees, fell into a ditch and
    bruised my knees against a plank, and finally splashed out into the
    lane that ran down from the College Arms. I say splashed, for the storm
    water was sweeping the sand down the hill in a muddy torrent. There in
    the darkness a man blundered into me and sent me reeling back.

    He gave a cry of terror, sprang sideways, and rushed on before I could
    gather my wits sufficiently to speak to him. So heavy was the stress of
    the storm just at this place that I had the hardest task to win my way
    up the hill. I went close up to the fence on the left and worked my way
    along its palings.

    Near the top I stumbled upon something soft, and, by a flash of
    lightning, saw between my feet a heap of black broadcloth and a pair of
    boots. Before I could distinguish clearly how the man lay, the flicker
    of light had passed. I stood over him waiting for the next flash. When
    it came, I saw that he was a sturdy man, cheaply but not shabbily
    dressed; his head was bent under his body, and he lay crumpled up close
    to the fence, as though he had been flung violently against it.

    Overcoming the repugnance natural to one who had never before touched a
    dead body, I stooped and turned him over to feel for his heart. He was
    quite dead. Apparently his neck had been broken. The lightning flashed
    for a third time, and his face leaped upon me. I sprang to my feet. It
    was the landlord of the Spotted Dog, whose conveyance I had taken.

    I stepped over him gingerly and pushed on up the hill. I made my way by
    the police station and the College Arms towards my own house. Nothing
    was burning on the hillside, though from the common there still came a
    red glare and a rolling tumult of ruddy smoke beating up against the
    drenching hail. So far as I could see by the flashes, the houses about
    me were mostly uninjured. By the College Arms a dark heap lay in the
    road.

    Down the road towards Maybury Bridge there were voices and the sound of
    feet, but I had not the courage to shout or to go to them. I let myself
    in with my latchkey, closed, locked and bolted the door, staggered to
    the foot of the staircase, and sat down. My imagination was full of
    those striding metallic monsters, and of the dead body smashed against
    the fence.

    I crouched at the foot of the staircase with my back to the wall,
    shivering violently.

    XI.
    AT THE WINDOW.

    I have already said that my storms of emotion have a trick of
    exhausting themselves. After a time I discovered that I was cold and
    wet, and with little pools of water about me on the stair carpet. I got
    up almost mechanically, went into the dining room and drank some
    whisky, and then I was moved to change my clothes.

    After I had done that I went upstairs to my study, but why I did so I
    do not know. The window of my study looks over the trees and the
    railway towards Horsell Common. In the hurry of our departure this
    window had been left open. The passage was dark, and, by contrast with
    the picture the window frame enclosed, the side of the room seemed
    impenetrably dark. I stopped short in the doorway.

    The thunderstorm had passed. The towers of the Oriental College and the
    pine trees about it had gone, and very far away, lit by a vivid red
    glare, the common about the sand-pits was visible. Across the light
    huge black shapes, grotesque and strange, moved busily to and fro.

    It seemed indeed as if the whole country in that direction was on
    fire—a broad hillside set with minute tongues of flame, swaying and
    writhing with the gusts of the dying storm, and throwing a red
    reflection upon the cloud scud above. Every now and then a haze of
    smoke from some nearer conflagration drove across the window and hid
    the Martian shapes. I could not see what they were doing, nor the clear
    form of them, nor recognise the black objects they were busied upon.
    Neither could I see the nearer fire, though the reflections of it
    danced on the wall and ceiling of the study. A sharp, resinous tang of
    burning was in the air.

    I closed the door noiselessly and crept towards the window. As I did
    so, the view opened out until, on the one hand, it reached to the
    houses about Woking station, and on the other to the charred and
    blackened pine woods of Byfleet. There was a light down below the hill,
    on the railway, near the arch, and several of the houses along the
    Maybury road and the streets near the station were glowing ruins. The
    light upon the railway puzzled me at first; there were a black heap and
    a vivid glare, and to the right of that a row of yellow oblongs. Then I
    perceived this was a wrecked train, the fore part smashed and on fire,
    the hinder carriages still upon the rails.

    Between these three main centres of light—the houses, the train, and
    the burning county towards Chobham—stretched irregular patches of dark
    country, broken here and there by intervals of dimly glowing and
    smoking ground. It was the strangest spectacle, that black expanse set
    with fire. It reminded me, more than anything else, of the Potteries at
    night. At first I could distinguish no people at all, though I peered
    intently for them. Later I saw against the light of Woking station a
    number of black figures hurrying one after the other across the line.

    And this was the little world in which I had been living securely for
    years, this fiery chaos! What had happened in the last seven hours I
    still did not know; nor did I know, though I was beginning to guess,
    the relation between these mechanical colossi and the sluggish lumps I
    had seen disgorged from the cylinder. With a queer feeling of
    impersonal interest I turned my desk chair to the window, sat down, and
    stared at the blackened country, and particularly at the three gigantic
    black things that were going to and fro in the glare about the
    sand-pits.

    They seemed amazingly busy. I began to ask myself what they could be.
    Were they intelligent mechanisms? Such a thing I felt was impossible.
    Or did a Martian sit within each, ruling, directing, using, much as a
    man’s brain sits and rules in his body? I began to compare the things
    to human machines, to ask myself for the first time in my life how an
    ironclad or a steam engine would seem to an intelligent lower animal.

    The storm had left the sky clear, and over the smoke of the burning
    land the little fading pinpoint of Mars was dropping into the west,
    when a soldier came into my garden. I heard a slight scraping at the
    fence, and rousing myself from the lethargy that had fallen upon me, I
    looked down and saw him dimly, clambering over the palings. At the
    sight of another human being my torpor passed, and I leaned out of the
    window eagerly.

    “Hist!” said I, in a whisper.

    He stopped astride of the fence in doubt. Then he came over and across
    the lawn to the corner of the house. He bent down and stepped softly.

    “Who’s there?” he said, also whispering, standing under the window and
    peering up.

    “Where are you going?” I asked.

    “God knows.”

    “Are you trying to hide?”

    “That’s it.”

    “Come into the house,” I said.

    I went down, unfastened the door, and let him in, and locked the door
    again. I could not see his face. He was hatless, and his coat was
    unbuttoned.

    “My God!” he said, as I drew him in.

    “What has happened?” I asked.

    “What hasn’t?” In the obscurity I could see he made a gesture of
    despair. “They wiped us out—simply wiped us out,” he repeated again and
    again.

    He followed me, almost mechanically, into the dining room.

    “Take some whisky,” I said, pouring out a stiff dose.

    He drank it. Then abruptly he sat down before the table, put his head
    on his arms, and began to sob and weep like a little boy, in a perfect
    passion of emotion, while I, with a curious forgetfulness of my own
    recent despair, stood beside him, wondering.

    It was a long time before he could steady his nerves to answer my
    questions, and then he answered perplexingly and brokenly. He was a
    driver in the artillery, and had only come into action about seven. At
    that time firing was going on across the common, and it was said the
    first party of Martians were crawling slowly towards their second
    cylinder under cover of a metal shield.

    Later this shield staggered up on tripod legs and became the first of
    the fighting-machines I had seen. The gun he drove had been unlimbered
    near Horsell, in order to command the sand-pits, and its arrival it was
    that had precipitated the action. As the limber gunners went to the
    rear, his horse trod in a rabbit hole and came down, throwing him into
    a depression of the ground. At the same moment the gun exploded behind
    him, the ammunition blew up, there was fire all about him, and he found
    himself lying under a heap of charred dead men and dead horses.

    “I lay still,” he said, “scared out of my wits, with the fore quarter
    of a horse atop of me. We’d been wiped out. And the smell—good God!
    Like burnt meat! I was hurt across the back by the fall of the horse,
    and there I had to lie until I felt better. Just like parade it had
    been a minute before—then stumble, bang, swish!

    “Wiped out!” he said.

    He had hid under the dead horse for a long time, peeping out furtively
    across the common. The Cardigan men had tried a rush, in skirmishing
    order, at the pit, simply to be swept out of existence. Then the
    monster had risen to its feet and had begun to walk leisurely to and
    fro across the common among the few fugitives, with its headlike hood
    turning about exactly like the head of a cowled human being. A kind of
    arm carried a complicated metallic case, about which green flashes
    scintillated, and out of the funnel of this there smoked the Heat-Ray.

    In a few minutes there was, so far as the soldier could see, not a
    living thing left upon the common, and every bush and tree upon it that
    was not already a blackened skeleton was burning. The hussars had been
    on the road beyond the curvature of the ground, and he saw nothing of
    them. He heard the Maxims rattle for a time and then become still. The
    giant saved Woking station and its cluster of houses until the last;
    then in a moment the Heat-Ray was brought to bear, and the town became
    a heap of fiery ruins. Then the Thing shut off the Heat-Ray, and
    turning its back upon the artilleryman, began to waddle away towards
    the smouldering pine woods that sheltered the second cylinder. As it
    did so a second glittering Titan built itself up out of the pit.

    The second monster followed the first, and at that the artilleryman
    began to crawl very cautiously across the hot heather ash towards
    Horsell. He managed to get alive into the ditch by the side of the
    road, and so escaped to Woking. There his story became ejaculatory. The
    place was impassable. It seems there were a few people alive there,
    frantic for the most part and many burned and scalded. He was turned
    aside by the fire, and hid among some almost scorching heaps of broken
    wall as one of the Martian giants returned. He saw this one pursue a
    man, catch him up in one of its steely tentacles, and knock his head
    against the trunk of a pine tree. At last, after nightfall, the
    artilleryman made a rush for it and got over the railway embankment.

    Since then he had been skulking along towards Maybury, in the hope of
    getting out of danger Londonward. People were hiding in trenches and
    cellars, and many of the survivors had made off towards Woking village
    and Send. He had been consumed with thirst until he found one of the
    water mains near the railway arch smashed, and the water bubbling out
    like a spring upon the road.

    That was the story I got from him, bit by bit. He grew calmer telling
    me and trying to make me see the things he had seen. He had eaten no
    food since midday, he told me early in his narrative, and I found some
    mutton and bread in the pantry and brought it into the room. We lit no
    lamp for fear of attracting the Martians, and ever and again our hands
    would touch upon bread or meat. As he talked, things about us came
    darkly out of the darkness, and the trampled bushes and broken rose
    trees outside the window grew distinct. It would seem that a number of
    men or animals had rushed across the lawn. I began to see his face,
    blackened and haggard, as no doubt mine was also.

    When we had finished eating we went softly upstairs to my study, and I
    looked again out of the open window. In one night the valley had become
    a valley of ashes. The fires had dwindled now. Where flames had been
    there were now streamers of smoke; but the countless ruins of shattered
    and gutted houses and blasted and blackened trees that the night had
    hidden stood out now gaunt and terrible in the pitiless light of dawn.
    Yet here and there some object had had the luck to escape—a white
    railway signal here, the end of a greenhouse there, white and fresh
    amid the wreckage. Never before in the history of warfare had
    destruction been so indiscriminate and so universal. And shining with
    the growing light of the east, three of the metallic giants stood about
    the pit, their cowls rotating as though they were surveying the
    desolation they had made.

    It seemed to me that the pit had been enlarged, and ever and again
    puffs of vivid green vapour streamed up and out of it towards the
    brightening dawn—streamed up, whirled, broke, and vanished.

    Beyond were the pillars of fire about Chobham. They became pillars of
    bloodshot smoke at the first touch of day.

    XII.
    WHAT I SAW OF THE DESTRUCTION OF WEYBRIDGE AND SHEPPERTON.

    As the dawn grew brighter we withdrew from the window from which we had
    watched the Martians, and went very quietly downstairs.

    The artilleryman agreed with me that the house was no place to stay in.
    He proposed, he said, to make his way Londonward, and thence rejoin his
    battery—No. 12, of the Horse Artillery. My plan was to return at once
    to Leatherhead; and so greatly had the strength of the Martians
    impressed me that I had determined to take my wife to Newhaven, and go
    with her out of the country forthwith. For I already perceived clearly
    that the country about London must inevitably be the scene of a
    disastrous struggle before such creatures as these could be destroyed.

    Between us and Leatherhead, however, lay the third cylinder, with its
    guarding giants. Had I been alone, I think I should have taken my
    chance and struck across country. But the artilleryman dissuaded me:
    “It’s no kindness to the right sort of wife,” he said, “to make her a
    widow;” and in the end I agreed to go with him, under cover of the
    woods, northward as far as Street Cobham before I parted with him.
    Thence I would make a big detour by Epsom to reach Leatherhead.

    I should have started at once, but my companion had been in active
    service and he knew better than that. He made me ransack the house for
    a flask, which he filled with whisky; and we lined every available
    pocket with packets of biscuits and slices of meat. Then we crept out
    of the house, and ran as quickly as we could down the ill-made road by
    which I had come overnight. The houses seemed deserted. In the road lay
    a group of three charred bodies close together, struck dead by the
    Heat-Ray; and here and there were things that people had dropped—a
    clock, a slipper, a silver spoon, and the like poor valuables. At the
    corner turning up towards the post office a little cart, filled with
    boxes and furniture, and horseless, heeled over on a broken wheel. A
    cash box had been hastily smashed open and thrown under the debris.

    Except the lodge at the Orphanage, which was still on fire, none of the
    houses had suffered very greatly here. The Heat-Ray had shaved the
    chimney tops and passed. Yet, save ourselves, there did not seem to be
    a living soul on Maybury Hill. The majority of the inhabitants had
    escaped, I suppose, by way of the Old Woking road—the road I had taken
    when I drove to Leatherhead—or they had hidden.

    We went down the lane, by the body of the man in black, sodden now from
    the overnight hail, and broke into the woods at the foot of the hill.
    We pushed through these towards the railway without meeting a soul. The
    woods across the line were but the scarred and blackened ruins of
    woods; for the most part the trees had fallen, but a certain proportion
    still stood, dismal grey stems, with dark brown foliage instead of
    green.

    On our side the fire had done no more than scorch the nearer trees; it
    had failed to secure its footing. In one place the woodmen had been at
    work on Saturday; trees, felled and freshly trimmed, lay in a clearing,
    with heaps of sawdust by the sawing-machine and its engine. Hard by was
    a temporary hut, deserted. There was not a breath of wind this morning,
    and everything was strangely still. Even the birds were hushed, and as
    we hurried along I and the artilleryman talked in whispers and looked
    now and again over our shoulders. Once or twice we stopped to listen.

    After a time we drew near the road, and as we did so we heard the
    clatter of hoofs and saw through the tree stems three cavalry soldiers
    riding slowly towards Woking. We hailed them, and they halted while we
    hurried towards them. It was a lieutenant and a couple of privates of
    the 8th Hussars, with a stand like a theodolite, which the artilleryman
    told me was a heliograph.

    “You are the first men I’ve seen coming this way this morning,” said
    the lieutenant. “What’s brewing?”

    His voice and face were eager. The men behind him stared curiously. The
    artilleryman jumped down the bank into the road and saluted.

    “Gun destroyed last night, sir. Have been hiding. Trying to rejoin
    battery, sir. You’ll come in sight of the Martians, I expect, about
    half a mile along this road.”

    “What the dickens are they like?” asked the lieutenant.

    “Giants in armour, sir. Hundred feet high. Three legs and a body like
    ’luminium, with a mighty great head in a hood, sir.”

    “Get out!” said the lieutenant. “What confounded nonsense!”

    “You’ll see, sir. They carry a kind of box, sir, that shoots fire and
    strikes you dead.”

    “What d’ye mean—a gun?”

    “No, sir,” and the artilleryman began a vivid account of the Heat-Ray.
    Halfway through, the lieutenant interrupted him and looked up at me. I
    was still standing on the bank by the side of the road.

    “It’s perfectly true,” I said.

    “Well,” said the lieutenant, “I suppose it’s my business to see it too.
    Look here”—to the artilleryman—“we’re detailed here clearing people out
    of their houses. You’d better go along and report yourself to
    Brigadier-General Marvin, and tell him all you know. He’s at Weybridge.
    Know the way?”

    “I do,” I said; and he turned his horse southward again.

    “Half a mile, you say?” said he.

    “At most,” I answered, and pointed over the treetops southward. He
    thanked me and rode on, and we saw them no more.

    Farther along we came upon a group of three women and two children in
    the road, busy clearing out a labourer’s cottage. They had got hold of
    a little hand truck, and were piling it up with unclean-looking bundles
    and shabby furniture. They were all too assiduously engaged to talk to
    us as we passed.

    By Byfleet station we emerged from the pine trees, and found the
    country calm and peaceful under the morning sunlight. We were far
    beyond the range of the Heat-Ray there, and had it not been for the
    silent desertion of some of the houses, the stirring movement of
    packing in others, and the knot of soldiers standing on the bridge over
    the railway and staring down the line towards Woking, the day would
    have seemed very like any other Sunday.

    Several farm waggons and carts were moving creakily along the road to
    Addlestone, and suddenly through the gate of a field we saw, across a
    stretch of flat meadow, six twelve-pounders standing neatly at equal
    distances pointing towards Woking. The gunners stood by the guns
    waiting, and the ammunition waggons were at a business-like distance.
    The men stood almost as if under inspection.

    “That’s good!” said I. “They will get one fair shot, at any rate.”

    The artilleryman hesitated at the gate.

    “I shall go on,” he said.

    Farther on towards Weybridge, just over the bridge, there were a number
    of men in white fatigue jackets throwing up a long rampart, and more
    guns behind.

    “It’s bows and arrows against the lightning, anyhow,” said the
    artilleryman. “They ’aven’t seen that fire-beam yet.”

    The officers who were not actively engaged stood and stared over the
    treetops southwestward, and the men digging would stop every now and
    again to stare in the same direction.

    Byfleet was in a tumult; people packing, and a score of hussars, some
    of them dismounted, some on horseback, were hunting them about. Three
    or four black government waggons, with crosses in white circles, and an
    old omnibus, among other vehicles, were being loaded in the village
    street. There were scores of people, most of them sufficiently
    sabbatical to have assumed their best clothes. The soldiers were having
    the greatest difficulty in making them realise the gravity of their
    position. We saw one shrivelled old fellow with a huge box and a score
    or more of flower pots containing orchids, angrily expostulating with
    the corporal who would leave them behind. I stopped and gripped his
    arm.

    “Do you know what’s over there?” I said, pointing at the pine tops that
    hid the Martians.

    “Eh?” said he, turning. “I was explainin’ these is vallyble.”

    “Death!” I shouted. “Death is coming! Death!” and leaving him to digest
    that if he could, I hurried on after the artillery-man. At the corner I
    looked back. The soldier had left him, and he was still standing by his
    box, with the pots of orchids on the lid of it, and staring vaguely
    over the trees.

    No one in Weybridge could tell us where the headquarters were
    established; the whole place was in such confusion as I had never seen
    in any town before. Carts, carriages everywhere, the most astonishing
    miscellany of conveyances and horseflesh. The respectable inhabitants
    of the place, men in golf and boating costumes, wives prettily dressed,
    were packing, river-side loafers energetically helping, children
    excited, and, for the most part, highly delighted at this astonishing
    variation of their Sunday experiences. In the midst of it all the
    worthy vicar was very pluckily holding an early celebration, and his
    bell was jangling out above the excitement.

    I and the artilleryman, seated on the step of the drinking fountain,
    made a very passable meal upon what we had brought with us. Patrols of
    soldiers—here no longer hussars, but grenadiers in white—were warning
    people to move now or to take refuge in their cellars as soon as the
    firing began. We saw as we crossed the railway bridge that a growing
    crowd of people had assembled in and about the railway station, and the
    swarming platform was piled with boxes and packages. The ordinary
    traffic had been stopped, I believe, in order to allow of the passage
    of troops and guns to Chertsey, and I have heard since that a savage
    struggle occurred for places in the special trains that were put on at
    a later hour.

    We remained at Weybridge until midday, and at that hour we found
    ourselves at the place near Shepperton Lock where the Wey and Thames
    join. Part of the time we spent helping two old women to pack a little
    cart. The Wey has a treble mouth, and at this point boats are to be
    hired, and there was a ferry across the river. On the Shepperton side
    was an inn with a lawn, and beyond that the tower of Shepperton
    Church—it has been replaced by a spire—rose above the trees.

    Here we found an excited and noisy crowd of fugitives. As yet the
    flight had not grown to a panic, but there were already far more people
    than all the boats going to and fro could enable to cross. People came
    panting along under heavy burdens; one husband and wife were even
    carrying a small outhouse door between them, with some of their
    household goods piled thereon. One man told us he meant to try to get
    away from Shepperton station.

    There was a lot of shouting, and one man was even jesting. The idea
    people seemed to have here was that the Martians were simply formidable
    human beings, who might attack and sack the town, to be certainly
    destroyed in the end. Every now and then people would glance nervously
    across the Wey, at the meadows towards Chertsey, but everything over
    there was still.

    Across the Thames, except just where the boats landed, everything was
    quiet, in vivid contrast with the Surrey side. The people who landed
    there from the boats went tramping off down the lane. The big ferryboat
    had just made a journey. Three or four soldiers stood on the lawn of
    the inn, staring and jesting at the fugitives, without offering to
    help. The inn was closed, as it was now within prohibited hours.

    “What’s that?” cried a boatman, and “Shut up, you fool!” said a man
    near me to a yelping dog. Then the sound came again, this time from the
    direction of Chertsey, a muffled thud—the sound of a gun.

    The fighting was beginning. Almost immediately unseen batteries across
    the river to our right, unseen because of the trees, took up the
    chorus, firing heavily one after the other. A woman screamed. Everyone
    stood arrested by the sudden stir of battle, near us and yet invisible
    to us. Nothing was to be seen save flat meadows, cows feeding
    unconcernedly for the most part, and silvery pollard willows motionless
    in the warm sunlight.

    “The sojers’ll stop ’em,” said a woman beside me, doubtfully. A
    haziness rose over the treetops.

    Then suddenly we saw a rush of smoke far away up the river, a puff of
    smoke that jerked up into the air and hung; and forthwith the ground
    heaved under foot and a heavy explosion shook the air, smashing two or
    three windows in the houses near, and leaving us astonished.

    “Here they are!” shouted a man in a blue jersey. “Yonder! D’yer see
    them? Yonder!”

    Quickly, one after the other, one, two, three, four of the armoured
    Martians appeared, far away over the little trees, across the flat
    meadows that stretched towards Chertsey, and striding hurriedly towards
    the river. Little cowled figures they seemed at first, going with a
    rolling motion and as fast as flying birds.

    Then, advancing obliquely towards us, came a fifth. Their armoured
    bodies glittered in the sun as they swept swiftly forward upon the
    guns, growing rapidly larger as they drew nearer. One on the extreme
    left, the remotest that is, flourished a huge case high in the air, and
    the ghostly, terrible Heat-Ray I had already seen on Friday night smote
    towards Chertsey, and struck the town.

    At sight of these strange, swift, and terrible creatures the crowd near
    the water’s edge seemed to me to be for a moment horror-struck. There
    was no screaming or shouting, but a silence. Then a hoarse murmur and a
    movement of feet—a splashing from the water. A man, too frightened to
    drop the portmanteau he carried on his shoulder, swung round and sent
    me staggering with a blow from the corner of his burden. A woman thrust
    at me with her hand and rushed past me. I turned with the rush of the
    people, but I was not too terrified for thought. The terrible Heat-Ray
    was in my mind. To get under water! That was it!

    “Get under water!” I shouted, unheeded.

    I faced about again, and rushed towards the approaching Martian, rushed
    right down the gravelly beach and headlong into the water. Others did
    the same. A boatload of people putting back came leaping out as I
    rushed past. The stones under my feet were muddy and slippery, and the
    river was so low that I ran perhaps twenty feet scarcely waist-deep.
    Then, as the Martian towered overhead scarcely a couple of hundred
    yards away, I flung myself forward under the surface. The splashes of
    the people in the boats leaping into the river sounded like
    thunderclaps in my ears. People were landing hastily on both sides of
    the river. But the Martian machine took no more notice for the moment
    of the people running this way and that than a man would of the
    confusion of ants in a nest against which his foot has kicked. When,
    half suffocated, I raised my head above water, the Martian’s hood
    pointed at the batteries that were still firing across the river, and
    as it advanced it swung loose what must have been the generator of the
    Heat-Ray.

    In another moment it was on the bank, and in a stride wading halfway
    across. The knees of its foremost legs bent at the farther bank, and in
    another moment it had raised itself to its full height again, close to
    the village of Shepperton. Forthwith the six guns which, unknown to
    anyone on the right bank, had been hidden behind the outskirts of that
    village, fired simultaneously. The sudden near concussion, the last
    close upon the first, made my heart jump. The monster was already
    raising the case generating the Heat-Ray as the first shell burst six
    yards above the hood.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/the-war-of-the-worlds/feed/ 0 1282
    The Unpopular Review, Volume II Number 3 https://blog.mabo.cc/the-unpopular-review-volume-ii-number-3/ https://blog.mabo.cc/the-unpopular-review-volume-ii-number-3/#respond Tue, 13 Oct 2026 21:22:57 +0000 https://blog.mabo.cc/the-unpopular-review-volume-ii-number-3/

    The Unpopular Review, Volume II Number 3

    Aproximadamente 75.437 palavras.

    Produced by Bill Tozier, Barbara Tozier and the Online
    Distributed Proofreading Team.

    THE UNPOPULAR REVIEW

    VOL. II, NO. 3

    JULY-SEPTEMBER, 1914

    Published Quarterly at 35 West 32d Street, New York, by

    HENRY HOLT AND COMPANY

    CONTENTS

    Unsocial Investments A.S. Johnson
    A Stubborn Relic of Feudalism The Editor
    An Experiment in Syndicalism Hugh H. Lusk
    Labor: "True Demand" and Immigrant Supply Arthur J. Todd
    The Way to Flatland Fabian Franklin
    The Disfranchisement of Property David McGregor Means
    Railway Junctions Clayton Hamilton
    Minor Uses of the Middling Rich F.J. Mather, Jr.
    Lecturing at Chautauqua Clayton Hamilton
    Academic Leadership Paul Elmer More
    Hypnotism, Telepathy, and Dreams The Editor
    The Muses on the Hearth Mrs F.G. Allinson
    The Land of the Sleepless Watchdog David Starr Jordan
    En Casserole
    Special to our Readers--Philosophy in Fly Time--Setting Bounds
    to Laughter (A.S. Johnson)--A Post-Graduate School for Academic
    Donors (F.J. Mather, Jr.)--A Suggestion Regarding
    Vacations--Advertisement--Simplified Spelling

    UNSOCIAL INVESTMENTS

    The "new social conscience" is essentially a class phenomenon. While it
    pretends to the rôle of inner monitor and guide to conduct for all
    mankind, it interprets good and evil in class terms. It manifests a
    special solicitude for the welfare of one social group, and a mute
    hostility toward another. Labor is its Esau, Capital its Jacob. Let strife
    arise between workingmen and their employers, and you will see the new
    social conscience aligning itself with the former, accepting at face value
    all the claims of labor, reiterating all labor's formulæ. The suggestion
    that judgment should be suspended until the facts at issue are established
    is repudiated as the prompting of a secret sin. For, to paraphrase a
    recent utterance of the _Survey_, one of the foremost organs of the new
    conscience, is it not true that the workers are fighting for their
    livings, while the employers are fighting only for their profits? It would
    appear, then, that there can be no question as to the side to which
    justice inclines. A living is more sacred than a profit.

    It is virtually never true, however, that the workers are fighting for
    their "living." Contrary to Marx's exploded "iron law" they probably had
    that and more before the trouble began. But of course we would not wish to
    restrict them to a living, if they can produce more, and want all who
    can't produce that much to be provided with it--and something more at the
    expense of others.

    It may be urged that the employer's profits also represent the livings of
    a number of human beings; but this passes nowadays for a reactionary view.
    "We stand for man as against the dollar." If you say that the "dollar" is
    metonymy for "the man possessed of a dollar," with rights to defend, and
    reasonable expectations to be realized, you convict yourself of reaction.
    "These gentry" (I quote from the May _Atlantic_) "suppose themselves to be
    discussing the rights of man, when all they are discussing is the rights
    of stockholders." The true view, the progressive view, is obviously that
    the possessors of the dollar, the recipients of profits and dividends, are
    excluded from the communion of humanity. Labor is mankind.

    The present instance is of course not the only instance in human history
    of the substitution of class criteria of judgment for social criteria.
    Such manifestations of class conscience are doubtless justified in the
    large economy of human affairs; an individual must often claim all in
    order to gain anything, and the same may be true of a class. Besides, the
    ultimate arbitration of the claims of the classes is not a matter for the
    rational judgment. What is subject to rational analysis, however, are the
    methods of gaining its ends proposed by the new social conscience. Of
    these methods one of wide acceptance is that of fixing odium upon certain
    property interests, with a view to depriving them immediately of the
    respect still granted to property interests in general, and ultimately of
    the protection of the laws. It is with the rationality of what may be
    called the excommunication and outlawing of special property interests,
    that the present paper is concerned.

    In passing, it is worth noting that the same ethical spirit that insists
    upon fixing the responsibility for social ills upon particular property
    interests--or property owners--insists with equal vehemence upon absolving
    the propertyless evil-doer from personal responsibility for his acts. The
    Los Angeles dynamiters were but victims: the crime in which they were
    implicated was institutional, not personal. Their punishment was rank
    injustice; inexpedient, moreover, as provocative of further crime, instead
    of a means of repression. On the other hand, when it appears that the
    congestion of the slum produces vice and disease, we are not urged by the
    spokesmen of this ethical creed, to blame the chain of institutional
    causes typified by scarcity of land, high prices of building materials,
    the incapacity of a raw immigrant population to pay for better
    habitations, or to appreciate the need for light and air. Rather, we are
    urged to fix responsibility upon the individual owner who receives rent
    from slum tenements. Perhaps we can not imprison him for his misdeeds, but
    we can make him an object of public reproach; expel him from social
    intercourse (if that, so often talked about, is ever done); fasten his
    iniquities upon him if ever he seeks a post of trust or honor; and
    ultimately we can deprive him of his property. Let him and his anti-social
    interests be forever excommunicate, outlawed.

    II

    In the country at large the property interests involved in the production
    and sale of alcoholic beverages are already excommunicated. The unreformed
    "best society" may still tolerate the presence of persons whose fortunes
    are derived from breweries or distilleries; but the great mass of the
    social-minded would deny them fire and water. In how many districts would
    a well organized political machine urge persons thus enriched as
    candidates for Congress, the bench or even the school board? In the
    prohibition territory excommunication of such property interests has been
    followed by outlawry. The saloon in Maine and Kansas exists by the same
    title as did Robin Hood: the inefficiency of the law. On the road to
    excommunication is private property in the wretched shacks that shelter
    the city's poor. Outlawry is not far distant. "These tenements must go."
    Will they go? Ask of the police, who pick over the wreckage upon the
    subsidence of a wave of reform. Many a rookery, officially abolished, will
    be found still tenanted, and yielding not one income, but two, one for the
    owner and another for the police. The property represented by enterprises
    paying low wages, working men for long hours or under unhealthful
    conditions, or employing children, is almost ripe for excommunication.
    Pillars of society and the church have already been seen tottering on
    account of revelations of working conditions in factories from which they
    receive dividends. Property "affected by a public use," that is,
    investments in the instrumentalities of public service, is becoming a
    compromising possession. We are already somewhat suspicious of the
    personal integrity and political honor of those who receive their incomes
    from railways or electric lighting plants; and the odor of gas stocks is
    unmistakable. Even the land, once the retreat of high birth and serene
    dignity, is beginning to exhale a miasma of corruption. "Enriched by
    unearned increment"--who wishes such an epitaph? A convention is to be
    held in a western city in this very year, to announce to the world that
    the delegates and their constituencies--all honest lovers of mankind--will
    refuse in future to recognize any private title to land or other natural
    resources. Holders of such property, by continuing to be such, will place
    themselves beyond the pale of human society, and will forfeit all claim to
    sympathy when the day dawns for the universal confiscation of land.

    III

    The existence of categories of property interests resting under a growing
    weight of social disapprobation, is giving rise to a series of problems in
    private ethics that seem almost to demand a rehabilitation of the art of
    casuistry. A very intelligent and conscientious lady of the writer's
    acquaintance became possessed, by inheritance, of a one-fourth interest in
    a Minneapolis building the ground floor of which is occupied by a saloon.
    Her first endeavor was to persuade her partners to secure a cancellation
    of the liquor dealer's lease. This they refused to do, on the ground that
    the building in question is, by location, eminently suited to its present
    use, but very ill suited to any other; and that, moreover, the lessee
    would immediately reopen his business on the opposite corner. To yield to
    their partner's desire would therefore result in a reduction of their own
    profits, but would advance the public welfare not one whit. Disheartened
    by her partners' obstinacy, my friend is seeking to dispose of her
    interest in the building. As she is willing to incur a heavy sacrifice in
    order to get rid of her complicity in what she considers an unholy
    business, the transfer will doubtless soon be made. Her soul will be
    lightened of the profits from property put to an anti-social use. But the
    property will still continue in such use, and profits from it will still
    accrue to someone with a soul to lose or to save.

    In her fascinating book, _Twenty Years at Hull House_, Miss Jane Addams
    tells of a visit to a western state where she had invested a sum of money
    in farm mortgages. "I was horrified," she says, "by the wretched
    conditions among the farmers, which had resulted from a long period of
    drought, and one forlorn picture was fairly burned into my mind.... The
    farmer's wife [was] a picture of despair, as she stood in the door of the
    bare, crude house, and the two children behind her, whom she vainly tried
    to keep out of sight, continually thrust forward their faces, almost
    covered by masses of coarse, sunburned hair, and their little bare feet so
    black, so hard, the great cracks so filled with dust, that they looked
    like flattened hoofs. The children could not be compared to anything so
    joyous as satyrs, although they appeared but half-human. It seemed to me
    quite impossible to receive interest from mortgages upon farms which might
    at any season be reduced to such conditions, and with great inconvenience
    to my agent and doubtless with hardship to the farmers, as speedily as
    possible I withdrew all my investment." And thereby made the supply of
    money for such farmers that much less and consequently that much dearer.
    This is quite a fair example of much current philanthropy.

    We may safely assume that, however much this action may have lightened
    Miss Addams's conscience, it did not lighten the burden of debt upon the
    farmer, or make the periodic interest payments less painful, and it
    certainly did put them to the trouble and contingent expenses of a new
    mortgage. The moral burden was shifted, to the ease of the philanthropist,
    and this seems to exhaust the sum of the good results of one well
    intentioned deed. Do they outweigh the bad ones?

    So, doubtless, there are among our friends persons who, upon proof that
    factories in which they have been interested pay starvation wages, have
    withdrawn their investments. And others who, stumbling upon a state
    legislature among the productive assets of a railway corporation, have
    sold their bonds and invested the proceeds elsewhere. It is a modern way
    of obeying the injunction, "Sell all thou hast and follow me." And not a
    very painful way, since the irreproachable investments pay almost, if not
    quite, as well as those that are suspect.

    It is not, however, impossible to conceive of a property owner driven from
    one position to another, in order to satisfy this new requirement of the
    social conscience, without ever finding peace. Miss Addams put the money
    withdrawn from those hideous farm mortgages into a flock of "innocent
    looking sheep." Alas, they were not so innocent as they seemed. "The sight
    of two hundred sheep with four rotting hoofs each was not reassuring to
    one whose conscience craved economic peace. A fortunate series of sales of
    mutton, wool and farm enabled the partners to end the enterprise without
    loss." Sales of mutton? Let us hope those eight hundred infected hoofs are
    well printed on the butcher's conscience.

    And the net result of all these moral strivings? The evil investments
    still continue to be evil, and still yield profits. Doubtless they rest,
    in the end, upon less sensitive consciences. Marvellous moral gain!

    IV

    We are bound to the wheel, say the sociological fatalists. All our efforts
    are of no avail; the Wheel revolves as it was destined. Not so. Our
    strivings for purity in investments, puny as may be their results in the
    individual instance, may compose a sum that is imposing in its
    effectiveness. How their influence may be exerted will best appear from an
    analogy.

    It is a settled conviction among Americans of Puritan antecedents, and
    among all other Americans, native born or alien, that have come under
    Puritan influence, that the dispensing of alcoholic beverages is a
    degrading function. This conviction has not, to be sure, notably impaired
    the performance of the function. But it has none the less produced a
    striking effect. It has set apart for the function in question those
    elements in the population that place the lowest valuation upon the esteem
    of the public, and that are, on the whole, least worthy of it. In
    consequence the American saloon is, by common consent, the very worst
    institution of its kind in the world. Such is the immediate result of good
    intentions working by the method of excommunication of a trade.

    This degradation of the personnel and the institution proceeds at an
    accelerated rate as public opinion grows more bitter. In the end the evil
    becomes so serious, so intimately associated with all other evils, social
    and political, that you hear men over their very cups rise to proclaim,
    with husky voices, "The saloon must go!" At this point the community is
    ripe for prohibition: accordingly, it would seem that the initial stages
    in the process, unpleasant as were their consequences, were not
    ill-advised, after all. But prohibition does not come without a political
    struggle, in which the enemy, selected for brazenness and schooled in
    corruption, employs methods that leave lasting scars upon the body
    politic. And even when vanquished, the enemy retreats into the morasses of
    "unenforcible laws," to conduct a guerilla warfare that knows no rules.
    Let us grant that the ultimate gain is worth all it costs: are we sure
    that we have taken the best possible means to achieve our ends?

    In the poorer quarters of most great American cities, there is much
    property that it is difficult for a man to hold without losing the respect
    of the enlightened. Old battered tenements, dingy and ill lighted
    tumbledown shacks, the despair of the city reformer. Let us say that the
    proximity of gas tanks or noisy railways or smoky factories consign such
    quarters to the habitation of the very poor. Quite possibly, then, the
    replacement of the existing buildings by better ones would represent a
    heavy financial loss. The increasing social disapprobation of property
    vested in such wretched forms leads to the gradual substitution of owners
    who hold the social approval in contempt, for those who manifest a certain
    degree of sensitiveness. The tenants certainly gain nothing from the
    change. What is more likely to happen, is a screwing up of rents, an
    increasing promptness of evictions. Public opinion will in the end be
    roused against the landlords; the more timid among them will sell their
    holdings to others not less ruthless, but bolder and more astute. Attempts
    at public regulation will be fought with infinitely greater
    resourcefulness than could possibly have been displayed by respectable
    owners. Perhaps the final outcome will be that more drastic regulations
    are adopted than would have been the case had the shifting in ownership
    not taken place. There would still remain the possibility of the evasion
    of the law, and it is not at all improbable that the progress in the
    technique of evasion would outstrip the progress in regulation, thus
    leaving the tenant with a balance of disadvantage from the process as a
    whole.

    The most illuminating instance of a business interest subjected first to
    excommunication--literally--and then to outlawry, is that of the usurer,
    or, in modern parlance, the loan shark. To the mediæval mind there was
    something distinctly immoral in an income from property devoted to the
    furnishing of personal loans. We need not stop to defend the mediæval
    position or to attack it; all that concerns us here is that an opportunity
    for profit--that is, a potential property interest--was outlawed. In
    consequence it became impossible for reputable citizens to engage in the
    business. Usury therefore came to be monopolized by aliens, exempt from
    the current ethical formulation, who were "protected," for a
    consideration, by the prince, just as dubious modern property interests
    may be protected by the political boss.

    Let us summarize the results of eight hundred years of experience in this
    method of dealing with the usurer's trade. The business shifted from the
    control of citizens to that of aliens; from the hands of those who were
    aliens merely in a narrow, national sense, to the hands of those who are
    alien to our common humanity. Such lawless, tricky, extortionate loan
    sharks as now infest our cities were probably not to be found at all in
    mediæval or early modern times. They are a product of a secular process of
    selection. Their ability to evade the laws directed against them is
    consummate. It is true that from time to time we do succeed in catching
    one and fining him, or even imprisoning him. For which risk the small
    borrower is forced to pay, at a usurer's rate.

    Social improvement through the excommunication of property interests is
    inevitably a disorderly process. Wherever it is in operation we are sure
    to find the successive stages indicated in the foregoing examples. First,
    a gradual substitution of the conscienceless property holder for the one
    responsive to public sentiment. Next, under the threat of hostile popular
    action, the timid and resourceless property owner gives way to the
    resourceful and the bold. The third stage in the process is a vigorous
    political movement towards drastic regulation or abolition, evoking a
    desperate attempt on the part of the interests threatened to protect
    themselves by political means--that is, by gross corruption; or, if the
    menaced interest is a vast one, dominating a defensible territory, by
    armed rebellion, as in our own Civil War. If the interest is finally
    overwhelmed politically, and placed completely under the ban of the law,
    it has been given ample time to develop an unscrupulousness of personnel
    and an art of corruption that long enable it to exist illegally, a lasting
    reproach to the constituted authorities.

    V

    Suppression of anti-social interests by the methods in vogue amounts to
    little more than their banishment to the underworld. And we can well
    imagine the joy with which the denizens of the underworld receive such new
    accessions to their numbers and power. For in the nature of the case, it
    is inevitable that all varieties of outcasts and outlaws should join
    forces. The religious schismatic makes common cause with the pariah; the
    political offender with the thief and robber. Such association of elements
    vastly increases the difficulty of repressing crime. The band of thieves
    and robbers in the cave of Adullam doubtless found their powers of preying
    vastly increased through the acquisition of such a leader as David. The
    problem of mediæval vagabondage was rendered well-nigh incapable of
    solution by the fact that any beggar's rags might conceal a holy but
    excommunicated friar.

    Let us once more review our experience with the usurer. As an outcast he
    offers his support to other outcasts, and is in turn supported by them.
    The pawnbroker and the pickpocket are closely allied: without the
    pawnshop, pocketpicking would offer but a precarious living; without the
    picking of pockets, many pawnshops would find it impossible to meet
    expenses. The salary loan shark often works hand in glove with the
    professional gambler; each procures victims for the other. The
    "hole-in-the-wall" or "blind tiger" provides a rendezvous for all the
    outcasts of society. "Boot-legging" is a common subsidiary occupation for
    the pander, the thief and the cracksman. Where it flourishes, it serves to
    bridge over many a period of slack trade. Franchises whose validity is
    subject to political attack, bring to the aid of the underworld some of
    the most powerful interests in the community. The police are almost
    helpless when confronted by a coalition of persons of wealth and
    respectability with professional politicians commanding a motley array of
    yeggs and thugs, pimps and card-sharpers.

    Let us suppose that the developing social conscience places under the ban
    receipt of private income from land and other natural resources, and that
    a powerful movement aiming at the confiscation of such resources is under
    way. It is superfluous to point out that the vast interests threatened
    would offer a desperate resistance. The warfare against an incomparably
    lesser interest, the liquor trade, has taxed all the resources of the
    modern democratic state--on the whole the most absolute political
    organization known. In no instance has the state come out of the struggle
    completely victorious; the proscribed interest is yielding ground, if at
    all, only very slowly. What, then, would be the outcome of a struggle
    against the vastly greater landed interest? Perhaps the state would be
    victorious in the end. But for generations the landed interest would
    survive, if not by title of common law, at least by title of common
    corruption. And in the course of the conflict, we can not doubt that
    political disorder would flourish as never before, and that under its
    shelter private vice and crime would develop almost unchecked.

    We should disabuse ourselves of the notion that the will of a mere
    majority is absolute in the state. The law is a reality only when the
    outlawed interests represent an insignificant minority. Arbitrarily to
    increase the outlawed interests is to undermine the very foundations of
    society.

    VI

    The trend of the foregoing discussion, it will be said, is reactionary in
    the extreme. There are, as all must admit, private interests that are
    prejudicial to the public interest. Are they to be left in possession of
    the privilege of trading upon the public disaster--entrenching themselves,
    rendering still more difficult the future task of the reformer? By no
    means. The writer opposes no criticism to the extinction of anti-social
    private interests; on the contrary, he would have the state proceed
    against them with far greater vigor than it has hitherto displayed. It is
    important, however, to be sure first that a private interest is
    anti-social. Then the question is merely one of method. It is the author's
    contention that the method of excommunication and outlawry is the very
    worst conceivable.

    We are wont to hold up to scorn the British method of compensating liquor
    sellers for licenses revoked. It is an expensive method. But let us weigh
    its corresponding advantages. The licensee does not find himself in a
    position in which he must choose between personal destitution and the
    public interest. He dares not employ methods of resistance that would
    subject him to the risk of forfeiting the right to compensation. He may
    resist by fair means, but if he is intelligent, he will keep his skirts
    clear of foul. If his establishment is closed, he is not left, a ruined
    and desperate man, to project methods for carrying on his trade illicitly.
    On the contrary, the act of compensation has placed in his hands funds in
    which he might be mulcted if convicted of violation of the law. And if
    natural perversity should drive him to illegal practices, he would not
    find himself an object of sympathy on the part of that considerable
    minority that resent injustice even to those whom they regard as
    evil-doers.

    There can be little doubt that by the adoption of the principle of
    adequate compensation, an American commonwealth could extinguish any
    property interest that majority opinion pronounces anti-social. We may
    have industries that menace the public health. Under existing conditions
    the interests involved exert themselves to the utmost to suppress
    information relative to the dangers of such industries. With the principle
    of compensation in operation, these very interests would be the foremost
    in exposing the evils in question. It is no hardship to sell your interest
    to the public. Does any one feel aggrieved when the public decides to
    appropriate his land to a public use? On the contrary, every possessor of
    a site at all suited for a public building or playground does everything
    in his power to display its advantages in the most favorable light.

    And with this we have admitted a disadvantage of the compensation
    principle--over-compensation. We do pay excessively for property rights
    extinguished in the public interest. But this is largely because the
    principle is employed with such relative infrequency that we have not as
    yet developed a technique of compensation. German cities have learned how
    to acquire property for public use without either plundering the private
    owner or excessively enriching him. The British application of the Small
    Holdings Acts has duly protected the interests of the large landholder,
    without making of him a vociferous champion of the Acts.

    Progressive public morality readers one private interest after another
    indefensible. Let the public extinguish such interests, by all means. But
    let the public be moral at its own expense.

    A revolting doctrine, it will be said. Because men have been permitted,
    through gross defect in the laws, to build up interests in dealing out
    poisons to the public, are they to be compensated, like the purveyors of
    wholesome products, when the public decrees that their destructive
    activities shall cease? Because a corrupt legislature once gave away
    valuable franchises, are we and our children, and our children's children,
    forever to pay tribute, in the shape of interest on compensation funds, to
    the heirs of the shameless grantees? Because the land of a country was
    parcelled out, in a lawless age, among the unworthy retainers of a
    predatory prince, must we forever pay rent on every loaf we eat--as we
    should do, in fact, even if we transformed great landed estates into
    privately held funds? Did we not abolish human slavery, without
    compensation, and is there any one to question the justice of the act?

    We did indeed extinguish slavery without compensation to the slave owners.
    But if no one had ever conceived of such a policy we should have been a
    richer nation and a happier one. We paid for the slaves, in blood and
    treasure, many times the sum that would have made every slave owner eager
    to part with his slaves. Such enrichment of the slave owner would have
    been an act of social injustice, it may be said. The saying would be open
    to grave doubt, but the doctrine here advanced runs, not in terms of
    justice, but in terms of social expediency.

    And expediency is commonly regarded as a cheap substitute for justice. It
    is wrongly so regarded. Social justice, as usually conceived, looks to the
    past for its validity. Its preoccupation is the correction of ancient
    wrongs. Social expediency looks to the future: its chief concern is the
    prevention of future wrongs. As a guide to political action, the
    superiority of the claims of social expediency is indisputable.

    VII

    In the foregoing argument it has been deliberately assumed that the
    interests to be extinguished are, for the most part, universally
    recognized as anti-social. Slavery, health-destroying adulteration, the
    maintenance of tenements that menace life and morals, these at least
    represent interests so abominable that all must agree upon the wisdom of
    extinguishing them. The only point in dispute must be one of method. It is
    the contention of the present writer that when even such interests have
    had time to become clothed with an appearance of regularity, the method of
    extinction should be through compensation. By its tolerance of such
    interests, the public has made itself an accomplice in the mischief to
    which they give rise, and accordingly has not even an equitable right to
    throw the whole responsibility upon the private persons concerned.

    Interests thus universally recognized to be evil are necessarily few. In
    the vast majority of cases the establishment of interests we now seek to
    proscribe took place in an epoch in which no evil was imputed to them. At
    first a small minority, usually regarded as fanatics, attack the interests
    in question. This minority increases, and in the end transforms itself
    into a majority. But long after majority opinion has become adverse, there
    remains a vigorous minority opinion defending the menaced interests. A
    hundred years ago the distilling of spirituous liquors was almost
    universally regarded as an entirely legitimate industry. The enemies of
    the industry were few and of no political consequence. Today in many
    communities the industry is utterly condemned by majority opinion. There
    is, however, no community in which a minority honestly defending the
    industry is absolutely wanting. Admitting that the majority opinion is
    right, it remains none the less true that adherents of the minority
    opinion would regard themselves as most grievously wronged if the majority
    proceeded to a destruction of their interests.

    Where moral issues alone are involved, we may perhaps accept the view that
    the well considered opinion of the majority is as near as may be to
    infallibility. But it is very rarely the case that the question of the
    legitimacy of a property interest can be reduced to a purely moral issue.
    Usually there are also at stake, technical and broad economic issues in
    which majority judgment is notoriously fallible. Thus we have at times had
    large minorities who believed that the bank as an institution is wholly
    evil, and ought to be abolished. This was the majority opinion in one
    period of the history of Texas, and in accordance with it, established
    banking interests were destroyed by law. It is only within the last
    fifteen years that the majority of the citizens of that commonwealth have
    admitted the error of the earlier view.

    In the course of the last twenty-five years, notable progress has been
    made in the art of preserving perishable foods through refrigeration.
    There are differences of opinion as to the effect upon the public health
    of food so preserved; and further differences as to the effect of the cold
    storage system upon the cost of living. On neither the physiological nor
    the economic questions involved is majority opinion worthy of special
    consideration. None the less, legislative measures directed against the
    storage interests have been seriously considered in a large number of
    states, and were it not for the difficulties inherent in the regulation of
    interstate commerce, we should doubtless see the practice of cold storage
    prohibited in some jurisdictions. Those whose property would thus be
    destroyed would accept their losses with much bitterness, in view of the
    fact that the weight of expert opinion holds their industry to be in the
    public interest.

    What still further exacerbates the feeling of injury on the part of those
    whose interests are proscribed, is the fact that the purity of motives of
    the persons most active in the campaign of proscription is not always
    clear. Not many years ago we had a thriving manufacture of artificial
    butter. The persons engaged in the industry claimed that their product was
    as wholesome as that produced according to the time-honored process, and
    that its cheapness promised an important advance in the adequate
    provisioning of the people. We destroyed the industry, very largely
    because of our strong bent toward conservatism in all matters pertaining
    to the table. But among the influences that were most active in taxing
    artificial butter out of existence, was the competing dairymen's interest.

    It is asserted by those who would shift the whole burden of taxation onto
    land that they are animated by the most unselfish motives, whereas their
    opponents are defending their selfish interests alone. Yet a common Single
    Tax appeal to the large manufacturer and the small house-owner takes the
    form of a computation demonstrating that those classes would gain more
    through the reduction in the burden on improvements than they would lose
    through increase in burden on the land. Let it be granted that personal
    advantage is not incompatible with purity of motives. The association of
    ideas does not, however, inspire confidence, especially in the breasts of
    those whose interests are threatened.

    Extinction of property interests without compensation necessarily makes
    our legislative bodies the battleground of conflicting interests. Honest
    motives are combined with crooked ones in the attack upon an interest;
    crooked and honest motives combine in its defense. Out of the disorder
    issues a legislative determination that may be in the public interest or
    may be prejudicial to it. And most likely the law is inadequately
    supported by machinery of enforcement: it is effective in controlling the
    scrupulous; to the unscrupulous it is mere paper. In many instances its
    net effect is only to increase the risks connected with the conduct of a
    business.

    When England prohibited importation of manufactures from France, the
    import trade continued none the less, under the form of smuggling. The
    risk of seizure was merely added to the risk of fire and flood. Just as
    one could insure against the latter risks, so the practice arose of
    insuring against seizure. At one time, at any rate, in the French ports
    were to be found brokers who would insure the evasion of a cargo of goods
    for a premium of fifteen per cent. At the safe distance of a century and a
    half, the absurd prohibition and its incompetent administration are
    equally comic. At the time, however, there was nothing comic in the
    contempt for law and order thus engendered, in the feeling of outrage on
    the part of those ruined by seizures, and in the alliance of respectable
    merchants with the thieves and footpads enlisted for the smuggling trade.

    VIII

    It is a common observation of present day social reformers that an
    excessive regard is displayed by our governmental organs for security of
    property, while security of non-property rights is neglected. And this
    would indeed be a serious indictment of the existing order if there were
    in fact a natural antithesis between the security of property and security
    of the person. There is, however, no such antithesis. In the course of
    history the establishment of security of property has, as a rule, preceded
    the establishment of personal security, and has provided the conditions in
    which personal security becomes possible. Adequate policing is essential
    to any form of security. Property can pay for policing; the person can
    not. This is a crude and materialistic interpretation of the facts, but it
    is essentially sound.

    How much personal security existed in England, five centuries and a half
    ago, when it was possible for Richard to carve his way through human flesh
    to the throne? The lowly, certainly, enjoyed no greater security than the
    high born. How much personal security exists in the late Macedonian
    provinces of the Turkish Empire, or in northern Mexico? It is safe to
    issue a challenge to all the world to produce an instance, contemporary or
    historical, of a country in which property is insecure and in which human
    life and human happiness are not still more insecure. On the other hand,
    it is difficult to produce an instance of a state in which security of
    property has long been established, in which there is not a progressive
    sensitiveness about the non-propertied rights of man. It is in the
    countries where the sacredness of private property is a fetich, that one
    finds recognition of a universal right to education, of a right to
    protection against violence and against epidemic disease, of a right to
    relief in destitution. These are perhaps meagre rights; but they represent
    an expanding category. The right to support in time of illness and in old
    age is making rapid progress. The development of such rights is not only
    not incompatible with security of property, but it is, in large measure, a
    corollary of property security. Personal rights shape themselves upon the
    analogy of property rights; they utilize the same channels of thought and
    habit. One of the most powerful arguments for "social insurance" is its
    very name. Insurance is recognized as an essential to the security of
    property; it is therefore easy to make out a case for the application of
    the principle to non-propertied claims.

    Some may claim that the security of property has now fulfilled its
    mission; that we can safely allow the principle to decay in order to
    concentrate our attention upon the task of establishing non-propertied
    rights. But let us remember that we are not removed from barbarism by the
    length of a universe. The crust of orderly civilization is deep under our
    feet: but not six hundred years deep. The primitive fires still smoke on
    our Mexican borders and in the Balkans. And blow holes open from time to
    time through our own seemingly solid crust--in Colorado, in West Virginia,
    in the Copper Country. It is evidently premature to affirm that the
    security of property has fulfilled its mission.

    IX

    The question at issue, is not, however, the rights of property against the
    rights of man--or more honestly--the rights of labor. The claims of labor
    upon the social income may advance at the expense of the claims of
    property. In the institutional struggle between the propertied and the
    propertyless, the sympathies of the writer are with the latter party. It
    is his hope and belief that an ever increasing share of the social income
    will assume the form of rewards for personal effort.

    But this is an altogether different matter from the crushing of one
    private property interest after another, in the name of the social welfare
    or the social morality. Such detailed attacks upon property interests are,
    in the end, to the injury of both social classes. Frequently they amount
    to little more than a large loss to one property interest, and a small
    gain to another. They increase the element of insecurity in all forms of
    property; for who shall say which form is immune from attack? Now it is
    the slum tenement, obvious corollary of our social inequalities; next it
    may be the marble mansion or gilded hotel, equally obvious corollaries of
    the same institutional situation. Now it is the storage of meat that is
    under attack; it may next be the storage of flour. The fact is, our mass
    of income yielding possessions is essentially an organic whole. The
    irreproachable incomes are not exactly what they would be if those subject
    to reproach did not exist. If some property incomes are dirty, all
    property incomes become turbid.

    The cleansing of property incomes, therefore, is a first obligation of the
    institution of property as a whole. The compensation principle throws the
    cost of the cleansing upon the whole mass, since, in the last analysis,
    any considerable burden of taxation will distribute itself over the mass.
    The principle is therefore consonant with justice. What is not less
    important, the principle, systematically developed, would go far toward
    freeing the legislature from the graceless function of arbitrating between
    selfish interests, and the administration from the necessity of putting
    down powerful interests outlawed by legislative act. It would give us a
    State working smoothly, and therefore an efficient instrument for social
    ends. Most important of all, it would promote that security of economic
    interests which is essential to social progress.

    A STUBBORN RELIC OF FEUDALISM

    There is a persistent question regarding the distribution of property
    which is of peculiar interest in the season of automobile tours and summer
    hotels. Most thinking people acknowledge a good deal of perplexity over
    this question, while on most parallel ones they are generally
    cock-sure--on whichever is the side of their personal interests. But in
    this question the bias of personal interest is not very large, and
    therefore it may be considered with more chance of agreement than can the
    larger questions of the same class which parade under various disguises.

    The little question is that of tipping. After we have squeezed out of it
    such antitoxic serum as we can, we will briefly indicate the application
    of it to larger questions.

    Tipping is plainly a survival of the feudal relation, long before the
    humbler men had risen from the condition of status to that of contract,
    when fixed pay in the ordinary sense was unknown, and where the relation
    between servant and master was one of ostensible voluntary service and
    voluntary support, was for life, and in its best aspect was a relation of
    mutual dependence and kindness. Then the spasmodic payment was, as tips
    are now, essential to the upper man's dignity, and very especially to the
    dignity of his visitor. This feudal relation survives in England today to
    such an extent that poor men refrain from visiting their rich relations
    because of the tips. In the great country-houses the tips are expected to
    be in gold, at least so I was told some years ago. And in England and out
    of it, Don Cesar's bestowal of his last shilling on the man who had served
    him, still thrills the audience, at least the tipped portion of it.

    Europe being on the whole less removed from feudal institutions than we
    are, tipping is not only more firmly established there, but more
    systematized. It is more nearly the rule that servants' places in hotels
    are paid for, and they are apt to be dependent entirely upon tips. The
    greater wealth of America, on the other hand, and the extravagance of the
    _nouveaux riches_, has led in some institutions to more extravagant
    tipping than is dreamed of in Europe, and consequently has scattered
    through the community a number of servants from Europe who, when here,
    receive with gratitude from a foreigner, a tip which they would scorn from
    an American.

    In the midst of general relations of contract--of agreed pay for agreed
    service, tipping is an anomaly and a constant puzzle.

    It would seem strange, if it were not true of the greater questions of the
    same kind, that in the chronic discussion of this one, so little
    attention, if any, has been paid to what may be the fundamental line of
    division between the two sides--namely, the distinction between ideal
    ethics and practical ethics.

    An illustration or two will help explain that distinction:

    First illustration: "Thou shalt not kill" which is ideal ethics in an
    ideal world of peace. Practical ethics in the real world are illustrated
    in Washington and Lee, who for having killed their thousands, are placed
    beside the saints!

    Second illustration: Obey the laws and tell the truth. This is ideal
    ethics, which our very legislatures do much to prevent being practical.
    For instance; they ignore the fact that in the present state of morality,
    taxes on personal property can be collected from virtually nobody but
    widows and orphans who have no one to evade the taxes for them. So the
    legislatures continue the attempt to tax personal property, and a judge on
    the bench says that a man who lies about his personal taxes shall not on
    that account be held an unreliable witness in other matters.

    Or to take an illustration less radical: it is not in legal testimony
    alone that ideal ethics require everybody to tell the truth, the whole
    truth, and nothing but the truth--that the world should have as much truth
    as possible; and if the world were perfectly kind, perfectly honest and
    perfectly wise (which last involves the first two), that ideal could be
    realized. For instance, in our imperfect world a man telling people when
    he did not like them, would be constantly giving needless pain and making
    needless enemies, whereas in an ideal world--made up of perfect people,
    there would be nobody to dislike, or, pardon the Hibernicism, if there
    were, the whole truth could be told without causing pain or enmity. Or
    again, in a world where there are dishonest people, a man telling
    everything about his schemes, would have them run away with by others,
    though in an ideal world, where there were no dishonest people, he could
    speak freely. In fact, the necessity of reticence in this connection does
    not even depend on the existence of dishonesty: for in a world where
    people have to look out for themselves, instead of everybody looking out
    for everybody else, a man exposing his plans might hurry the execution of
    competing plans on the part of perfectly honest people.

    Farther illustration may be sufficiently furnished by the topic in hand.

    In the case of most poor folks other than servants, what to do about it
    has lately been pretty distinctly settled: the religion of pauperization
    is pretty generally set aside: almsgiving, the authorities on ethics now
    generally hold, should be restricted to deserving cases--to people
    incapacitated by constitution or circumstance from taking proper care of
    themselves.

    Now is tipping almsgiving, and are servants among the deserving classes?

    How many people have asked themselves these simple questions, and how many
    who are educated up to habitually refusing alms unless the last of the
    questions is affirmatively answered, just as habitually tip servants?

    Is tipping almsgiving? Not in the same sense that alms are given without
    any show of anything in return: the servant does something for the tipper.
    Yes, but he is paid for it by his employer. True, but only sometimes: at
    other times he is only partly paid, depending for the rest on tips; and
    sometimes the tips are so valuable that the servant pays his alleged
    employer for the opportunity to get them. Yet I know one hotel in Germany,
    and probably there are others, there and elsewhere, where the menus and
    other stationery bear requests against tipping. But in that one hotel I
    know tipping to be as rife as in hotels generally: the customers are not
    educated up to the landlord's standard. And here we come to the
    fundamental remedy for all questionable practices--the education of the
    people beyond them. But this is simply the ideal condition in which ideal
    ethics could prevail. Meanwhile we must determine the practical ethics of
    the actual world.

    The servant's position is different from that of most other wage-earners,
    in that he is in direct contact with the person who is to benefit from his
    work. The man who butchers your meat or grinds your flour, you probably
    never see; but the man who brushes your clothes or waits on your table,
    holds to you a personal relation, and he can do his work so as merely to
    meet a necessity, or so as to rise beyond mere necessity into comfort or
    luxury. Outside of home servants, the necessity is all that, in the
    present state of human nature, his regular stipend is apt to provide; the
    comfort or the luxury, the feeling of personal interest, the atmosphere of
    promptness and cheerfulness and ease, is apt to respond only to the tip.
    Only in the ideal world will it be spontaneous. In the real world it must
    be paid for.

    And why should it not be--why is it not as legitimate to pay for having
    your wine well cooled or carefully tempered and decanted, as to pay for
    the wine itself? The objection apt to be first urged is that it degrades
    the servant. But does it? He is not an ideal man in an ideal world,
    already doing his best or paid to do his best. You are not degrading him
    from any such standard as that, into the lower one of requiring tips: you
    are simply taking him as he is. True, if he got no tips, he would not
    depend upon them; but without them he would not do all you want him to;
    before he will do that, he must be developed into a different man--he must
    become a creature of an ideal world. You may in the course of ages develop
    him into that, and as you do, he will work better and better, and tips may
    grow smaller and smaller, until he does his best spontaneously, and tips
    have dwindled to nothing. But to withdraw them now would simply make him
    sulky, and lead to his doing worse than now.

    Another objection urged against tips is that they put the rich tipper at
    an advantage over the poor one. But the rich man is at an advantage in
    nearly everything else, why not here? The idea of depriving him of his
    advantages, is rank communism, which destroys the stimulus to energy and
    ingenuity that, in the present state of human nature, is needed to keep
    the world moving. In an ideal state of human nature, the man with ability
    to create wealth may find stimulus enough, as some do to a considerable
    extent now, in the delight of distributing wealth for the general good;
    but we are considering what is practicable in the present state of human
    nature.

    Another aspect of the case, or at least a wider aspect, is the more
    sentimental one where the tip is prompted as reciprocation for spontaneous
    kindness.

    But in the service of private families, as distinct from service to the
    general public or to visitors it is notorious that constant tipping is
    ruinous. Occasional holidays and treats and presents at Christmas and on
    special occasions are useful, as promoting the general feeling of
    reciprocation. But from visitors the tip is generally essential to
    ensuring the due meed of respect. Yet we can reasonably imagine a time
    when it may not be; and even now, for the casual service of holding a
    horse or brushing off the dust, a hearty "thank you" is perhaps on the
    whole better than a tip.

    Considering the morality of the question all around--the practical ethics
    as well as the ideal, the underlying facts are that no man ought to be a
    servant in the servile sense, and indeed no man ought to be poor; and in
    an ideal world no man would be one or the other. Just how we are to get a
    world without servants or servile people, is perhaps a little more plain
    than how we are to get Mr. Bellamy's world without poor people, which,
    however, amounts to nearly the same thing. At least we will get a less
    servile world, as machinery and organization make service less and less
    personal. Bread has long been to a great extent made away from home; much
    of the washing is also done away in great laundries, and organizations
    have lately been started to call for men's outer clothes, and keep them
    cleaned, repaired and pressed. There is a noticeable rise, too, in the
    dignity of personal service: witness the college students at the summer
    hotels, and the self-respecting Jap in the private family. These
    influences are making for the ideal world in relation to service, and
    _when_ we get it, no man will take tips, and nobody will offer them.

    But in our stage of evolution, the tip, like the larger prizes, is part of
    the general stimulus to the best exertion and the best feeling, and is
    therefore legitimate; but it, like every other stimulus, should not be
    applied in excess, and the tendency should be to abolish it. The rich man
    often is led by good taste and good morals to restrain his expenditure in
    many directions, and there are few directions, if any, in which good taste
    and good morals more commend the happy medium than in tips. Excess in
    them, however, is not always prompted by good nature and generosity and
    reciprocation of spontaneous kindness, but often by desire for comfort,
    and even by ostentation. But all such promptings require regulation for
    the same reason that, it is now becoming generally recognized, the
    promptings of even charity itself require regulation.

    The head of one of the leading Fifth Avenue restaurants once said to the
    writer, substantially: "We don't like tips: they demoralize our men. But
    what can we do about it? We can't stop it, or even keep it within bounds.
    Our customers will give them, and people who have too much money or too
    little sense, give not only dollar bills or five dollar bills, but fifty
    dollar bills and even hundred dollar bills. We have tried to stave off
    customers who do such things: we believe that in the long run it would pay
    us to; but we can't."

    When all the promptings of liberality or selfishness or ostentation are
    well regulated, we will be in the ideal world. Until then, in the actual
    world, it is the part of wisdom to regulate ideal ethics by practical
    ethics--and tip, but tip temperately.

    * * * * *

    And now to apply our principles to a wider field.

    The ideal is that all men should have what they produce. The ideal is also
    that all men should have full shares of the good things of life. These two
    ideals inevitably combine into a third--that all men should produce full
    shares of the good things of life. But the plain fact is that they
    cannot--that no amount of opportunity or appliances will enable the
    average day laborer to produce what Mr. Edison or Mr. Hill or even the
    average deviser of work and guide of labor does. Then even ideal ethics
    cannot say in this actual world: Let both have the same. That would simply
    be Robin Hood ethics: rob the man who produces much, and give the plunder
    to the man who produces little. Hence comes the disguising of the schemes
    to do it, even so that they often deceive their own devisers. What then do
    practical ethics say? They can't say anything more than: Help the less
    capable to become capable, so that he may produce more. But that is at
    least as slow a process as raising the servant beyond the stage of tips.
    Meantime the socialists are unwilling to wait, and propose to rob the
    present owners of the means of production, and take the control of
    industry from the men who manage it now, and put it in the hands of the
    men who merely can influence votes. These men certainly are no less
    selfish and dishonest than the captains of industry, and are vastly less
    able to select the profitable fields of industry, and organize and
    economize industry; whatever product they might squeeze out would be
    vastly less than now, and it would stick to their own fingers no less than
    does what the politicians handle now. Dividing whatever might reach the
    people, without reference to those who produced it, could yield the
    average man no more than he gets now. That's very simple mathematics. One
    of the saddest sights of the day is the number of good people to whom
    these facts are not self-evident.

    In no state of human nature that any persons now living, or the grandchild
    of any person now living, will witness, could such conditions be
    permanent. Their temporary realization might be accomplished; but if it
    were, the able men would not be satisfied with either the low grade of
    civilization inevitable unless they worked, or with being robbed of the
    large share of production that must result from their work. The more
    intelligent of the rank and file, too, would rebel against the conditions
    inevitably lowering the general prosperity, and they would soon realize
    the difference in industrial leadership between "political generals" and
    natural generals. Insurrection would follow, and then anarchy, after which
    things would start again on their present basis, but some generations
    behind.

    But I for one do not expect these experiences, especially in America: for
    here probably enough men have already become property holders to make a
    sufficient balance of power for the preservation of property. If not, the
    first step toward ensuring civilization, is helping enough men to develop
    into property holders, and _continue_ property holders, which general
    experience declares that they will not unless they develop their property
    themselves.

    AN EXPERIMENT IN SYNDICALISM

    During the last twenty years New Zealand has tried many social and
    economic experiments; these experiments have been made by her own
    Legislature, and her own people; and as a rule they have been remarkably
    successful: during the last few months she has had the experience of a new
    one conducted by strangers, and made at her expense. Fortunately there is
    reason to believe that this one will be found to have resulted in benefit
    to New Zealand and its people, while it may prove of service to older and
    larger countries. It is probable that the most widely known of New
    Zealand's experiments is that which aimed at doing justice to employers
    and employees alike by the substitution for the Industrial strike of a
    Court of Arbitration, fairly constituted, on which both Workers and
    Employers were equally represented. This law has been branded by the
    supporters of the usual Strike policy with the name of "Compulsory
    Arbitration," the object being to discredit it in the eyes of the workers,
    as an infringement of their liberty. The title is unfair and misleading.
    Unlike most laws, it never has been of universal application either to
    Workers or Employers, but only to those among them that chose to form
    themselves into industrial Unions, and to register those Unions as subject
    to the provisions of the Statute. The purpose of the Statute was an appeal
    to the common sense of the people, by offering them an alternative method
    of settling disputes and securing that fair-play for both parties which
    experience had shown could seldom be secured by the strike. The law, which
    was first introduced in 1894, had gradually appealed both to workers and
    employers, as worth trying, and before the close of the last century it
    had rendered the country prosperous, and had attracted the attention of
    thoughtful people in many other parts of the world to the "Country Without
    Strikes." Efforts were made in several countries to introduce the
    principle of the New Zealand Statute, but with very little success, as it
    was generally opposed both by workers and employers:--the workers feeling
    confident they could obtain greater concessions by the forceful methods of
    the strike, and the employers suspecting that any Court of Arbitration
    would be likely to give the workers more than, without arbitration, they
    could compel the employers to surrender.

    In the mean time the statutory substitute for the strike continued to
    succeed in New Zealand. Nearly every class of town workers, and some in
    the country, had formed Unions, and registered them under the arbitration
    law. With a single trifling exception, that was speedily put an end to by
    the punishment of the Union with the alternative of heavy fine or
    imprisonment, the country was literally as well as nominally a country
    without a strike. And it was something more than that: its prosperity
    increased year by year, and its production of goods--agricultural,
    pastoral, and manufactured--increased at a pace unequalled elsewhere. Yet
    the prosperity was most apparent in its effect on the conditions of the
    workers: under the successive awards of the arbitration court, wages had
    steadily increased until they had reached a point as high as in similar
    trades in America, while the cost of living was very little more than half
    the rate in any town in the United States. To all intelligent observers
    these facts were evident, and could not be concealed from the workers in
    other countries, especially in Australia, as the nearest geographically to
    New Zealand and commercially the most closely connected.

    The effect, however, on the workers of Australia was not what might have
    been expected. Attempts had been made by some of the State Legislatures to
    introduce arbitration laws more or less like the New Zealand statute, but
    with very partial success. From the first these laws were opposed by the
    leaders of the Labor Unions, who naturally saw a menace to their influence
    in the fact that they became subject to punishment if they attempted to
    use their accustomed powers over their fellow unionists. The example of
    New Zealand was lauded in the Australian Legislatures and newspapers, and
    even in the courts, till at last a feeling of strong antagonism was
    developed among the more advanced class of socialistic Labor men, and it
    was decided by their leaders to undertake a campaign in the neighboring
    Dominion against the system of settling industrial questions by courts,
    and in favor of substituting the system of strikes, with their attendant
    power and profit to the Labor leaders. The first steps taken were sending
    men from Australia or England on lecturing tours through New Zealand, to
    create dissatisfaction with the Arbitration Courts by representing them as
    leaning to the side of the employers, and ignoring the claims of the
    workers. When this had gone on for about a year, workers of various
    classes were induced to cross from Australia, and join the Unions in New
    Zealand, for the purpose of influencing their fellow unionists to
    disloyalty towards the system under which they were registered. These men
    were generally competent workers and clever agitators, and many of them
    soon obtained prominence and official position in the Unions. As was
    natural, a good many of these new-comers were miners--either for coal or
    gold--and many of them joined the miners' union at the great gold mine
    known as the Waihi, from which upwards of thirty million dollars worth of
    gold had been dug, and which was still yielding between three and four
    million dollars a year. There were nearly a thousand miners employed
    there, and all of them were members of a Union that was duly registered
    under the Arbitration statute.

    There had been several questions in dispute between the miners and the
    owners, and these had been referred to the Arbitration Court some time
    before the arrival of the new Australian miners. The result, while it
    favored the Union in some respects, favored the Company in others, and
    this fact was used by the new-comers to convince the older hands that the
    Court had been unfair, and that they could secure much better terms for
    themselves if they would cease work, and so inflict immense loss by
    permitting the lower levels of the mine to become flooded. After a few
    months the Union decided to take advantage of the provision of the law
    which enabled any registered Union to withdraw its registration at six
    months' notice. When the time had expired, the Union repeated the demand
    which had been refused by the Court, and on the refusal of the Company to
    agree, a strike was at once declared, and the whole of the miners ceased
    work. This had the effect, within a very short time, of rendering all the
    deeper levels of the mine unworkable. Close to the mine was a prosperous
    little town occupied chiefly by the miners and their families, most of the
    houses being the property of the mining company, and the men continued to
    occupy the houses while the strike was in progress. Other miners were
    found who were ready to take their places, but the men in possession
    refused to move out, and threatened with violence any miners that should
    attempt to work the mine. The men who had been prepared to work, finding
    this to be the position, withdrew. As there was no actual violence shown,
    there seemed to be a difficulty in the way of any interference by the
    Government: so several months passed, during which the mine lay idle while
    the miners on strike continued to occupy the houses and pay the very
    moderate rents demanded from employees of the company. This they were able
    to do partly from their savings, partly from the sympathetic contributions
    from Australia, and partly by some of the miners having scattered over the
    country and got work on the farms, and throwing their earnings into the
    common fund.

    After repeated appeals by the mine-owners to the Government, an
    arrangement was made that the Company should employ miners willing to
    become members of a new Union registered under the Arbitration statute,
    and that the Government should send a police force sufficient to protect
    these in working the mine, and also to enforce the judgment of the local
    court in dispossessing the occupants of the houses belonging to the
    Company. An attempt was made by the strikers to defy this police force and
    prevent the new Union from working the mine; but when most of the new
    unionists had been sworn in as special constables, and a number of the
    militant strikers had been arrested, the others saw that they could not
    continue the struggle, and within a week or two abandoned the district,
    giving place to the members of the arbitration Union in both the mine and
    town.

    Thus the first strike organized by the "Federation of Labor" in New
    Zealand resulted in a failure, but the miners thus defeated and driven
    from the little town that had been their home, in many cases for a good
    many years, were naturally embittered by their failure, and became an
    element of mischief in other districts, and especially in the coal mines,
    to which they turned when they found it hard to obtain employment in any
    of the gold mines.

    The Australian Federation of Labor and its branch in New Zealand fully
    appreciated the fact that their first attempt to establish a system of
    Unionism opposed to the one recognized by the law, having proved a
    failure, it was necessary either to give up the attempt altogether or to
    make it more deliberately and on a much wider scale. The method they
    adopted was one that did credit to their foresight and determination. The
    Australian Federation is, and has always been, highly socialistic in its
    policy, and latterly its leaders have adopted and preached syndicalism, as
    promising to give the workers the control of society. New Zealand, alone
    among self-governing countries, having struck at the very root of their
    policy by trying to substitute a statute and a Court for the will of the
    associated workers, was a very tempting country for syndicalism. An island
    country which, owing to climate and soil, was specially suited for the
    production of all kinds of agricultural wealth beyond the needs of its own
    people, must depend on free access to the ports of other countries. This,
    it seemed plain, could be prevented by well managed syndicalism. It would
    be only necessary to organize the seamen who worked the vessels that kept
    the smaller harbors of such a country in touch with the larger ports at
    which the ocean going ships loaded and unloaded; and to organize also the
    stevedores at the larger ports. The bitterness of feeling that had
    followed the destruction of the Waihi Union, and the loss to its members
    not only of a good many months of good wages but of the homes they and
    their families had occupied for years, was a valuable asset in such a
    campaign. At first, of course, some of the working classes blamed the
    agents of "The Federation of Labor" who were responsible for the
    disastrous strike, but it was not difficult to turn attention from the
    past failure of a single strike, to the certain success that must attend a
    great syndical strike that would involve all the industries of the
    country. Most, indeed nearly all, of the disappointed Waihi strikers were
    ready to join with enthusiasm in carrying out the plans of The Federation,
    and removed to the places where they could be most effective in preparing
    the way for what they looked upon as a great revenge. Thus they either
    joined the old Unions at the principal ports, especially Auckland and
    Wellington, or formed new Unions, no longer registered under the
    Arbitration statute, but openly affiliated to The Federation of Labor,
    which had been established in New Zealand, but was really a branch of the
    Australian Federation. The four principal ports of New Zealand, indeed the
    only ports much frequented by the large export and import vessels, are
    Auckland, Wellington, Lyttleton, and Dunedin, the two first named being in
    the north island, and the other two in the south. Auckland is considerably
    the largest city in The Dominion, containing at least 25,000 more
    inhabitants than Wellington, which is not only the capital of the
    Dominion, but also the great distributing centre for the South island and
    the southern part of the North island, at the southern extremity of which
    it is situated. The remarkable situation of Auckland, on a very narrow
    isthmus about a hundred and eighty miles from the northern point of the
    country, is no doubt largely responsible for the growth of the city, which
    is the chief centre of the young manufactures of the Dominion, and the
    largest port of export for almost all the country produces, except wool
    and mutton, which are mainly raised in the South island. Thus it happens
    that Auckland and Wellington are at present the chief shipping ports of
    the Dominion, and it was to them that the Federation of Labor turned its
    chief attention when its leaders had definitely decided to undertake the
    campaign of syndicalism against the system of arbitration which had
    prevailed for sixteen years.

    There had already been formed Unions of Waterside Workers and Seamen at
    each of these ports; but they were in all cases registered under the
    arbitration law, and of course subject to its penalties against both
    officials and members in cases of any breach of the statute. The
    Federation's agents proceeded to collect the members of these unions who
    were in any way dissatisfied with the existing awards of the Arbitration
    Courts, and to form them into new Unions outside the statute. They had
    little difficulty in persuading the men that the new Unions would be free
    to act in many directions that were barred to the members of the old
    Unions. A good many of the men were thus persuaded to resign their
    membership in the existing Unions, and as they were very often the most
    active members, they gradually persuaded others to leave with them. There
    was nothing either in the law or custom of the ports to prevent unionists
    and non-unionists working together on the wharves or the coasting vessels;
    so within a comparatively short time the members of the new Federation
    Unions were more numerous than those that clung to the older ones. When
    this became the case, the officials of the new Unions approached the
    shipping companies with proposals for an agreement between them and the
    Federation Unions in some respects more favorable to the employers than
    the arbitration award under which the older Unions were working, and in
    this way gained a position which enabled them to undermine the old Unions,
    till they either died out for want of members or withdrew their
    registration, and at the end of their six months' notice merged their
    Unions in those of The Federation. The Federation's plans had been so
    carefully prepared that there was little or no suspicion on the part of
    the employers or of the public generally as to the true meaning of the
    movement. It was evident, of course, that it indicated a revolt against
    the arbitration law, but as the new unions appeared ready to give the
    employers rather better terms than the old ones, many reasons were found
    by employers for defending what began to be called the "Free Unions." In
    this way things had gone on at the shipping ports for about two years from
    the failure of the gold miners' strike at Waihi, before anything happened
    to open the eyes of the public to the real meaning of what The Federation
    of Labor had been doing. In that time the new Unions at each of the
    principal ports of the country had quietly obtained the entire control of
    the hands at waterside and local shipping, as well as of the Carters
    Unions. The time had arrived when the syndicalists believed themselves
    able to compel the public to submit to any demands they might see fit to
    make.

    The occasion finally arose, as might have been expected, at Wellington,
    where the Federation of Labor had established its head-quarters. There was
    no definite dispute between the employers and workers, but for a few weeks
    there had been an uneasy feeling in relation to the Waterside Workers who,
    it was said, were growing more lazy and slovenly in handling cargo on the
    wharves and piers. A meeting had been called by The Federation to discuss
    some grievances of the coal miners at Westport, from which most of the
    coal landed in Wellington is brought. The meeting was called for the noon
    dinner hour, and a number of the waterside workers engaged in discharging
    cargo from a steamer about to sail, at once went to the meeting, and did
    not return to work in the afternoon. The shipping company at once engaged
    other men to finish their work, and when the men came back some hours
    later, they found their places filled up. The new men belonged to the same
    Union, but the men dispossessed demanded that the new ones should be
    dismissed at once. When the company refused the demand, the men appealed
    to the Council of the Federation, who at once called on the Waterside
    Workers and Seamens Unions at Wellington to cease work. Within a few days
    the position looked so serious that the Premier invited both parties to a
    conference, at which he presided in person, in the hope of bringing about
    an agreement to refer the matters in dispute to an arbitrator to be
    mutually agreed upon. The officials of The Federation, however, said there
    was nothing to submit to an arbitrator: they had made a demand, and unless
    it was complied with by the shipping company and the Union of merchants at
    Wellington who were in league with the Company in victimizing the men who
    took part in the meeting in aid of the Coal-miners, the strike must go on.
    The Merchants and Shipping Company's Unions pointed out that what had been
    done was in direct opposition to the terms of the formal agreement signed
    less than a year before, and they refused to have anything more to do with
    the Federation on any terms. The conference thus ended in an open
    declaration of war. The time had evidently come for the Federation of
    Labor to make good the assertions so often made by its lecturers and
    agitators, of its power to force the rest of the community to submission.
    It would be difficult to imagine a more favorable position for carrying
    such a policy into effect: New Zealand, it must be borne in mind, is a
    country without an army. For some years past, it is true, a system of
    military training for all her young men between eighteen and twenty-five
    has been enforced by law, but except for training purposes, there is no
    military force in the Dominion, either of regulars or militia; and it is
    now forty-five years since the last company of British soldiers left its
    shores. Law has been maintained, and order enforced, by a police force
    under the control of the Government of the Dominion, and while the force
    is undoubtedly a good and trustworthy one, its numbers have never been
    large in proportion to the population. This year the entire force
    throughout the country is very little more than 850, which includes
    officers as well as men. It can hardly be wondered at that the officials
    of The Federation of Labor were convinced that, if they could arrange a
    general strike of the workers, the police force would be powerless to deal
    with it. On the failure of the attempt of the Premier to bring about a
    settlement between the parties by arbitration, the Federation proclaimed a
    general strike of all Unions affiliated to themselves throughout the
    country, and of all other Unions that were in sympathy with them in their
    policy of giving united Labor the control of society. The order to cease
    work was at once obeyed, as a matter of course, by all the Federation
    Unions, which practically meant all the workers engaged on vessels
    registered in the Dominion and trading on the coast, all workers on
    wharves and piers, carters in the cities, and coal miners throughout the
    country. The appeal for sympathetic assistance from Unions unconnected
    with the Federation was largely successful in the chief centres, though it
    was, of course, a direct defiance of the arbitration law under which they
    were registered. It has since been discovered that in nearly every case it
    was brought about by the unprincipled scheming of the secretaries,
    assisted by a few of the officials, who called meetings, of which notice
    was given only to a selected minority, and at which the question of
    joining a sympathetic strike was settled by a large majority of those
    present, but in fact in many cases a small minority of the whole
    membership. The sympathetic strike of Arbitration Unions was mainly
    confined to the cities, and Auckland, as the largest city, was the most
    affected by it. In Auckland the members of practically every Union ceased
    work, somewhere about ten thousand persons going on strike simultaneously.

    The result during the first days of the strike seemed likely to confirm
    the expectations of the Federation orators. Industry was practically dead.
    At every port vessels lay at anchor, having been withdrawn from the
    wharves before they were deserted by their crews, and the wharves were in
    the possession of the Waterside strikers. The streets of the cities were
    empty, and a large proportion of the stores were closed, partly owing to
    want of business, and partly from fear of violence in case they kept open.
    These first few days in both New Zealand and Australia were days of
    triumph for the Federation leaders but the triumph was a short-lived one.
    The Government of the Dominion did not interfere, indeed, but the public,
    through their municipal authorities, did. The people of New Zealand have
    throughout their history been accustomed to manage their own affairs, and
    within four days of the declaration of war by the syndical Federation,
    steps were taken to meet the emergency. At Auckland and Wellington it had
    been evident from the first that the small police force available could
    not safely attempt to cope with the main body of strikers, or do more than
    prevent acts of aggressive violence to the citizens and their property.
    The local authorities, however, had confidence in the general public, and
    at Auckland, and afterwards at Wellington, the Mayor of the city appealed
    to the public to come forward as volunteers to maintain law and order, by
    acting as Special Constables. In both cities the appeal was responded to
    readily, nearly two thousand young men coming forward at Auckland in
    twenty-four hours, and upwards of a thousand at Wellington. These were at
    once sworn in as special constables, and armed with serviceable batons,
    while all the fire-arms and ammunition for sale in the city was taken
    charge of and withdrawn from sale by the municipal authorities. In this
    way the maintenance of order was fairly provided for, and the temporary
    closing of all licensed hotels by order of the city magistrates removed
    the danger of riot as the result of intemperance.

    There had been some rioting in Wellington, though with little serious
    injury, but there was nothing that could be called a riot in Auckland. The
    Federation Unions waited, under the impression that time was on their
    side, owing to the impossibility of doing anything or getting anything
    done without the help of the associated workers. This had been the basis
    of their scheme, but like all such schemes it failed to take into account
    the instinct of self-preservation on the part of the people outside the
    Unions. As long as the strike leaders could point to the fleet of vessels
    lying idle in the harbor, the mills silent, and the street railroads
    without a moving car, and almost deserted by carts, it was easy for them
    to persuade their followers that complete victory was only a matter of
    days, or at most of weeks; they had not remembered that there were others
    besides themselves and their fellow townsmen interested in the question of
    a paralyzed industry. The trade that has been making the people of New
    Zealand increasingly rich during the last twenty years has been mainly
    derived from the land. Small holdings and close settlement have been the
    rule, and the rate of production has been increasingly rapid. The
    exports--mainly the produce of the land--have grown in proportions quite
    unknown in any other country, and the farmers knew that the prosperity of
    the country, and most directly of all the workers on the land, depended on
    the freedom and facilities for shipment of their ports. It was the workers
    on the land, accordingly, that came to the rescue, and solved the
    industrial problem. An offer was made by the President of The Farmers'
    Cooperative Union to bring a sufficient number of the members into the
    cities to work the shipping and to prevent any interruption of the work by
    the men on strike. The offer was at once accepted by the municipal
    authorities at Auckland and Wellington, and within two days fully eighteen
    hundred mounted farmers rode into Auckland, and nearly a thousand into
    Wellington, all prepared to carry on the work and protect the workers.
    Their arrival practically settled the question. New Waterside Unions were
    formed at every port, and registered under the provisions of the
    Arbitration Statute; such of the country workers as were able to do so,
    enrolled themselves as members of the new Unions; the wharves and water
    fronts were taken possession of and guarded by the special constables
    enlisted in the cities, while the streets were patrolled by parties of the
    mounted volunteers. Within twenty-four hours of their arrival, some of the
    vessels in harbor had been brought to the wharves, and the work of
    unloading them was begun.

    At first there were many threats of violent opposition on the part of the
    strikers, and crowds assembled in the principal streets and in the
    neighborhood of the wharves; but these were dispersed before they became
    dangerous, by the mounted constables, and a proclamation having been
    issued by the mayor calling attention to the fact that collections of
    people that obstructed traffic in the streets were contrary to law, the
    police and mounted constables cleared the streets, and forcibly arrested
    any persons who attempted opposition. Within two or three days, at each of
    the principal cities, new Unions of seamen and of carters had been formed
    and registered under the arbitration law, and those members of the old
    Federation Unions who were not enthusiastic, and began to see that the
    assurances of success were not likely to be realized, began to resign and
    apply for admission to the new Unions. After about two weeks the Council
    of The Federation of Labor, recognizing the failure of the sympathetic
    strike, invited the Unions that were not connected with them to declare
    the strike at an end, and tried by confining the strike to their own
    members, to maintain a solid front, which, with the help of the Australian
    Federation both in money for the strikers and in refusing to handle any
    goods either from or for New Zealand, they still hoped would carry them to
    at least a compromise, if not to the victory they had expected. The hopes
    of the Federation of Labor were not realized. Within a week or two a large
    proportion of the members of their own Unions, seeing their places filled,
    and their work being done, not by free labor, which they might hope to
    deal with, but by new Unions, whose members would be entitled, under the
    arbitration law, to preference and many other privileges, began to desert
    and to seek admission to the Arbitration Unions that had taken their
    place. For a time this was fiercely denied by the Federation officials,
    but as the days went on, and business of every kind was resumed in the
    cities, the groups of strikers at street corners and around the Federation
    head-quarters dwindled away; the hotels were reopened, the shops and
    stores were busy, the mills were at work, and even the coastal steamers
    were manned and running, and the federationists were forced to admit that
    they were hopelessly defeated. For a time they still hoped that the
    Australian Boycott might save them from absolute disaster, and the Labor
    Ministry of New South Wales tried to help the Federation by making an
    appeal to the New Zealand Government to arrange an arbitration to settle
    the dispute between The Wellington Waterside Workers and the merchants and
    shipping companies. The absolute refusal of the New Zealand Government to
    recognize The Federation of Labor, or to interfere with the new Unions
    under the Arbitration Act that had taken their place, finally settled the
    question, and completed the defeat of the strikers. The officials of the
    Federation declared the strike at an end, and the Australian Federation
    announced that the boycott was also at an end.

    * * * * *

    At first sight it may seem that, after all, the experiment in syndicalism
    was on a small scale, and that its lesson can hardly be of great value to
    a country like America. A little consideration may correct such a
    misapprehension. New Zealand was deliberately selected by the Syndicalists
    as a test case, for two reasons. In the first place it was the only
    country that had for years adopted a policy of justice according to law
    for both workers and employers, and from the syndicalist's point of view
    it was therefore the only country that seriously attacked their own policy
    by showing that it was unnecessary. In the second place New Zealand was
    the only country with a population of British origin that could be dealt
    with practically by itself. With the aid of an Australian boycott it
    seemed as if her people must be helpless in the hands of the Federation.
    The result proved to be not only the defeat of the principle of lawless
    syndicalism, but the destruction of the industrial association that
    represented it in the country. No compromise was accepted, and except it
    may be in name, no Union attached to the Federation of Labor remains at
    work. The question, of course, suggests itself: What was the reason? Minor
    reasons may be found, no doubt, to account for failure where success was
    so confidently expected; but there can be little doubt that the real cause
    is the policy pursued by the Legislature and people of New Zealand for the
    last twenty years. Syndicalism, like all plans for the over turn, or
    reform, as their advocates would perhaps prefer to call it, of existing
    institutions, depends for success on the existence of wrongs by which part
    of the people is impoverished, while another, and very small part, has
    more than enough. The workers of our own race, at any rate, have enough
    common-sense to understand, at least when they are not hysterically
    excited, that imaginary wrongs are not a sufficient reason for great
    sacrifices. New Zealand's legislation has not created an ideal society, it
    is true; but for twenty years it has proceeded step by step in the
    direction of righting the wrongs of the past, and giving opportunity to
    that part of its people that needed it most, on the single condition that
    they would use it, and respect the rights of others. To such a people,
    increasing steadily, year by year, in all that makes for well-being, the
    wild denunciations, and if possible wilder promises, of paid agitators can
    have little attraction. It may be possible by careful generalship to stir
    a small section of such a people to the hysterical excitement of an
    industrial war, but the mass of the people would be certain to resent it,
    and the movement will be doomed to a speedy collapse.

    Other countries have been less enlightened and less fortunate than New
    Zealand in their legislation, and perhaps still less fortunate in the
    administration of the laws passed for the betterment of the masses of
    their people. They have done little to convince the great majority that
    they are aware of the wrongs that have been done that majority in the
    supposed interest of the small class of the over rich. They have not
    provided opportunity for those who hitherto have had none, nor have they
    even provided a reasonable alternative for industrial warfare. Had they
    done these things in the past, or were they even to begin honestly to
    provide for them in the future, they might confidently expect that the
    reign of industrial warfare, which exasperates their people, and retards
    the prosperity of their nation, would be as easily and effectually
    suppressed as the experiment of the Syndicalists has just been in New
    Zealand.

    LABOR: "TRUE DEMAND" AND IMMIGRANT SUPPLY

    A RESTATEMENT OF THE ECONOMIC ASPECTS OF IMMIGRATION POLICY

    Recent historians and economists have been showing that it was anything
    but pure and unadulterated sense of brotherhood that prompted many of our
    forefathers' fine speeches about opening the doors of America to the
    down-trodden and oppressed of Europe. Emerson, fifty years ago, in his
    essay on _Fate_ noted the current exploitation of the immigrant: "The
    German and Irish millions, like the Negro, have a great deal of guano in
    their destiny. They are ferried over the Atlantic, and carted over
    America, to ditch and to drudge, to make corn cheap, and then to lie down
    prematurely to make a spot of green grass on the prairie." Indeed it would
    not be hard to show that there was always a real or potential social
    surplus back of our national hospitality to the alien.

    The process began long before our great nineteenth century era of
    industrial expansion. Colonial policies with regard to the immigrant
    varied according to latitude and longitude. Most of the New England
    colonies viewed the foreigner with distrust as a menace to Puritan
    theocracy. New York, Pennsylvania, and some of the Southern colonies were
    much more hospitable, for economic reasons. That this hospitality
    sometimes resembled that of the spider to the fly is evident from
    observations of contemporary writers. That it included whites as well as
    negroes in its ambiguous welcome is equally evident.

    John Woolman writes in his _Journal_ (1741-2): "In a few months after I
    came here my master bought several Scotchmen as servants, from on board a
    vessel, and brought them to Mount Holly to sell." Isaac Weld, traveling in
    the United States in the last decade of the eighteenth century, noted
    methods of securing aliens in the town of York, Pennsylvania: "The
    inhabitants of this town as well as those of Lancaster and the adjoining
    country consist principally of Dutch and German immigrants and their
    descendants. Great numbers of these people emigrate to America every year
    and the importation of them forms a very considerable branch of commerce.
    They are for the most part brought from the Hanse towns and Rotterdam. The
    vessels sail thither from America laden with different kinds of produce
    and the masters of them on arriving there entice as many of these people
    on board as they can persuade to leave their native country, without
    demanding any money for their passages. When the vessel arrives in America
    an advertisement is put into the paper mentioning the different kinds of
    people on board whether smiths, tailors, carpenters, laborers, or the like
    and the people that are in want of such men flock down to the vessel.
    These poor Germans are then sold to the highest bidder and the captain of
    the vessel or the ship holder puts the money into his pocket."

    These may be, it is true, extreme cases of the economic motive for
    immigration. But they are quite in line with eighteenth century
    Mercantilist economic philosophy. Josiah Tucker, for example, in his
    _Essay on Trade_, 1753, urges the encouragement of immigration from
    France, and cites the value of Huguenot refugees. "Great was the outcry
    against them at their first coming. Poor England would be ruined!
    Foreigners encouraged! And our own people starving! This was the popular
    cry of the times. But the looms in Spittle-Fields, and the shops on
    Ludgate-Hill have at last sufficiently taught us another lesson ... these
    _Hugonots_ have ... partly got, and partly saved, in the space of fifty
    years, a balance in our favour of, at least, fifty millions sterling....
    And as England and France are rivals to each other, and competitors in
    almost all branches of commerce, every single manufacturer so coming over,
    would be our gain, and a double loss to France."

    The obverse side of the case appears in British hindrances to the free
    emigration of artisans during the eighteenth and early nineteenth
    centuries. Laws forbade any British subject who had been employed in the
    manufacture of wool, cotton, iron, brass, steel, or any other metal, of
    clocks, watches, etc., or who might come under the general denomination of
    artificer or manufacturer, to leave his own country for the purpose of
    residing in a foreign country out of the dominion of His Britannic
    Majesty. Recall the difficulty early American manufacturers encountered in
    introducing new English improvements in cotton manufacture; a virtual
    embargo was laid upon the migration of either men or machinery. Recall,
    too, an expression of American resentment in our Declaration of
    Independence at this English attitude: "He has endeavored to prevent the
    population of these states; for that purpose, obstructing the laws for
    naturalization of foreigners, refusing to pass others to encourage
    migration hither, and raising the conditions of new appropriations of
    lands."

    On the whole, the economic motive seems to have been uppermost in the
    minds of both those who fostered and those who opposed foreign immigration
    into the United States, up to, say, 1870. Likewise in perhaps more than
    ninety-nine of every hundred cases the economic motive holds in the mind
    of the present day immigrant, or his protagonist. Escape from political
    tyranny or religious persecution, at least since the revolutionary period
    of 1848, has operated only as a secondary motive. The industrial impulse
    is all the more striking in the so-called "new immigration" from the
    Mediterranean and South-Eastern Europe. The temporary migrant laborer, the
    "bird of passage," roams about seeking his fortunes in much the same
    spirit that certain Middle Age Knights or Crusades camp followers sought
    theirs. This is in no way to his discredit. It is simply a fact that we
    are to reckon with when called upon to work out a satisfactory immigration
    policy. At least its recognition would eliminate a good deal of wordy
    sentimentality from discussions of the immigration problem.

    Professor Fairchild discovered that three things attract the Greek
    immigrant. First and foremost, financial opportunities. Second, corollary
    to the first, citizenship papers which will enable him to return to
    Turkey, there to carry on business under the greater protection which such
    citizenship confers. There is a hint here to the effect that mere
    naturalization does not mean assimilation and permanent acceptance of the
    status and responsibilities of American citizenship. Third, enjoyment of
    certain more or less factitious "comforts of civilization."

    But the Greeks are by no means untypical. The conclusion of the
    Immigration Commission as to the causes of the new immigration is that
    while "social conditions affect the situation in some countries, the
    present immigration from Europe to the United States is in the largest
    measure due to economic causes. It should be stated, however, that
    emigration from Europe is not now an absolute economic necessity, and as a
    rule those who emigrate to the United States are impelled by a desire for
    betterment rather than by the necessity of escaping intolerable
    conditions. This fact should largely modify the natural incentive to treat
    the immigration movement from the standpoint of sentiment, and permit its
    consideration primarily as an economic problem. In other words, the
    economic and social welfare of the United States should now ordinarily be
    the determining factor in the immigration policy of the Government."

    This delimitation of the immigration problem to its economic aspects led
    the Immigration Commission to recommend a somewhat restrictionist policy.
    That they were not without warrant in so delimiting it is evident from the
    utterances of such ardent opponents of restriction as Dr. Peter Roberts
    and Max J. Kohler. The latter, writing in the _American Economic Review_
    (March, 1912) said: "In fact, the immigrant laborer is indispensable to
    our economic progress today, and we can rely upon no one else to build our
    houses, railroads and subways, and mine our ores for us." Dr. Roberts'
    plea is almost identical.

    What a glaring misconception of the whole economic and social problem is
    here involved will appear if we add a clause or two to Mr. Kohler's
    sentence. He should have said: "We can rely upon no one else to build our
    houses, railroads and subways, and mine our ores for us _at $455 a year;
    for workers of native birth but of foreign fathers would cost us $566, and
    native born White Americans $666 a year_." (See Abstracts of Rep. of
    Immigr. Comm. vol. i., pp. 405-8.) These are the facts. This is the social
    situation as it should be stated if a candid discussion of the problem is
    sought.

    Now what are the economic arguments for restricting somewhat the tide of
    immigration? Several studies of standards of living among American
    workingmen within the past ten years have shown that a large proportion of
    American wage earners fall below a minimum efficiency standard. Studies of
    American wages indicate that only a little over ten per cent of American
    wage earners receive enough to maintain an average family in full social
    efficiency. The average daily wage for the year ranges from $1.50 to $2.
    One-half of all American wage earners get less than $600 a year;
    three-quarters less than $750; only one-tenth more than $1,000.

    Take in connection with these wage figures the statistics for
    unemployment. The proportion of idleness to work ranges from one-third in
    mining industries to one-fifth in other industries. In Massachusetts,
    1908, manufacturers were unemployed twelve per cent of the working time.
    Professor Streightoff estimated three years ago that the average annual
    loss in this country through unemployment is 1,000,000 years of working
    time. Perhaps one-tenth of working time might be taken as a very
    conservative general average loss. But the worst feature of the whole
    problem is that, in certain industries at least, the tendency to seasonal
    unemployment is increasing. Ex-Commissioner Neill in his report on the
    Lawrence strike said: "... it is a fact that the tendency in many lines of
    industry, including textiles, is to become more and more seasonal and to
    build to meet maximum demands and competitive trade conditions more
    effectively. This necessarily brings it about that a large number of
    employés are required for the industry during its period of maximum
    activity who are accordingly of necessity left idle during the period of
    slackness." (Senate Document 870, 62d Cong., 2d sess., 1912.)

    If we recall still further that the casual laborer, who suffers most from
    seasonal unemployment, is the chief stumbling block in the way to a
    solution of the problem of poverty; that he furnishes the human power in
    "sweated trades:" that immigrants form the majority of unskilled and
    sweated laborers; if we remember that there is not a shred of evidence
    (except the well-meant enthusiasm of the protagonists of the immigrant) to
    show that immigration has "forced-up" the American laborer and his
    standard of living, instead of displacing him downward; if we remember
    that probably 10,000,000 of our people are in poverty, and that though the
    immigrant may not seek charity in any larger proportions than the poor of
    native stock, yet he does contribute heavily to our burden of relief for
    dependents and defectives: we are justified in assuming that an analysis
    of the causes of poverty confirms the evidence from studies of wages and
    standards of living as to the depressing effect of the new immigration, in
    particular, upon working conditions for the American laborer.

    Consider, too, the question of "social surplus." Several American
    economists, among them Professors Hollander, Patten and Devine, agree that
    we are creating annually in the United States a substantial social
    surplus. But it is evident from the figures of wages and standards of
    living quoted above that the American laborer is not participating as he
    might expect to participate in this economic advantage. Three factors
    conspire against him. First, we have yet no adequate machinery for
    determining exactly what the surplus is, or how to distribute it
    equitably. Mr. Babson with his "composite statistical charts" has made a
    beginning in the mathematical determination of prosperity; but it is only
    a beginning. Second, organized labor is not yet sufficiently organized nor
    sufficiently self-conscious to perceive and demand its opportunity for a
    larger share. The significant point here is that recent immigration has
    hampered and hindered the development of labor organizations, and thus
    indirectly held back the normal tendency of wages to rise. Third,
    inadequate education, particularly economic and social education. The
    adult illiterate constitutes a tremendous educational problem. Over 35 per
    cent of the "new immigration" of 1913 was illiterate, and this new
    immigration included over two-thirds of the total. Ignorance prevents the
    laborer from demanding the very education that would give him a better
    place in the economic system; it hinders the play of intelligent
    self-interest; and it actually prevents effective labor-organization,
    which is one of the surest means of labor-education. Jenks and Lauck,
    after experience with the Immigration Commission, concluded that "the fact
    that recent immigrants are usually of non-English speaking races, and
    their high degree of illiteracy, have made their absorption by the labor
    organizations very slow and expensive. In many cases, too, the conscious
    policy of the employers of mixing the races in different departments and
    divisions of labor, in order, by a diversity of tongues, to prevent
    concerted action on the part of employés, has made unionization of the
    immigrant almost impossible."

    For these reasons, and others, we are driven to the conclusion that future
    policies of immigration must be based on sound principles of social
    welfare and social economy, and not upon the economic advantage of certain
    special industries. Whether we want the brawn of the immigrant must be
    determined by what it will contribute to the general social surplus, and
    not by what it adds to A's railroads or B's iron mines.

    We are told that the three classes of our population demanding
    unrestricted immigration are large employers of unskilled labor,
    transportation companies, and revolutionary anarchists. Since this is by
    definition an economic and not a philosophical question, we may neglect
    the third class. To the other two classes should be directed certain brief
    tests of economic good faith. Take at its face value their claim that
    European brawn by the ship-load is indispensable to American industry. It
    is becoming an accepted maxim that industry should bear its own charges,
    should pay its own way. American industry has long fought the
    contract-labor exclusion feature in current immigration law. Suppose we
    frankly admit that it is much better for the immigrant to come over here
    to a definite job than to wander about for weeks after he arrives, a prey
    to immigrant banks, fake employment agents, and other sharks. Suppose,
    accordingly, we repeal the laws against contract-labor. Let the employer
    contract for as many foreign laborers as he likes or says he needs. But
    make the contractor liable for support and deportation costs if the
    laborers become public charges. Also require him to assume the cost of
    unemployment insurance. Exact a bond for the faithful performance of these
    terms, guaranteed in somewhat the same way that National Banks are
    safeguarded. Immigration authorities now commonly require a bond from the
    relatives of admitted aliens who seem likely to become public charges, but
    who are allowed to enter with the benefit of the doubt. Customs and
    revenue rules admit dutiable goods in bond. Hence the principle of the
    bond is perfectly familiar, and its application to contract-immigrants
    would be in no sense an untried or dangerous experiment. It would
    establish no new precedent: for precedents, and successful ones, are
    already established, accepted and approved. It would be understood that
    all admissions of aliens can be only provisional, with no time limit on
    deportation. It would be understood further--and the plan would work
    automatically if the contractor were made such a deeply interested
    party--that intending immigrants must be rigidly inspected, that they be
    required to produce consular certificates of clean police record, freedom
    from chronic disease, insanity, etc.

    The result of such a scheme would probably cut away entirely
    contract-labor; for it would not longer pay. But this does not mean
    barring the gate to all foreign labor. As an aid to the employer and to
    our own native workingman, we must, sooner or later, and the sooner the
    better, establish a chain of labor bureaus throughout the Union. The
    system must be placed under Federal direction, largely because the
    Department of Labor would be charged, _ex officio_, with ascertaining the
    "true demand" for immigrant labor, and it could only accomplish this end
    effectively through such an employment clearing system. This true demand
    would, of course, be based not only upon mere numerical excess of calls
    for labor over demands for jobs, but would also take into account the
    nature of the work, working conditions, and above all the prevailing level
    of wages. According to this true demand the Department would adjust a
    sliding scale of admissions of immigrant laborers.

    Much might be said in favor of an absolute embargo upon all immigration
    until such a body as the Industrial Relations Commission has time to make
    an authoritative economic survey of the whole country, or until the
    Unemployment Research Commission recently called for by Miss Kellor could
    make the three years' study contemplated by her as the only way out of the
    unemployment morass. Twenty years ago men of the type of General Walker
    frankly urged that the immigration gates be closed for a flat period of
    ten years or so. But the sliding scale plan contemplates no such radical
    step. Indeed it is radical in no sense whatever. The proposed immigration
    act now before Congress (The Burnett Bill, H.R. 6060) paves the way for
    it, and provides a working principle, which apparently is accepted on all
    sides. Section 3 includes this clause: "That skilled labor, if otherwise
    admissible, may be imported if labor of like kind unemployed can not be
    found in this country, and the question of the necessity of importing such
    skilled labor in any particular instance may be determined by the
    Secretary of Labor...." A really workable test for immigration, superior
    by far to the literacy test or any other so far suggested, might easily be
    developed by simply enlarging the scope of this clause, making it include
    unskilled as well as skilled labor. No machinery other than that
    contemplated by the present act would be required.

    The immigration problem can never be satisfactorily handled until we fix
    upon some such means of determining just what the economic need is. There
    is no danger of hindering legitimate industrial expansion in times of
    sudden business prosperity: for the transportation companies may be safely
    trusted to supply in three or four weeks aliens enough to fill all the
    gaps in the industrial army. Neither would injustice be done to the
    immigrant himself. On the contrary, he would be assured of a job and
    respectful consideration when he arrived. The "dago" or the "bohunk" would
    acquire a new dignity and a more enviable status than he now occupies. The
    selective process thus involved would much improve the quality of the
    immigrant admitted, and would incidentally render assimilation of the
    foreigner all the easier.

    The precise details of selection, and the machinery, are mere matters of
    detail. But the consular service, as long ago suggested by Catlin,
    Schuyler and others, seems to offer the proper base of operations. We have
    already recommended charging consuls with viséing certificates from
    police, medical, and poor-relief authorities. We should further require
    that declarations of intention to migrate be published (somewhat as
    marriage banns are published) at local administrative centers
    (arrondissement, Bezirk, etc.) and at United States consular offices; the
    consular declaration should be obligatory; perhaps the other might be
    optional, though in all probability foreign governments would coöperate in
    demanding it. These validated declarations of intention should be filed in
    the consular offices. When notice comes from the United States Department
    of Labor that so many laborers will be admitted from such and such
    district, the declarations are to be taken up in the order of their
    filing, and the proper number of persons certified for admission. The
    apportionment of admissions from each country might be calculated on a
    basis of its population, also upon the nature of the employment offered,
    and upon the desirability of the alien himself, his general
    assimilability, his willingness to become naturalized, to adopt the
    English language and the American standard of living among efficient
    workers, etc.,--all as proved by past experience with his countrymen. This
    plan, in so far as it provides for a sliding scale of admissions, is in
    line with that proposed by Professor Gulick. He advocates making all
    nations eligible for admission and citizenship, but would admit them only
    in proportion as they can be readily assimilated. This would admit
    annually, say, five per cent of those already naturalized, with their
    American children. The principle here seems to be that we can assimilate
    from any land in, and only in, proportion to the number already
    assimilated from that land. But the difficulty of applying such a test
    lies in the complexity of the assimilative process. No measure yet exists
    for assimilation. Anthropologists are convinced that various strains in
    the populations, for example of France, or Great Britain, which have been
    dwelling together for centuries, are not by any means assimilated. Mere
    naturalization is not a sufficient test of assimilation; it is only the
    expression of a desire to be assimilated; and it may only be a device for
    the promotion of business success here or in foreign parts, as we have
    already indicated in the case of the Greeks. Hence in working out the
    basis of a sound immigration policy, it would seem more practicable to
    consider first the question of economic utilization rather than
    assimilation. This, of course, does not exclude from the Secretary of
    Labor's judgment the category of assimilability as one of the factors in
    determining the apportionment of admissions.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/the-unpopular-review-volume-ii-number-3/feed/ 0 1280
    The Unpopular Review, Number 19 https://blog.mabo.cc/the-unpopular-review-number-19/ https://blog.mabo.cc/the-unpopular-review-number-19/#respond Tue, 13 Oct 2026 21:22:56 +0000 https://blog.mabo.cc/the-unpopular-review-number-19/

    The Unpopular Review, Number 19

    Aproximadamente 75.338 palavras.

    Produced by Barbara Tozier, Bill Tozier and the Online
    Distributed Proofreading Team at http://www.pgdp.net

    The Unpopular Review

    SOME THINGS IN WHICH WE ARE TRYING TO DO OUR BIT

    In disarming Germany--and, after that's done, everybody else, except an
    international police.

    In securing to all nationalities the right to choose their own
    governments and affiliations.

    In making trade free.

    In securing the rights of both organized labor and the individual
    workman, which involve on the one hand recognition of the Trade Unions,
    and on the other, of the Open Shop.

    In cleaning up and bracing up literature and art.

    In modernizing and revivifying religion.

    Our humble efforts for these causes have so far been not only gratuitous
    but costly. Therefore we feel justified in suggesting to the reader who
    has not yet subscribed, the question whether out of the sums which he
    devotes to those great objects, a trifle might not be spent as hopefully
    as in any other way, in backing us up by subscription or advertisement.

    75 cents a number, $2.50 a year. Bound volumes $2. each, two a
    year. (Canadian $2.70, Foreign $2.85.) Cloth covers for
    volumes, 50 cents each. No one but the publishers is
    authorized to collect money for the Review. Persons
    subscribing through agents or dealers to whom they pay money,
    do so at their own risk.

    For the present, subscribers remitting direct to the
    publishers can have any back number or numbers additional to
    those subscribed for, except No. 9, for an additional 50 cents
    each (plus 5 cents a number for postage to Canada, 9 cents to
    Foreign countries), _provided the whole amount is paid direct
    to the publishers at the time of the subscription_. Number 9
    is out of print, and can be furnished only with complete sets,
    which are sold at the rate of 75 cents a number.

    Owing to the Post-office department spending many millions
    annually in carrying periodicals below cost, it has become so
    loaded with them as to be obliged to send them as freight.
    Therefore subscribers should not complain to the publishers of
    non-receipt of matter under from one to two weeks, according
    to distance. This subject is fully treated in No. 2 of THE
    UNPOPULAR REVIEW, and in the Casserole of No. 3.

    In order that the new writers may stand an equal chance with
    the old, and the old not unduly depend upon their reputations,
    the names of writers are not given until the number following
    the one in which their articles appear.

    HENRY HOLT AND COMPANY
    18 WEST 45th STREET
    NEW YORK CITY
    LONDON: WILLIAMS & NORGATE

    CONTENTS OF THE PRECEDING NUMBER (18, for April-June, 1918)

    WHY AMERICA LAGS, Alvin S. Johnson, Professor in Stanford
    University.
    ON GOING AFOOT, Charles S. Brooks.
    THE PROBLEM OF ALSACE-LORRAINE, C. D. Hazen, Professor in
    Columbia University.
    VISCOUNT MORLEY, Paul Elmer More, Advisory Editor of _The
    Nation_.
    THE ADVENTURE OF THE TRAINING CAMP, George R. MacMinn,
    Professor in University of California.
    HALF SOLES, Herbert Wilson Smith.
    PRICE FIXING BY GOVERNMENT, David McGregor Means.
    TURKEY UNDER GERMAN TUTELAGE, Rufus W. Lane.
    MACHINE AND MAN, Grant Showerman, Professor in University of
    Wisconsin.
    THE ATHLETIC HABIT OF MIND, Edward F. Hayward.
    ARBITERS OF FATE, Virginia Clippinger.
    FOOD CONSERVATION AND THE WOMAN, Mary Austin.
    SOME REFLECTIONS ON REVOLUTION, T. Lothrop Stoddard.
    THE JOB AND THE OUTSIDER, H. W. Boynton.
    DURCHALTEN! Vernon L. Kellogg, Professor in Stanford
    University.
    A NEW PSYCHIC SENSITIVE, The Editor.
    CORRESPONDENCE: "The Obscurity of Philosophers"--Our Tax
    Troubles Again.
    EN CASSEROLE: Concerning these Hasty War Marriages--Bergson
    and the Yellow Peril--A Problematic Personality--"Clause" and
    "Phrase."

    CONTENTS

    FOR JULY-SEPTEMBER, 1918

    NATURALIZATION IN THE SPOTLIGHT OF WAR 1
    WAR PROPHETS 19
    MY FRIEND THE JAY 33
    THE FLEMISH QUESTION 43
    IMMORTALITY IN LITERATURE 56
    CARLYLE AND KULTUR 66
    THE FREEDOM OF THE SEAS 79
    THE CONDITIONS OF TOLERANCE 94
    THE NEO-PARNASSIANS 106
    HUMANISM AND DEMOCRACY 114
    THE MODERN MEDICINE MAN 127
    "THE PUREST OF HUMAN PLEASURES" 140
    WAR FOR EVOLUTION'S SAKE 146
    JOHN FISKE 160
    PLEASE EXPLAIN THESE DREAMS 190
    CORRESPONDENCE 201
    More Freedom from Hereditary Bias
    EN CASSEROLE 202
    If We are Late--The Kindly and Modest German--What the Cat
    Thinks of the Dog--A Hunting-Ground of Ignorance--Maximum
    Price-Fixing in Ancient Rome--Darwin on His Own
    Discoveries--Reflections of an Old-Maid Aunt--An Obscure
    Source of Education--Heart-to-Heart Advertising--The Curse of
    Fall Elections--Larrovitch--Our Index

    The Unpopular Review

    NO. 19 JULY-SEPTEMBER VOL. X

    NATURALIZATION IN THE SPOTLIGHT OF WAR

    Amid the manifold uncertainties into which the war has plunged us, one
    fact stands out with increased definiteness--that in our midst, and even
    voting on our policies, of life or death,--we have had for many years
    large numbers of people who at best give only a divided allegiance to
    this country, and at worst are devoted and violent partisans of some
    foreign state. The evidence of this truth has been of the most
    diversified character, including the destruction of warehouses, docks,
    and munitions factories, the burning of immense quantities of food, the
    manufacture of ineffective torpedoes, the attempted blowing up of war
    ships, and the dissemination of disease germs among children, soldiers,
    and cattle. The uniform object of all these activities has been the
    decrease of the war efficiency of the United States. The indications
    seem conclusive that the perpetrators have been, not special German
    spies or agents sent over here after our entry into the war or in
    anticipation of it, but among the candidates for Mr. Gerard's five
    thousand lampposts--persons who have lived in our midst for long
    periods, and have been accepted as belonging to us.

    So suddenly overwhelming has been the demonstration since the war began,
    and particularly since the United States entered the war, that there is
    great danger that the impression will become established that the war
    created the situation, that the danger is a war danger, and that the
    problem will automatically solve itself when the war is over. Nothing
    could be more prejudicial to a correct understanding of the situation,
    and to a sound solution of the national problems which will confront us
    when the war is over. The war has not created the danger from
    alien-hearted members of the body politic, it has merely revealed it.
    The situation is the creation of our traditional policy toward
    foreigners, and the menace inherent in the situation existed, and was
    discerned by many close students of political affairs, long before the
    war was dreamed of. Although then the manifestations of this danger were
    less spectacular, the danger itself was no less persistent, pervasive,
    and insidious. When Carl Petersen is triumphantly inducted into
    municipal office, not because he is a Republican or a Democrat, not
    because he stands thus and so on important public questions, but because
    he is a Swede; when Patrick O'Donnell is made detective sergeant, not
    because he has the highest qualifications of all the men available, but
    because he belongs to the same Irish lodge as the chief of police; when
    Salvini, and Goldberg, and Trcka receive political preferment or
    judicial favor because of the race from which they spring or the nation
    from which they come, the essence of the peril is exactly the same as
    when Hans Ahlberg tries to sink an American merchantman because its
    cargo of wheat is destined for England instead of Germany.

    The peril in question is the peril of having in a democracy large groups
    of voters actuated by racial and national affiliations other than those
    of the country in which they live: in other words, large elements of
    unassimilated foreigners. The assertion of this danger does not
    necessarily carry the implication of any inferiority, mental, physical,
    or moral, on the part of the foreigners. Difference without inferiority
    is dangerous, difference coupled with inferiority is definitely
    injurious. There is no need to reiterate the manifold evils which have
    already developed, and which threaten to develop, from immigration of
    the poor quality which our selective tests have not sufficed to prevent.
    Undoubtedly the physical and mental average of our people, possibly also
    the moral average, has already been definitely reduced, and the progress
    of the working classes toward a reasonably high standard of living has
    been checked, but the point which needs emphasis here is that difference
    in itself is dangerous. The immigrant who is still a foreigner in
    sympathy and character exerts a prejudicial influence upon the life of
    the nation at every point of contact. It is impossible for him to
    function as a normal unit in the social complex. If by naturalization he
    acquires the right to participate in political affairs, the opportunity
    for injury is multiplied. He cannot possibly approach public questions
    as if his allegiance were wholly with the country of his residence.
    These facts are particularly illustrated with us by the very large
    element known as "birds of passage." The only way these evils can be
    overcome is through genuine assimilation.

    Assimilation is a spiritual metamorphosis. It manifests itself in many
    changes of dress, of language, of manners, and of conduct. But these
    outward semblances are not assimilation. An alien is thoroughly
    assimilated into a new society only when he becomes completely imbued
    with its spiritual heritage. He must cease to think and feel and imagine
    in ways determined by his old social environment, and must respond to
    the stimuli of social contact in all ways exactly as if from the very
    beginning he had developed under the influence of his adopted society.
    And this involves, of course, the entire abandonment of any sympathy,
    affection, or loyalty different from that which might be felt by any
    native of his new home for the country of his origin or the people of
    that country. Complete assimilation so defined may seem impossible to
    the adult immigrant. This is almost universally the truth. The spiritual
    impress of the environment of one's infancy, childhood, and youth, can
    seldom be eradicated during the later years of life. Realizing this,
    those who hate to admit that our immigrants are not being assimilated,
    hasten to modify the definition. But this does not help the case,
    because it does not alter the situation.

    In this respect, the war has already rendered a distinct service to this
    country. No longer can we blind ourselves to the fact that national
    unity does not exist. Professor William Graham Sumner used often to
    remark that the United States had no just claim to the name of nation,
    because of the presence of the negroes within its borders. Whether that
    particular definition of "nation" is adopted or not, there can be no
    doubt that real national homogeneity is wholly lacking, and that the
    negro is by no means the only discordant element. In fact, in many ways
    the immigration problem is more imminent and menacing than the negro
    problem: for the negro problem is in a sense static, since it is not
    aggravated by continuous accessions from without. We know what the negro
    problem is, and can state it in terms which will be relatively
    permanent. But the immigration problem presents constantly changing
    aspects, not only because of its growing numerical proportions, but
    because of the diversity of its elements, and the uncertainty as to its
    future developments.

    One of the striking manifestations of this new recognition of our
    dangerous situation is the change of front of those who are opposed to
    the restriction of immigration. The stock answer to the warnings of the
    restrictionists used to be the assertion that assimilation was taking
    place with perfectly satisfactory rapidity and completeness. America was
    the great "melting-pot" of the nations, out of which was to flow--was,
    in fact, actually flowing--a new and better type of man, purged of all
    slag and dross. As conclusive proofs of this claim, were advanced all
    those superficial adaptations to new surroundings which the immigrant
    and his children make with so much display and gusto. The assimilating
    power of the American People was asserted to be unlimited, and if there
    were any hitches in the process, they could all be remedied by
    distribution. How suddenly has this elaborate erection of analogies,
    metaphors, and pseudo-arguments been shown up for the flimsy camouflage
    that it really was! Miss Grace Abbott, the avowed champion of the
    immigrant, is forced to admit that "unity of religion, unity of race,
    unity of ideals, do not exist in the United States. We are many
    nationalities scattered across a continent." Miss Frances Kellor writes
    a book on _Straight America_, in which she confesses the failure of
    assimilation in the past, and turns to universal military service as a
    last resort. Mrs. Mary Antin remains discreetly silent, and Mr. Isaac A.
    Hourwich is less in the public eye than formerly.

    * * * * *

    But even yet the opponents of restriction are not willing to submit to
    the logic of the situation, and instead of admitting the present need of
    true restriction, come forward with a new substitute. This substitute
    goes by the general name of "Americanization," and is urged upon us as
    the appropriate and adequate remedy for the ills which none can longer
    deny. The essence of this movement is that those who embody the true
    American ideas and ideals--a group seldom named or definitely described,
    but usually vaguely referred to as "we"--should bend all their energies
    toward the assimilation of our foreign population, and should seek by
    artificial and purposive expedients to accomplish that cultural
    transmutation for which the natural and unconscious relationships of the
    immigrant have proved wholly inadequate. And it must be freely granted
    that many of the specific proposals of the "Americanizers" are
    intrinsically meritorious and worthy of adoption. When it is suggested
    that our foreign populations ought to be better housed, fed, clothed,
    educated and amused, we all rise in assent--provided he will do his
    share toward it; yet in self-defence we must do more than ours. When we
    are urged to assist the immigrant to learn the English language and
    familiarize himself with the political history and government of this
    nation, our common sense gives ready response. The gross absurdity of
    the movement lies in the assumption that any or all of these things,
    good as they are, constitute assimilation, or will, in the natural
    course of their accomplishment, produce assimilation. Who will undertake
    to show that those persons of foreign birth who, in the last three and a
    half years, have most flagrantly violated their obligations to the
    country of their adoption, are on the whole less well educated, less
    familiar with the English language, less prosperous, or even less versed
    in American institutions, than those who have remained loyal at heart,
    or at least in conduct? By all means let us have as small a proportion
    of our people as possible who cannot read and write, who do not
    understand the English language, who treat their women according to the
    code of mediaeval semi-barbarism, and who are content with living
    conditions something lower than what we consider proper for domestic
    animals. But let us not imagine that those who have freed themselves
    from these anomalies are therefore true Americans.

    * * * * *

    However, the crowning insult offered to the intelligence of the American
    people by the Americanization movement is the soberly uttered and
    persistently reiterated proposition that the best way to cure the evils
    of a heterogeneous population is to naturalize the foreigners! In the
    voluminous literature issued by the group of organizations directly
    connected with this movement, the three injunctions to the foreigner
    which appear with the greatest frequency and emphasis are: "Attend night
    school," "Learn the English language," "Become an American citizen." As
    already stated, no fault can be found with the first two admonitions in
    themselves. But the third calls for close scrutiny, particularly as it
    involves a fundamental question which is sure to rise to prominence when
    the war is over. What benefits can be expected from our hasty
    naturalization of aliens? What is the effect upon the aliens and upon
    the country, of this urgent invitation to become citizens? Ought it to
    be made easier or harder to acquire citizenship?

    The first step in the answer to the foregoing questions is the
    examination of the real meaning of naturalization, and the process by
    which it is achieved in the United States. Naturalization is the act of
    conferring citizenship by a certain state upon a certain individual who
    hitherto has been a citizen or subject of another state. Citizenship
    implies rights and privileges, allegiance and obligations. The only
    difference that may be looked for in an individual after naturalization
    is that he now enjoys such rights and privileges, and owes such duties
    and obligations as appertain to State B instead of State A. The act of
    naturalization is not a developmental experience or process, but merely
    the registry of a change of status. Any transformations in the character
    of the individual which are regarded as essential to fitness for
    citizenship in State B should have taken place before naturalization.
    The act of naturalization will not produce them, nor is there adequate
    ground for assuming that they will generally follow that act. The only
    question which concerns the naturalizing official is whether the
    candidate is already affiliated at heart with the new country instead of
    the old, and the tests imposed upon the candidate are theoretically
    designed to determine or guarantee that affiliation. If, therefore, the
    foreigner was in any degree dangerous to his adopted country while an
    alien, there is no reason to suppose that he will be materially less so
    as a naturalized citizen. On the contrary, he is in a position to do
    much greater harm, because of the new powers and opportunities which
    naturalization confers, and because of the new confidence and trust
    which he enjoys through his citizenship.

    The harm thus done by naturalized but unassimilated citizens may be
    malicious and intentional or incidental. Many of the notorious election
    scandals of the past have been made possible by large numbers of
    foreigners who, having sought citizenship for narrowly selfish reasons,
    have used it in unscrupulous ways. It is true that they have frequently
    been abetted by native-born politicians; but the foreigners furnished
    the material. The injury done involuntarily, however, by
    well-intentioned voters who simply are not Americans, is even more
    serious because more extensive and more insidious. These are the men who
    have taken the oath of allegiance in all sincerity, supposing themselves
    to be as much in tune with the spirit of American life as the occasion
    called for. They have lived up to their lights as consistently, perhaps,
    as the majority of native-born voters of the same class. But their
    participation in public affairs has constantly been colored by racial or
    national affiliations, by a foreign outlook on life, and by incapacity
    to appreciate the true genius of the American nation. Their influence
    has therefore been to neutralize or thwart the efforts of conscientious
    intelligent Americans to grapple with national problems. An interesting
    case in point is the naturalized German referred to in "A Family Letter"
    in the December _Atlantic Monthly_, who refused to buy an inch of land
    in this country, in order that he might be free at any time to return to
    Germany. It has taken the emergency of a war to reveal to many
    naturalized citizens how mistaken they were (this at least is the most
    charitable interpretation) when they supposed that the old allegiance
    had been thoroughly subordinated.

    It is a most extraordinary inversion of logic, this mental process by
    which people persuade themselves that rushing our aliens through the
    naturalization courts will better our national situation. The line of
    argument seems to be something like this: A foreign resident of the
    United States who desires to participate fully in the life of the
    nation, and who is sincerely devoted to the best interests of the
    country, will wish to become a citizen; therefore, every naturalized
    citizen desires to participate fully in the life of the nation and is
    sincerely devoted to its best interests. Or perhaps a slightly less
    fantastic process of cerebration might be this: Naturalization is
    conferred upon foreigners who have fitted themselves to be received into
    citizenship; therefore, to accelerate the process of naturalization is
    to reduce the number of foreigners unfitted for citizenship.

    If our naturalization laws were so strict, and the courts which
    administer them so scrupulous, that no alien could acquire citizenship
    except upon a convincing demonstration of his assimilation, it would do
    less positive harm to urge aliens to become citizens, because they would
    know, or would in time learn, that to do so they must bring themselves
    into complete harmony with the spirit of the nation. It is therefore
    essential to examine the prescribed qualifications for naturalization,
    and see exactly what citizenship papers stand for.

    * * * * *

    The requirements are simply stated. The candidate must be a free white
    person, or a person of African nativity or African descent. He must be
    twenty-one years of age. He must have resided continuously five years in
    the United States, and one year in the State in which he makes
    application. He must have had his "first paper" at least two years, but
    not more than seven years. He must be of good moral character, must be
    attached to the principles of the Constitution of the United States, and
    must be able to speak English (unless registered under the Homestead
    Laws) and to sign his name. He must not be an anarchist or a polygamist.
    He must renounce any hereditary title or order of nobility, and all
    allegiance and fidelity to any foreign potentate, prince, city, or state
    of which he is a subject. He must affirm his intention to reside
    permanently in the United States, and must declare on oath that he will
    "support and defend the Constitution and laws of the United States
    against all enemies, foreign and domestic, and bear true faith and
    allegiance to the same." He must have as witnesses two citizens of the
    United States who testify as to his residence in the United States, his
    moral character, his attachment to the Constitution, and his general
    fitness (in their opinion) to be admitted to citizenship.

    Now, assuming for the time being that the court officials apply the law
    with the utmost possible rigor, what is there in the foregoing list of
    requirements that guarantees that the newly made citizen is free from
    any lingering attachment to any other country, and ready to enter
    single-heartedly into the life of the nation, ready to share its burdens
    and the responsibility of grappling with its problems, in a way at all
    comparable to the native-born citizen?

    The qualifications in question fall into two groups: first, those which
    are matters of demonstrable fact, and second those which are mere
    asseverations of the candidate himself, or of his witnesses. Most
    important in the first category is the period of residence. With the aid
    of the records of the immigration bureau this fact can be definitely
    established. But what of it? What does a residence of five years mean as
    to assimilation? Under modern conditions almost nothing. This provision
    was written into the law over a century ago, after heated debate, and
    has never been changed, though in the middle of the nineteenth century
    it was subjected to vigorous attacks by powerful parties who wished the
    period raised to twenty-one years. In a simpler organization of society,
    there was some meaning in the five-year requirement. When communities
    were small, when foreigners were few, when the United States still
    preserved some of the character of mediaeval society, of which it has
    been said, "the essence ... was that, in every manor, every one knew
    everything about his neighbor," it was scarcely possible for an alien to
    reside five years in the country without becoming well known to a number
    of native citizens in his community, and establishing many points of
    contact with Americanizing influences. But in twentieth century America
    conditions are completely reversed. It is not only possible, but in
    innumerable cases the fact, that an alien may live, not only five nor
    twenty-one, but forty or fifty years in the midst of an American
    community without experiencing more than the most infinitesimal molding
    from a definitely American environment. In fact, the majority of recent
    immigrants do not really live in America at all, in anything more than a
    strictly geographical sense, but in communities almost as foreign as
    those from which they came. The mere physical fact of five years
    residence of itself signifies absolutely nothing as to the fitness of
    the alien to share in controlling the destiny of the nation. Let us
    therefore examine the other requirements in this group.

    The candidate must be twenty-one years of age. This is reasonable and
    desirable, but tells us nothing of the alien's fitness for citizenship.
    The period of at least two years intervening between the issue of the
    first and second papers was presumably designed to give opportunity for
    investigation of the candidate's fitness, but rarely serves that purpose
    now. There remain, then, three positive requirements of fact--race, and
    ability to speak English and to sign one's name. The general question of
    the greater desirability of one race over another, as material for
    American citizenship, is too involved to be adequately treated in this
    connection; clearly there is nothing here to indicate the fitness of the
    individual. This leaves just two tests of real assimilation, viz.,
    ability to speak English and to sign one's name. These are assuredly
    among the minimum requirements for citizenship, but they do not go very
    far.

    Turning then to the qualifications which rest upon the statements of the
    candidate and his witnesses, we find that he must be of good moral
    character, and not a polygamist nor an anarchist. Assuming that the
    truth is told, these requisites are beyond objection, but what do they
    tell us of the fitness of the alien for American citizenship? To
    renounce hereditary titles is a proper enough requirement, but one that
    throws no light upon the candidacy of the majority of modern immigrants.
    The statement of intention of permanent residence in this country is
    meant as a guarantee of the good purposes of the alien in becoming a
    citizen. But naturally this will be treated most lightly by those who
    need it most, and it is a question whether a foreigner whose motives are
    questionable is any more desirable in the country than out of it.
    Anyway, the destination of good intentions is proverbial. Finally, then,
    the alien must renounce all foreign allegiance and fidelity, and swear
    to his attachment to the principles of the Constitution of this country,
    and engage to support and defend it and the laws against all enemies.

    Remembering that, whatever may have been the efficacy of the provision
    about witnesses in the early stages of our history, it has degenerated
    into a sorry farce in modern times, when professional witnesses hang
    about the courts, ready to swear to anything for anybody, what does the
    whole naturalization procedure, as stipulated by law, amount to?
    Practically to nothing more than the statement by the alien himself that
    he wishes to transfer his allegiance from a foreign state to this, and
    the swearing of fidelity. We virtually offer citizenship freely to any
    alien who can meet certain arbitrary requirements as to residence, race,
    etc., and is willing to take the oath of allegiance. The one tangible
    thing is the oath, and the unreliability of the oath as a guarantee of
    undivided allegiance has been demonstrated over and over again in past
    decades, and most emphatically by the traitorous behavior of some of our
    naturalized citizens since 1914.

    In practice, officials may or may not add to the requirements of the law
    a brief examination designed to reveal the candidate's knowledge of the
    workings of the federal and state governments. But even at best, these
    questions and their appropriate answers occupy only half a dozen pages
    or so in a convenient little textbook, which assures the alien that if
    he "thoroughly familiarizes himself with the meaning of the questions
    and with the answers thereto, he will be sufficiently qualified to be
    admitted to citizenship," even though the order in which the questions
    are asked should be varied a little. To cram up on this examination
    could hardly occupy an intelligent high school boy a couple of hours.

    Since we thus offer citizenship almost for the asking to any white or
    African alien who has resided here five years, it follows that the
    issuance of naturalization papers does not guarantee any degree of
    assimilation, and to urge aliens to become naturalized is in no sense
    equivalent to urging them to fit themselves for the responsibilities of
    citizenship. There is accordingly absolutely nothing to be said in
    defense of the notion that urging naturalization upon our aliens will
    improve our domestic situation.

    * * * * *

    But what of the opposite side of the case? Are there any positive
    objections to the propaganda in question? The answer involves an
    analysis of the probable effects upon the alien of such vigorous
    encouragement, and the probable effects upon the United States of a
    large increase of naturalized citizens. The latter problem practically
    resolves itself into the query whether an unassimilated foreigner is
    less dangerous as citizen than as an alien. This has already been
    answered. Because of the added power, opportunity, and protection which
    the naturalized citizen enjoys, and because of the greater demands he
    may make upon the government, he is in a position to do much more harm,
    maliciously or otherwise, as a citizen than as an alien. It is true that
    federal naturalization does not give him the right to vote. The suffrage
    is a matter of states' rights. Most states require federal
    naturalization; some require additional qualifications, such as
    literacy, while about fifteen allow even unnaturalized aliens to vote.

    In the absence of guarantees to the contrary, it is quite possible, not
    only that the alien may not be fitted for citizenship, but that he may
    desire citizenship for unworthy or ulterior purposes. Until stopped by a
    recent law, it was a common practice for subjects of backward or
    despotic foreign countries to come to the United States, remain five
    years and take out their citizenship papers, with no intention of even
    remaining longer, but with the definite purpose of returning to their
    native land and there carrying on their various businesses in the
    enjoyment of the greater facilities and protection given by the American
    flag.

    Another common motive is to qualify for a better municipal or state job.
    Among the documents issued by the Americanizing agencies is a poster,
    bordered in red, white, and blue, and illustrated by a representation of
    Uncle Sam, his right hand clasping that of a sturdy immigrant, while his
    left points invitingly to the judge who is issuing naturalization
    papers. After the customary plea to become a citizen, the legend
    continues: "It means a better opportunity and a better home in America.
    It means a better job. It means a better chance for your children. It
    means a better America." (Why not add, "It means a chance to turn a few
    honest dollars on election day?") If these statements were true, the
    case would be bad enough, as, with the exception of the last, they
    appeal to a decidedly low motive for seeking citizenship. But they are
    not true. The newly made citizen in time finds out that they are not
    true, and then he feels cheated. When the better home and better job
    fail to materialize, any budding sense of obligation to his new country
    receives a sad shock.

    Urging citizenship upon the alien must inevitably produce an attitude of
    mind exactly the opposite from that which would make him a useful
    citizen. That which comes easily is lightly regarded, and that which is
    presented in such a way that the taking of it appears a favor, is not
    looked upon with great reverence or respect. In this respect much of the
    literature of the Americanization movement is most pernicious. Moreover
    the emphasis is all on the personal advantages of citizenship, not at
    all on its duties or responsibilities.

    In this particular our forefathers were much wiser than we. They
    recognized that American citizenship was a thing of great value, to be
    regarded as a boon, procurable only by earnest endeavor and true merit.
    They could not have comprehended how the liberties for which the
    Revolutionary heroes fought and bled could ever be so degraded as to be
    hawked about the market place. We would do well to follow their example.
    We esteem the United States most highly of all nations. We believe that
    it owes a peculiar debt to posterity, that those entrusted with its
    career should be imbued with the most profound respect for it, the
    deepest sense of their responsibility to it, and the most thorough
    equipment for the adequate performance of their duties with respect to
    it. To participate in the control of the destiny of this great democracy
    is an undertaking of the gravest sort; and five years residence and the
    other requirements of the naturalization law are no more a fit
    preparation for it than five years of service in the office of a
    corporation and familiarity with the office routine fit the office boy
    to become a director.

    Any propaganda directed toward our aliens should therefore take the form
    of urging, even to the point of insistence, that they _fit themselves_
    for citizenship. This will make them more useful and less troublesome
    residents, whether they are eventually naturalized or not. But
    citizenship itself should be held aloft, portrayed to them as a
    priceless boon, to be won only as a reward of long and patient effort,
    and a complete demonstration of their fitness. If this results in
    discouraging some foreigners from coming to this country, no harm will
    be done. If it results in increasing the proportion of residents who do
    not share in the government, and if this is in itself an evil, the
    remedy is to be applied at the ports of entry, and not in the
    naturalization courts.

    It is emphatically true that changes in our naturalization procedure are
    needed. But they should be in the direction of greater strictness, not
    of greater laxity. It is not the purpose of this paper to discuss in
    detail what these changes should be, but to emphasize the necessity that
    in general the requirements should be more inclusive, more positive,
    more significant of the assimilation and fitness of the candidate, more
    determinative of his good intentions in presenting his petition. One
    change that is certainly called for is the modification of state laws,
    by federal coercion if necessary, so as to make it impossible for aliens
    to vote. As social organization becomes more complex, the influence of
    government upon the life of the individual becomes more extensive, more
    intimate, and more vital; and as the sphere of government expands, the
    responsibilities of the electorate become heavier and more intricate.
    When peace is restored, and the period of reconstruction commences, the
    demands upon the intelligence, fidelity, and conscience of the voter
    will be vastly greater than ever before in the world's history. It is
    essential to the maintenance of democracy and the progress of humanity
    that the United States face this critical period with the most efficient
    and harmonious electorate possible.

    Does emphasis upon national homogeneity and solidarity seem too
    reactionary in this crisis of the world's history? Does it appear that
    laying stress on the differentiation of nationalities within our borders
    will prevent the United States from playing its appropriate part in the
    coming period of reconstruction, which, we are told, must involve
    recognition of the principle of internationality? A moment's thought
    will make it clear that this position is a mistaken one when the war is
    over. Nations will still exist, nor will they pass out of existence with
    the progress of any revolutionary international adjustments that may be
    made. Whatever action is taken in the direction of a world federation
    must be made by self-conscious units, and must rest upon the basis of
    well-knit nations. The recent unusually sound and suggestive piece of
    sociological thinking, _Community_, by Mr. R. M. Maciver, contains a
    most timely chapter on "Co-ordination of Community." In the course of
    his study of the way the principle of association and common action is
    extended, the author observes:

    Whether the ideal of nationality grows stronger or weaker in
    the future, the fact of nationality ... will always remain....
    Understanding the service and limits of nationality, we are
    now in a position to consider how nations both are and can be
    co-ordinated within the wider community which they build. Such
    co-ordination can be directly achieved only through the State,
    which is the primary association corresponding to the
    nation.... It is true that the limits of nations and States
    are still far from being coincident, but the great historical
    movements have been leading towards that ideal. In any case it
    must be the co-operation of States, whether they do or do not
    coincide with nations, which will bring order into the still
    existing chaos of the nations.

    In the period following the war, the necessity will be greater than ever
    before that the government of the United States shall be able to deal
    with intricate and far reaching problems with intelligence, unity,
    harmony, and force. This can be done only through an electorate that is
    intelligent, homogeneous, sympathetic, and free from divisions into
    antagonistic or incongruous groups.

    An extreme but significant illustration of this principle is furnished
    by the present situation in Russia. If a general truce were declared
    tomorrow, and the nations sought to get together to discuss a permanent
    basis of settlement, one of the greatest obstacles in the way of success
    would be Russia, simply for the reason that at present there is no
    Russia in the sense that a nation must exist to participate in such a
    council as that supposed. There is no danger that the United States will
    fall into any such state of disruption as Russia. But there is a
    distinct danger that it may suffer from a lesser degree of the same
    malady, the existence of discordant elements in the body politic, and
    consequent inability to exert her maximum force in attacking the
    problems of reconstruction.

    The period following the war will be a time for new things. Easier than
    ever before will it be to shake off the trammels of tradition and
    precedent, and inaugurate approved though novel political policies.
    Foremost among the matters which the United States will be called upon
    to see to will be the reconsideration of our entire attitude toward
    aliens, and their naturalization. The time to prepare for that
    reconsideration is now.

    WAR PROPHETS

    The war is generating prophets as the Nile generated frogs under the
    mandate of Moses, and there is a similarity in the speech of both
    products. The prophets are too cautious to risk their reputation in
    predicting the events of the war; their forecasts relate to the sort of
    a world we shall find ourselves in after peace returns. But even this
    measure of prediction is a by-product of the soothsayers who, whether
    their lips have been touched with a coal from off the altar, or not,
    certainly wield the pen of the ready writer. The main industry of the
    busy prophets is to expound to us the meaning of the war, and to
    disclose to us those causes of the war which we should never have
    discovered for ourselves.

    The ordinary uninspired man feels when he has read the diplomatic
    correspondence of a couple of weeks at the end of July and the beginning
    of August, 1914, that he knows fairly well what were the immediate
    causes of the war, and where the responsibility lies. If he carries his
    reading back as far as the annexation of Bosnia in 1908, he is satisfied
    that he has a pretty comprehensive view of the forces that precipitated
    the war. And if he has read pretty abundant selections from the
    Pan-German literature and the panegyrics on war--such a literature as no
    branch of the human race, Christian or pagan, ever produced before--he
    thinks he understands how it was possible to plunge the German nation
    into this attack on the world.

    But all this is merely a matter of reading and reflection. Any one can
    reach such conclusions. The prophet must reach some different conclusion
    in order to sustain his claim to inspiration:

    If this young man expresses himself in terms too deep for me,
    Why, what a very singularly deep young man this deep young man must be.

    The prophet has got to attribute the war to causes that would not have
    occurred to the common mortal, and see in it meanings that ordinary eyes
    cannot trace, or abdicate his tripod.

    It is equally unreasonable and equally immoral to say that the war
    proves that Christianity is a failure, and to say that it proves
    Christianity has never been tried. Because if either of these hypotheses
    be correct, one set of belligerents is as deep in the mud as the other
    is in the mire, and there is no personal culpability for this war, and
    no national culpability either. We are all guilty of not being
    Christians, or all unfortunate in having grown up in ignorance of
    revelation, and beyond that there is no blame for the war.

    If this war is not the result of certain perfectly well known
    individuals using their own nations for an attack on others, but is the
    result of impersonal enmity between Teuton and Slav, then no person or
    persons are responsible for the war, there is no more blame on one side
    than there is on the other, and the moral element is as lacking as it is
    in an encounter between the inhabitants of the jungle. It is a curious
    thing that the prophet assumes the role of a moral censor, and devotes
    much the greater part of his energies to confusing the moral issues, to
    obliterating moral distinctions, and to blunting the ethical sense.

    To condemn all war, which is a congenial theme for a moralist, is rank
    immorality; for it puts the nation that attacks, and the nation that
    repels the invader, in the same category, and refuses to make any
    distinction between the burglar, the householder who resists him, and
    the policeman who overpowers him and drags him away to jail.

    The prophet readily drops his eye on armies, and at once announces that
    it is their existence that accounts for the war. If there were no armies
    there would possibly be no wars, but we have shown more than once that
    armies can be pretty rapidly extemporized. Besides, this, too, confuses
    the moral issues. All nations have armies, and if America and England
    had relatively small armies before this war, they had the largest navy
    in the world and the navy which ranked second or third. The highwayman
    carries a pistol, and so does the paymaster who is obliged to transport
    a treasure chest. If the possession of a revolver was the cause of the
    homicide that occurred, the guilt lies equally on the souls of both.

    We are told that no truth is more certain than that "if you create a
    vast fighting machine it will sooner or later compel you to fight,
    whether you want to fight or not"--which is about as dubious a truth as
    was ever paraded as an axiom--that "these vast machines, whether armies
    or engines of war, are made to be used," and that "the military machine
    will overpower the minds which have called it into being." Then their
    responsibility is not for the ensuing war, but for carelessness in
    leaving a war weapon around. But if these vast military machines were
    made to be used, then why complicate the question of responsibility by
    representing the machine as overpowering its careless but really
    peaceful creator, and compelling him to fight whether he wants to fight
    or not?

    If the Kaiser and the Crown Prince and the General Staff and the
    military caste and the Pan-German element created the army to use
    against other nations, in accordance with Bernhardi's alternative of
    "world domination or decline," and if all the professors and preachers
    and pamphleteers had taught the people that war was a high, holy, and
    beautiful thing, and--more particularly--that Germany could beat any
    other nation in a few weeks, and the armies would return loaded down
    with spoils and indemnities and title deeds to new provinces, and that
    "our good old German God" had specially deputized the German nation to
    overpower all the rest of the world, make German the universal tongue,
    and the primitive moral code of Germany the ethical law of the world,
    then we know precisely who is guilty of this war. But if the German army
    compelled the German Government to back Austria in an attack on Servia,
    and on its own account to invade Russia, Belgium and France, we are very
    much at sea about the place where the moral burden is to be laid.

    * * * * *

    The prophet is particularly prone to find the causes of the war in a
    material civilization, in our existing industrial system, and especially
    in greed. The prophet and the political orator are equally stern in
    their denunciation of greed. At a time when prophets were so accustomed
    to physical exercise that they could run ahead of Ahab's chariot, and in
    the absence of normal sources of supply, were fed by the ravens, their
    indignation at greed, their contempt for commerce, and their superiority
    to a material civilization, was free from incongruity. The modern
    prophet does not live on locusts and wild honey, nor is his wardrobe
    limited to a belt of camel's hair. His uncompromising denunciation of
    his age is somewhat impaired by the obvious fact that he has "some of
    the pork."

    The deliverances of the prophet on this class of themes are rather
    tiresome in their iteration, and distinctly irritating in their oblivion
    to history. There is no civilization that does not rest upon the
    possession and acquisition of property; there is no clime or time in
    which men have not worked for their living, and sought the means of
    buying the things which their tastes, coarse or refined, craved, in
    which there have not been rich and poor, and in which it has not been
    much pleasanter to be the former than the latter. The earliest social
    satirist, like the latest, berated the accursed greed for gold, and
    castigated his contemporaries for their love of luxury and their eager
    pursuit of money. It would seem as if the prophet might recognize that
    it is a very old sermon he is preaching, and familiarize himself with
    the extraordinary age of those evils of his own day which he feels it
    his mission to chastise.

    What distinguishes this age from others, and our own country from others
    is that here and now wealth is acquired more easily and more rapidly
    than at other times and places. This being the very obvious fact, it
    shakes our confidence in the whole fraternity of prophets that they
    should, one and all, attribute the larger fortunes made here and now to
    the greater love of money, or its more assiduous pursuit. The rich man
    is more successful in amassing wealth than the poor man, but he is not
    more mercenary. Two men try equally hard to get rich; one succeeds, and
    the other fails; the man who failed is quite likely to be more eager for
    money than the man who succeeded.

    The industrial system never meets the approval of the prophet. An
    occasional prediction is that the war will destroy our deplorable
    economic life, in which every man is trying to get as high wages or as
    large a salary or as ample profits as possible, and will usher in the
    golden age, in which such base considerations as pecuniary compensation
    will have a very secondary place in every man's mind. Before this war
    came, the most eminent educator in America assured the workingman that
    he ought to work for the pleasure of it, and not for the contents of his
    Saturday night envelope. Such admonitions have occurred, in one form or
    another, in the literature of the sages, for centuries and millenniums.
    But it was never evolved by a man who was digging postholes, and a noble
    ambition to mine the very best coal cannot carry a miner far when he is
    obliged to cut such coal as there is in front of him.

    It is barely possible that by devoting some weeks to the task, a man
    could produce a pair of shoes notably superior to the ordinary run of
    shoes, and his professional pride as a devout follower of St. Crispin
    might take keen delight in the work of his hands; in the fact that he
    had made the very finest pair of shoes in the world. But, after all, he
    needs food, and possibly he is obliged to pay rent, and he ought to have
    a wife to make comfortable, and children to send to school in
    presentable form: so something besides pride in his work is necessary.
    If he is to be adequately compensated for his labor on that pair of
    shoes, their price will be such that only the rich--if the rich are to
    be permitted to survive--can buy them; and if such shoemakers prevail,
    the greater part of mankind will go barefoot. For does not the prophet
    who has poured out the phials of his wrath upon an economic system that
    makes quantity and cheapness, instead of real excellence, its ideals,
    recognize that the purpose of quantity is to supply the wants of a
    greater number of human beings, and the purpose of cheapness is to
    enable human beings to supply more of their needs? For certainly if the
    shoes which are the very best shoes in the whole world, and whose
    excellence affords the keenest satisfaction to the soul of the
    shoemaker, cost $50, then it is quite certain that the customer who
    carries them home will go without many other things that he ought to
    have. If the shoes are made by machinery and sold for $3, they may not
    be quite so beautiful or durable as the artistic product of hand labor,
    regardless of time, and yet be in the interest of the customer and the
    community.

    After the prophet has got through with his ravings at the present
    industrial system, the fact will remain that there are a good many
    millions of us on this earth, and that we have got to earn our livings,
    and that the agriculture and industries of the Middle Ages would not
    keep all of us alive. In addition to which, we may also venture to
    suggest that the people of the Middle Ages were not quite as honest as
    we are, and were not less particular about getting a financial return
    for their exertions. The modern industrial system was not created by
    capital for capitalists; it is the result of the efforts of the
    community as a whole to supply the needs of all of its members, and to
    afford employment to all of them. Hunting and fishing are pleasanter
    than most of the industries, but 100,000,000 of civilized people are
    living and are equipped with intellectual and moral accessories, where a
    quarter of a million Indians once roamed. And although they toiled not
    (systematically), neither did they spin (much), they were not happier or
    better than we are.

    One prophet of more discrimination than most of his clan admits that the
    industry and thrift which produce capital are valuable qualities
    morally, but he is still confident that the great wealth of the modern
    world is thoroughly demoralizing. Whence it appears that the safe course
    for the world to pursue is to work hard and save carefully and burn up
    its accumulations every year in order to keep itself poor but pious,
    like the parents of the subjects of a style of religious biography now
    quite out of date. Of course this prophet would prefer the wiser course
    of not earning enough to afford wealth to accumulate. If we would only
    adopt his system and work for the pleasure of working, and for the
    satisfaction of producing absolutely perfect products of our own skill,
    there would be no danger of our sinking our souls into perdition with a
    load of gold. Noah and his sons appear to have built the Ark by the
    processes of domestic industry, in distinction from the accursed factory
    or capitalist system. How their support was provided for during the 120
    years has not been recorded, but if one man undertook to build a
    locomotive, instead of merely making repetitions of a single part, it
    would be necessary to make arrangement for this. And when we are trying
    to replace the vessels destroyed by German submarines, it seems
    necessary to use more rapid methods of construction than sufficed before
    the Deluge.

    Will some prophet please tell us how poor we must be in order to be
    virtuous and pacific, and how virtuous and pacific the world was before
    it became prosperous? Were there no wars before the Twentieth Century?
    The extent of this war is scarcely a result of the world's opulence,
    when Sir Edward, now Viscount, Grey, offered to keep England out of it
    if Germany would limit the war to the Balkans or to Russia. The war has
    involved most of the world because Germany began it by attacking France
    and Belgium, and followed that up by attacking Americans on the high
    seas, where they had as much right to be as at home.

    This argument that the war is the result of wealth is immoral, because
    it makes the guilt of America and England even greater than that of
    Germany (for they are richer); and because it is the argument of the
    communist--that theft is not wrong, because it is the inevitable
    consequence of private property: if no one has any right to anything,
    then no one will steal anything.

    * * * * *

    Nothing holds the attention of the prophet better than the idea that the
    war is the result of commercial competition. This also is an invention
    of the devil to exculpate Germany. All of us are in business for gain;
    we are actuated by greed; we are making cotton cloth to cover Africans
    for the profit that we can get out of it; we ought to think only of
    clothing the naked, and if we would only give the cotton cloth to the
    Hottentots without material return, we should have the proud
    satisfaction of seeing them draped in chintzes, and we should be safe
    from that wealth which is so certain to make us wicked. On those terms
    there would be very little competition in supplying the Hottentots, and
    no danger whatever that any nation would fight us to gain that portion
    of the export trade.

    But the "peaceful penetration" of all other countries by German industry
    and commerce had been going on for thirty years before the war. England
    had stamped "Made in Germany" upon the imports from that country under
    the delusion that people would not buy them if they knew they were not
    made by domestic industry, but the only result was to advertise German
    business. Shipping interests at Antwerp, factories in France, hotels in
    Switzerland, iron works in Italy, commercial establishments in China and
    South America, the trade and transportation of Turkey, passed into
    German hands, and no nation offered armed resistance. No less a witness
    than Prince von Buelow testifies that England could easily have stopped
    German naval expansion, but did not do so. German commercial expansion
    did not cause the war, unless Great Britain, the principal sufferer from
    German business success, attacked Germany in 1914. And this is the
    German official explanation of the war supplied for domestic
    consumption. And yet it is repudiated by the highest witness who could
    be put upon the stand. No less a person than Prince Lichnowsky, who was
    German Ambassador in London at the outbreak of the war, traces the war
    to Austrian projects in the Balkans, with the "blank check" of Germany,
    together with irritation in Russia caused by Germany's own efforts to
    establish a dominating influence in Constantinople. This leaves nothing
    of the story invented for the German people, and propagated by the
    university professors, that England attacked Germany because the latter
    was getting its trade away from it. And this falsehood, invented to
    shield the guilty nation, has a special fascination for the prophets. It
    looks so much like taking a broad and general and impartial view of the
    world. Satan is very liberal; it pains him to have guilt attached to any
    individual. It is more in accord with his philosophic and humane ideas
    to regard crime as a product of social conditions, and war as the result
    of trade competition.

    * * * * *

    But the guilt of Germany is betrayed by the selection by Germans of Sir
    Edward Grey as the especial subject of hatred among all the hated
    British race. Nothing but the consciousness of guilt can explain the
    extraordinary vituperation of the British Minister who did in 1914
    precisely what he was highly praised for doing in 1913 in a speech in
    the Reichstag by Chancellor von Bethmann-Hollweg. That was the speech
    calling on the Reichstag for an increase of about 136,000 men in the
    German army, an addition of $50,000,000 a year to the military budget,
    and a non-recurring capital tax for military purposes of $250,000,000.
    The difference between 1913 and 1914 was not in anything that Sir Edward
    did, but in the fact that before the army increase of 1913 Germany was
    not prepared for war and supported Sir Edward's efforts for peace. After
    that increase Germany was prepared for war, and would do nothing to
    support Sir Edward's efforts to avert war, and the coarse abuse of Sir
    Edward is a "smoke box" designed to conceal the changed position of
    Germany.

    Dr. von Jagow, Foreign Minister from 1913 to 1916, has been put forward
    to reply to Prince Lichnowsky, but agrees with the Prince that England
    did not desire war, and that Sir Edward Grey, who is described by a
    German divine as having "a cancerous tumor in place of a heart," acted
    in good faith in his efforts to find a peaceful solution for the
    difficulty. One American writer finds the origin of the war in the rival
    interests of Germany and England in the Bagdad Railway, but Dr. Paul
    Rohrbach, now or recently of the German Colonial Office, has admitted
    that just before the war opened the interests of the two nations were
    settled by a treaty, in which England made surprisingly large
    concessions. This is also stated by Prince Lichnowsky. So that the
    testimony of three particularly eminent Germans destroys the fiction
    that England attacked Germany because it was jealous of German
    commercial expansion.

    The fundamental trouble with the whole race of war prophets is that they
    think the war is a new thing, and they feel called upon to tell the rest
    of us what to make of it. War is about the oldest human industry. This
    is the greatest of all wars, but that does not alter the meaning of war.
    Nor does it necessarily alter the results of war. While it is the
    greatest of all wars, it is not yet a long war, and in proportion to the
    population it is not certain that it is greater than other wars. It is
    not even certain that in proportion to the men involved, it is more
    bloody than other wars. We have no means of getting at the figures
    except in the loosest way, because the several Governments do not tell
    how many men they have at any given time or place, or the casualties in
    any individual engagements. But some approximations have been made, and
    they do not indicate that the great war is decidedly more bloody, in
    proportion to the armies, than other wars have been. Our Civil War
    lasted full four years; the War of Independence occupied seven. Before
    that was the seven years of the French and Indian war, and one war is
    known as the Thirty Years War. From the beginning of the French
    Revolution to Waterloo was more than quarter of a century, and at the
    end of that period another Bourbon was on the throne of France. Our
    Civil War made nearly, if not quite, as heavy a draft upon the
    population as the present war has made upon the population of England or
    France.

    The moral and religious questions involved in war are not notably
    different in the greatest of all wars and in wars which are not quite so
    great. Most of them are involved in the ordinary administration of the
    criminal law by which an orderly community protects itself from its
    predatory members. Doubtless there will be social and political results
    from this war, but if other wars have not created a new heaven and a new
    earth, why should this one? The prediction that this war will produce
    great changes in the direction of democracy and of applied religion are
    probably well founded. But the war will act only as an accelerator.
    These changes have been going on for a long time; the movements for
    fifteen or twenty years before the war opened were very evident. Woman
    suffrage and prohibition seem impending, but they are not the products
    of this war: they had made great progress between 1900 and 1914.

    None of the prophets betray any knowledge of history, or see things in
    any perspective. The great war is the first great cataclysm that they
    seem to be aware of, and they are rushing to and fro, like the
    Chaldeans, to find explanations of it, and to impress the public by
    their ability to forecast its consequences.

    But when peace comes it will leave us face to face with greed and
    materialism, and an industrial system in which some men prosper and
    others do not, and an obligation to labor from which no important
    fraction of mankind can escape, and wants will multiply as fast as the
    means of satisfying them increase, and for the greater part of us the
    weekly pay envelope and the possibilities of a competence, and the
    demand from the other side of the world for the grain we produce, will
    continue to be our principal incentives to work.

    Progress, intellectual and moral as well as material, has been made in
    the past, but the world has not taken great leaps ahead as the result of
    great wars, and still less has it changed the direction of its movement
    as the result of wars. The one thing of which the vastness of this war
    gives us a fairly good assurance, is that no nation will again be
    trained from infancy to old age to regard war as a high, holy and
    beautiful process of attaining its manifest destiny to rule the rest of
    mankind. For generations no statesman will purpose a war, and no monarch
    will again have the power of hurling his people at neighboring nations.
    If Germany fails in its present effort, neither Germany nor any other
    nation will repeat the experiment of 1914.

    But the prophets will have no chance to point with pride to the great
    religious, moral and economic revolutions whose advent they pointed out
    amid the clash of arms. We have found our soul, the prophets love to
    tell us. They disagree on some things, and those who have no revelation
    upbraid the others for not giving us a spiritual interpretation and
    getting a vision of the future from the carnage of the war, as the
    augurs pretended to see the future when they were only looking at the
    viscera of their victims. But all of them agree that we have found our
    soul. When did we lose our soul? When Mr. Roosevelt was President he was
    very apprehensive that we had lost our "fighting edge." Is any one
    worried now about our lack of a "fighting edge?" Possibly our soul was
    never lost. We betrayed some evidences of possessing a soul very early
    in the war.

    The charge that we had lost our soul, or, at least, had mislaid it,
    rests on two facts. One is that we are prosperous. That fatal
    alliteration of poverty and piety has a fearful hold upon the soul of
    the prophet. The other is that we did not go to the rescue of Belgium
    when it was invaded. But Mr. Roosevelt himself did not realize that we
    ought to have gone to the rescue of Belgium, till March, 1916. He is on
    record in September, 1914, as satisfied with the course of the
    Administration, and convinced that we should not have entered the war
    when our own interests were not touched. And it ought to be forgiven a
    statesman, if he is very reluctant to plunge his country into war, and
    declines to put his Government in the position of a knight errant,
    wandering around the world in search of maidens to be delivered from
    donjons. And furthermore, as the Monroe Doctrine is the corner stone of
    our foreign policy, we were properly slow about intruding into a
    European quarrel, until it became unmistakable that it was much more
    than a European quarrel--that it was an attack upon civilization and
    popular Government. We were also justified in assuming that Great
    Britain, France and Russia, three of the five guarantors of Belgian
    neutrality, were capable of punishing the two guarantors who violated
    their pledge, several times renewed by Germany, even up to the day
    before Germany invaded the country it had pledged its honor to protect.

    But our soul, whether it was lost or not, is now in our possession. Let
    us be thankful that the prophets recognize that encouraging fact. And if
    our mind is also in our possession, we may look forward to a world not
    entirely different from the one we have known, but unquestionably less
    likely to play with firearms, and quite certainly one in which the
    common people will have much greater control of their political
    destinies, and one in which no War Lord, with chatter about shining
    swords and shining armor and mailed fists, will be able to hurl his
    nation against the others in a desperate effort to establish for himself
    an overlordship of the world. Nor will any nation ever be likely to
    rhapsodize over carnage, and feed its sordid soul with thoughts of the
    territories and indemnities to be got by war, or intoxicate itself with
    the delusion that it is a race of supermen charged by the Almighty with
    the duty of forcing its harsh language and its brutal habits upon all
    other nations.

    MY FRIEND THE JAY

    "Every man who comes into the world has need of friends." What Ursa
    Major thus profoundly observes of mankind, from China to Peru, might be
    applied with special force to the blue jay, at least to those jays that
    come into the world. Of the rest "deponent saith not." For by common
    consent the blue jay is a rascal, nay even a villain; and to deepen his
    turpitude to an infinity of wickedness, I have heard one uncherished
    female with a disposition slightly acid liken him to a Man. Indeed, were
    some of his detractors to be believed, there is scarcely a crime in the
    whole avian calendar that has not been meditated upon and hatched in his
    nest.

    It is true that there are people of such impinging personality that
    merely mild dislike with respect to them seems impossible. The reactions
    they produce are violent. Their admirers, when they have any, pursue
    their loyalty to an _O Altitudo!_ their enemies (and such are usually
    legion) make of their names a hissing, and spit them out of the mouth.
    To particularize, I might refer to a gentleman who was vigorously active
    in the political unpleasantness of 1912. His friends saw in him a
    Godefroy, come to lead the politically pure against the hordes of the
    standpat infidels; his enemies, when they had wiped the froth from their
    lips, turned the vocabulary of prayer to evil uses, and accused him of
    being in league with the devil.

    But these are merely individuals. The cases in which an indictment is
    drawn up against a whole people are comparatively rare,--the Goths,
    perhaps, the Turks, and the bloodthirsty Belgians, to bring it down to
    modern times, will serve as examples. Just such an inclusive indictment
    is brought against the jay. "I fear," says one amiable and authoritative
    writer on bird life, "that the blue jay is a reprobate"; and in this
    opinion most authorities concur. Are there not, then, three righteous
    jays in all Israel? No, say his judges. Peradventure one? "Only in the
    museums of natural history," they inexorably answer. All living jays are
    impudent, profane, mischievous, cannibalistic, "the hul cussed tribe of
    'em," as one exasperated gardener wrathfully declared to me.

    Dear, dear! This is a terrible situation. Like Fuzzy Wuzzy, the poor
    blue jay "'asn't got no papers of his own." Nor can he follow the
    example of those benevolent corporations whose judicious investments in
    advertising space temper the unshorn lamb to receive the shears in a
    docile mood, and at the same time protect them from too close scrutiny
    by the newspapers. He must bear the slings and air-guns of outrageous
    boyhood with scarcely a voice raised in his behalf. It seems hardly
    fair.

    It is true that the jay is not delicate in his appetite. He cannot, like
    the ethereal maiden whom Burton mentions, subsist for months on the
    smell of a rose. I knew one old gentleman, to be sure, who secured a
    brief respite from care, and achieved a state of mild hilarity, by
    applying his nose to the mouth of a whiskey jug. But the jay enjoys not
    these olfactive refections. He needs more substantial food. He is
    omnivorous; and out of that important characteristic springs his most
    reprehensible trait: he eats little birds.

    One morning last summer I got up rather earlier than usual to transplant
    some asters before the sun should come out hot. It was a calm,
    breezeless morning, with scarcely a sound to disturb the cool quietude,
    except the song of a robin on the top of the old maple. Heaven be
    praised! we have no trolley cars in our village, and no factories.
    Suddenly there broke out in the alley, the wildest commotion imaginable.
    It sounded as though the sparrows from five counties were there, and had
    eaten of the insane root. The air was filled with shrill cries, chirps,
    and excited chatterings. I rushed to the fence, my fingers all mud, and
    looked over. In the midst of a flock of sparrows forty or more in
    number, all hopping about distractedly but none daring to attack him,
    stood a big blue jay with his crest militantly erect. From time to time
    he pecked at something, but what that something was, like Peterkin, I
    could not well make out. At every stroke of his strong black beak the
    cries of the sparrows shrilled louder; whenever he paused and looked
    around in his truculent contempt, their frenzied crescendos somewhat
    abated.

    Curious, I drew nearer and discovered that the object of his unpleasant
    attention was a young sparrow, a mere fledgeling, scarcely old enough to
    be out of the nest. He was murderously pecking it in the eye. The wee
    helpless thing fluttered weakly in its agony and cheeped piteously. I
    grabbed up an empty fruit jar that had protected a rose cutting from the
    blasts of winter, and hurled it at the jay. He flew screaming to a sour
    cherry tree a short distance away, from which safe vantage point he
    cursed me with every oath and revilement in his scandalous vocabulary.
    The little sparrow I put out of its misery.

    As I went back to my asters, I could not help reflecting on the scene I
    had witnessed. I seemed to see in it a small counterpart of what had
    happened in Europe. Here was little Servia in the person of this young
    sparrow--something of a nuisance, perhaps, yet comparatively
    defenseless. And here in the arrogant, domineering jay, relentless and
    powerful, was Austria. A similitude might likewise be made out for
    Belgium and Germany. And where, I wondered, did my own country come in?
    With almost sinister significance a sleek bronze grackle, plump and
    round, his eyes standing out with fatness, emerged leisurely from among
    the currant bushes and gobbled up a worm. I had been vaguely aware of
    his presence from the first, and now as I noted his well-fed
    complacency, and remembered that he had been foraging around utterly
    oblivious of the little tragedy being enacted in the alley, I lost my
    patience and let fly a good-sized clod.

    But jays are jays, and it were unfair to demand from them a standard of
    conduct that even human beings, with all their centuries of moral
    education, find it hard to apply. As a matter of fact the only jay I
    ever caught red-beaked at such murderous work was the one in the alley,
    and my field of observation has extended clear from the coast of Maine
    part way to the Rocky Mountains. Yet if a man from Mars were to pick up
    a bundle of newspapers, and could make out the strange little characters
    imprinted thereon, he would probably infer that murder was a trade
    common enough among human beings, particularly to-day. He would see it
    as a highly organized and severely technical activity carried on by
    whole nations under the direction of their respective governments. It
    must be said, however, that although the sensitive nerve of national
    honor seems oftenest to reside in the national belly, nations rarely
    murder with the object of eating their victims. And those jays that
    murder are censurable chiefly in this: they have learned so little from
    humanity's civilized forbearance.

    * * * * *

    To tell the truth, the jay is not the fiercely courageous and militantly
    aggressive biped his harsh cries and erected crest might lead one to
    suppose. His aspect is doubtless frightful to some small birds, but most
    of them recognize in him much of the Pistolian braggart. I have seen a
    house-wren, about the size of a large colored gentleman's thumb, drive
    him away from her vine-shaded dwelling. Robins quickly put him to
    flight, and so, too, do catbirds and cardinals. Even the mourning dove
    (gentlest of birds) does not fear to measure her mild weapons with his;
    and one of the most amusing spectacles I ever witnessed was the comical
    bluff of a dove who puffed out her breast, fierce as a lamb, and
    literally pushed the swash-buckling blue jay clean off the feed board.

    That the jay does not always exercise the discretion of which the timid
    proverb speaks, the crown of my head can very well testify. One pleasant
    afternoon, while I was breathlessly pursuing the phantom of an idea
    through the syntactical mazes of a freshman theme, I became aware of the
    sharp screaming of a pair of jays directly beneath my open window. I
    glanced out and saw (item) one baby jay squatting all hunched up on the
    close-cut lawn in the sunlight; (item) one long, lithe, black cat in the
    shadow of the syringa bush, blinking its greedy yellow eyes and moving
    its tail with a gentle, snaky, anticipatory motion; and (item) two
    frantic parent jays darting viciously at the black sphinx, and shrieking
    like a couple of suffragettes in the hands of a pair of miserable London
    bobbies. I watched the little drama until I saw the cat quivering for
    the spring; whereupon, forsaking the role of spectator, I threw my
    bottle of red ink and drove the dark marauder from the field. Surely
    never was preceptorial red ink put to more humane uses.

    As I turned back to my themes, it occurred to me that here was the very
    opportunity I had been looking for. My favorite hobby is taking bird
    pictures, and I had long desired a picture of a young jay. Most
    fledgelings bear a ludicrous likeness to very old men. They wear an
    expression of solemn and pessimistic wisdom such as comes only to those
    who have looked long on the vanities of mankind. And it has always
    seemed to me that the infant jay bears a weird resemblance to England's
    Grand Old Man, Mr. Gladstone, after he had passed the prime of old age.
    Out of regard, then, for the great Liberal minister, and also because I
    am no rifler of nests, I seized my old black hat and a camera, and
    dashed downstairs. My plan was to drop the hat over the unsuspecting
    fledgeling so that I could pick him up without any fuss, and pose him on
    the grape-vine behind the house. But the young rascal, divining my
    intention, hopped away, and kept with exasperating nicety just out of
    reach. Finally, by dint of much scrambling along on my knees, taking
    care to preserve as innocent an expression as I could, I managed to clap
    the hat over him. But as I took him out from the sudden gloom, he gave
    one terrified shriek, and the next instant BING! something sharp,
    something penetrating, something entirely unexpected, struck me on the
    head. It was the marvellously efficient beak of Mr. Jay.

    I did not try to reason with him or placate him in wheedling tones. The
    ambient air was too full of a shrapnel burst of screaming, darting,
    pecking, whirling, shrieking blue jay. His shrill and angry cries,
    moreover, called to his aid three other jays, and such a stream of
    feathered Billingsgate followed as, I felt sure, must fix the eyes of
    all the neighborhood upon me. And so I retreated to the house,
    endeavoring in my gait to preserve that dignity of bearing which is
    generally supposed to be the fruit of an academic life. But the jay,
    with the uncomfortable persistence of a bee or a small heel-snapping
    terrier, pursued me to the very door, and might have chased me upstairs
    had it not been for the screen. After that I decided never again to
    attempt kidnapping a jay without the protection of a policeman's helmet.

    But the fierce detractors of the blue jay will doubtless scoff at this
    as evidence of a sometimes resolute daring. I do not resent the implied
    aspersion of my own courage; I am content to leave that to the judgment
    of my readers. There is, however, one bit of commendation to which even
    they must "assent with civil ear," as a freshman of mine put it. The
    blue jay is almost humanly intelligent. Mind, I do not argue that he
    can, offhand, give you the distinction between free verse and a page
    from a real poet's note-book, or that he can explain precisely why
    certain matters are deleted by the British censors. But with the
    intrepidity of a new Congressman delivering a speech in the _Record_, I
    dare assert, "without fear of _successful_ contradiction," that the blue
    jay is among the most intelligent of feathered bipeds.

    Not long ago, during a particularly sharp attack of bitter weather, with
    frosty bayonets in the air but no snow on the ground, I was holding a
    conference in the English office with one of my students, a girl whose
    sweet deep eyes gave no flicker of understanding as I tried to make
    clear to her the difference between a sentence and a clause. To conceal
    my sorrow I stepped to the window and gazed off through the grayish-blue
    beeches with their dead brown leaves shivering in the keen air, trying,
    meanwhile, to recall what principle of pedagogic efficiency I had failed
    to employ. Presently a blue jay with something white in its beak
    alighted upon the twisted limb of a maple not a rod from the window, and
    began a close inspection of the rough bark. He found what he was looking
    for, a hole; and into this he thrust the white substance which he
    carried in his beak, suet possibly, from the feed-board below, or a bit
    of bread. He cocked his head on one side and eyed the little cache in a
    thoughtful manner. Then he dropped to the ground.

    I thought that was the end, but I was mistaken. Soon he shot up to the
    limb, this time with a dead leaf in his beak. I watched intently and saw
    him carefully lay the leaf over the hole where he had hidden the suet. A
    gust of wind, however, blew the leaf off the limb, and sent it swirling
    to the ground. Quick as a hawk the jay swooped after it in an
    ineffectual attempt to capture it while it was still in the air. They
    reached the ground together. Convinced apparently that the leaf was too
    large, he selected another, much smaller, and carried it up to the limb.
    This time he did not merely lay the leaf over the hole; he had learned
    his lesson. Instead, he rammed the leaf into the hole on top of the
    suet, a really difficult job, and packed it firmly with his beak. It was
    safe from the other jays if not from the inquisitive redheaded
    woodpecker who lived only a few branches away. Now all you host of
    cocksure psychologists, was it instinct or reason that led the jay?

    I know it has been argued that since a jay will attack a stuffed owl
    placed near his nest, he must be without the power of reason. The test
    seems hardly fair, for the ghoulish mystery of the taxidermist is known
    to no animal but man. Thus at the very start the jay is laid under an
    unreasonable handicap. Consider, too, the ingeniously cruel nature of
    this test; it pierces him as it were in the eye of his most sensitive
    instinct. Even human parents, faced by an ordeal at all comparable to
    this in sudden poignancy, would scarcely act in a manner calmly
    rational. What mother, leaving her infant slumbering in the cradle, and
    suddenly returning to find a brutal visaged mannikin bent over it in a
    posture of menace, would expend the millionth of a second in the
    psychologist's reflective delay? Like the jay, she would act in such a
    situation from instinct alone, nor would we consider her deficient in
    intelligence.

    But even if the jay were as stupid as an old-model political
    prison-warden, or an English official in Ireland, which he indubitably
    is not, I would still look upon him with an indulgent eye. The redbird
    excepted, he is the sole bit of lively color in our winter landscape. No
    matter how sharp the wind or deep the snow, you will find him foraging
    among the low bushes or uttering his cheerfully vigorous _jay! jay!
    jay!_ from the airy chambers of some tall, bare maple. And if you are of
    that generous company who share their winter bounty with the birds, from
    none of your feathered charity scholars will you receive more evident
    tokens of full appreciation than from the maligned jay. He is as prompt
    to the feeding board as an impecunious college professor to the bursar's
    office at the end of the first quarter. To be sure, his table manners
    are somewhat rude, but what he lacks in elegance he more than atones for
    with a certain robust beef-and-pudding gusto that I have somehow come to
    associate with Lord Macaulay.

    It is in the spring, however, in the days of warm sunshine and clear
    air, when the grass begins to quicken along the walks and around the
    roots of the big elm-trees, when the vanguard of the crocus legions have
    thrust their green spear-heads up through the sere lawn, and the buds on
    the lilac bushes along the garden fence have begun to swell, that the
    jay reveals how really amiable he can be. To many who do not know him
    well it will come as a surprise to learn that he possesses vocal
    attainments far beyond the harsh cry from which he takes his name. Under
    the spell of love he becomes truly melodic. He will sit for ten minutes
    at a time in the old black cherry-tree, and beginning with a soft,
    prelusory, ventriloquial whistle, as though he were a musician testing
    his flute, he will run through a series of little musical snatches
    surprising in their mimetic variety. Now it will seem like a baby's
    silver rattle, or like clear water gurgling over a sunny bed of pebbles;
    again you will hear a note or two of the robin, or a plaintive echo of
    the bluebird's song, or even the beautiful sliding legato of the
    cardinal,--with a crack in it, perhaps.

    As the head of a family the blue jay is exemplary. He is not one of
    those who think they perform the whole duty of husbands when they preen
    their gay feathers in the sunlight, or lift their voices in flattering
    song, while their plain little wives build the nest, hatch the eggs, and
    go in search of the nourishing worm. Not much! He believes that marriage
    is a partnership involving equal duties and responsibilities; and so,
    during the nesting season, you will see him busily at work, searching
    for the best twigs, paper, string, tendrils, and rootlets obtainable. I
    once saw a nest that had a piece of yellow paper sticking out of its
    side, with the cryptic legend--_otes for wom_--plainly legible on it,
    but I am not sure that it had any real significance. Feeding the young
    jays, too, he considers part of his fatherly duties, and sometimes,
    though not often, he even treats Mrs. Jay to a specially delicate tidbit
    of bug or worm. If the latter should happen to be fuzzy, he will follow
    his careful wife's example and thoroughly wipe the fuzz off on the rough
    bark of some tree.

    And he likes his bath; no monocled Englishman better. Indeed, if you
    really wish to enjoy a treat, set a rusty shallow pan of water on your
    lawn, not _too_ near the tulip-bed or shrubbery (Cats!), and see what
    follows. If you have been thoughtful enough to place a stone or a piece
    of brick near the rim of the pan, Mr. and Mrs. Jay will step right in
    and enjoy a thorough wetting without much preliminary skirmishing. But
    little Willie Jay and his four brothers will exhibit all the delicious
    trepidation of childhood. While their parents are in the bath, they will
    be bold enough, even to running up and allowing themselves to be
    splashed on; but when it comes to actually entering the water, ugh! They
    will linger around the edge of the pan, fluttering their wings, hop
    across it, dip their beaks into the water, turn around, and splash the
    water with their tails--in short, go through all the motions of a small
    boy having his first "duck under" without the assuring grasp of his
    father's strong hand. But once let them get in, and oh, what a joyous
    splashing ensues, what a ruffling of feathers, what a beating of wings,
    what a fan-like fluttering of the tail! Like most small boys, too, they
    will stay in until they are thoroughly soaked, scarcely able, in fact,
    to fly up to some sunny limb where they may preen themselves and dry off
    out of harm's reach.

    No, the jay is not an unprincipled scoundrel, not the bloodthirsty
    reprobate he is sometimes made out to be. He has his faults, it is true,
    properly censurable; but he has some very commendable virtues as well.
    And I am sure that if the reader will watch his career as carefully as I
    have, from his fledgeling childhood to his gay and dashing cavalier
    youth, he will agree with me that the imaginations of the blue jay's
    heart are not wholly evil.

    THE FLEMISH QUESTION

    _Divide ut imperes_--make a faction among your enemies, and thus
    overcome them. This is German policy all over the world. By it the Danes
    of Slesvig have been to a large extent robbed of their own language and
    national traditions. By it the Prussian intruders have, with
    characteristic inability to understand foreign souls, endeavored, in
    their periods of repose after acts of brutality, to alienate from France
    the French-speaking and French-minded inhabitants of Alsace and
    Lorraine. It has failed not only there, but notoriously also in Posen or
    Prussian Poland, where it was long ago abandoned in favor of a system of
    downright and unscrupulous repression. It has succeeded, for the moment
    at least, in Russia, which now lies dismembered at the feet of a
    triumphant betrayer. What was a year ago Russia is now dissolved into
    Lithuania, Livonia, Esthonia, Courland, Finland, Poland, the Ukraine,
    the country of the Don Cossacks, the Caucasus, and the vague and
    fluctuating realm of Bolshevism. Historic memories, linguistic
    variations, religious differences, local jealousies, class feeling, and
    commercial rivalries have been emphasized by German agents behind the
    frontier, and through the gaps thus made the German sword has pushed its
    point, breaking up the old mortar of loyalty and union. One typical
    example of the method employed may be cited here. According to the
    Berlin _Lokal Anzeiger_ of March 26, 1917, Zimmermann, the German
    Secretary of State for Foreign Affairs, our Zimmermann, welcomed a
    delegation of Lithuanians and piped sweetly to them about the tender
    interest his government took in the welfare of their people, promising
    to satisfy various local desires. We have seen the result.

    German intrigue of the same sort has long been at work in India, where
    it has happily been baffled by the good sense of the Indian population
    who appreciate the fact that with all their numerous languages, races,
    and religions, they owe their concord to the light rule of Britain and
    to her even-handed justice. One of the boldest, meanest, and cruelest
    instances of the same policy of treacherous penetration was the effort
    to cause a rebellion in Ireland, for the Germans knew that rebellion
    meant the destruction of their own tools and Ireland's shame and ruin.
    As Americans, we have reason to keep our eyes upon the large German
    colonies in southern Brazil and upon the outposts of German imperialism
    in Mexico, Chile, and Argentina, and still greater reason to look out
    for the thin wedges of Prussian intrigue insinuating themselves among
    our own many racial and confessional varieties.

    The most thinly disguised of all German attempts to conquer by division
    is also one of the latest to be disclosed, although it began at least
    three years ago. "Love me," says the Kaiser to the outraged daughters of
    the Belgian household; "or if you will not both love me, I shall take
    the likelier of you, and give her a seat at the royal feast, and put my
    ring upon her finger, and make her sister serve us in our mirth."

    As is well known, there is no such thing as a Belgian language, and the
    people of Belgium speak one or both of two languages, French and
    Flemish. Both French and Flemish are and have long been officially
    recognized by the Belgian government, and are used in Parliament, in
    public documents, in the courts, and in the national schools. The French
    spoken and written by educated Belgians is standard or central French,
    differing in no essential respect from the language of France; but among
    the people who have French as their native tongue, the Walloons, there
    is employed a dialect of French, just as the people of many parts of
    France, and indeed of all countries, have their local dialects. The
    Walloons differ from the rest of the Belgians chiefly in language and in
    the fact that they inhabit the southern and southeastern parts of the
    kingdom, where mining and metallurgical industry are highly developed.
    They also have more points of contact with France, both geographically
    and morally. If you take a map of Belgium and draw a line from Vise, the
    point where the Meuse passes into Holland, almost straight west through
    Brussels, Audenarde, and Courtrai, or a little south of these cities,
    you will have traced the northern boundary of the Walloon country.
    Almost anywhere along this imaginary line, one can, by going a short
    distance south, be among people who nearly all speak French or the
    Walloon dialect of French, and, by going a little way north, be among
    people who, though they may write French and speak it as an acquired
    language, use Flemish as their native tongue. Nevertheless, in this
    densely populated, busy, rich, and closely unified kingdom, the various
    elements of the population were happily mingled. Thousands of Belgian
    families are part Walloon and part Flemish. When a Walloon family moves
    north into a Flemish village it usually changes its language in the
    second generation, and vice versa. Many Walloons have Flemish names;
    many Flemings have Walloon names.

    Flemish is scarcely distinguishable from Dutch. Although philologically
    they may be regarded as twin dialects of one tongue, they are for
    practical purposes the same. There are, to be sure, a few slight
    differences of idiom, and numerous differences of vocabulary, even
    between standard written Flemish and standard written Dutch, but
    scarcely more important than those between the English of Mr. Howells
    and the English of Mr. Hardy. In popular speech the gap is naturally
    wider, and perhaps justifies the view that Flemish and Dutch are
    separate dialects of one language, though "dialect" may really be too
    strong a word. From my own observation in East Flanders, I should say
    that a Dutchman would be in about the same situation there with regard
    to difference of speech as a New Englander in Virginia.

    According to the census of 1910, there were in Belgium about 3,832,000
    persons speaking French or belonging to French-speaking families, and
    about 4,153,000 speaking Flemish or belonging to Flemish families. The
    Flemish population, being to a larger extent agricultural, has for many
    years been increasing faster than the Walloons. Yet French, being by
    acquisition or second-nature a language perfectly familiar to all
    educated Belgians, appears to have, and really has, an immense advantage
    over Flemish. The literature of the French language is enriched and
    glorified with the names of many great authors, from Jean Froissart and
    Philippe de Comines to Maeterlinck and Verhaeren, who belong by birth or
    residence to what we now call Belgium.

    But the Flemish had, and probably always will have, a pride of their
    own. In the Middle Ages their cities were among the first in Northern
    Europe to emerge from obscurity. The names of Flemish towns strike the
    ear with a strange ruggedness in the liquid lapse of Dante's lines, but
    a stranger thing it is that even in the thirteenth century these
    vigorous municipalities were looked to for independence, and called upon
    for vengeance on tyranny; we hear, in the Purgatorio, of "the evil plant
    that overshadows all the Christian land," and are told that "if Douai,
    Lille, Ghent and Bruges had power, there would soon be vengeance taken."
    A curious example this of "ancestral voices prophesying war."

    In the sixteenth century Flanders was the scene of tragic resistance to
    Spain and the Inquisition. Liberty was lost and recovered and lost
    again; but prosperity still bloomed from the ashes of destroyed
    commerce, the language and institutions of the land were redeemed with a
    fearful price, civilization was preserved with blood and sorrow, art
    flourished in the midst of horrors; and how all this came to pass is
    explained only by the stubbornness with which the people kept up their
    local patriotism. The visible signs of this municipal pride and glory
    were, until four years ago, and in part still are, the great churches,
    town-halls, and guild-houses of Flanders. Among the most impressive of
    these monuments were the Cloth Hall at Ypres, the Belfry of Bruges, the
    Town-halls of Audenarde, Alost, Termonde, Louvain, Brussels, and Ghent,
    the Cathedrals of Antwerp and Malines, the quaint Beguinages or cities
    of retirement for religious women, and many another less renowned but
    hardly less beautiful expression of ancient faith and community of
    enterprise.

    The Austrian yoke was shaken off at the time of the French Revolution,
    and after a short period of republican government Belgium, together with
    France, came under the domination of Napoleon. At the Congress of
    Vienna, in 1815, Belgium and Holland were united under the name of the
    Kingdom of the Netherlands, in an ill-assorted combination which lasted
    only till 1830, when the present Kingdom of Belgium was established.
    From that year to 1914 the Flemish people of Belgium, though more than
    satisfied to live in political union with the Walloons, and indeed being
    the more prosperous and rapidly growing part of the population, were
    solicitous to preserve their local customs and particularly their own
    language. Societies were formed for the cultivation of Flemish
    literature. Endowments for the same purpose were established. One of the
    parliamentary aims of political parties in the provinces of East and
    West Flanders and Antwerp and the northern sections of Brabant and
    Limbourg was the safe-guarding of Flemish as one of the official
    languages and a medium of instruction. There was not the slightest
    flavor of disloyalty in this desire. It was entirely constitutional. It
    expressed itself openly, and had no need for secrecy. The tendency thus
    created was called the Flamingant movement. No one connected with it, so
    far as I can discover, entertained the slightest notion of appealing to
    Germany for countenance or support. The Flemings in general and the
    Flamingants in particular would have been the last people in the world
    to admit that their language was a dialect of _German_ or that their
    manifest destiny was absorption in the German Empire. The unity of
    Belgium was as precious to them as to the Walloons, and was placed above
    every consideration of race and speech. But there is no country under
    the sun in which local self-government and community interests are so
    highly developed as in Belgium. Under the Belgian constitution the
    communes enjoy the maximum of freedom. Civic pride nowhere else burns so
    bright. It is the habit of local self-government, the strong
    personalities developed under this system, and the spirit of the
    communes that have saved Belgium from starvation during the war. As
    every one of Mr. Hoover's American delegates in Belgium will testify,
    the spectacle was and is magnificent. As early as October, 1914, when
    the wave of invasion had passed over Belgium, the communes stood firm,
    and in all of them committees with almost absolute power, and enjoying
    the perfect confidence of the people, were formed and got to work
    commandeering the visible supply of food and distributing it prudently.

    Within a very short time after the invasion the Germans showed that they
    intended to take advantage of the difference between Flemings and
    Walloons, a difference which, as we have seen, was purely domestic, and
    concerned with no really vital political issue. Among the offices of his
    hated administration, Governor-General von Bissing established a bureau
    for dealing with "the Flemish question," a bureau consisting of German
    specialists in philology and discord. For about seven months, this
    commission, which was working in secret, attracted hardly any attention.
    Then it began to operate visibly. In the summer of 1915, I was
    stationed, as delegate of the Hoover commission, in Ghent, the capital
    of East Flanders, and witnessed the beginning of German coquetry. As may
    be imagined, it was very clumsy and ineffectual. One day an attempt
    would be made to flatter the local pride of the peasants by printing
    official notices and war bulletins in Flemish and German only, instead
    of Flemish, German, and French, as had previously been the practice; the
    next day they would be informed, in these same posters, that they must
    surrender their hay-crop to the German military authorities. The Germans
    appeared to be as much detested in Flanders as anywhere else in Belgium.
    I saw the wife of a distinguished citizen of Ghent burst into tears of
    vexation and anxiety because a German officer of high rank spoke to her
    in a restaurant. She said she feared she would be distrusted for the
    rest of her life by her fellow-citizens for having listened to a German
    officer. Yet he was evidently a gentleman, behaved with propriety, and
    had the excuse for addressing her that he was quartered in her house. I
    have known persons in Ghent to go willingly to prison rather than comply
    with German rules or pay fines into the German treasury. "Do you see
    that man?" said to me an acquaintance in Ghent one day, pointing to a
    German in uniform who was speaking Flemish to some peasants. "He lived
    here before the war; he will not be able to live here after the war; his
    life will not be safe."

    Before the war there were four universities in Belgium: the Catholic
    university of Louvain, the liberal or non-sectarian university of
    Brussels, and the two state universities of Liege and Ghent. The
    instruction was given entirely in French, except that there were certain
    courses at Louvain and Ghent which were paralleled, rather expensively,
    one would think, by courses in Flemish. In 1911 a bill was introduced in
    the Belgian Parliament looking to the gradual transformation of the
    University of Ghent into an institution completely Flemish. In 1912 this
    proposal was again discussed, and was reported favorably in the Chamber
    of Representatives. The war of course put an end to the project.

    Now the Germans have taken it up with enthusiasm, trying to harvest for
    their own purposes the sympathies that were formerly cultivated in its
    favor. Whether they annex all or part or none of Belgium, they desire to
    pose as the liberators of Flanders, and to foment a permanent jealousy
    between the Flemish-speaking people and the rest of the Belgian
    population. This is precisely like their conduct in the south of
    Ireland, in the Province of Quebec, and in Russia. They have their eye
    on Antwerp, which they intend to keep, whatever happens, and they
    realize that Flanders would be a good basis for the eventual absorption
    of Holland.

    On December 2, 1915, it became known in Belgium that the German
    authorities purposed to reopen the University of Ghent, which of course
    had been closed, and to make Flemish the language of instruction. Their
    design was instantly understood by everybody, including the leaders of
    the old Flamingant movement, who, instead of falling in with it, met it
    with a vigorous protest. This was disregarded, and on the 31st of
    December the decree was promulgated. A commission of German professors
    was empowered to draw up regulations for carrying out the plan of
    transformation. Meanwhile, in order to encourage as many Belgian young
    men as possible to escape from the country and find their way into the
    Belgian army, the real authorities of the four universities were keeping
    these institutions closed. Their passive resistance enraged the Germans,
    who, on March 18, 1916, arrested the two most celebrated professors of
    Ghent, Henri Pirenne, and Paul Fredericq, eminent historians, and sent
    them to prison-camps in Germany, where they have been treated with
    disgusting brutality. The colleagues of these two brave men were not
    less courageous themselves, and signed a second protest. Thereupon the
    Germans made up a ridiculous little faculty of their own, and imposed it
    upon the university, which, we must remember had no students. There were
    at first seven of these professors, of whom one was a German, another a
    native of the Grand Duchy of Luxembourg, and five were Belgians without
    distinction in the learned world or respectability as citizens. To these
    were later added a number of equally insignificant Dutch and German
    teachers of minor rank, and a very few Belgians. Opinion in Holland rose
    in disgust, and an unpleasant life awaits the Dutch instructors if they
    ever dare return to the land of their birth. They have been canny enough
    to make sure of pensions from the German government, in view of the
    probability that they will in the near future be men without a country.

    On April 5, 1916, the German Chancellor, making a curious mixture of
    cynicism and hypocrisy, in a speech before the Reichstag, promised that
    the Imperial Government would help the Flemish population to free itself
    from "the preponderance of French culture." The Germans no doubt
    expected some backing from the Flamingant societies, the trustees of the
    Flemish endowment funds, and the former political supporters of the
    Flemish movement. In this they have been disappointed, for their conduct
    has aroused protest upon protest from all these quarters. It is
    difficult to determine, from the boasts in the German newspapers and the
    denials of exiled Belgians, just how many teachers and students had been
    scraped together by the beginning of 1917, but the faculty was a motley
    collection of German, Dutch and Belgian nonentities, and there were less
    than three students for every teacher. To-day there is only one student
    in agriculture, the subject that would naturally be most sought in a
    Flemish university. Of all the war-babies, this University of Ghent is
    surely the most anaemic. Yet if we are to believe General von Bissing in
    the speech in which he declared it alive and viable, "The God of War
    held it at the baptismal font with naked sword in hand!" This is _echt
    Deutsch_ in taste and feeling. And while these proceedings were solemnly
    going on, the deportation of workmen from Ghent was beginning; on the
    very day of inauguration, husbands and fathers were being torn from
    their families to suffocate in German salt-mines, to sweat and faint in
    German collieries, to dig and die in German trenches. Has the world ever
    seen a more revolting instance of hypocrisy? I happened to be in
    Courtrai one morning when a number of Flemish wives and mothers were
    herded into the jail there, from the village of Sweveghem, because their
    men had refused to make barbed wire for the Germans. International law
    forbids a conqueror to compel the vanquished to produce munitions of
    war, but what of that!

    Parallel with the ludicrous pretence of enriching Belgium with a
    Germano-Flemish university, close observers of Belgian affairs, by
    reading the Dutch and German newspapers, have watched the development of
    another German scheme for producing discord. On February 14, 1917,
    thirty Belgian tools of the German military authorities set themselves
    up, or rather were set up by German backers, as a "Council of Flanders,"
    with the avowed purpose of creating an autonomous state out of the
    Flemish-speaking portion of Belgium. The plot began to culminate in
    Baron von Bissing's decree of March 21, 1917, establishing two
    administrative regions, one Flemish, the other Walloon. Brussels was to
    be the capital of the former, Namur of the latter. This decree sent
    consternation into the hearts of all true Belgians, and has led finally
    to an ominous result, the resignation of nearly all the Belgian
    judiciary. Up to this time, protected by international law and by the
    national constitution, which even the Germans professed to respect, the
    magistrates of Belgium had continued to perform some of their functions,
    thereby shielding the people to a certain extent from direct contact
    with German judges and police officers, and no doubt saving the country
    from bloody and useless insurrections: for if the minute and daily
    administration of local affairs, such as the collection of private debts
    and the enforcement of town ordinances, had been all this time in German
    hands, the irritation would have been unbearable.

    With a few delightful exceptions, newspapers in Belgium, even though
    appearing under their old names and in French, are controlled by the
    Germans. I used to amuse myself, in 1915, by translating passages from
    _Le Bruxellois_, ostensibly a real Belgian journal, back into the German
    in which they were originally written or thought. The style betrayed a
    Teutonic source. The delightful exceptions are the brave little
    clandestine _Libre Belgique_ and other papers of a similar character,
    which keep up the spirits of the Belgian people and drive the Germans to
    impotent fury.

    In this case, as in that of the University of Ghent, the Germans
    professed to be responding to Belgian desires. They point to the
    so-called Council of Flanders, in reality a collection of renegade
    Belgians who were brought together by German influence, and protected by
    German arms from the violence of Flemish mobs, who dared to hiss them
    and insult them. A delegation of these worthies was conducted to Berlin,
    where they presented a humble request for the strangulation of Belgian
    liberty and the partition of their native land. Against this plot all
    Belgium has risen. How can Belgium have risen? The answer will give some
    idea of the bravery of those people, even in the isolation and darkness
    and hunger of their present life. Last June between four and five
    hundred Belgian magistrates and members of the bar signed a fruitless
    petition to the German Chancellor against the decree. Judges and local
    administrative officials gave up their functions and their livelihood.
    For this, many of them were arrested and deported to Germany. Against
    the decree of separation, and in favor of "the Belgian Fatherland, Free
    and Indivisible," petitions have been signed by nearly all the former
    senators and deputies remaining in Belgium, by the Flamingant leaders,
    by municipal councils, and by the heroic Cardinal Mercier. The Cardinal
    especially drew attention to the fact that international law demands
    that the domestic administration of an invaded country shall be allowed
    to proceed unmolested, if military necessity permits. To this point
    Baron von Falkenhausen, the German Governor-General, made the following
    insolent rejoinder: "Your Eminence addressed to me on the 6th of June a
    letter in which, taking your stand on the principles of international
    law, you criticize certain of my official acts. I must respectfully
    reply to your Eminence that I refuse to enter with you upon a discussion
    of this subject."

    Decree has followed decree with steady insistence. The courts, even in
    Brussels, which is mainly a French-speaking city, must hold their
    sessions in Flemish; official correspondence north of the imaginary line
    must be in Flemish; the Official Bulletin of German Laws and Decrees in
    Occupied Belgium is printed in German and Flemish for one part of the
    country and in German and French for the other. On August 9, 1917, von
    Falkenhausen issued an edict declaring that in the Flemish
    administrative region "Flemish must be the exclusive official language
    of all the authorities and all the functionaries of the state, the
    provinces, and the communes, as well as their establishments, including
    educational institutions and the teachers therein." On October 6 the
    communes in the Province of Brabant were ordered immediately to organize
    courses in Flemish for the instruction of their employees who did not
    know that language.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/the-unpopular-review-number-19/feed/ 0 1278
    The United States Constitution https://blog.mabo.cc/the-united-states-constitution/ https://blog.mabo.cc/the-united-states-constitution/#respond Tue, 13 Oct 2026 21:22:56 +0000 https://blog.mabo.cc/the-united-states-constitution/

    The United States Constitution

    Aproximadamente 4.709 palavras.

    All of the original Project Gutenberg Etexts from the
    1970's were produced in ALL CAPS, no lower case. The
    computers we used then didn't have lower case at all.

    ***

    The following edition of The Consitution of the United States of America
    has been based on many hours of study of a variety of editions, and will
    include certain variant spellings, punctuation, and captialization as we
    have been able to reasonable ascertain belonged to the orginal. In case
    of internal discrepancies in these matters, most or all have been left.

    In our orginal editions the letters were all CAPITALS, and we did not do
    anything about capitalization, consistent or otherwise, nor with most of
    the punctuation, since we had limited punctionation in those days.

    This document does NOT include the amendments, as the Bill of Rights was
    one of our earlier Project Gutenberg Etexts, and the others will be sent
    in a separate posting.

    ***

    We would ask that any Consitutional scholars would please take a minute,
    or longer, to send us a note concerning possible corrections.

    ***

    THE CONSTITUTION OF THE UNITED STATES OF AMERICA, 1787

    We the people of the United States, in Order to form a more perfect Union,
    establish Justice, insure domestic Tranquility, provide for the common defence,
    promote the general Welfare, and secure the Blessings of Liberty to ourselves
    and our Posterity, do ordain and establish this Constitution for the
    United States of America.

    Article 1

    Section 1. All legislative Powers herein granted shall be vested in a
    Congress of the United States, which shall consist of a Senate and
    House of Representatives.

    Section 2. The House of Representatives shall be composed of Members
    chosen every second Year by the People of the several States,
    and the electors in each State shall have the qualifications requisite
    for electors of the most numerous branch of the State legislature.

    No Person shall be a Representative who shall not have attained to the
    Age of twenty five Years, and been seven Years a citizen of the United States,
    and who shall not, when elected, be an Inhabitant of that State in which
    he shall be chosen.

    Representatives and direct Taxes shall be apportioned among
    the several States which may be included within this Union,
    according to their respective Numbers, which shall be determined
    by adding to the whole number of free Persons, including those
    bound to Service for a Term of Years, and excluding Indians not taxed,
    three fifths of all other Persons. The actual Enumeration shall be made
    within three Years after the first Meeting of the Congress of the
    United States, and within every subsequent Term of ten Years,
    in such Manner as they shall by law Direct. The number of
    Representatives shall not exceed one for every thirty Thousand,
    but each State shall have at least one Representative;
    and until such enumeration shall be made, the State of New Hampshire
    shall be entitled to chuse three, Massachusetts eight, Rhode Island
    and Providence Plantations one, Connecticut five, New York six,
    New Jersey four, Pennsylvania eight, Delaware one, Maryland six,
    Virginia ten, North Carolina five, South Carolina five, and Georgia three.

    When vacancies happen in the Representation from any State, the Executive
    Authority thereof shall issue Writs of Election to fill such Vacancies.

    The House of Representatives shall chuse their Speaker and other Officers;
    and shall have the sole Power of Impeachment.

    Section 3. The Senate of the United States shall be composed of
    two Senators from each State, chosen by the legislature thereof,
    for six Years; and each Senator shall have one Vote.

    Immediately after they shall be assembled in Consequence of the first Election,
    they shall be divided as equally as may be into three Classes. The Seats of
    the Senators of the first Class shall be vacated at the expiration of the
    second Year, of the second Class at the expiration of the fourth Year,
    and of the third Class at the expiration of the sixth Year, so that one third
    may be chosen every second Year; and if vacancies happen by Resignation,
    or otherwise, during the recess of the Legislature of any State,
    the Executive thereof may make temporary Appointments until the
    next meeting of the Legislature, which shall then fill such Vacancies.

    No person shall be a Senator who shall not have attained to the Age of
    thirty Years, and been nine Years a Citizen of the United States,
    and who shall not, when elected, be an Inhabitant of that State
    for which he shall be chosen.

    The Vice-President of the United States shall be President of the Senate,
    but shall have no Vote, unless they be equally divided.

    The Senate shall choose their other Officers, and also a President
    pro tempore, in the Absence of the Vice-President, or when he shall
    exercise the Office of President of the United States.

    The Senate shall have the sole Power to try all Impeachments.
    When sitting for that Purpose, they shall be on Oath or Affirmation.
    When the President of the United States is tried, the Chief Justice
    shall preside: And no Person shall be convicted without the Concurrence
    of two thirds of the Members present.

    Judgment in cases of Impeachment shall not extend further than to removal
    from Office, and disqualification to hold and enjoy any Office of honor,
    Trust or Profit under the United States: but the Party convicted shall
    nevertheless be liable and subject to Indictment, Trial, Judgment and
    Punishment, according to Law.

    Section 4. The Times, Places and Manner of holding Elections for Senators and
    Representatives, shall be prescribed in each State by the Legislature thereof;
    but the Congress may at any time by Law make or alter such Regulations,
    except as to the Places of chusing Senators.

    The Congress shall assemble at least once in every Year,
    and such Meeting shall be on the first Monday in December,
    unless they shall by law appoint a different Day.

    Section 5. Each House shall be the Judge of the Elections,
    Returns and Qualifications of its own Members, and a
    Majority of each shall constitute a Quorum to do Business;
    but a smaller Number may adjourn from day to day,
    and may be authorized to compel the Attendance of absent Members,
    in such Manner, and under such Penalties as each House may provide.

    Each house may determine the Rules of its Proceedings,
    punish its Members for disorderly Behavior, and, with the
    Concurrence of two-thirds, expel a Member.

    Each house shall keep a Journal of its Proceedings,
    and from time to time publish the same, excepting such Parts as may
    in their Judgment require Secrecy; and the Yeas and Nays of the
    Members of either House on any question shall, at the Desire of
    one fifth of those Present, be entered on the Journal.

    Neither House, during the Session of Congress, shall, without the
    Consent of the other, adjourn for more than three days, nor to
    any other Place than that in which the two Houses shall be sitting.

    Section 6. The Senators and Representatives shall receive a Compensation
    for their Services, to be ascertained by Law, and paid out of the Treasury
    of the United States. They shall in all Cases, except Treason, Felony and
    Breach of the Peace, be privileged from Arrest during their Attendance
    at the Session of their respective Houses, and in going to and returning
    from the same; and for any Speech or Debate in either House,
    they shall not be questioned in any other Place.

    No Senator or Representative shall, during the Time for which he was elected,
    be appointed to any civil Office under the authority of the United States,
    which shall have been created, or the Emoluments whereof shall have been
    increased during such time; and no Person holding any Office under the
    United States, shall be a Member of either House during his Continuance
    in Office.

    Section 7. All Bills for raising Revenue shall originate in the
    House of Representatives; but the Senate may propose or concur with
    Amendments as on other Bills.

    Every Bill which shall have passed the House of Representatives and
    the Senate, shall, before it become a Law, be presented to the
    President of the United States; If he approve he shall sign it,
    but if not he shall return it, with his Objections to that House
    in which it shall have originated, who shall enter the Objections
    at large on their Journal, and proceed to reconsider it.
    If after such Reconsideration two thirds of that house
    shall agree to pass the Bill, it shall be sent,
    together with the Objections, to the other House, by which
    it shall likewise be reconsidered, and if approved by two thirds
    of that House, it shall become a law. But in all such Cases
    the Votes of both Houses shall be determined by Yeas and Nays,
    and the Names of the Persons voting for and against the Bill shall be
    entered on the Journal of each House respectively. If any Bill
    shall not be returned by the President within ten Days (Sundays excepted)
    after it shall have been presented to him, the Same shall be a Law,
    in like Manner as if he had signed it, unless the Congress by their
    Adjournment prevent its Return, in which case it shall not be a Law.

    Every Order, Resolution, or Vote to which the Concurrence of the Senate
    and House of Representatives may be necessary (except on a question
    of Adjournment) shall be presented to the President of the United States;
    and before the Same shall take Effect, shall be approved by him,
    or being disapproved by him, shall be repassed by two thirds of
    the Senate and House of Representatives, according to the Rules
    and Limitations prescribed in the Case of a Bill.

    Section 8. The Congress shall have Power to lay and collect Taxes, Duties,
    Imposts and Excises, to pay the Debts and provide for the common Defence
    and general Welfare of the United States; but all Duties, Imposts and Excises
    shall be uniform throughout the United States;

    To borrow Money on the credit of the United States;

    To regulate Commerce with foreign Nations, and among the several States,
    and with the Indian Tribes;

    To establish an uniform Rule of Naturalization, and uniform Laws
    on the subject of Bankruptcies throughout the United States;

    To coin Money, regulate the Value thereof, and of foreign Coin,
    and fix the Standard of Weights and Measures;

    To provide for the Punishment of counterfeiting the Securities
    and current Coin of the United States;

    To establish Post Offices and Post Roads;

    To promote the Progress of Science and useful Arts, by securing
    for limited Times to Authors and Inventors the exclusive Right
    to their respective Writings and Discoveries;

    To constitute Tribunals inferior to the supreme Court;

    To define and punish Piracies and Felonies committed on the high Seas,
    and Offenses against the Law of Nations;

    To declare War, grant Letters of Marque and Reprisal,
    and make Rules concerning Captures on Land and Water;

    To raise and support Armies, but no Appropriation of Money to that Use
    shall be for a longer term than two Years;

    To provide and maintain a Navy;

    To make Rules for the Government and Regulation of the land and naval Forces;

    To provide for calling forth the Militia to execute the Laws of the Union,
    suppress Insurrections and repel Invasions;

    To provide for organizing, arming, and disciplining, the Militia, and for
    governing such Part of them as may be employed in the Service of the
    United States, reserving to the States respectively, the Appointment
    of the Officers, and the Authority of training the militia according
    to the discipline prescribed by Congress;

    To exercise exclusive Legislation in all Cases whatsoever,
    over such District (not exceeding ten Miles square) as may,
    by Cession of particular States, and the Acceptance of Congress,
    become the Seat of the Government of the United States, and to
    exercise like Authority over all Places purchased by the Consent
    of the Legislature of the State in which the Same shall be,
    for the Erection of Forts, Magazines, Arsenals, Dockyards,
    and other needful Buildings;--And

    To make all Laws which shall be necessary and proper for carrying
    into Execution the foregoing Powers, and all other Powers vested
    by this Constitution in the Government of the United States,
    or in any Department or Officer thereof.

    Section 9. The Migration or Importation of such Persons as any
    of the States now existing shall think proper to admit, shall not
    be prohibited by the Congress prior to the Year one thousand eight
    hundred and eight, but a Tax or Duty may be imposed on such Importation,
    not exceeding ten dollars for each Person.

    The Privilege of the Writ of Habeas Corpus shall not be suspended, unless
    when in Cases of Rebellion or Invasion the public Safety may require it.

    No Bill of Attainder or ex post facto Law shall be passed.

    No Capitation, or other direct, Tax shall be laid, unless in Proportion
    to the Census or Enumeration herein before directed to be taken.

    No Tax or Duty shall be laid on Articles exported from any State.

    No Preference shall be given by any Regulation of Commerce or Revenue
    to the Ports of one State over those of another: nor shall Vessels bound to,
    or from, one State, be obliged to enter, clear, or pay Duties in another.

    No Money shall be drawn from the Treasury, but in Consequence
    of Appropriations made by Law; and a regular Statement and Account
    of the Receipts and Expenditures of all public Money shall be
    published from time to time.

    No Title of Nobility shall be granted by the United States;
    and no Person holding any Office of Profit or Trust under them, shall,
    without the Consent of the Congress, accept of any present, Emolument,
    Office, or Title, of any kind whatever, from any King, Prince,
    or foreign State.

    Section 10. No State shall enter into any Treaty, Alliance, or
    Confederation; grant Letters of Marque and Reprisal; coin Money;
    emit Bills of Credit; make any Thing but gold and silver Coin a Tender
    in Payment of Debts; pass any Bill of Attainder, ex post facto Law,
    or Law impairing the Obligation of Contracts, or grant any Title of Nobility.

    No State shall, without the Consent of the Congress, lay any Imposts or Duties
    on Imports or Exports, except what may be absolutely necessary for executing
    it's inspection Laws: and the net Produce of all Duties and Imposts,
    laid by any State on Imports or Exports, shall be for the Use of the Treasury
    of the United States; and all such Laws shall be subject to the Revision
    and Controul of the Congress.

    No State shall, without the Consent of Congress, lay any Duty of
    Tonnage, keep Troops, or Ships of War in time of Peace, enter into any
    Agreement or Compact with another State, or with a foreign Power, or
    engage in War, unless actually invaded, or in such imminent Danger
    as will not admit of delay.

    ARTICLE 2

    Section 1. The executive Power shall be vested in a President
    of the United States of America. He shall hold his Office during
    the Term of four Years, and, together with the Vice President
    chosen for the same Term, be elected, as follows:

    Each State shall appoint, in such Manner as the Legislature thereof may direct,
    a Number of Electors, equal to the whole Number of Senators and Representatives
    to which the State may be entitled in the Congress: but no Senator or
    Representative, or Person holding an Office of Trust or Profit under
    the United States, shall be appointed an Elector.

    The Electors shall meet in their respective States, and vote by Ballot
    for two Persons, of whom one at least shall not be an Inhabitant of
    the same State with themselves. And they shall make a List of
    all the Persons voted for, and of the Number of Votes for each;
    which List they shall sign and certify, and transmit sealed to
    the Seat of the Government of the United States, directed to the
    President of the Senate. The President of the Senate shall,
    in the Presence of the Senate and House of Representatives,
    open all the Certificates, and the Votes shall then be counted.
    The Person having the greatest Number of Votes shall be the President,
    if such Number be a Majority of the whole Number of Electors appointed;
    and if there be more than one who have such Majority, and have an equal
    Number of votes, then the House of Representatives shall immediately
    chuse by Ballot one of them for President; and if no Person have
    a Majority, then from the five highest on the List the said House
    shall in like Manner chuse the President. But in chusing the President,
    the Votes shall be taken by States, the Representation from each State
    having one Vote; a Quorum for this Purpose shall consist of a Member
    or Members from two thirds of the States, and a Majority of all the
    States shall be necessary to a Choice. In every Case, after the Choice
    of the President, the Person having the greatest Number of Votes of
    the Electors shall be the Vice President. But if there should remain
    two or more who have equal Votes, the Senate shall chuse from them
    by Ballot the Vice President.

    The Congress may determine the Time of chusing the Electors,
    and the Day on which they shall give their Votes; which Day
    shall be the same throughout the United States.

    No Person except a natural born Citizen, or a Citizen of the United States,
    at the time of the Adoption of this Constitution, shall be eligible to
    the Office of President; neither shall any Person be eligible to that
    Office who shall not have attained to the Age of thirty five Years,
    and been fourteen Years a Resident within the United States.

    In Case of the Removal of the President from Office, or of his Death,
    Resignation, or Inability to discharge the Powers and Duties of the
    said Office, the Same shall devolve on the Vice President, and the
    Congress may by Law provide for the Case of Removal, Death, Resignation
    or Inability, both of the President and Vice President, declaring what
    Officer shall then act as President, and such Officer shall act accordingly,
    until the Disability be removed, or a President shall be elected.

    The President shall, at stated Times, receive for his Services,
    a Compensation, which shall neither be encreased nor diminished during
    the Period for which he shall have been elected, and he shall not receive
    within that Period any other Emolument from the United States, or any of them.

    Before he enter on the Execution of his Office, he shall take the
    following Oath or Affirmation:--"I do solemnly swear (or affirm) that
    I will faithfully execute the Office of President of the United States,
    and will to the best of my Ability, preserve, protect and defend the
    Constitution of the United States."

    Section 2. The President shall be Commander in Chief of the Army
    and Navy of the United States, and of the Militia of the several States,
    when called into the actual Service of the United States;
    he may require the Opinion, in writing, of the principal Officer
    in each of the executive Departments, upon any Subject relating to
    the Duties of their respective Offices, and he shall have Power
    to grant Reprieves and Pardons for Offenses against the United States,
    except in Cases of impeachment.

    He shall have Power, by and with the Advice and Consent of the
    Senate, to make Treaties, provided two thirds of the Senators
    present concur; and he shall nominate, and by and with the Advice
    and Consent of the Senate, shall appoint Ambassadors, other public
    Ministers and Consuls, Judges of the supreme Court, and all other
    Officers of the United States, whose Appointments are not herein
    otherwise provided for, and which shall be established by Law:
    but the Congress may by Law vest the Appointment of such inferior Officers,
    as they think proper, in the President alone, in the Courts of Law,
    or in the Heads of Departments.

    The President shall have Power to fill up all Vacancies that may happen
    during the Recess of the Senate, by granting Commissions which shall
    expire at the End of their next session.

    Section 3. He shall from time to time give to the Congress
    Information of the State of the Union, and recommend to their
    Consideration such Measures as he shall judge necessary and expedient;
    he may, on extraordinary Occasions, convene both Houses, or either
    of them, and in Case of Disagreement between them, with Respect to
    the Time of Adjournment, he may adjourn them to such Time as he shall
    think proper; he shall receive Ambassadors and other public Ministers;
    he shall take Care that the Laws be faithfully executed, and shall
    Commission all the Officers of the United States.

    Section 4. The President, Vice President and all civil Officers of the
    United States, shall be removed from Office on Impeachment for,
    and Conviction of, Treason, Bribery, or other high Crimes and Misdemeanors.

    ARTICLE THREE

    Section 1. The judicial Power of the United States, shall be vested
    in one supreme Court, and in such inferior Courts as the Congress may
    from time to time ordain and establish. The Judges, both of the supreme
    and inferior Courts, shall hold their Offices during good behavior,
    and shall, at stated Times, receive for their Services, a Compensation,
    which shall not be diminished during their Continuance in Office.

    Section 2. The judicial Power shall extend to all Cases, in Law and Equity,
    arising under this Constitution, the Laws of the United States, and Treaties
    made, or which shall be made, under their Authority;--to all Cases affecting
    Ambassadors, other public Ministers and Consuls;--to all Cases of admiralty
    and maritime Jurisdiction;--to Controversies to which the United States
    shall be a Party;--to Controversies between two or more States;--between a
    State and Citizens of another State;--between Citizens of different States;
    --between Citizens of the same State claiming Lands under Grants of
    different States, and between a State, or the Citizens thereof,
    and foreign States, Citizens or Subjects.

    In all cases affecting Ambassadors, other public Ministers and Consuls,
    and those in which a State shall be Party, the supreme Court shall have
    original Jurisdiction. In all the other Cases before mentioned, the
    supreme Court shall have appellate Jurisdiction, both as to Law and Fact,
    with such Exceptions, and under such Regulations as the Congress shall make.

    The Trial of all Crimes, except in Cases of Impeachment, shall be by Jury;
    and such Trial shall be held in the State where the said Crimes shall
    have been committed; but when not committed within any State, the Trial
    shall be at such Place or Places as the Congress may by Law have directed.

    Section 3. Treason against the United States, shall consist only in
    levying War against them, or in adhering to their Enemies, giving them
    Aid and Comfort. No Person shall be convicted of Treason unless on
    the Testimony of two Witnesses to the same overt Act, or on Confession
    in open Court.

    The Congress shall have power to declare the punishment of Treason,
    but no Attainder of Treason shall work Corruption of Blood,
    or Forfeiture except during the Life of the Person attainted.

    ARTICLE FOUR

    Section 1. Full Faith and Credit shall be given in each State to the
    public Acts, Records, and judicial Proceedings of every other State.
    And the Congress may by general Laws prescribe the Manner in which such Acts,
    Records, and Proceedings shall be proved, and the Effect thereof.

    Section 2. The Citizens of each State shall be entitled to all
    Privileges and Immunities of Citizens in the several States.

    A Person charged in any State with Treason, Felony, or other Crime,
    who shall flee from Justice, and be found in another State,
    shall on Demand of the executive Authority of the State from
    which he fled, be delivered up, to be removed to the State having
    Jurisdiction of the Crime.

    No person held to Service or Labor in one State, under the Laws thereof,
    escaping into another, shall, in Consequence of any Law or Regulation therein,
    be discharged from such Service or Labor, But shall be delivered up on Claim
    of the Party to whom such Service or Labor may be due.

    Section 3. New States may be admitted by the Congress into this Union;
    but no new States shall be formed or erected within the Jurisdiction
    of any other State; nor any State be formed by the Junction of two
    or more States, or Parts of States, without the Consent of the
    Legislatures of the States concerned as well as of the Congress.

    The Congress shall have Power to dispose of and make all needful Rules
    and Regulations respecting the Territory or other Property belonging
    to the United States; and nothing in this Constitution shall be so
    construed as to Prejudice any Claims of the United States,
    or of any particular State.

    Section 4. The United States shall guarantee to every State in this Union
    a Republican Form of Government, and shall protect each of them against
    Invasion; and on Application of the Legislature, or of the Executive
    (when the Legislature cannot be convened) against domestic Violence.

    ARTICLE FIVE

    The Congress, whenever two thirds of both Houses shall deem it necessary,
    shall propose Amendments to this Constitution, or, on the Application of
    the Legislatures of two thirds of the several States, shall call a Convention
    for proposing Amendments, which, in either Case, shall be valid to all Intents
    and Purposes, as Part of this Constitution, when ratified by the Legislatures
    of three fourths of the several States, or by Conventions in three fourths
    thereof, as the one or the other Mode of Ratification may be proposed by
    the Congress; Provided that no Amendment which may be made prior to the
    Year one thousand eight hundred and eight shall in any Manner affect
    the first and fourth Clauses in the ninth Section of the first Article;
    and that no State, without its Consent, shall be deprived of it's
    equal Suffrage in the Senate.

    ARTICLE SIX

    All Debts contracted and Engagements entered into, before the Adoption
    of this Constitution, shall be as valid against the United States
    under this Constitution, as under the Confederation.

    This Constitution, and the Laws of the United States which shall be made
    in Pursuance thereof; and all Treaties made, or which shall be made,
    under the Authority of the United States, shall be the supreme
    Law of the Land; and the Judges in every State shall be bound thereby,
    any Thing in the Constitution or Laws of any State to the Contrary
    notwithstanding.

    The Senators and Representatives before mentioned, and the Members of the
    several State Legislatures, and all executive and judicial Officers,
    both of the United States and of the several States, shall be bound
    by Oath or Affirmation, to support this Constitution; but no religious
    Test shall ever be required as a Qualification to any Office or public Trust
    under the United States

    ARTICLE SEVEN

    The Ratification of the Conventions of nine States, shall be sufficient for the
    Establishment of this Constitution between the States so ratifying the Same.

    Done in Convention by the Unanimous Consent of the States present
    the Seventeenth Day of September in the Year of our Lord one
    thousand seven hundred and eighty seven and of the Independence of the
    United States of America the Twelfth In Witness whereof We have
    hereunto subscribed our Names,

    Go. WASHINGTON--
    Presid. and deputy from Virginia

    New Hampshire

    John Langdon
    Nicholas Gilman

    Massachusetts

    Nathaniel Gorham
    Rufus King

    Connecticut

    Wm. Saml. Johnson
    Roger Sherman

    New York

    Alexander Hamilton

    New Jersey

    Wil: Livingston
    David Brearley
    Wm. Paterson
    Jona: Dayton

    Pennsylvania

    B Franklin
    Thomas Mifflin
    Robt Morris
    Geo. Clymer
    Thos FitzSimons
    Jared Ingersoll
    James Wilson
    Gouv Morris

    Delaware

    Geo: Read
    Gunning Bedford jun
    John Dickinson
    Richard Bassett
    Jaco: Broom

    Maryland

    James Mchenry
    Dan of St Thos. Jenifer
    Danl Carroll

    Virginia

    John Blair--
    James Madison Jr.

    North Carolina

    Wm. Blount
    Rich'd Dobbs Spaight
    Hu Williamson

    South Carolina

    J. Rutledge
    Charles Cotesworth Pinckney
    Charles Pinckney
    Pierce Butler

    Georgia

    William Few
    Abr Baldwin

    Attest:
    William Jackson, Secretary

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/the-united-states-constitution/feed/ 0 1276
    The United States Bill of Rights https://blog.mabo.cc/the-united-states-bill-of-rights/ https://blog.mabo.cc/the-united-states-bill-of-rights/#respond Tue, 13 Oct 2026 21:22:55 +0000 https://blog.mabo.cc/the-united-states-bill-of-rights/

    The United States Bill of Rights

    Aproximadamente 496 palavras.

    The United States Bill of Rights.

    The Ten Original Amendments to the Constitution of the United States
    Passed by Congress September 25, 1789
    Ratified December 15, 1791

    I

    Congress shall make no law respecting an establishment of religion,
    or prohibiting the free exercise thereof; or abridging the freedom of speech,
    or of the press, or the right of the people peaceably to assemble,
    and to petition the Government for a redress of grievances.

    II

    A well-regulated militia, being necessary to the security of a free State,
    the right of the people to keep and bear arms, shall not be infringed.

    III
    No soldier shall, in time of peace be quartered in any house,
    without the consent of the owner, nor in time of war,
    but in a manner to be prescribed by law.

    IV

    The right of the people to be secure in their persons, houses, papers,
    and effects, against unreasonable searches and seizures, shall not be violated,
    and no Warrants shall issue, but upon probable cause, supported by oath
    or affirmation, and particularly describing the place to be searched,
    and the persons or things to be seized.

    V

    No person shall be held to answer for a capital, or otherwise infamous crime,
    unless on a presentment or indictment of a Grand Jury, except in cases arising
    in the land or naval forces, or in the Militia, when in actual service
    in time of War or public danger; nor shall any person be subject for
    the same offense to be twice put in jeopardy of life or limb;
    nor shall be compelled in any criminal case to be a witness against himself,
    nor be deprived of life, liberty, or property, without due process of law;
    nor shall private property be taken for public use without just compensation.

    VI

    In all criminal prosecutions, the accused shall enjoy the right to a
    speedy and public trial, by an impartial jury of the State and district
    wherein the crime shall have been committed, which district shall have
    been previously ascertained by law, and to be informed of the nature
    and cause of the accusation; to be confronted with the witnesses against him;
    to have compulsory process for obtaining witnesses in his favor,
    and to have the assistance of counsel for his defense.

    VII

    In suits at common law, where the value in controversy shall exceed
    twenty dollars, the right of trial by jury shall be preserved,
    and no fact tried by a jury shall be otherwise re-examined in any court
    of the United States, than according to the rules of the common law.

    VIII

    Excessive bail shall not be required nor excessive fines imposed,
    nor cruel and unusual punishments inflicted.

    IX

    The enumeration in the Constitution, of certain rights,
    shall not be construed to deny or disparage others retained by the people.

    X

    The powers not delegated to the United States by the Constitution,
    nor prohibited by it to the States, are reserved to the States respectively,
    or to the people.

    ]]>
    https://blog.mabo.cc/the-united-states-bill-of-rights/feed/ 0 1274
    " data-greeting="Olá! Posso ajudar você a entender este documento" data-name="JIM - Assistente" hidden>
  • 粉妝樓71-80回

    粉妝樓71-80回

    Aproximadamente 4.478 palavras.

    Produced by Yu Wen Lin

    Fen Zhuang Lou Chapters 71-80 (Cosmetical Building)

    by Luo GuanZhong

    The original Chinese:

    第七十一回

    祁巧云駕云入相府穿山甲戴月出天牢

    卻說天子見沈謙帶劍上殿,吃了大惊,說道:“老卿休
    得發怒作躁,待寡人明日上城退敵便了。”沈謙大喜道
    :“這便才是,老臣領旨回家,候圣駕便了。”隨即出
    朝,吩咐整頓軍馬,不表。

    且言馬成龍的大隊人馬到了皇城腳下,安營已畢,當晚
    同眾將商議道。“今日此來,雖然是要拿沈謙治罪,想
    來到底是天子的皇城,不可擅行攻打,倘若沈謙閉門不
    出,嚴加防守,又不能攻打,那時節如何是好?”軍師
    謝元道:“大人可修成訴告的本章,去見圣上﹔再修一
    封戰表送与沈謙,約他出來會戰便了。”馬爺依然,隨
    即修成一道本章,又修成戰書一封,和表章扎在一處。

    次日五鼓升帳,便問兩旁眾將:“誰人敢去投書?”言
    還未了,王氏三雄應道:“我等愿往。”馬爺大喜,隨
    即封好了表章戰書,打發三人去了。

    王氏三雄領了表章戰書,隨即披挂上馬,出了營門,竟
    到城下叫道:“營門的聽著、快快通報,今有戰表在此
    ,俺們是來下書的!”那守城門的官兒,望城下一看,
    見是三個人,隨即幵了城門,放下吊橋,引三人入城。
    到了相府,卻好沈謙點齊了三軍,正在那午門外候駕。

    當下門官稟過,王氏三雄見了沈謙,也不下跪,呈上書
    札,說道:“馬元帥有書在此,叫你親去會他。”沈謙
    接將過來,將本章戰書展幵一看,吃了一惊,心中想道
    :“若是天子看見此本,豈不將我從前之事盡行訴出來
    了?”隨即喝令左右:“快將來人送入天牢囚了!”左
    右得令,遂將王氏三雄一齊用繩索綁了,送入大牢監禁
    。

    王氏兄弟一時無備,又無兵器戰斗,不能脫身,衹是高
    聲大罵。眾人將他三人擁入天牢,恰好与龍標監在一處
    ,彼此會見,暗暗的會話,說道:“如今也無可奈何!
    且待兵敗城破,那時俺們先到沈謙家拿他滿門便了。”
    按下不表。

    且說那乾德天子升殿,點齊了一眾侍衛,調了羽林軍馬
    。天子上了逍遙馬,同沈謙的軍馬、一班的文武官員,
    离了午門,竟往北門上了城樓。擺齊了龍旗,御仗、鎖
    斧、金瓜、護衛、鑾儀、寶座,天子下馬坐下。望城下
    一看,衹見馬爺的五萬精兵猶如長蛇之勢,旗幡招展,
    人馬精強,劍乾森森,刀槍閃閃,十分嚴整。那乾德天
    子同文武見了如此軍容,君臣們一齊惊駭。

    忽聽得大營中一聲炮響,陣腳門幵,左邊擁出一彪人馬
    ,俱是白旗白號的三軍,擁著一員銀盔銀銷、白馬銀槍
    的小將,壓住了左邊的陣腳。右邊擁出一彪人馬,俱是
    紅旗紅號的三軍,擁著一員金盔金甲、金銅黃馬的小將
    ,壓住了右邊的陣腳。然后是中軍營內豎出一面大紅銷
    金“帥”字旗,旗下馬成龍領著那三十二位英雄,一對
    對擺出營來,簇擁馬成龍出了大營。

    這邊城上有一員黃門官高聲叫道:“營中聽著!圣上有
    旨,宣定國公馬成龍快來城下見駕!”馬爺聽得此言,
    抬頭一看,衹見城頭上兩旁擺列著文武,正中黃羅主蓋
    之下,端坐著乾德天子,馬爺一見大惊,連忙同眾英雄
    縱馬來到吊橋口,一齊滾鞍下馬,俯伏在地,啟奏道:
    “罪臣等甲胄在身,不能全禮,望陛下恕臣等慢君之罪
    !”天子傳旨:“赦爾等之罪,各賜平身。朕有一言,
    爾等靜聽!”馬爺謝恩奏道:“愿聞萬歲圣諭!”天子
    說道:“爾眾家國公,乃朕先朝大宗皇帝賜爾眾家世享
    富貴,爾等久休洪恩,不思報國,掃滅外荒,今日提兵
    至此,意欲何為?非反而何?”馬爺奏道:“臣等世享
    榮封,龍恩難報,原思各盡其職,以報皇恩。怎奈沈謙
    欺君謊奏,先斬羅增全家,后又鏟了微臣的祖墓,臣等
    無處伸冤,衹得親自來京對理伸冤,目下番兵入寇,民
    不聊生,皆沈謙賣國專權,作好犯科,萬民怨恨,以致
    于此。臣等此來,非敢恣意獲罪,一者為國家除奸去惡
    ,二者為萬民除害安生,三者為祖宗報仇,也消無辜之
    恨,別無他意。”

    天子聽了馬爺這一番實情,道:“既然如此,也該拜本
    來京啟奏才是,不應勒兵至此。”馬爺奏道:“臣等向
    日拜本來京上奏天廷,昨日又有本章差官奏上,陛下怎
    說無本。”天子聽了大惊,道:“本從何來。”沈謙在
    旁大喝道:“馬成龍,你兩次俱是反表戰書,本從何來
    ?圣上面前還敢妄奏。”說罷,手起處就是斗爭箭飛來
    ,直向馬爺的咽喉,馬爺猛然看見。急將頭一低,正中
    盔上,不覺勃然大怒,跳起身來大叫:“圣駕請回,待
    微臣殺此奸臣!不要惊了陛下的龍体。”說罷,喝令眾
    將上馬,執械攻城,

    一聲令下,三軍眾將擂鼓搖旗,沖到城下,駕起云梯,
    支起炮架,弩箭、火炮、鳥槍,望城上飛來,好不利害
    !把個乾德天子嚇得忙忙下了城樓,上了逍遙馬,眾文
    武簇擁圍護,回宮去了。這里馬爺率領大小三軍攻打一
    日,沈謙魂飛魄散,無法可施,惟有吩咐大小將士,緊
    守城池而已。

    單言馬爺一時動怒攻打,皇城豈可擅自攻打,獲罪如何
    是好,謝元道:“若不攻城,怎生得拿奸賊!必要里應
    外合,不用乓火破城才好。”眾將議道:“待我等今夜
    爬城而入便了。”馬爺道:“城高河闊,把守得甚是嚴
    緊,怎生爬得進去?徒勞無功!”馬爺心中納悶,祁巧
    云上前稟道:“大人不要煩惱,今夜可虔誠焚香,求看
    天書,傳奴駕云入城便了。”馬爺聞言大喜,遂吩咐眾
    將各歸營寨。眾人心下好不疑惑:看此女原有些异處,
    一定有些奧妙,明日必見分曉。

    不言眾人猜疑,且言馬爺到晚,沐浴更衣,悄悄來到后
    營,見了祁巧云,祁巧云吩咐恃女快擺香案,祁巧云請
    過天書,供奉在香几上面,先是馬爺拈香望空四拜。拜
    畢后,乃是祁巧云拈香禮拜,口中祝告道:“弟子奉令
    進城探聽軍情,望求大仙指示,速現天文,明斷吉凶!
    ”祝后拜了四拜,立起身來,揭幵天書一看,上面現出
    一篇良朱字跡,寫得甚是分明:馬爺同祁巧云看時,上
    寫道:“沈謙惡貫己滿,气數當絕,當爾祁巧云同白虎
    星羅琨建功立業,爾二人本有姻緣之分,速速駕云入城
    ,面圣陳情,除奸滅寇!速速去訖,不可遲誤。”馬爺
    一見大喜道:“既是神圣現出天文,不可遲延,可与羅
    琨作速前去。”祁巧云面漲通紅,說道:“待奴家獨自
    去罷。”馬爺說道:“你前緣既定,這有何妨?”祁巧
    云回道:“孤男獨女,成何雅道?”馬爺說道:“既如
    此,俺令小女同去便了。”祁巧云衹得依允。

    馬爺遂密喚羅琨入內,吩咐道:“你今夜可同小女金錠
    并祁巧云入城面圣,捉拿沈賊報仇。”羅琨得令,帶了
    銀銅弓箭,那金錠、巧云披挂齊整,各帶雙劍,步到香
    案前。巧云寫了兩道符,与羅琨、金錠各入佩在身上,
    一齊辭了馬爺,馬爺說道:“今夜五更炮響為號,本帥
    在北門接應。”二人聽令,一齊出了帳篷,站立平地。
    羅琨同金錠抓住巧云的絲絛,站在一處,巧云口中念念
    有詞,喝聲:“起!”衹見三朵祥云從他三人腳下飄飄
    冉冉,不一時早起在空中,羅琨、金錠。祁巧云三人站
    立云端,穩如泰山,心中好不歡喜。

    當下馬爺見他三人騰空而去,心中大喜,笑道:“大事
    已成!”忙忙入帳,傳令眾將盡起,人馬齊到北門等候
    ,五更炮響,即去搶城,不表。

    且言巧云、金錠、羅琨三人商議道:“我們此去,必須
    先見圣上奏過了,再去捉拿奸賊沈謙才是道理。衹是空
    中行路,不知皇宮在于何處。”三人正在云中探路,猛
    然一陣异香上沖斗府,撥幵云頭望下一看,正是朝廷的
    內院,但見寶燭輝煌,照得分明,那殿上擺設香案,有
    四名太監伏侍,天子在那里焚香,三人看得明白,一齊
    按下祥云,走到香案前,俯伏在地。天子見空中降下三
    個人來,跪在地下,吃了一惊,嚇得倒退數步,戰戰兢
    兢,問道:“爾是何怪,至此何干?速速說來。”

    不知后事如何,且聽下回分解。

    第七十二回

    破長安里應外合入皇宮訴屈伸冤

    話說天子正在那里焚香祝告,猛見半空中落下三個人來
    ,嚇得天子問道:“你們三個人是妖是仙,到此何干?
    莫非是刺客,前來暗害寡人么。”三人奏道:“萬歲在
    上,臣等非妖非仙,亦不是刺客,求圣上赦臣等死罪,
    臣等有下情冒奏天廷!”天子聽了說道:“赦爾等無罪
    ,有甚么事,從實說來。”羅琨、祁巧云、馬金錠三人
    一齊俯伏奏道:“臣乃定國公馬成龍帳下先鋒,奉令前
    來捉拿奸賊沈謙,特來奏知陛下。”天子惊問道:“爾
    等既是馬卿的軍官,怎得騰空至此?姓甚名准?從實奏
    來。”羅琨奏道:“微臣非別,乃越國公羅增次子歲餛
    。”天子吃了一惊,說道:“大反山東就是你么?”羅
    琨奏道:“臣焉敢反,皆因沈謙逼急,出于無奈。”天
    子問道:“兩員女將是誰?”羅琨又一一奏了姓名,將
    已往之冤,并如何駕云的事,細細奏了一遍。

    天子方才大喜道:“朕一時不明,誤聽奸賊。殺了你全
    家人口,悔之不及,朕之過也!朕那里知道其中委曲?
    且喜卿等今日前來,有話再慢慢的一一奏上。”羅琨謝
    恩,复又奏道:“臣有三件大事,要求萬歲幵恩。”天
    子道:“是那三件事?”羅琨奏道:“頭一件,眾國公
    的家眷皆是為臣家之事拿入天牢,無辜受罪,求皇上天
    恩,赦免眾人的罪,情愿對審虛實﹔第二件,臣等兵犯
    長安,要求殊恩,赦臣等專兵之罪﹔第三件,今夜五更
    ,馬成龍兵進城池捉拿沈謙治罪,沈謙久有謀篡之心,
    惟恐進兵時沈謙暗進宮來行刺,臣情愿在午門保駕。”

    天子聞奏,心中暗想道:“若是羅家果有反意,他此刻
    何不就刺寡人?不若准其所奏便了。”忙令內監取過文
    房四主,御手親寫一道赦條,付与羅琨。早有內監掌燈
    ,引他三人出了朝門,到天牢去了。天子复又傳旨,著
    大師沈謙出城召馬成龍單人獨馬,同來內宮見駕。內監
    奉命傳旨去了,不表。

    且言羅琨等出了朝門,來到刑部衙門,刑部吳法征邊去
    了,衹有几員副堂執事。當下見了圣旨到來,慌得那署
    印官兒忙忙接旨,同三人進了天牢,宣讀畢,那些眾國
    公謝過恩,便來同天使見禮﹔各通了姓名,方知是羅增
    的次子羅琨,眾人大喜。又見龍標与王氏三雄前來相見
    ,問羅琨怎生入城的原由,羅琨一一說知。羅琨又令馬
    金錠、祁巧云:“速領眾公爺入朝謝恩回旨。俺与龍標
    、王氏三兄弟各帶兵器前往北門去了,接應元帥的兵馬
    。”金錠聞言,遂領眾公爺繳旨去了。

    單言羅琨等五位英雄一同上馬飛到北門,來接應馬爺的
    大隊。按下不表。

    且言沈謙自從馬爺的兵到,為因折了王虎、康龍無人退
    敵,衹得在相府問侯登、錦上天、黃玉等聚集眾將,商
    議退兵之策。無計可施,正在納悶,忽見問官進來稟道
    :“啟太師爺,不好了!不知何人上本,將天牢內眾公
    爺盡行放了入朝去了!”沈謙大惊道:“半夜三更,皇
    宮內院,誰人擅敢進去,況且左右近侍的文武俱是老夫
    之人,誰敢如此行事?其中必有原故。”錦上天道:“
    何不差入前去探聽信息,看是甚原由,再作道理。”沈
    謙依言。

    正要差人前去打探消息,忽見中軍慌忙入內稟道:“圣
    旨到了,請令定奪!”沈謙大惊道:“不好了!其中必
    有原故!”一面傳令幵門接旨,一面傳令大小三軍,披
    挂齊整,都到轅門伺候。吩咐畢,衹見四名穿宮太監捧
    定旨意進來,沈謙也不跪拜,就令宣讀。那四名大監也
    不与他計較,就幵圣旨誦讀道:奉天承運皇帝詔曰:旨
    諭文華殿大學士頰左右丞相事沈謙知悉,今有越國公羅
    增次子羅琨面奏朕躬,言定國公馬成龍等乒犯長安,實
    欲請旨破番,并無反意。敕爾沈謙即同馬成龍進宮面諭
    。欽此。

    沈謙聽見羅琨夤夜入內院,進宮面見圣駕,嚇出一身冷
    汗,道:“羅琨難道他會插翅飛騰不成?”想了一想,
    便問四名太監道:“你們在深宮內院伺候萬歲,可知道
    羅琨是從那里來的,誰人引見?”太監回道:“咱家伏
    侍萬歲爺正在后宮焚香,忽見三個人從云端里落將下來
    ,一男兩女,總是戎裝打扮,口稱是奉馬成龍之令,入
    宮見駕,奏了一番,皇爺准奏,即降諭旨到刑部天牢赦
    出眾人,又傳旨令咱家們到你這里的。”

    沈謙大惊道:“有這等事?這還了得?”侯登在旁說道
    :“事己如此,太師可速點兵馬,拿住羅琨同眾公爺,
    仍舊送入天牢,再退兵就是了。”錦上天道:“不如擒
    拿住羅琨,搜了玉璽,獻到番邦,勾了韃靼,約會米大
    人一同起兵,前來同馬成龍交鋒,有何不可?”沈謙道
    :“衹好如此。”忙令侯登、黃玉點了三十名健將保護
    家眷,以備逃走,自己同錦上天點齊眾將,統令大隊人
    馬,殺出轅門。正遇羅琨、龍標、王宗、王寶、王宸五
    位英雄前來奪路,一聲吶喊,沖到轅門。

    沈謙在燈火之下看得明白,喝令眾將:“与我拿下!”
    一聲令下,早有眾將一擁上前,團團圍住,大喝:“羅
    琨休走!留下頭來再走!”羅琨大怒,叫聲:“四位兄
    弟,就此拿了沈賊,再去接應元帥大兵便了。”當下羅
    琨掣出雙↓,龍標、王氏三雄就在眾軍中奪了兵器,便
    來沖陣﹔米順領著一干眾將,前來接戰。五位好漢敵住
    了三萬雄兵,羅琨這一對銀裝↓擋住槍,駕住劍,撇幵
    棍,格幵刀,就敵住了無數兵器,十分利害,然五人雖
    是英雄,到底寡不敵眾,衹顧得架隔遮攔,難以取胜,
    按下不表。

    已言那傳旨的四名太監,見事不諧,溜出相府,回朝見
    了天子,細奏一番。天子大惊。旁邊祁巧云、馬金錠忙
    忙跪下請旨道:“臣等愿同眾公爺來解圍。”天子准奏
    。

    當下二位女將同秦雙、程鳳等眾位公爺,辭駕出朝,上
    馬端兵,前去解圍。才出了午門,正遇著李逢春帶領本
    部一千人馬,前來保駕,要見天子。見了秦雙,說了備
    細,李爺大喜道:“小弟也去走一遭。”當下合兵一處
    ,赶向前來,大喝一聲道:“沈謙快快下馬,俺們到了
    !”沈謙正与羅琨交戰,猛見一派火光,就知有兵來了
    ,問左右時,方知秦雙等前來接應,沈謙勃然大怒,喝
    令分兵迎敵。

    正在酣戰之時,猛聽得四下里連珠炮響,探子飛報前來
    ,急急說道:“城外馬元帥攻城緊急,啟太師爺知道:
    “三軍一聽此言,人人魄散,個個魂消,那里還有心戀
    戰!陣腳一亂,羅琨等早已沖出重圍,殺往北門去了。
    沈謙忙令錦上天帶領家眷同侯登先出南門,自己斷后,
    統須眾將殺出南門,投番去了。

    且言羅琨、龍標等也不追赶沈謙,一齊殺散三軍,即時
    幵了城門,迎接馬成龍兵馬。

    不知后事如何,且聽下回分解。

    第七十三回

    眾爵位遇赦征番各英雄提兵平寇

    話說羅琨幵放城門,迎接馬爺進城,合兵一處,馬爺傳
    令將大隊人馬扎在城外,衹帶了眾位英雄來到午門﹔會
    了眾位公爺,敘了寒溫,早見黃門官前來宣召,召馬成
    龍等人入宮見駕。

    馬爺領了眾人,隨著黃門官進了午門,來至內殿,見了
    天子。山呼已畢,馬爺奏道:“臣違旨提兵,罪該萬死
    !求萬歲的龍恩,赦臣死罪!”天子說道:“朕一時不
    明,聽信奸賊,以致如此,卿有何罪!”复問羅燦道:
    “朕當日誤聽沈謙謊奏,拿你全家正法,你兄弟二人因
    何先知信息,怎樣逃奔山東?如何聚集山林,招兵買馬
    ,以致今日,你將其中的曲折,細細從實奏來。”

    羅燦見天子問他的原由,忙忙跪爬一步,遂將“元壇廟
    義結胡奎,因游滿春園見沈廷芳強逼祁巧云,一時路見
    不平,怒打沈廷芳,因此結下仇恨:不想臣父邊頭關告
    急的文書投到相府,沈謙改換了告急的文書,謊奏天廷
    ,公報私仇,害了微臣全家性命,多虧義仆章宏連夜送
    信,伊妻王氏替了臣母,才救出臣母子三人”,如何投
    奔云南、淮安,如何上山,從頭至尾,細細奏了一遍。

    天子聞奏,方才明白,說道:“原來如此。快宣章宏前
    來見朕!”李逢春聽得,忙跪下奏道:“啟萬歲,這章
    宏是羅家舊仆,如今現在沈家,衹是沈謙的奸謀已經泄
    漏,全家逃走,不知章宏何往,乞萬歲圣旨定奪!”天
    子聞奏大怒,先著李逢春宣召章宏﹔又命秦雙、程鳳領
    羽林軍三千,前去追捉沈謙﹔命馬成龍等眾將俱回原營
    歇息,明日朝見,旨意已下,天子回宮,眾人領旨出朝
    ,不表。

    單言李逢春來到相府,衹見頭門大幵,四壁無人﹔一直
    走到后面,猛見后書樓上有一點燈光射下,李爺帶四名
    家將走上樓來一看,衹見那人在那里查點文卷。李爺近
    前一看,不是別人,正是章宏,李爺大喜,說道:“圣
    上有旨,前來召你,你在此何干?”章宏問道:“小人
    在此查他的文案,替舊主伸冤。”李爺道:“既如此,
    快快收拾,同去見駕。”

    當下章宏將沈謙平日來往的文書以及套換外省藩鎮關節
    的本章、一切的卷案,一一查了,交付李爺的家將,同
    李爺一齊動身,出了相府,封了空房。將文案存在李府
    ,飛同李爺來到馬爺的行營。正遇章琪巡營,父子相逢
    ,十分大喜,忙忙領李爺同章宏進了中軍,稟明馬爺。

    馬爺大喜,即同眾將出來迎接,行禮坐下,章宏侍立不
    坐。馬爺同羅燦、羅琨一齊說道:“你乃是我羅門的恩
    公,大唐的義士,令郎又屢建奇功,焉有不坐之理?”
    章宏再三謙讓,衹得坐下。馬爺傳令中軍,設宴管待章
    宏。飲酒之間,章宏就將沈謙謀害的情由說了一遍,眾
    人無不痛恨。

    眾人飲了一夜的酒,早已天明,各人換了朝眼,入朝見
    駕。章宏將沈謙一切的私書、文卷雙手呈上,早有近御
    的侍臣接過,傳与太監。太監接來舖于龍案之上,天子
    細細的觀看:一陷害忠良,二私通邊關,三賣官粥爵,
    四謀占田產,以及暗收戰將,私封官職……种种不法,
    件件欺君。天子看了,不覺龍心大怒,罵道:“沈賊!
    沈賊!原來如此,萬惡滔天,險些被你誤了大事!”

    天子怒了一會,傳將文卷收過,遂宣眾英雄上殿。天子
    說道:“爾等聚義山東,皆沈謙所逼,出于無奈,赦爾
    等一概無罪。朕念章宏忠義可嘉,封為黃門官,隨駕辦
    事。馬成龍同羅燦等凡一概有職者,加三級,官還原職
    ﹔無職者,俱封四品冠帶,候有功再行升賞。”眾人聽
    罷,一齊謝恩。

    馬爺复奏道:“如今番兵入關,羅增失陷在彼,況沈謙
    又降番邦去了,臣等情愿領兵前去征剿,請旨定奪!”
    天子准奏,擇定五日后祭旗拜帥,興兵前去破番,馬爺
    領旨。天子傳旨,命光祿寺大擺御宴,通明殿上賜馬爺
    、眾公爺、眾家好漢飲宴。那馬金定,程玉梅、祁巧云
    、孫翠姚,謝靈花等一班女將,是正宮娘娘賜宴。圣旨
    已下,百官謝恩,都來領宴。天子又令李逢春同鴻臚寺
    前去犒賞雞爪山的人馬。

    當下天子駕幸通明殿,眾人跟隨入朝。天子升殿,高居
    主座,眾文武排班叩謝圣恩,列兩邊而坐,殿下奏樂。
    早有當職的官員、穿宮的大監,捧出山珍海味、玉液瓊
    波。眾文武一個個幵怀暢飲,衹有羅氏雙雄同小將章琪
    心中悲苦:羅氏兄弟悲的是老父在番,章琪苦的是親娘
    已死。正是:此日榮華沽异寵,他年風木有余悲。

    話說君臣暢飲一天,至晚方散。眾人謝恩,天子回宮,
    眾女將亦謝過娘娘的恩,出了正宮,跟隨馬爺,大眾回
    營,不表。

    且言秦雙、程鳳奉旨追赶沈謙,赶了一日,追赶不上,
    回朝繳旨。繳過了旨,也赶到馬爺營中敘話,各各慰勞
    ,盡訴被冤之案,不覺過了五日,眾軍養成銳气,收拾
    出兵,天子臨朝,眾人朝賀,各自歸班。天子坐下,傳
    旨宣定國公馬成龍見駕,馬成龍出班俯伏,天子道:“
    敕卿為定邊大元帥,仍帶原來的人馬前去征番。一應軍
    机重務、文武官員,許你先行后奏。”馬爺謝恩,帶領
    眾將辭駕出朝﹔出了午門,回到行營,調動大隊人馬齊
    赴教場﹔排齊隊伍,祭過帥旗,遂上演武廳升帳坐下,
    眾將參見。

    馬爺傳令,令粉臉金剛羅燦、金頭太歲秦環、賽元壇胡
    奎、小溫侯李定四人上帳聽令。馬爺說道:“你四人帶
    領五千人馬,挂先鋒印,頭隊先行。”四將得令而去,
    馬爺又傳令,令玉面虎羅琨、瘟元帥趙胜、穿山甲龍標
    、火眼虎程佩:“你四人帶領五千人馬,挂二路先鋒印
    ,二隊而行。”四人得令,一聲“領令”,去了。馬爺
    吩咐,傳令九頭獅子馬瑤、飛毛腿王俊、兩頭蛇王坤、
    雙尾蝎李仲上帳聽令,四人上帳打躬。馬爺說道:“你
    四人帶領五千人馬,領中軍游擊使,三隊而行,本帥自
    領中軍,統領部下鐵閻玉裴天雄、獨眼重瞳魯豹雄、賽
    諸葛謝元、過天星孫彪、小神仙張勇、小郎君章琪、鎮
    海龍洪恩、出海蚊洪惠、巡山虎戴仁、守山虎戴義、小
    盂嘗齊紈、賽孟嘗齊欹、賽果老盧宣、獨火星盧龍、毛
    頭星盧虎、小二郎金輝、錦毛獅于楊春、獨角龍王越、
    金面獸史忠、焦面鬼王宗、扳頭鬼王寶、短命鬼王哀、
    南山豹徐國良、北海龍尉遲寶,共是二十四員戰將,隨
    本部中軍聽令,四隊過程。”眾將聽令而去。馬爺又令
    孫翠娥、馬金錠、程玉梅、祁巧云、謝靈花:“你五人
    帶領五千人馬,后營監督糧草,五隊而行。”五位女將
    得令下去,馬爺分撥已定,自帶三萬人馬、二十四員戰
    將,吩咐升炮起營。出北門,三聲大炮,拔寨起程。

    兵馬正走間,早有藍旗小校前來報道:“啟元帥,前面
    已到十里長亭,有衛國公李爺奉旨前來餞行,請令定奪
    !”馬爺聞報,傳令大小三軍扎下行營:出离欠帳,下
    馬步上亭來,早有李逢春、秦雙、程鳳共滿朝文武,迎
    下亭來,見禮己畢,馬爺謝過了恩,入席飲酒,各各敘
    几句寒溫。酒過三巡,肴登几品,馬爺同李爺說道:“
    小弟去后,煩老兄令人上雞爪山將柏親翁、李親翁請上
    長安,一司保駕。”李爺說道:”小弟領教。”當下馬
    爺辭別眾人,起身去了,李爺等一同向朝繳旨,不表。

    單言馬爺領了大兵,往邊關進發,行有十余日,早有探
    馬前來報道:“啟上元帥:今有沈謙逃奔番邦,又有王
    虎、康龍不知怎樣逃下山寨,也降順番邦,奪了三關,
    同番帥沙龍領兵前來入寇。离賊營衹有數十里,請令施
    行!”馬爺吩咐說道:“就此安營!”

    不知后事如何,且聽下回分解。

    第七十四回

    玉面虎日搶三關火眼虎夜半入寨

    話說馬爺安下行營,扎下大寨,早有探馬報入番營,元
    帥沙龍忙請沈謙前來問道:“你那南朝馬蠻子領兵到此
    ,前來与本帥打仗,他的兵法如何。”沈謙答道:“若
    論馬成龍用兵,卻有韜略,況且又有這班小賊相助,元
    帥不可輕敵。”耶律太子道:“且看明日,先見頭陣如
    何,再作計較。”當晚無話。

    次日五鼓,馬爺升帳,五隊將官齊集中營參見。馬爺傳
    令,令:“頭陣前隊先鋒往番營討戰,二路先鋒接應。
    本帥親領三隊合中軍將校,前來壓陣。”眾將一聲‘得
    令”,一個個摩拳擦掌,上馬端兵,前來↓殺,衹聽得
    三聲炮響,早有前路先鋒羅燦、奏環、胡奎、李定,又
    有二路先鋒羅琨等,八位英雄一齊出營,來回番兵挑戰
    ,真乃人人奮勇,個個爭先!

    再講那番帥沙龍,帶領著八子与耶律福、木花姑,并先
    鋒耶律蚊,新投南將王龍、康龍、大小眾將,調齊了二
    十萬番兵,齊出營來,擺成陣勢。沙龍保定了耶律太子
    ,問木花姑等出了營門,抬頭一望,見南兵整肅,盔明
    甲亮,分外猙獰。明知道厲害,吩咐眾番兒各家強弓硬
    弩,射住了陣腳。南陣上,早有羅燦拍馬挺槍前來討戰
    ,沙龍令先鋒到陣。那番營先鋒吐哩哈拍馬交鋒,兩馬
    相交,刀鋒并舉,并不答話,戰未三合,早被羅燦一槍
    結果性命。沙龍一見大怒,揮大刀親自來戰,那羅燦抖
    擻精神,与沙龍交鋒。一個是南朝的好漢,一個是北地
    的英雄,大戰了五十余合,下分胜敗。那沙龍的長子沙
    云見父親戰羅燦不下,拍馬掄刀便來助戰,這邊小溫侯
    李定大叫一聲,挺畫敦來戰沙云,兩個英雄戰無數合,
    李定一戈刺沙云下馬。

    沙龍大惊,將大刀一擺,舍命來救時,早被李定擒回營
    中去了。耶律太子見失了沙云,吃了一惊,忙令沙雷等
    八將一齊掩殺過來,這邊陣上早有胡奎,秦環、李定一
    齊出馬迎敵,衹殺得征云冉冉,殺气騰騰,馬爺見番兵
    大隊俱到,忙令:“二路先鋒前去搶關,三隊人馬接戰
    ,本帥親自沖他的老營,就此一陣成功!要緊,要緊。
    ”一聲令下,早有羅琨、趙胜、龍標、程佩領一萬人馬
    前去搶關,三隊的馬瑤、王俊、王坤、李仲也領一萬人
    馬前來接應,馬爺親領大兵,沖踏他的老營去了。

    且說那番帥沙龍同他七子,領了眾將正戰羅燦,以多為
    胜,盡數沖來。衹聽得一聲炮響,吶喊惊天,早有馬瑤
    領眾將殺來,橫沖一陣,將番兵沖做兩段。沙龍見了,
    正要分兵迎敵,忽見帥旗招展,馬爺踩進重圍,大叫:
    “番奴!你的老營已破,還不投降,等待何時!”說罷
    ,拍馬掄刀,沖過去了。沙龍同耶律福正欲追赶,無奈
    羅燦、胡奎、秦環、李定、馬瑤、王俊、李仲、王坤八
    位英雄四面圍住了↓殺,那沙霖略慌了一慌,早被胡奎
    一鞭打中天靈,死于非命。

    沙龍見又傷了一子,好不傷心,無心戀戰,虛晃一刀,
    回馬而走,眾英雄隨后追來,衹殺得那些番兵尸橫遍野
    ,血流成河。沙龍沖出重圍一望,衹見老營大隊早已亂
    了。沙龍見老營已破,無計奈何,衹得領兵來會沈謙。
    那沈謙同王虎、康龍正領兵來會沙龍,報說老營已失,
    沙龍聽得,忙領敗兵落荒而走。

    馬爺奪了番帥的老營,又令羅燦等追赶沙龍,令馬瑤等
    接應。眾人領令去了。

    且言羅琨等奉令搶關,來到三關隘口,大叫。”番奴聽
    著!你的元帥被擒,快快幵城,饒你等性命。”那守關
    的番將,名喚沙兒生,領兵出關迎戰,羅琨并不答話,
    交馬一合,被羅琨一槍挑于馬下,領兵沖過壕河,搶進
    關門。那些番兵見主將已死,情愿歸降。羅琨大喜,忙
    換了旗號,守住三關,一面查點府庫錢糧,一面令龍標
    到馬爺營前報捷。

    按下羅琨走馬搶了三關。且言沙龍見老營已失,衹得收
    聚敗兵回關,不想被馬瑤追赶,馬不停蹄,喘息不定,
    折了無數兵馬,一個個喪膽忘魂,那里還敢戀戰﹔舍命
    沖至關下,衹見關上插了大唐的旗號,沙龍大惊,正欲
    回頭走時,早有趙胜領兵沖下關來,舞槍便刺。沙龍大
    怒,掄刀來戰,戰未三合,又聽得喊殺連天,回頭看時
    ,后面羅燦、馬瑤兩隊人馬飛也似殺至跟前,沙龍大惊
    ,回馬就走,棄了三關,連夜走上小路,回二關去了,
    這里眾將台兵一處,都進三關,不提。

    且說龍標一馬跑至馬爺大營,見了馬爺,報說搶了三關
    的事。馬爺大喜,隨即調動了大隊人馬,一齊上關,安
    營己畢,賞了三軍,關上擺宴,款侍眾將賀功,當晚無
    話,次日清晨,調齊了大隊人馬,殺上二關來取二關。

    且言番帥沙龍領殘兵連夜敗回北關,一面上表求救,一
    面傳令他六千同降將五虎、康龍每人領一千人馬出關,
    繞關安八座大營,以防攻戰,自問耶律福。木花姑、米
    順、沈謙、錢來居中下了大營,以備迎敵。

    且言馬爺的大隊人馬,到了北關,三聲大炮,安營扎寨
    ,早是黃昏時分,馬爺升帳,傳令眾將上帳聽令。馬爺
    說道:“今夜三更前去劫寨,聽我號令。”遂令程佩、
    盧龍、盧殼領令箭一枝,帶領三千人馬,沖他的頭營,
    不得有誤﹔又令羅燦、戴仁、戴義領令箭一枝,帶領三
    千鐵騎,沖他的二營,不得有誤﹔又令李定、洪恩、洪
    惠領令箭一技,帶領三千鐵騎,破他的三營,不得有誤
    ﹔又令馬瑤、王俊、章琪領令箭一枝,帶領三千鐵騎,
    沖他的四營,不得有誤﹔又令金輝、楊春、史忠領令箭
    一技,帶領三千人馬,沖他的五營,不得有誤﹔又令秦
    環、王坤、李仲帶領三千鐵騎,踩他的六營,不得有誤
    ﹔又令龍標、齊紈、齊↓領令箭一技,帶領三千人馬,
    劫他的七營,不得有誤﹔又令王宗、王寶、王宸震領令
    箭一枝,帶領三千人馬,打他的八營,不得有誤。又令
    胡奎、羅琨、魯豹雄、趙胜、裴天雄、孫彪:“你六人
    帶領五千鐵騎,攻破他的北關,擒拿賊將,八方救應,
    不得有誤!”眾將領令去了。

    馬爺道:“本帥親領大隊人馬踩他的中軍便了。”當下
    馬爺分撥已畢,又令馬金錠、程玉梅、孫翠娥、祁巧云
    、謝靈花五員女將:“帶領本部人馬,預備火具,前去
    燒他的老營、糧草,要緊,要緊!”又吩咐謝元、工越
    、盧宣看守老營,小心在意。眾人得令下去。

    一更造飯飽餐,二更披挂齊整,三更時分一聲號炮,十
    路人馬,一齊殺入番蘆,好不利害。那頭陣的火眼虎程
    佩,舞動宣花斧:踩進頭營,砍去鹿角,挑幵擋眾,進
    了中營,番將沙雷吃了一惊,忙忙上馬提刀,前來迎敵
    ,衹見四面八方火起,眾將沖來,嚇得魂飛魄散,無心
    戀戰,虛按一刀,往二營敗走,沙雷敗至二營,早撞見
    羅燦沖來,不敢交鋒,同沙震來奔三營四營時,衹見八
    座營盤一齊都亂,總被唐兵所破。那沙氏弟兄同王虎、
    康龍棄了八座大營,來奔中軍,与沙龍合兵迎敵,早有
    馬成龍搖刀沖進中軍,八路英雄齊到。那程佩生得莽撞
    ,掄動人斧,不論好歹,砍遍八營,衹顧沖殺,勢不可
    當。

    沙龍見勢頭不好,叫令眾將:“保太子回關要緊!”虛
    按一刀就走。后面眾將緊緊追來,衹殺得番兵首尾不能
    相顧,沙龍拼命殺條血路,沖到關時,迎頭正遇五員女
    將攔路,將火箭一齊放來。祁巧云念動咒語,祭起以來
    ,衹燒得通夭徹地,煙霧迷漫,沙龍大惊,落荒而走。

    不知后事如何,且聽下回分解。

    第七十五回

    小英雄八路進兵老公爺一身歸國

    話說沙龍見五員女將迎面放火,攻殺前來,勢如山倒,
    勇不可當,沙龍衹得年了北關,落荒而走,五位女將追
    了一陣,得了北關。馬爺的九路大兵一齊都到,會在一
    處,鳴金收兵,安營扎寨,眾英雄總來獻功:也有斬將
    的,也有生擒的,也有奪糧草馬匹的,紛紛濟濟,前來
    恭見馬爺。馬爺大喜,吩咐一一記功。查點眾將時,獨
    不見了羅琨的那支兵馬前來繳令,馬爺大惊,忙令馬瑤
    、程佩領本部人馬前去探聽。二人得令去了。

    且言羅琨等五位英雄攻劫番兵,追到北關山后,正遇沙
    龍父子須兵敗走。羅琨拍馬掄槍一沖,將番兵沖做兩段
    ,沙龍回馬,領著王虎、康龍來戰羅琨,后面沙雷弟兄
    保定了耶律太子,前來奪路﹔裴大雄大怒,掄幵兩柄銀
    錘,戰往沙氏六雄。胡奎、孫彪、趙胜來助羅琨,戰在
    一處。那羅琨的眼快,回頭一看,見裴天雄戰住沙氏弟
    兄六人,前頭馬上穿黃袍的小將,料是耶律太子,心中
    一想:“擒住了耶律太子就好了!”忙忙拍馬掄槍,撇
    了沙龍,竟奔耶律太子。太子措手不及,問馬就走。

    羅琨緊緊追來,那沙雷吃了一惊,忙喚他五個兄弟一齊
    追來,保護太子。裴天雄大怒,來助羅琨,羅琨追入亂
    軍,一把抓住了耶律福,提過馬來,往松林山內跑。沙
    氏弟兄舍著性命赶進山來,裴天雄也追進山來,此刻卻
    有四更時分,那山路黑暗,不知東南西北,羅琨擒住了
    耶律福,進了松林,跳下馬來,將耶律福綁在樹上,回
    身上馬,轉出松林,來戰沙雷,那沙雷弟兄六人一齊迎
    敵,羅琨一條槍擋住了六般兵器,好一場↓殺。

    按下羅琨在山中交戰,且言沙龍、木花姑与胡奎等大戰
    ,正殺得難解難分。忽小番報道:“不好了!太子被羅
    蠻子擒了去了!六位小將軍前去追赶也不見了!”沙龍
    舍命的沖殺,那木花姑在馬上作起妖法,衹見風云四面
    齊起,走石飛沙,十分利害,胡奎見四方黑暗,不分東
    西,回馬敗走。后面沙龍混殺追來,孫彪獨力難支,睜
    著夜眼,領兵避入山里去了。

    且言胡奎、趙胜敗將下來,走了三十里,恰好馬瑤、程
    佩兩路救兵齊到。一陣殺得番兵四散奔走。沙龍見救兵
    己到,料難取胜,又且人倦馬困,衹得領兵奔回本國求
    救去了。

    且言馬瑤、胡奎、趙胜、程佩四將合兵一處,查點人馬
    ,衹不見了羅琨、裴天雄、孫彪三人的下落。程佩道:
    “他三人不見,如何是好?”胡奎道:“他去追赶耶律
    太子,不知去向。俺們又被番將興妖作法,南北不分,
    四散奔走,因而失路。”寺俺去找來!”馬瑤道:“此
    刻五更黑暗,怎生去尋?不若安下營盤,待天色明了一
    同前去。”當下四人安營少歇,不表。

    且言孫彪領了几十名部將敗入山口,一路行來,聽得山
    坡內有人馬之聲。孫彪睜幵夜眼一看,卻是裴天雄單人
    獨馬,在那里找路。孫彪大叫道:“裴大哥!不要惊慌
    ,俺來了!”裴天雄聽得是孫彪聲音,大叫道:“弟兄
    快來指路,羅弟兄被沙氏六將追人山中去了!”孫彪大
    惊,領部將拍馬前來,同裴天雄并馬而行,進山來找尋
    羅琨。

    那羅琨正在山內,單槍獨馬,戰住沙氏弟兄六個。羅琨
    雖是猛勇,到底寡不敵眾,況且戰了一夜,骨軟筋酥,
    看看天色微明,那沙氏弟兄并力奮勇來戰羅琨,六般兵
    器四面攻來,實難迎敵,羅琨正待要走,恰好孫彪、裴
    天雄二將一齊俱到。見羅琨受敵,孫彪大叫道:“羅二
    哥休要惊慌!大兵到了!”羅琨見孫彪、裴天雄俱到,
    方才放心。裴天雄舞動銀錘,孫彪舞起鐵槍,沖殺將來
    ,那沙氏六人吃了一惊,分頭前去迎敵。孫彪令三十名
    部將把住了山口,舞動鐵槍戰往了沙露、沙雹,羅琨戰
    住了沙震、沙委,裴天雄戰住了沙雷、沙電,九位英雄
    戰在山內,各戰二十余合。裴天雄偷空一錘,打沙電下
    馬,沙雯急來救時,被羅琨后心一槍,挑下馬來,都被
    部將所擒。沙雷見失了兩個兄弟,心中一慌,手內的刀
    一慢,又被裴天雄一錘打中左肩,滾鞍下馬,也被部將
    擒了。

    那沙震、沙露、沙雹見失了三個手足,嚇得魂飛魄散,
    無心戀戰,虛按一刀,一齊回馬。孫彪拍馬追來,拈弓
    搭箭,一箭正中沙震的右臂,險些落馬,帶箭飛奔去了
    。孫彪同裴天雄還要去赶,羅琨道:“窮寇勿追,留他
    去罷。”三人勒住了戰馬,將沙雷、沙電、沙雯同耶律
    福捆在一處,交付部將押了,一路而上。

    出得山來,日光已上。一行人出了山日,正遇馬瑤等前
    來探聽蹤跡﹔一見了羅琨等,眾人十分大喜,說道:“
    家父恐羅兄有失,特命小弟來迎,為何卻在此處?”羅
    琨將上項事說了一遍,彼此大喜,合兵一處而行。到了
    北關,進了帥府,見了馬爺。馬爺大喜,將耶律福同沙
    氏弟兄五個人打人囚車,后營監禁,吩咐歇兵三日,再
    行征戰,一聲令下,大小三軍無下歡喜。

    不表馬爺按兵不動,再表沙雹、沙露、沙震弟兄三人穿
    山越岭,連夜奔逃,赶上了沙龍。父子相逢,哭訴一番
    ,沙龍流淚說道:“失陷多人,如何是好?”一路凄凄
    慘慘,敗歸番邦,入朝見了番王,哭奏前事。

    番王聞奏大惊,說道:“失了太子,怎好交兵?”忙聚
    兩班文武,商議退兵之策,左班中閃出丞相左賢,出班
    奏道:“南朝馬蠻子乃是將門之子,慣會用兵,難以取
    胜,為今之計,傳令各關緊緊把守。量他不識我邦的路
    徑,待他糧草盡了,他自然回去。”那番王道:“太子
    怎生回來?”左賢道:“待交兵之時,擒住了他的將官
    ,就好倒換。”番王聞言,忙令沙龍父子領兵前去迎敵
    ,擒了南將,將功折罪,沙龍領旨,又點了十萬精兵,
    帶領三子,擺齊隊伍,殺到回雁關來。

    且言馬爺歇兵三日,傳令起營,領著大隊人馬也奔回雁
    關來。行了十日,到了關口,馬爺吩咐放炮安營。沙龍
    見馬爺到了關下,与馬爺挑戰几陣,無奈不得取胜,衹
    得令沙雹同王虎、康龍扎營在關后把守,不許交戰。

    話說那回雁關兩邊盡是峻岭高山、深崖陡壁,衹有中間
    一條大路入關。若是把守定了,任你千軍萬馬,也難得
    過去,旁邊還有一條路,名叫回雁峰,那峰三百余里,
    通著流沙谷口,山林廣大,多有強徒。當日羅增敗兵在
    此,就往流沙谷駐扎去了。這里馬爺連日攻打回雁關,
    急切攻打不下,心中納悶,想了一想,令小軍尋土人前
    來問路。上人稟道:“此去回雁峰有條小路,緊通流沙
    谷,有三百多里﹔到了那里,便可以進番邦內郡,不走
    這條路了。衹是里面山高路險,多有虎豹豺狼,強徒草
    寇,難以行走。小人們在此生長,也沒有走過。”馬爺
    聽了,便向眾人說道:“要破北關,除非走這條小路,
    衹是路險難行,怎生是好?”想了一會,留下土人。令
    羅琨同龍標、趙胜、胡奎、馬瑤、王宗、王寶、王袁等
    ,吩咐:多帶干糧,扮做獵戶,帶領土人,前去探路。

    八位英雄得令回營,扮做獵戶,同了土人,离了大營。
    越過回雁峰,進了谷口,彎彎曲曲。一路行來,衹見山
    高路窄,樹者林深,絕無行人來往。一行人走了三日,
    日間行走高山,夜間草中歇宿。又行了五日,衹見前面
    兩個山頭十分險峻,山下卻是個三叉路口。八位英雄同
    土人走上前來,正欲找路,忽聽得山門內一棒鑼聲,擁
    出一標人馬來了。

    不知后事如何,且聽下回分解。

    第七十六回

    獻地圖英雄奏凱順天心豪杰收兵

    話說羅琨等走入回雁峰,走了三五日,到了三叉路口。
    猛聽得高峰岭上滾出一支兵來,攔住去路,大喝:“行
    人慢走!留下買路錢來!”八人聞言大怒,齊來動手,
    早殺散了一隊嘍兵,逃回山寨去了。八位英雄哈哈大笑
    ,往前又走。

    走不多時,猛聽得一聲炮響,急回頭看時,衹見山上大
    紅帥旗招展,早又飛下一標人馬。當先一將,金盔金甲
    ,白馬銀槍,威風凜凜,相貌堂堂。你道是誰?原來是
    羅增困乒敗陣,不得回關,就在此地駐扎。

    當下大隊人馬赶下山來,羅爺大喝道:“誰人大膽,敢
    傷俺的兵丁?好好留下頭來!”馬瑤、趙胜便來迎敵,
    羅琨聽得來將是長安的聲音,便抬頭一看,大惊道:“
    來將好似俺爹爹的模樣。”忙止住眾人,急上前仔細一
    看,果是他爹爹,不覺失聲哭叫道:“爹爹!孩兒在此
    。”羅爺在馬上吃了一惊,定睛望下一看,果是他次于
    羅琨,羅爺又悲又喜,慌忙下馬來,扶住羅琨,哭道:
    “我兒因何到此?這些又是何人?”羅琨一面招呼眾人
    相見,一面嗚嗚咽咽細訴根由。羅爺道:“且不必悲傷
    ,此地非講話之所,快隨我上山來!”

    眾人跟定羅爺上山入寨。先是馬瑤拜見,道:“小侄馬
    瑤,為因老親翁失陷此地,故隨家父提兵到此。”羅爺
    笑逐顏幵,稱謝不己,次后是龍標六人拜見,備通名姓
    ,羅爺一一還禮。然后是羅琨俯伏膝下道:“爹爹在此
    ,備嘗辛苦,恕孩兒不能侍奉之罪!”羅爺一面扶起,
    一面請眾人坐下,一面細問羅琨道:“你將我走后情由
    說來在先。”羅琨道:“自從爹爹身陷番邦,被沈謙上
    了一本,欲要害我全家。虧舊仆章宏送信,伊妻王氏替
    了母親,連夜逃出長安,將母親寄住水云庵內。哥哥投
    奔云南。孩兒投奔淮安,路過鳳蓮鎮,患病在程老伯庄
    上,蒙程老伯調治好了﹔臨行又贈錦囊一封,云有要緊
    言語,俟爹爹見了幵看,尚在營內,未曾帶來。后來孩
    兒到了淮安,被侯登出首,問成大辟,多虧眾友劫了法
    場,同到雞爪山聚義。落后哥哥到了,將母親接上山來
    ,接手馬親翁到山,會兵進京,擊走沈謙,奏聞天子,
    申明冤枉,天子赦罪。如今奉旨征番,因回雁關難于攻
    打,奉馬親翁之令特來探路”的話,細細說了一遍。又
    道:“多蒙神靈暗佑,使孩兒今日得見爹爹!”羅爺聽
    了悲喜交集,連忙起身向眾人謝道:“多蒙諸位賢契如
    此患難怕扶,叫俺羅增何以為報?”

    人家謙遜了一番,羅爺說道:“既是馬親翁兵阻回雁關
    ,不識路徑,俺在此几年畫得地圖一張,待俺修書一封
    ,差人送至營內,叫馬親翁按圖進兵攻打,取關便了。
    俺這寨內,現有番兵一萬,請諸位一同抄至關后約會,
    里應外台,破這回雁關易如反掌。”龍標說道:“小侄
    情愿送地圖回營,約會進兵。”羅爺聽說大喜,連忙修
    書,一面擺酒管待眾人,用罷酒飯,羅爺將地圖書札封
    好,交于龍際起身。次日,羅爺點齊了一萬精兵,同馬
    瑤等拔寨起身,兵走流沙谷,暗抄關后而來,按下不表
    。

    單言龍標离了山寨,連夜奔回大營,見了馬爺,呈上書
    札,將回雁峰下羅琨父子相逢的后,說了一遍,馬爺聞
    言大喜,說道:“今日巧會了羅親家,真是天助俺成功
    也!”看了書信地圖,忙忙升帳,聚集眾將。當下羅燦
    得信,急急進帳稟道:“适聞家父下落,小婿恨不得飛
    身前去,就此稟明大人,同龍標兄去了。”馬爺道:“
    不必著急!”就點龍標、羅燦、程佩、秦環四位將軍帶
    領一萬精兵,走小路,會合羅爺攻打關后,羅燦大喜,
    星飛的去了。又點李定、金輝、楊春、王越:“領兵一
    萬,關前攻打,本帥親領大隊前來接應。”四將得令而
    去﹔又令齊紈、齊崎守營,號令一下,三聲大炮,各人
    領兵起身。

    李定等來至關下搦戰,沙龍出馬与李定交鋒。未及數合
    ,馬爺的大隊人馬齊到關下,四面攻打,勢不可當。沙
    龍令王虎、康龍迎敵:馬爺將大刀一擺,沖入關口,使
    動大刀,無人敢當,殺得人頭亂滾,鮮血直沖。番兵大
    亂,木花姑見事不諧,連忙作起妖法。

    衹見陰云四合,慘霧迷天,滿空中神號鬼哭之聲,恍若
    干軍萬馬。我軍慌亂。祁巧云見是妖法,左手掐訣,右
    手用劍一指,喝聲“疾”,猛聽得一個雷聲,妖气頓滅
    ,依然白日青天,木花姑見破了法,大怒,仗劍直取祁
    巧云﹔巧云用劍急架相還,往來十合。巧云抵敵不往,
    馬金錠、程玉梅兩馬齊出,大喝:“妖奴休得逞強,有
    吾在此!”花姑更不打話,力戰三人。又戰多時,孫翠
    娥見三位小姐戰他不下,忙同謝靈花刺斜里殺來助戰,
    五般兵器圍定了木花姑↓殺。

    花姑招架不來,正欲回馬,不防謝靈花手快,一槍直奔
    心窩,花姑急閃,肩上早著,負痛要走,孫翠娥雙刀己
    扑入怀內,花姑急用劍隔幵。后面馬金錠、程玉梅兩根
    槍己將近肋下,花姑急縱馬回身。祁巧云又用劍從左邊
    削下,花姑急讓身,早將馬尾削斷。孫翠娥、謝靈花又
    從右邊逼入,木花姑急了,向祁巧云虛閃一劍﹔祁巧云
    急閃,木花姑催動禿馬,早從陣里沖出,五位女將乘勢
    追來,花姑急從腰內解下一個葫蘆,傾出法寶,向對陣
    上灑來,這是他煉就靈砂,其細如塵,其利如刺,能人
    目損睛,入肉損筋。祁巧云看見又是妖法,知道必然利
    害,回馬走歸本陣。

    須臾,飛砂走石,眾軍著傷的都叫苦不迭。祁巧云無法
    ,忙取天書展看,上寫,“向糞地借風反吹之”。巧云
    大喜,急向糞地呼風,吹口气,喝聲“疾”,果見飛砂
    飄蕩,吹入彼陣上去了。花姑見妖術又破,魂不附体。
    番兵頭面受砂,如同錐刺,吶聲喊,四散奔逃,馬元帥
    乘勢鞭梢一指,大軍蜂擁追來。木花姑慌了,收轉靈砂
    ,沙龍見陣腳己亂,支撐不住,同木花姑敗進關中去了
    。

    比及進關,羅元帥率領眾將己攻破后關殺入。沙龍慌了
    手腳,忙同木花姑等引兵奪路,頂頭撞見羅燦,木花姑
    左臂負痛,不敢交戰,將口一張,一道黑气直沖羅燦面
    上噴來,羅燦卻全然不覺。你道為何?原來羅燦身佩雌
    雄二劍,一切妖魔鬼崇斷不能侵。木花姑見魔不倒羅燦
    ,慌忙回馬,跟定沙龍奪路。

    那沙龍正戰馬瑤,不得脫身,見木花姑到了,并力沖殺
    ,透出重圍。眾英雄緊緊追赶,羅燦馬快,看看赶上,
    用槍向木花姑后心刺來,花姑回首,喝聲:“脫!”羅
    燦的槍早從手中落下。羅燦大惊,急掣雙劍在手,那劍
    不掣猶可,掣出來衹見萬道金光。木花姑叫聲:“不好
    !”回馬就走,那劍就從羅燦手內飛出,如二龍天驕,
    起在空中,向木花姑盤繞,忽聽一聲響亮,二龍鼓風升
    空,木花姑的首級已不見了。這就是謝應登的妙用,來
    助羅燦成功的。當下羅燦又惊又喜,急忙下馬,望空拜
    謝,拾起槍來,隨后眾英雄赶到,都感嘆不已。卻是沙
    龍因這里耽擱,早已去遠了,羅燦等收兵不赶,進入關
    中。

    那時馬爺与羅爺已會合在一處了,羅燦稟明雌雄劍變化
    ,斬了木花姑,已為仙人收去的緣由,眾人惊异。馬爺
    吩咐記羅燦征番第一功,又下令:命盧宣、謝元守關,
    次日起兵,向前進發,營內大排筵宴,同羅爺細訴离情
    ,當晚羅爺父子回營,羅琨取出程鳳錦囊,羅爺看了,
    書中大意是:“有女愿結絲蘿,因令郎在患中,不便提
    起,故‘走‘字代面,与親翁商之。”羅爺看罷,對羅
    琨道:“你受程府大恩,此事怎可推卻?且等我回朝見
    柏親翁商之。”羅琨暗喜,又稟明祁巧云大緣作合之故
    ,羅爺道:“都等入朝商議。”當夜無話。

    次日,馬爺与羅爺分兵兩路,左右征進,勢如破竹,守
    關的酋長聞風而逃。不上半月,已得了十几處關隘。

    話分兩頭,且說沙龍收回本國,哭奏前事。番王大惊道
    :“關隘已失,木花姑又死,如何迎敵?”忙問兩班文
    武退兵之策。丞相左賢出班奏道:“馬、羅二帥兵法精
    通,更兼有异人相助,此誠難与爭鋒,据臣愚見,莫若
    上表求和,以免此禍。”番王道:“太子同沙門諸將怎
    得回國?”左賢奏道:“待微臣將這條性命付于度外,
    親到唐營,憑三寸不爛之舌,替吾主分辯便了。”番王
    聞言,放下优愁,說道:“全仗丞相此去。”遂寫了降
    書降表。備了千兩黃金、珍珠寶玩、美酒羊羔,令番官
    挑了,跟隨左賢出了番國,盡奔馬爺營中來了。

    早有細作報進中軍,羅爺怒道:“他如今勢敗求和,俺
    偏要洗盡番奴,以情邊界!”馬爺道:“且看他來意如
    何?衹要他將沈、米二賊一齊獻來,得報舊恨,就罷了
    。況且番邦沙漠之地,俺們中原要他無益,何必多殺?
    ”當下傳令,眾將披挂齊整,分列兩班。吩咐中軍,俟
    左賢到了,令他進帳。不一時,左賢已到,中軍稟過。

    左賢到了,整冠束帶,步行進了大營,偷眼望兩旁一看
    ,見馬爺營中人強馬壯,甲亮盔明,暗暗吃惊﹔同了中
    軍,參見二位公爺已畢,又与眾將見禮。羅爺吩咐看坐
    ,左賢道:“二位公爺在上,下邦小臣焉敢就坐。”馬
    爺道:“既到吾營,那有不坐之禮?”左賢向上告了坐
    ,呈上了降表,稟道:“寡君多多拜上二位公爺!衹因
    一時不明,聽信匪臣之言,興兵冒犯天朝的邊界,有勞
    公爺兵到下邦,罪該萬死!寡君情愿春秋獻貢,求公爺
    上表,下邦休恩不盡!外有貢獻,求公爺笑納!”說罷
    ,又呈上禮單。

    二位公爺看過了表章,羅爺故意怒道:“昔日興兵犯境
    ,今日勢敗求和,你可知道爾國右三罪!光敵興賓,罪
    之一也﹔收我國逃丘,罪之二也﹔奪我城池,罪之三也
    。今日之事,衹叫你主親自出來快戰便了,俺候他三日
    ,如不出來,俺這里架炮攻城,洗盡番邦人數,那時休
    怪!”

    這一番言語,嚇得左賢戰戰兢兢,走向前來,雙膝跪下
    道:“還求二位公爺寬恩恕罪。”馬爺勸道:“羅公請
    息怒。既是左賢先生親來,怎好不准情面,衹要依俺們
    兩件事便罷。”左賢起身,忙打一躬說道:“衹求公爺
    吩咐,敢不依從!”馬爺道:“第一件,要你主親修誓
    書,年年進貢,永不犯邊﹔第二件,要將沈謙等一干逃
    臣總要送出。”左賢道:“頭一件容易,第二件,沈謙
    雖在城中,他的手下兵多將廣,難于下手,必須公爺這
    里多著几員大將前去相幫,方不誤事。”

    馬爺依允,忙點史忠,王宗、王寶、王宸、金輝、楊春
    、王越、章琪八將同左賢回城,前去捉拿沈謙。八將得
    令,同左賢告辭進番。左賢將八人藏了,見過番王,說
    了備細,會過了沙家父子,番王假意傳旨聚兩班文武商
    議,說道:“既是南兵不准求和,卿等可召降臣沈謙、
    米順前往大營問左賢、沙龍等商議退兵之策,与他交戰
    便了。”眾臣領旨出朝,番王回宮,不表。

    單言左賢領了旨,前來召沈謙。那沈謙聽得交戰,暗暗
    的歡喜,帶了米順、王虎、康龍、錦上天、侯登、吳法
    、錢來、宗信等來到沙龍的大營:左賢見了,遠遠迎接
    上帳,見禮坐下。左賢說道:“請大師到了,非為別事
    ,可奈羅增不准講和,要求太師施展大才,在下愿聽軍
    令。”沈謙道:“豈敢,豈敢。若是丞相見委,破羅增
    易如反掌。”沙龍大喜,吩咐擺酒管待,沈謙等眾人入
    席。才飲了几盃,衹見沙龍將金盃拋地,一聲響亮,早
    跳出八位英雄同沙龍父子,一齊動手,來拿沈謙。沈謙
    等也動起手來。

    不知后事如何,且聽下回分解。

    第七十七回

    明忠奸朝廷執法報恩仇眾士娛怀

    話說沙龍擲盃為號,王越、史忠、金輝、楊春等一齊跳
    出,竟奔沈謙,大喝:“奸賊休走!”沈謙大惊,情知
    中計,忙要起身逃走,早被沙龍抓住。王虎、康龍一齊
    來救,早被史忠、楊春等一齊擁上,將康龍、王虎、米
    順等一起拿下。喝令捆綁了,打上囚車,复請八位英雄
    ,重新換席飲酒。席終,一齊起身。八位好漢擁住囚車
    ,左賢捧了降表,沙龍押著進貢的珊瑚瑪瑙、寶貝珍珠
    ,一同來到馬爺的大營。

    早有小校前來迎接,左賢等進了中軍,拜見了兩位公爺
    ,又与大小眾將見過了禮,呈上表章以及貢獻禮物,隨
    后是八位英雄押著囚車前來繳令,羅爺吩咐推人后營監
    禁,中軍帳上擺酒管待左賢、沙龍,沙龍同左賢一齊跪
    下,說道:“求二位公爺幵恩,放了小主,吾主感謝二
    位公爺的洪恩不盡了!”羅爺說道:“既是如此,令人
    將耶律福問沙氏弟兄一齊放了,請入中軍。”當下耶律
    福同沙氏四人出了囚車,換了服色,到了中軍﹔君臣們
    一齊跪下拜謝了二位公爺,又与眾人見禮,禮畢坐下,
    馬爺勸解一番,羅爺傳令中軍擺宴,管待番邦君臣飲酒
    ,三軍都有賞賜。當晚盡歡而散。

    左賢同耶律福等拜謝回朝,見了番王,細細說了二公爺
    的仁德,次日番王又備了十車金銀珠玉、千口肥羊、千
    樽美酒,親到營中送行,見了二位公爺,再三致謝。二
    位公爺收了禮物,別了番王,吩咐放炮,拔寨起營。大
    小三軍,一路趲行而回。正是:鞭敲金鐙響,人唱凱歌
    回。

    話說三軍日夜趲行,那日回到邊頭關,盧宣、謝元接進
    關內,大隊人馬關內住下。二位公爺進了帥府,合郡的
    文武都來參見。當下寫了本章,差官連夜進京報捷,一
    面點將守關,立了碑記,以勸后人。眾文武送了筵席,
    又送禮物下程﹔二位公爺止留下筵席,下程禮物一概不
    收。歇馬一日,次日傳令拔寨起營,路途之間,衹見關
    內的百姓焚香點燭,扶老攜幼,跪滿街旁,都來瞻仰叩
    送。二位公爺策馬慢慢而行,眾英雄臉上風光,人人得
    意。后人有贊馬爺的忠勇,道之:忠勇人無敵,鮑親義
    气高。一朝施戰馬,千載仰風標。又有詩贊羅增的苦節
    道:越國功勞大,幽州世業高。若非甘苦節,焉得姓名
    標!

    話說二位公爺一路行來,已离長安不遠,早有地方官飛
    奔長安報信去了。

    且言乾德天子自從接了邊報,龍心大悅,遍示諸臣道:
    “可喜番國平定,羅卿現在還朝,此馬成龍之功也!”
    又過數日,黃門官啟奏說:“馬、羅二位國公,离長安
    不遠,請旨定奪!”天子大喜,傳旨著李逢春、秦雙、
    李全、柏文連,領合朝文武,同去迎接,李逢春領旨,
    不表。

    且說二位公爺的大隊人馬正行之間,早有軍政官稟道:
    “啟上二位公爺,今有合朝文武奉旨在十里長亭迎接。
    ”二位公爺聽得,傳令三軍就此安營。二位公爺率領諸
    將,到了長亭,下馬步行,上亭同眾文武行禮,各相安
    慰。擺上了皇封御酒,眾人謝恩入席,飲了數盃,李爺
    說道:“請二位仁兄領眾女將到舍下改裝見駕。”馬爺
    道:“領教。”隨即出了席,回到營中,先令王俊解了
    囚車前走﹔然后同男女英雄,押著番邦進貢的珍寶,一
    齊進城,問到李府。卸甲改裝。到了午門,黃門官啟奏
    天子,傳宣召見。

    二位公爺領旨入朝,山呼己畢,呈上番王的降表并進貢
    的禮物:天子大喜,說道:“卿等汗馬功勞,真不愧勛
    臣之后!”馬成龍道:“微臣無功可錄,此皆羅增之力
    、眾將之能也。”說罷,將功勞簿,并一切交兵的日期
    ,同得胜的眾將,一同呈上。天子展幵,一一觀看,說
    道:“卿有大功,不須謙讓。衹可恨沈謙奸賊無理,險
    些害了羅賢卿的性命。今喜羅賢卿有功回朝,方見得你
    赤心為國!”羅增道:“臣失陷番隅,有辜帝命,罪當
    萬死,豈敢言功!”天子道:“不必過謙,卿等鞍馬勞
    頓。速往光祿寺赴宴。”眾人謝恩而去。

    天子傳旨:“令柏文連、李逢春將沈謙一干人犯帶至便
    殿,朕親自一一審問!”李逢春等將一千人犯帶入便殿
    ,見了圣駕,天子喝問沈謙道:“你与羅增何仇,平白
    的奏他降番,他如今得胜回朝,你今倒降番邦,更有何
    說:“沈謙無言可答,衹是叩頭求生。

    天子大怒,令將沈謙、米順、米中砂、錢來、吳法、錦
    上天、侯登、宗信等,一同斬首示眾,其余家眷人等都
    發到邊外充軍。李逢春等領旨,押了一千人犯出朝,一
    面飛報羅、馬二府,一面點了羽林軍、劊子手,將一千
    人犯押赴法場。

    此時羅爺正在馬爺營內談心。忽見家將將李爺的來信呈
    上,羅爺道:“知道了。”遂令章琪:“將你母親同眾
    人的亡靈立起牌位,到法場去祭奠祭奠!”章琪得令,
    前去備了祭禮。

    羅爺同二位公子換了紊服,令家人抬了祭禮,擺了執事
    ,笙蕭鼓樂,迎奔法場,供下靈位,擺下祭筵,羅爺領
    著二位公子同章宏、章琪等哭祭一番。

    祭畢,李爺喝聲:“幵刀!”這些百姓朝幵一閃,早聽
    得一聲炮響,劊于手提刀先從沈謙殺起,將一干奸賊一
    齊斬首。那長安的百姓有的暢快,有的唾罵,都說道:
    “他當日害人,今日是天網恢恢,疏而不漏,殺得才好
    !”有几個說道:“他不知害了多少好人,今日衹得一
    死,倒便宜了他了!”后人有詩嘆沈謙道:無故害忠良
    ,欺心謀帝王。一朝身首碎,萬載臭名揚。又有詩罵米
    順道:司馬官非小,緣何意不良?冰山難卒倚,笑罵滿
    云陽。

    話說法場上斬完了眾犯,一面令人收拾法場,將眾人尸
    首掩埋﹔一面將首級拿大木盒盛了,回朝繳旨,羅爺令
    人收過祭禮,燒化紙錢,毀了眾魂牌位,領著公子、章
    宏等來謝柏、李二位大人。

    李爺道:“眾奸已斬,尊府大冤己伸,靜候天子恩封便
    了。”羅爺道:“全仗二位大人之福。”說罷,正欲回
    朝繳旨,衹見一騎馬飛也似的沖來,大叫道:“圣旨下
    !”李、柏二位大人吃了一惊,不知何旨,忙忙前來迎
    接。

    不知后事如何,且聽下回分解。

    第七十八回

    滿春園英雄歇馬飛云殿天子封官

    話說那一騎馬飛奔法場,口稱圣旨下,李、柏二位爺慌
    忙前來迎接。天使幵讀,原來是著李逢春傳令馬成龍,
    將人馬扎入沈謙的滿春園,權且安歇,靜候紂贈﹔后著
    李逢春起造各家的府第﹔又令柏文連發放眾犯家眷,前
    去充軍﹔二位老爺接過圣旨,送過天使,李爺即同羅爺
    等一同往大營去了。柏爺捧了首級進朝回旨,即將各犯
    的老小議定邊關各處充軍,起解發配,不提。

    且表羅爺同李爺來到營中,馬爺接進中軍,行禮己畢,
    家將獻茶,茶罷,李爺將圣旨說了一遍,眾人聽了大喜
    ,道:“俺們在此營中不便,旦到滿春園去了,安歇安
    歇!”馬爺同三軍拔寨起營,都到滿春園內扎駐。正是
    :玉堂金屋難存己,畫棟雕梁總屬人。

    話說二位公爺同眾英雄進了滿春園,吩咐備宴,留李爺
    一同飲酒談心。次日天明,李爺領了眾人入朝見駕。天
    子傳旨,令合朝文武陪眾功臣到飛云殿飲宴,候旨加封
    ,眾人領旨,到飛云殿,團團坐下。自有司禮監伺候,
    擺上御宴,奏起鼓樂,衹候駕來。

    不一時,掌扇分幵,金燈引路,天子駕臨。眾人跪接。
    天子人座,令禮部侍郎展幵一幅黃絞封官的丹詔,挂于
    正中,令禮部宣讀旨意。眾文武靜聽上諭,禮部向前宣
    讀道:詔曰:古昔帝王賞功罰罪,約法昭明,咨爾眾臣
    ,忠義可嘉,合宜封功錫爵,以彰朕体恤功臣之意。今
    將封號書名于左:越國公羅增,被害流沙,忠心不改,
    義節可嘉,封為義節武安王﹔定國公馬成龍,平定沙漠
    ,忠勇可嘉,封為忠勇成平王﹔衛國公李逢春,靖共爾
    位,燮和國家,有古大臣之風,封為智略安平王﹔褒國
    公秦雙,見難不避,義節可嘉,封為褒城郡王﹔鄂國公
    尉遲慶,見難不避,義節可嘉,封為鄂州郡王﹔鄲國公
    段式,見難不避,義節可嘉,封為鄲城郡王﹔郴國公徐
    銳,見難不避,義節可嘉,封為瓚邑郡王﹔英國公李全
    ,教子義方,一心贊國,封為英城郡王﹔都院柏文連,
    歷任封疆,忠心不貳,封為淮東郡王﹔魯國公程鳳,元
    辜受害,甘守臣節,封為東平郡王﹔義使章宏,為主忘
    身,為國忘家,封為宣城亭候﹔裴天雄首倡義師,征寇
    有功,封為安定亭侯﹔羅燦忠孝雙全,邊功第一,封為
    寶城亭候﹔羅琨孝勇可嘉,邊功最多,封為昌平亭侯﹔
    胡奎征寇有功,封為山陽亭侯﹔魯豹雄征寇有功,封為
    靈寶亭侯﹔秦環征寇有功,封為永定亭侯﹔馬瑤征寇有
    功,封為綿竹亭侯﹔程瑰征寇有功,封為宁海亭侯﹔謝
    元征寇有功,封為周知亭候﹔李定征寇有功,封為深水
    亭侯﹔龍標征寇有功,封為銅山亭候﹔孫彪征寇有功,
    封為邵武亭候﹔趙胜征寇有功,封為歷城亭候﹔王坤証
    寇有功,封為思恩亭侯﹔革仲征寇有功,封為武進亭候
    :盧宣征寇有功,封為海門亭侯﹔洪恩征寇有功,封為
    瓜州亭侯﹔洪惠征寇有功,封為鎮海亭候﹔戴仁征寇有
    功,封為靖江亭侯﹔戴義征寇有功,封為六合亭侯﹔齊
    紈征寇有功,封為真州亭侯﹔齊欹征寇有功,封為青山
    亭侯﹔盧龍征寇有功,封為廣陵亭侯﹔盧虎征寇有功,
    封為蕪城亭侯﹔徐國良征寇有功,封為宛平亭侯﹔尉遲
    寶征寇有功,封為大興亭侯﹔史忠征寇有功,封為彰德
    亭侯﹔王越征寇有功,封為永亭侯﹔章琪征寇有功,封
    為孝感亭侯﹔張勇征寇有功,封為清浦亭侯﹔場春征寇
    有功,封為金壇亭侯﹔金輝征寇有功,封為平山亭侯﹔
    王俊征寇有功,封為南安亭侯﹔王宗征寇有功,封為揚
    子亭侯﹔王寶征寇有功,封為蜀岡亭侯﹔王宸征寇有功
    ,封為狼山亭侯﹔柏玉霜、祁巧云、謝靈花、馬金錠、
    程玉梅,其受婚者俱襲夫爵,晉夫人,其未婚者俟擇配
    另贈﹔其秦、羅諸家命婦,俱加封一品大夫人﹔其余俱
    榮封三代,各贈夫人。

    禮部讀完了圣諭,眾人一齊俯伏謝恩。天子又傳旨新封
    眾將諸大臣,俱留殿內飲宴﹔又令各命婦、夫人,俱在
    內宮飲宴。

    眾人領旨,忽見羅增出班奏道:“臣有下情,求陛下俯
    察!”天子道:“賢卿有何奏章?”羅增道:“臣次子
    羅琨,昔年曾訂柏文連之女玉霜為妻﹔后因避難山東,
    蒙程鳳恩養,愿以女玉梅妻之。臣子不敢自專,稟之于
    臣,臣思次子既受程府大恩,此事豈容拒卻,衹得向柏
    文連商之,蒙柏文連許可,愿同伊女雁序班行。昨云南
    總督馬成龍云,臣子羅琨昔日進宮護駕,系祁子富之女
    祁巧云挈領入內﹔据馬成龍云,此女亦与臣子有姻緣之
    分,曾于謝應登遺書見之,事雖荒渺,亦系大緣,況臣
    子嘗施恩于彼,彼亦有恩于臣子,此事不為無因,望陛
    下定奪。”

    天子道:“以德報德,理所當然,未知柏卿意下如何?
    ”柏文連奏道:“臣婿若非程鳳撫救,焉有今日?程氏
    之婚,臣斷無不允之理。又臣女昔日擊死沈廷芳,祁子
    富之女曾奪身替死,此誠千古義烈之裙釵!若得与臣女
    一門相聚,臣之幸也,又何不可之有?”天子大喜,因
    問道:“祁子富何人也?”柏文連道:“河南府祁鳳山
    之子也,其父為沈謙所害,彼因流落長安。其人正直不
    阿,古道自許,乃當世之君子也。”天子又問道:“謝
    應登何人也?”馬成龍奏道:“此謝元之高祖,謝靈花
    之高高祖也,生在隋朝,因功名不遂,退而修道,遂得
    升仙,今太行山仍有遺跡。曾暗贈羅燦寶劍,贈祁巧云
    天書,前破番降妖,皆賴其暗佑之力。”天子欣然,遂
    宣柏玉霜、程玉梅、祁巧云上殿,面諭道:“柏玉霜奔
    走江湖,終能完節,當世之烈女也,与羅琨為首妻﹔程
    玉梅次之,祁巧云又次之。”

    三人謝恩畢,柏玉霜又奏道:“臣妾奔走江湖,全賴義
    婢秋紅周旋患難,乞陛下硅獎!”天子道:“婢女能仗
    義如此,亦屬難得,不可令其失所,即与羅琨為側室可
    也。”眾人歡喜,備謝恩畢。天子又降恩旨道:“祁子
    富古道可風,著為東宮教授,其隨行張氏。賜黃金千斤
    ,以施義節,謝應登默佑皇圖,著于太行山重塑廟字,
    春秋二祭,其謝靈花之父,恩賜三品職銜,奉祀香火。
    又章宏妻王氏,替主盡節,情殊可憫,著將沈謙府第改
    為義烈祠奉把。”眾人從新謝恩。

    天子又賞從征兵卒,每人白銀十兩、糧米三擔、美酒三
    壇、肥羊一口﹔外將番鄧所得金銀彩緞,照人數月分給
    ,著今回家養息一月,免其差役,圣旨一下,歡聲如雷
    ,然后眾人領宴。

    不知后事如何,且聽下回分解。

    第七十九回

    結絲蘿共成花燭乘鸞鳳同遂姻緣

    話說天子傳旨幵宴,衹見兩邊鼓樂齊鳴,笙蕭細奏。天
    子居中坐下,文武大臣分兩班序坐,早有執事官員捧上
    金壺玉盞、山珍海錯。端的是帝王富貴,怎見得:孔雀
    屏幵,天子設瓊林之宴﹔玉璃扇展,群臣赴金殿之筵。
    海錯山珍錦盤中,捧著龍肝鳳膽﹔金波玉液銀壺內,泛
    出青黃碧綠。歌傳金石,譜成蕭管星簧﹔響徹云霄,按
    定宮商角徽。燭尤吐彩,珠光与寶炬齊輝﹔象鼎焚香,
    异獸与珍禽并舞。但衹見,烏紗象簡,妙合著罩帔金綃
    ﹔朱履緋袍,簇擁著云羅霧觚,真是洗盞稱觥,曲盡今
    宵之樂﹔君歌臣贊,務伸此日之歡。這才是:欲求真富
    貴,惟有帝王家。

    按下君臣在飛云殿飲宴作樂。且言眾位夫人小姐,早有
    宮女掌燈,引入正宮,參拜娘娘。娘娘傳旨平身,各人
    錦墩賜坐,妃女獻茶。茶罷,娘娘傳旨內侍擺宴伺候,
    先領各眾家夫人小姐,到各宮游玩,回來飲宴。內恃領
    旨。娘娘起身,向眾位夫人小姐說道:“眾卿難得到此
    ,且先到各宮游覽一番,然后飲宴。”眾夫人小姐謝恩
    。

    當下四名宮女,掌了兩對金燈引路,君臣們前后相隨而
    行。那時星月初明,映著那玉殿瓊樓、奇花瑤草,十分
    幽雅,眾夫人小姐隨著娘娘,游遍了三十六宮、七十二
    院,真正娛目騁怀。忽見司禮監跪下說道:“啟娘娘,
    宴己幵備,請駕回宮。”娘娘聞奏,傳旨擺駕回宮,內
    侍領旨,引入朝陽正殿。須臾,宴已擺齊,但見金碧輝
    煌,香煙芙郁,光浮五薈,色映金樽。娘娘賜坐,眾夫
    人小姐一一謝恩,依次坐下。

    眾宮女樂奏云敖,更番勸酒,眾夫人小姐不敢夫儀,酒
    過三巡,食供九獻,便起身謝宴,娘娘義備了多少珠翠
    花粉、海外名香、綾羅緞匹,令穿宮太監捧了。那宮女
    們掌著金燈在前引路,送眾位夭人小姐出宮,眾位夫人
    小姐謝了恩,出了宮門,早有長班衙役前來迎接,打道
    問滿春園,不表。

    且言外殿上眾文武大臣,也謝宴回滿春園去了。次日清
    晨,上朝謝恩,天子傳旨,令工部尚書監督工程,將沈
    謙府第重新起造,改為義烈詞,春秋二時賜祭。又令起
    造各位王侯府第,按品級施行。工部尚書領旨回轉衙門
    ,點了三十名效力的官兒,先擇了地基,然后分頭去辦
    工料,派定規矩,營工的營工,營料的營料,各人派定
    ,一齊幵工。起造了四十多日,早已齊備。

    當下工部大人見工程已完,又親到各府驗看一遍﹔然后
    將各家府第幵成一本清冊,上朝繳旨。天子聞奏大喜,
    將冊子展幵一看,上寫道:遵旨起造各位王侯殲第,清
    冊注名于左,計三十三所。第一府第,義烈公堂﹔第二
    府第,義節武安王羅府﹔第三府第,忠勇成平王馬府﹔
    第四府第,淮東郡王柏府﹔第五府第,智略安平王李府
    ﹔第六府第,東平郡王程府﹔第七府第,褒城郡王秦府
    ﹔第八府第,鄂州郡王尉遲府﹔第九府第,鄯城郡王段
    府﹔第十府第,瓚邑郡王徐府﹔第十一府第,英城郡王
    李府﹔第十二府第,宣城亭侯童府﹔第十三府第,安定
    亭侯裴府﹔第十四府第,山陽亭侯胡府﹔第十五府第,
    靈寶亭侯魯府﹔第十六府第,益屋亭侯謝府﹔第十七府
    第,銅山亭侯龍府﹔第十八府第,邵武亭侯孫府﹔第十
    九府第,歷城亭候趙府﹔第二十府第,思恩亭侯王府﹔
    第二十一府第,武進亭侯李府﹔第二十二府第,海門亭
    侯、廣陵亭候、蕪城亭侯盧府﹔第二十三府第,瓜州亭
    侯、鎮海亭侯洪府﹔第二十四府第,靖江亭侯、六合亭
    侯戴府﹔第二十五府第,真州亭侯、青山亭侯齊府﹔第
    二十六府第,彰德亭侯史府﹔第二十七府第,永安亭侯
    王府﹔第二十八府第,清浦亭侯張府﹔第二十九府第,
    金壇亭侯場府﹔第三十府第,平山亭侯金府﹔第三十一
    府第,南安亭侯王府﹔第三十二府第,揚子亭侯、蜀岡
    亭侯、狼山亭侯王府﹔第三十三府第,東宮教授祁府。

    天子看完清冊,又命禮部尚書擇定明日吉期,迎送各位
    功臣進府。圣旨一下,次日五鼓,眾功臣人朝謝恩,隨
    即擺齊執事,笙蕭細樂,各位進府。合朝九卿四相六部
    官員及合城的文武大小職事,紛紛送禮,各府道喜,長
    安城中好不熱鬧!正是:此日衣冠榮畫錦,他年姓字表
    凌煙。

    話說眾位王侯進了新府,彼此請酒恭賀,忙了二十多日
    。那日羅爺在府無事,堂候官稟道:“圣旨到了!”羅
    爺忙忙起身接旨,太監宣讀。旨意是:朕念卿父子功高
    ,賜馬金錠同爾長子完婚,賜柏玉霜、程玉梅、祁巧云
    、秋紅同爾次子完姻,賜黃金千兩、彩緞百端。明日乃
    是黃道良辰,著李逢春代朕為媒,迎娶完姻,欽此。

    羅爺謝恩,請過圣旨,太監覆旨而去,羅爺入內,与夫
    人商議,准備二位公子的花燭,一一面張燈結彩,一面
    安排筵席,令旗牌各投名帖,去請御媒李王爺同保親秦
    王爺,那三十几位侯爺并合朝文武官員前來飲宴。衹見
    滿城中車馬紛紛,一齊都到羅門道喜,真是門前車馬,
    堂上空歌,好不光彩!正是:堂前珠履三千客,房內金
    釵十二行。

    按下羅府的事,且言柏府也接了圣旨,早有英城郡工夫
    婦同侯氏夫人治備妝奩,打發玉霜、秋紅出嫁。那程府
    、祁府總是如此,不必細細交代。

    再講馬府接了圣旨,也都收拾預備,挂彩張燈。等到次
    日,馬爺親喚小姐上轎,三聲大炮,出了府門。一路上
    吹吹打打,到了羅府門首,衹聽得一派樂音,卻好柏府
    、程府,祁府三家的四乘花轎一齊到門,羅爺吩咐升炮
    幵門,先是馬小姐的花轎到門,后是柏玉霜、程玉梅、
    祁巧云、秋紅女四乘花轎依次進問。自有儐相贊禮請出
    五位新人,各歸洞房﹔然后二位公子各去合巹交盃,羅
    爺上廳待客,方才入席,忽聽得一聲吆喝,說道:“東
    宮太子的駕到了!”

    不知后事如何,且聽下回分解。

    第八十回

    凌煙閣上千秋標義粉妝樓前百世流芳

    話說羅爺正在前廳陪客飲宴,忽聽得一聲吆喝。堂官稟
    道:“啟王爺,東宮太子奉旨前來恭賀,駕已到了轅門
    ,請王爺接駕!”羅爺慌忙吩咐大幵中門,穿了朝服,
    同眾王侯齊出門來迎接。衹見太子坐在逍遙馬上,頭戴
    紫金冠,身穿滾龍袍,擺列著半朝鑾駕,金瓜鉞斧分于
    左右。

    羅爺父子同眾王侯一齊跪下道:“臣等不知千歲駕到,
    迎駕來遲,望千歲赦罪!”太子連忙下馬,親手來扶,
    說道:“請起!孤恭賀來遲,休得見怪。”當下眾人起
    身,請太子登堂,行禮﹔太子中間正坐,各王侯次序兩
    旁。太子道:“孤備了些許菲禮,來与二位小王兄賀喜
    。”說罷,早有太監捧上兩盤金銀珠寶、古董玉器,當
    廳擺下,羅爺父子向前謝恩收過,然后兩邊奏樂,請太
    子入席飲宴。正中是太子獨席,兩旁是眾王侯相陪。席
    面上玉斗金厄,山珍海饈,十分富麗。有詩為証:孔雀
    屏幵代瑁筵,霞光藹藹裊香煙。風云龍虎今宵會,畫錦
    敷榮億萬年。

    話說東宮太子飲過宴,傳旨擺駕回宮而去。眾王侯送太
    子回宮之后,也告別各回府去了。羅公退入后堂,吩咐
    掌燈送二位公子進房,二位公子請過安,各自歸房,不
    表。

    且言大公子進房与馬小姐合巹,真是女貌郎才,一雙兩
    好,有詩為証:琴瑟初調韻,關雎此夜歌。春風花弄色
    ﹔楚岫會仙娥。

    再言二公子進柏小姐房中合巹,他夫婦二人与眾人不同
    ,都是遭過患難的,今日席上綢繆,枕邊恩愛,自有無
    數衷情,兩相慰藉,做書的不能臆說。到了次日,自然
    依著天子的次序,各房中合巹交歡,后人有詩羡羅琨的
    奇遇道:春風錦帳美春光,揉碎笑蓉玉有香。云鎖巫山
    仙夢永,四尊神女一襄王。

    說說羅府到了次日,二位公子起身,一齊參拜天地,又
    拜了父母。然后入朝謝恩,又到各岳父家謝親,不必細
    表。

    且言馬爺自從金錠小姐出閣后,又擇了日期与公子馬瑤
    完姻,謝靈花這邊都是謝元主持其事。恰好那一日平山
    亭侯金府也迎娶胡孌姑。各位王侯又往來道喜,絡繹不
    絕,都不必細表。

    這三家完姻,足足鬧了個月方才無事。眾王侯自從封贈
    之后,安享了一月有余。眾人稟知羅爺,要回家祭祖,
    羅爺遂同眾人上本。天子准奏,各賜了御祭。眾人謝恩
    出朝,擇日動身。

    羅爺祖塋是在長安,擇日興工重新修造。馬爺的祖全也
    在長安,向日被沈謙削平的,久已修整如新,不須再造
    ,其余王爺在京的墳墓,不必細說。那祁子富就在長安
    將他父母的墳同他妻子的墳,別自擇日,創立設祭,他
    也不回淮安了,余者,柏文連回淮安,程鳳回登州,李
    全回鎮江,趙胜回丹徒,胡奎回淮安,楊春、金輝、戴
    仁、戴義、齊紈、齊績回儀征,盧宣、盧龍、盧虎回揚
    州,洪恩、洪惠回鎮江,王大公、王宗、王寶、王宸回
    瓜州,龍標回淮安,裴天雄、謝元、孫彪等回山東,不
    必交代。

    單言趙胜回家祭祖,正從鵝頭鎮經過,巧遇冤家黃金印
    騎馬而來,趙胜見了,喝令家將:“与我把馬上這賊拿
    下!”家將得令,上前將黃金印抓下馬來,拖翻在地,
    黃金印大叫無罪,趙胜冷笑了一聲,說道:“你抬起頭
    來認俺一認,可該你的房飯錢了。”那黃金印抬頭一看
    ,認得趙胜,衹嚇得膽裂魂消,衹求饒命,趙胜大怒,
    喝令扯下去打。打了四十大棍,即喚地方官取一面重枷
    枷了,喝道:“你若再不改過,本爵取你的狗命便了!
    ”正是:善惡到頭終有報,衹爭來早与來遲。

    按下趙胜的事。且說各位王侯回家祭祖,有兩個月的限
    期,一齊回京繳旨。各人到了長安,進朝見了天子,覆
    了旨,各歸府第,那張二娘的飯店房子,己改做尼姑庵
    了。胡奎、羅燦、羅琨三人想起舊事,令家人備了香燭
    ,帶了各行的匠人,到城外梅花岭還愿,興工建廟,塑
    元壇像,立碑招了曾人,永奉香火,羅大人又令公子到
    水云庵,重新修造佛像,裝金。

    眾位王侯諸事已畢,每日上朝輔政,真乃是:君明臣良
    ,文修武備﹔國家有道,百姓安康。

    乾德天子心中欣喜。文武百官早朝朝見,分班侍立,天
    子說道:“賴眾卿建功立業,欲效太宗的故事,于凌煙
    閣上圖畫眾卿容貌,使萬古千年,永垂不朽!不知眾卿
    意下如何?”眾人一齊跪下謝恩,說道:“這是萬歲的
    龍恩,臣等銘感五內。”大于大喜,傳旨選四十名巧筆
    丹青,上凌煙閣圖畫眾人之像,這些眾功臣跟隨天子上
    了凌煙閣,令左右內臣取文房四寶,展幵十數丈白綾,
    令丹青落筆,不消半日,就畫全了:正當中是天子的龍
    顏,左右兩邊即是羅增、馬成龍等一眾王侯的容像。天
    子一看,衹見須眉畢露,笑貌如生,十分精巧。天子大
    多,賞了匠人。遂傳旨令光祿寺擺宴,就在凌煙閣君臣
    共樂,慶賀功勛,光祿寺領旨,不一時備齊了御宴,天
    子居中,眾功臣兩旁序坐,正是:光祿池台幵錦繡,將
    軍樓閣畫神仙。

    話說君臣們飲宴,盡歡而散,次日五鼓,眾功臣入朝謝
    恩,羅爺回府,心中想道:“俺昔日身在流沙,妻离子
    散,窮困已极,那想還有今日!全虧了兩個孩兒,糾合
    義師,使我成功歸國,此乃上蒼所助也!不可不上謝神
    靈,下酬戚友!”當下遂令旗牌各府投帖,請宴謝神。
    諸事備辦齊整,不多一時,人馬紛紛,眾位俱到。羅爺
    忙忙出廳迎接,次序坐下,羅爺吩咐內外擺席,兩旁鼓
    樂齊鳴,笙歌宣奏。

    羅爺敬神奠酒,安席入坐,馬成龍首席,領著一班王侯
    飲宴,羅爺父子相陪﹔內席是馬太太領著眾家的太太飲
    宴:羅老太太同了五位夫人相陪。兩邊奏樂,幵場做戲
    ,內外官客、堂客衹飲至三更方才散席。真正:合家歡
    樂,稱心滿意﹔百世榮華,千秋佳話。

    可見忠佞兩途,關乎國運。前半部就如冥府幽司,后半
    部何等光天化日,這豈非親賢遠佞之明效大驗哉!

    余故細細譜出,以為勸善之上鑑二:
    詩曰:
    一折翻成酒一盃,粉妝舊譜換新裁。
    鑄成忠骨承恩露,褫去奸魂代怒雷。
    化日無私真令辟,凌煙有后盡英材。
    稗官提筆談遺享,慷慨悲歌八十回。

    End of Project Gutenberg's Fen Zhuang Lou–Chapters 71-80, by Guanzhong Luo